Anne Dar

Узник

У сильного всегда бессильный виноват:

Тому в Истории мы тьму примеров слышим,

Но мы Истории не пишем;

А вот о том как в Баснях говорят…

(Отрывок из басни «Волк и ягненок»)

I

В году 365 дней, из них 180 пасмурных, 90 дождливых, 50 снежных и лишь 45 солнечных. Такова статистика погоды моего города за прошедший год. Возможно, именно она приводит к ежегодному оттоку молодежи из всеми забытого городка. Молодому человеку сложно жить в условиях вечной серости и сырости, ему хочется солнца и тепла, которых наш город не способен ему дать. После окончания школы все уезжают. Не обязательно в столицу, но обязательно куда-нибудь на юг, за тысячи километров отсюда, чтобы, наконец, отогреть свою душу. Назад никто не возвращается. Никогда. Город, число населения которого составляет всего лишь две тысячи семьсот девяносто три человека, из последних сил дышит своими уставшими легкими, доживая свои последние, грядущие несколько десятилетий.

После окончания школы я хотела поступить в столицу, которая находится в восьми ста километрах от этой беспросветной серости, в один из лучших университетов страны, на биологический факультет кафедры ботаники. Для того, чтобы покинуть город, мне нужно было сдать три экзамена: язык, биологию и химию. Я собиралась преодолеть этот трамплин и могла бы сделать это с легкостью, вот только вовремя остановилась.

У меня не было ни братьев, ни сестер, однако я не жалела об этом, что обычно свойственно большинству единственных детей в семье. До определенного момента я даже не задумывалась об этом, но, когда наступает полное одиночество, ты начинаешь думать о многих вещах, которым раньше не придавал значение. Раньше я думала, что полное одиночество присуще только людям, прожившим более полувека, чья голова устлана белёсой сединой, а лицо покрыто тонкими нитями морщин, отражающих историю их жизней. И когда в самом начале своей жизни я столкнулась с тем, что, как прежде я считала, могло меня ожидать лишь спустя полвека, я оказалась в растерянности, что, как я сейчас думаю, было глупо, ведь я всегда была наполовину одинока.

Своих родителей я слишком плохо помню. До сих пор не забыть их окончательно мне помогали только изображения на старых, серых фотокарточках. В фотоальбоме есть одно крупное цветное фото, по которому можно воспроизвести в памяти голубые глаза отца и пышные каштановые волосы матери, однако я всё чаще ловлю себя на мысли о том, что мои воспоминания о родителях больше напоминают серый калейдоскоп, который я наполняю несуществующими в прошлой жизни красками.

Мой отец был родом из этого города, мать же была из глухой деревни, расположенной в трех ста километрах к востоку отсюда. Они познакомились в столице, когда отцу было двадцать шесть, а матери должен был исполниться двадцать первый год.

За пару лет до знакомства с моей матерью, отец окончил медицинский университет с красным дипломом, что помогло ему закрепиться в столице — в одной из городских поликлиник он занял должность кардиолога. Он снимал небольшую, старую, двухкомнатную квартиру возле железнодорожного вокзала, звуки которого так сильно впечатались в мои детские воспоминания, что я до сих пор их отчетливо помню. Моя мать должна была стать медсестрой и, придя на практику в ту самую поликлинику, в которой уже работал мой отец, она познакомилась с нейрохирургом и кардиологом. В итоге, из двух молодых людей она выбрала того, кто был постарше, и, спустя год, влюбленные поженились.

По неизвестной причине у молодой пары долго не получалось завести ребенка. Лишь спустя пять лет, когда моему отцу было тридцать два, а матери двадцать семь, двадцать девятого сентября родилась я. Имя ребенку достаточно долго не могли придумать и лишь по истечению месяца после моего рождения меня зарегистрировали под именем Камилла Тамм. Назвать ребенка в честь целебного растения было вполне логично, так как после пяти лет бесплодия цветок всё же появился на свет. С фамилией же всё немного сложнее. По отцовской линии мой прапрадед был эстонцем, так что моя фамилия имела эстонские корни. Как позже я узнала от своей тётки — «tamm», с эстонского дословно переводится как «дуб».

Однажды, когда мне было два года от роду, мои родители не вернулись домой. Двое суток я провела в пустой квартире, ожидая прихода семьи, но вместо этого дверь взломали незнакомые мне люди и, вошедший в квартиру мужчина средних лет, вынес меня на руках из коридора, в который я больше никогда не возвращалась. Позже я узнала, что мои родители не смогут меня забрать и мне придется уехать с женщиной, которую я впервые видела. Лишь спустя несколько лет я узнала, что эта женщина приходится старшей сестрой моего отца. На момент нашей встречи ей было сорок четыре года.

На следующий день после знакомства со своей опекуншей, мы сели на поезд и, спустя двое суток, ранним, солнечным, весенним утром, мы оказались в провинциальном городке — родине детства моего отца. В городе из Таммов осталась только моя попечительница, которая сменила свою девичью фамилию более двадцати лет назад, и к ней присоединилась я.

Обычно люди, живущие под одной крышей достаточно долгое время, привязываются друг к другу. Особенно склонны к образованию подобному роду уз, казалось бы, одинокие женщины и осиротевшие девочки, состоящие в кровной связи. Но ничего подобного с нами не произошло. Нельзя сказать, что моя тетка была ко мне холодна, но и теплоты она ко мне не испытывала. Мы словно всю жизнь держались друг от друга на определенной дистанции, которая никого из нас не смущала и, со временем, даже начала облегчать нам жизни — я могла гулять допоздна, зная, что обо мне никто не беспокоится, рано научилась готовить себе завтраки, мне не задавали лишних вопросов и не отчитывали за недоеденный ужин, а я, в свою очередь, не нарушала тишины, в которой по вечерам нуждалась моя сожительница, не просила покупать мне игрушек, которые были мне не нужны, и не требовала к себе повышенного внимания. Позже я осознала, что подобное безразличие со стороны единственного взрослого человека в моей жизни могло развить во мне отрицательные качества, ведь, когда ребенок осознает, что за ним не наблюдают и он лишен ежедневного процента контроля, он может позволить себе всё в плане поведения. А всё — это слишком много для формирующегося, неустойчивого мира подростка. Однако, каким-то чудом, я смогла пройти по краю пропасти безразличия. Будучи предоставленной самой себе, я увлеклась окружающей меня средой. Город, в котором мне предстояло жить, был расположен в холмистой лесной местности и тот факт, что мой дом был последним на улице, и располагался на границе с лесом, мне сильно облегчал жизнь. После занятий в школе и почти все выходные я проводила неподалёку в лесу, и чем взрослее я становилась, тем дальше от дома меня уводили тропинки.

С детства я полюбила уединение, хотя всегда осознавала его тонкую грань с одиночеством, которую боялась перейти и, отчасти именно из-за этой боязни, друзья у меня были. В основном они были старше меня, реже моими ровесниками, поэтому я быстро лишилась близкого общения с ними, каждый год, после выпускных в школе, теряя каждого из них по одному. Переписки в социальных сетях становились всё реже и, хоть мы и оставались друзьями, близость, передающаяся через рукопожатие, и терпкость от слов, разливающихся во рту, исчезали. Оставались только чёрные буквы, на белом фоне монитора, от людей, которые проживали свои жизни за сотни километров от моей.

Ещё совсем недавно я тоже хотела поступить в университет, но желания вырваться из этого города, как у всех моих знакомых, у меня определенно не было. Сейчас, задумываясь о том, почему я решила уехать именно в столицу, я не могу ответить себе на этот вопрос. Ведь можно было ограничиться и городом, который находится всего в восьмидесяти километрах к югу отсюда — в нём также можно было поступить на биологический факультет — но я выбрала столицу. Наверное, я решила, что если и стоит порывать с этим городом, тогда окончательно — уехать в самую дальнюю точку, на самый юг, в самый лучший университет.

II

Я сдала все три экзамена по нужным для поступления в университет предметам. По двум из трех я уже получила наивысшие баллы и теперь с замиранием сердца ожидала результата последнего экзамена, надеясь на то, что по последнему предмету у меня получится набрать минимум восемьдесят пять баллов — тогда моё поступление определенно и никто, и ничто, как мне казалось, не сможет меня остановить.

За несколько дней до получения последнего результата, на шестидесятом году жизни, умерла моя тётка. Это произошло ясным, солнечным утром четвертого июля, в восемь часов двадцать две минуты. Я собиралась отправиться за город с друзьями, когда мальчишка-почтальон прибежал ко мне во двор. Я закрыла входную дверь и обернулась, когда он уже стоял на крыльце и смотрел на меня широко распахнутыми голубыми глазами. Тяжело дыша, мальчик сообщил, что мою тётку только что увезли в больницу из-за обморока.

Спустя полчаса, стоя в старом белом коридоре на втором этаже трехэтажной дряхлой больницы, я узнала, что моя опекунша умерла из-за неудачного падения. Почувствовав недомогание, женщина потеряла сознание и ударилась головой о булыжник, что и послужило следствием летального исхода. Опознать тело женщины мне не разрешили, обосновывая это тем, что я не достигла совершеннолетнего возраста и, к тому же, я не являлась самым близким родственником умершей. Объяснения были слабыми, но я не настаивала и согласилась с тем, что опознавать умершую должна будет её дочь.

Держа перед собой и крепко сжимая светло-бирюзовый рюкзак, украшенный принтом из мелких роз, теплым июльским утром я вышла из больницы. На выходе меня ослепило яркое, еще не сильно припекающее, утреннее солнце. Уже идя домой, я думала лишь о том, что мне необходимо позвонить дочери моей тётки. Никаких других мыслей в моей голове больше не было.

Зайдя в дом, не разуваясь, я подошла к тёмно-коричневому деревянному столу, на котором лежала маленькая кожаная записная книжка. Найдя на шестой странице выведенный зеленым фломастером номер, над которым висели крупные буквы, сложенные в слово «Дочь», я, вдавливая прозрачные кнопки в серебристую трубку телефона, набрала чужие для меня цифры.

В подобных ситуациях люди чего-то ожидают от звонка: воображают себе голос поднявшего трубку или хотят предугадать реакцию собеседника на прозвучавшую информацию. Я же не ожидала ничего — моё воображение не рисовало ноты голоса неизвестного мне собеседника, а мой разум не истязал себя попытками предугадать реакцию дочери умершей. Лишь тонкая нить солнца, падающая на старый персидский ковер, сейчас имела для меня значение. Я всецело отдала себя этой нити, позволяя ей тихо проникнуть вглубь моей души. Мне хотелось, чтобы она смогла достичь своим тонким, острым жалом до самой сердцевины моего остывающего внутреннего мира и, дотронувшись, позволила бы сотням мелких осколков разлететься внутри меня, чтобы вся моя сущность содрогнулась от нежности тепла и света. Но мой внутренний стержень застыл — он превратился в охладевший серый гранит. И чем усерднее я пыталась распахнуть путь к окаменевшей глыбе, тем сильнее сгущался холод над солнечной нитью, превращая тропу, которую я для нее создавала, в непроходимые тернии подступающих заморозков.

III

События, происходившие после звонка, были разрушительно стремительны, словно внезапно налетевший вихрь, безжалостно пережевывающий фундамент, на котором ты выстроил всю свою прежнюю жизнь. Изо дня в день ты жил в тишине и умиротворении, как вдруг на твою обитель спокойствия налетает неудержимая стихия. Она вздымает вверх щепки, которые остались от вчерашней жизни, и с головокружительной высоты швыряет их вниз, разбивая с ними последнюю надежду на то, что проснувшись, ты сможешь вернуться к прежнему существованию.

Уже спустя восемь часов после моего звонка, незнакомка, представившаяся дочерью моей тётки, оказалась на пыльных улицах нашего старого города. Приехав, она сразу отправилась в больницу, для опознания тела матери. Об этом я узнала позже, после того, как она постучала в мою дверь. Женщина приехала одна, что меня немного удивило. Я не владела информацией о составе её семьи, но, почему-то, была уверена в том, что семья у нее есть, из чего сделала преждевременный вывод о том, что она приедет не одна. Однако, кроме нее на пороге больше никого не было, но я решила не расспрашивать её о подобных пустяках в сложившейся ситуации. Женщина, приблизительно сорока лет, с крупными локонами на концах коротких волос, представилась Элизабет, после чего попросила впустить её в дом. Сняв тонкий бежевый плащ, она сообщила о том, что уже успела посетить больницу и похоронное бюро, заказав все необходимые услуги.

Около восьми вечера, на серебристом рено, которое являлось точной копией машины, на которой ранее приехала сама Элизабет, появился её муж. Еще через десять минут два незнакомца внесли в дом закрытый гроб и, расположив его на четырех, заранее подготовленных деревянных табуретках, ретировались, получив за свои услуги незначительную плату. Не дожидаясь от меня вопросов, Элизабет пояснила решение хоронить свою мать в закрытом гробу тем, что злосчастный удар пришелся на лицо умершей. Я не стала оспаривать решение женщины и расположилась на старом кресле-качалке, покрытом мягким пледом из овечьей шерсти.

Всё, что я знала о жизни тётки до меня — это то, что она единожды была замужем и что она овдовела около двадцати лет назад. Несколько раз за всю жизнь она говорила о том, что вышла замуж не по любви и, впоследствии, мужа так и не полюбила, но я не знала о том, что у нее есть дочь. По крайней мере, я не могла вспомнить, чтобы она когда-то о ней упоминала. О существовании дочери мне сообщил старик-доктор уже после её кончины, порекомендовав поискать номер телефона её дочки в личных записях умершей.

Погода портилась. От солнечного дня в воздухе не осталось ни единого комочка тепла. Ветер за окном поспешно гнал огромные тучи, нависающие над кронами деревьев, гнущимися от его силы. Он словно не позволял уставшей небесной вате зацепиться за тонкие ветви сгибающихся деревьев и лопнуть, скидывая с себя тяжкую ношу небесных слёз. В беспомощности тучи торопливо проплывали вдаль с томной надеждой освободиться от своего бремени где-то на севере.

Из-за испортившейся погоды потемнело быстрее обычного, отчего уже около половины десятого мной начала овладевать дрема. В комнате горела всего одна тусклая лампа, стоящая на журнальном столике рядом с молчаливой пожилой парой, сидящей у гроба. Тусклое освещение пособляло дремоте одолевать моё уставшее за день сознание, помогая ей всё сильнее сковывать меня своей тонкой паутиной.

С тех пор, как молчаливые гости появились в доме, тишина стала еще более плотной. Когда человек находится наедине с собой, тишина не кажется навязчивой, но когда молчание не нарушается сразу с трёх сторон, каждый лишний шорох начинает казаться значительным. Сосредоточившись на завывании ветра за окном и тихом, мерном тиканье часов, расположенных в противоположном конце комнаты, мои веки начали склоняться под тяжестью сумерек. Засыпая, мне казалось странным, что я слышу своё гулкое, медленное дыхание и совсем не могу расслышать дыхания соседей по комнате, в компании которых мне предстояло провести грядущую ночь.

Во время первых, слабых минут дремы, которые с легкостью мог разрушить любой шорох, я думала о том, как голубоглазая Элизабет, среднего телосложения, невысокого роста, с выкрашенными в блондинку волосами, отличается от своей матери. Покойная была минимум на голову выше своей дочери, она обладала русыми волосами, усыпанными сединой, и карими глазами. Такое кардинальное внешние отличие между матерью и дочерью я оправдывала возможной схожестью дочери с отцом, которого я не знала и даже на фотографии его ни разу не видела, так что сравнивать мне было не с чем. Супруг Элизабет был еще более замкнут, нежели его жена. При нашей встрече он ограничился кивком головы в мою сторону, что я растолковала как знак приветствия, который я ему сразу же вернула. Долговязый, худощавый, с черными волосами, которые начала беспощадно пронизывать яркая седина, он казался отстраненным, но, в то же время, сосредоточенным на чём-то своём, далёком от этой комнаты и стоящего перед ним гроба.

Судя по машинам, которые стояли сейчас возле моего дома, духам, которыми благоухала Элизабет, и утонченному стилю в одежде, который невозможно было не заметить даже самому заезженному невежде, эта пара была далеко не из бедных. Возможно, они даже среднему классу не принадлежали, однако их руки не были украшены золотыми часами, колец с бриллиантами на их пальцах тоже не красовалось, так что окончательного вывода по поводу их социального статуса сделать для себя я так и не смогла.

Пару раз, за прошедшие несколько часов, пожилая чета перешептывалась между собой, но из моего кресла было невозможно разобрать их слов и, к тому же, они быстро умолкали, не предоставляя мне ни единого шанса уловить хотя бы одно вылетевшее из их уст слово.

Так как спать в комнате умершей мне не хотелось, а диван, на котором я обычно проводила свои ночи, сейчас принадлежал онемевшим гостям, я всю ночь провела в своём кресле. Мой сон был слаб и мне казалось, будто я в любую секунду могу встрепенуться от малейшего шороха, однако в доме повисла гробовая тишина, и я так ни разу за всю ночь не раскрыла своих глаз.

IV

Я проснулась в половину седьмого с незначительной болью в пояснице. За окном, возле безмолвной дороги, уже разлились тёплые лучи утреннего солнца, и казалось, будто ничто в природе не помнило о вчерашнем ненастном вечере.

Так как окна гостиной выходили на запад, эта комната всегда казалась слишком затемненной, поэтому я не сразу поняла, что наступило утро. Встав со своего покачивающегося кресла, я отправилась на кухню, в которую, в отличие от гостиной, по утрам всегда проникали лучи утреннего солнышка, за что я могла благодарить окно, смотрящее на восток. Однако, не смотря на то, что каждое солнечное утро кухню озаряли тонкие, золотистые лучи, она всё равно никогда не наполнялась под завязку благовонным солнечным светом, из-за леса, преграждающего ему путь. Могущественные тополя, впившиеся своими мощными корнями в земную кору, красовались в пятнадцати шагах от дома и, своими грозными силуэтами, закрывали половину положенного кухне света. Я любила сидеть под этими тополями, особенно в период их цветения, когда в воздухе повисали сотни пушинок разных размеров и форм. Серовато-белые в тени и прозрачно-желтые на солнце, они запутывались в волнах моих густых каштановых волос, ненавязчиво прилипали к одежде, оставались между страниц моих любимых книг, чтобы я случайно находила их дождливыми осенними вечерами или холодными зимними рассветами. Я любила эти тополя, их величественность и лёгкий пух…

Проходя мимо онемевшей пары, сидящей в том же положении, в котором я оставляла их засыпая, я хотела сказать «доброе утро», но оно таковым не являлось, поэтому я лишь предложила им позавтракать. Элизабет отклонила предложение, чеканно сказав, что часам ранее она с мужем уже позавтракали. Её же муж, имя которого для меня так и осталось тайной, при этом не проронил ни слова. Если бы я не была свидетелем его вчерашнего перешептывания с женой, я бы всерьез задумалась о том, что он нем.

И всё же я посчитала странным тот факт, что не услышала их передвижения по комнате, ведь, как мне казалось, этой ночью я спала достаточно чутко. Но Элизабет перебила мои мысли, не дав забраться необоснованным подозрениям вглубь моей невыспавшейся души. Женщина сообщила, что похороны состоятся уже через два часа. На мой вопрос о том, кто будет присутствовать, последовал короткий ответ:

— Нас будет трое и священнослужитель.

Я бы возразила, если бы знала о каких-либо друзьях умершей, которые хотели бы присутствовать на её похоронах, но таковых я не знала даже среди соседей, потому молча согласилась. Нет, знакомые у моей тетки, безусловно, были, но это были лишь знакомые — не друзья. И если родная дочь умершей не захотела никого из них приглашать, я не намеревалась ей в этом препятствовать. Я вообще ничего не понимала в похоронах и во всём том, что с этим связано, так как ни разу в жизни еще не сталкивалась с данным процессом. Наверное, именно поэтому всё, что в данной ситуации делала эта пара, мне казалось правильным или, как минимум, приемлемым.

Я уже хотела войти на кухню, когда в одном из продолговатых витражных окон, расположенных по бокам от входной двери, заметила движение. Я знала, что это разносит утреннюю прессу мальчишка-почтальон, который устроился на летнюю подработку в помощь своей старухе. Он всегда начинает свою работу ни свет ни заря, чтобы поскорее покончить с прессой и оказаться дома наедине с сытным завтраком.

Изменив свой маршрут, я вышла на крыльцо. Хоть день и обещал быть тёплым, всё же утро было достаточно прохладным. Пройдя по газону, устланному густой росой, я пересекла черту массивной тени, которую отбрасывал дом, выкрашенный в серо-зеленый цвет, и дотронулась до почтового ящика, освещенного золотистыми лучами утреннего солнца. Взяв в руки прессу, я обернулась и, зажмурившись, посмотрела на солнце, которое медленно всплывало над крышей старого дома, не позволяя кривым ветвям деревьев зацепиться за своё золотистое одеяние и замедлить его ход.

Снова войдя в полосу тени, незаметно сдающую свои рубежи, я почувствовала прохладу, и мурашки, судорожно пробегающие по моей теплой коже, заставили меня ускорить шаг.

Еще не дойдя до порога дома, я раскрыла конверт, в котором должны были находиться результаты последнего экзамена для поступления в университет. В нем не было ожидаемых и так прежде желаемых восьмидесяти пяти баллов — в нем были все восемьдесят девять. С такими баллами я гарантированно могла поступить в любой университет страны на подходящую мне специальность.

Закрыв за собой дверь и сняв резиновые шлёпанцы, я отправилась на кухню, посмотрев в сторону немых гостей, которые даже взглядом не повели в мою сторону. Залив сухой завтрак молоком, я села на стул, подобрав под себя ноги и поставив подбородок на колени. Потирая замерзшие от утренней росы пальцы ног, я начала рассматривать уже знакомый результат прохождения экзамена. Спустя минуту я, средним пальцем правой руки, отодвинула документ на середину стола и поставила на его место глубокую белую тарелку с завтраком.

Тщательно пережевывая пищу, я смотрела на лежавшую передо мной бумагу. Закончив завтрак и вымыв посуду, я вложила обратно в конверт документ, уже не имевший для меня никакого значения, и положила его рядом с двумя идентичными ему, белоснежными прямоугольниками, которые также были заполнены уже бесполезной для меня информацией.

Я хотела отправиться в гостиную, но остановилась, чтобы еще немного насладиться лучами, играющими в кронах тополей. Неожиданно я словила себя на мысли о том, что возвращаться в тёмную гостиную к людям, которые буквально окаменели над стоящим посреди комнаты гробом, мне не хочется. Более того — меня напрягала их неизменная поза. Но самое отталкивающее, что могло бы вызвать во мне даже страх, если бы я только была слабонервной — это то, что эти люди застыли над гробом не от горя утраты, ни от боли и скорби, а от ожидания. Они словно дожидались того часа, когда можно будет избавиться от содержимого этого ящика и, сев в обтянутые кожей сиденья своих серебристых автомобилей, с легкой душой, наконец смогут умчаться за сотни километров от оторванного ото всего мира города.

V

Процесс погребения прошел достаточно быстро. Священник, внешность которого больше походила на сторонника культуры хиппи, нежели на церковного служителя, быстро проговорил несколько кратких молебнов и призвал двух наемных работников засыпать могилу. Мне почему-то казалось, что гроб откроют хотя бы на пять минут, для возможности попрощаться с умершей, но его просто опустили в яму и засыпали рыхлой землей. Прощальных слов так и не прозвучало, и мне впервые за прошедшие сутки по-настоящему стало грустно. Элизабет с мужем поспешили уйти сразу после священника, я же решила остаться, сказав, что приду домой чуть позже.

Было девять часов солнечного утра, и я стояла на старом кладбище, которое располагалось примерно в двухстах метрах к югу от нашего дома. Слушая переливы птичьих голосов в лесу, на краю которого разместилась свежая могила, я думала о том, что благодаря отсутствию соседей с южной стороны, из окна комнаты умершей можно будет видеть её надгробие.

Кладбище было заброшено — на нем давно не хоронили местных жителей. Беспризорные и искаженные временем надгробия сильно обветшали. От дождей и ветра их защищали лишь многослойные покрытия мха и опавших листьев. Я никогда не приходила сюда, хотя мой дом находился в непосредственной близости от этого места, поэтому изучить резные надписи на древних надгробиях мне еще только предстояло — я собиралась часто посещать могилу умершей, чего, очевидно, не думала делать её дочь. Осмотревшись, я насчитала около двадцати могил, не учитывая тех, которые остались без надгробий. Идя сюда сегодня утром, я спросила у Элизабет о том, как ей удалось договориться с городскими властями о похоронах на заброшенном кладбище. Оказалось, что здесь похоронена вся ветвь рода Таммов, не считая оставшихся в живых её и меня, поэтому договориться о захоронении на родовом кладбище было несложно. Меня зацепила эта информация. Не понимая, почему тётка не рассказала мне о том, что у моего семейства есть родовое кладбище, я спросила у единственной, кто мог утолить моё любопытство, но в ответ я услышала лишь краткое «не знаю», которое не могло меня не разочаровать.

В детстве моя опекунша запрещала ходить на это кладбище, что было вполне логично — мне и самой не хотелось гулять в подобном месте. Хоть кладбище и не было ограждено никаким, даже анахроническим забором, я всегда неосознанно обходила его стороной. И не только я. Ни разу за всю свою жизнь в этом городе я не увидела ни единой живой души, посетившей хотя бы единожды одну из могил.

Возвратившись домой, я застала пожилую чету ожидающей меня на пороге. Их ровная осанка была настолько идеальна, что казалась даже неестественной. Только сейчас, подходя к дому и смотря на этих людей, я поняла, что всё в них какое-то искусственное, будто они были выплавлены из пластмасса. Если раньше я не до конца понимала, что именно меня в них отталкивает, то сейчас, осознав, что причиной является их искусственность, мне стало откровенно не по себе. Поэтому, когда я узнала, что они собираются уехать прямо сейчас, я с облегчением выдохнула, так как понимала, что еще одна ночь под одной крышей с неприятной для меня парой далась бы мне с большим трудом. Однако я всё же удивилась, хотя и не подала вид, тому, что они уезжают так быстро — до этого мне почему-то казалось, что эта странная чета пробудет в городе минимум еще одну ночь.

Когда я сказала о том, что в этом году я не собираюсь поступать в университет и остаюсь в городе, мне на мгновение показалось, что на лицах пожилых людей появилось облегчение. Позже, в разговоре, в котором участвовала только я и Элизабет, выяснилось, что дом, который, как я думала, что она захочет продать, двоюродная сестра решила оставить мне. Я смогла объяснить это себе только тем, что пара достаточно обеспечена и не нуждается в тех копейках, которых стоил этот ветхий сарай. Да и кто захочет покупать трухлявый дом на краю забытого всеми хутора? Так пара избавилась от лишних хлопот, связанных с этим городом, в то же время сделав мне большую услугу, позволяя бесплатно продолжать жить в никому не нужном, кроме меня, жилище.

Закрыв за собой дверь, я еще с минуту наблюдала через витражные окна прихожей, как два серебристых рено уезжают в неизвестном мне направлении. Прошедшие сутки и вправду стали для меня тем самым разрушительным вихрем, после которого нужно заново учиться жить. Еще вчера я надеялась на то, что смогу приезжать сюда на каникулы, проводить здесь каждое лето и наслаждаться тополиным пухом, и вчера же я потеряла последнюю нить, которая могла бы оправдать моё возвращение в этот город. Закопав эту нить в двухстах метрах от дома, я окончательно решила остаться в этом городе, чтобы больше не искать причин для своего возвращения сюда. Не то чтобы я была привязана к городу — я просто любила местность, в которой он располагался. Вековой лес, крутые овраги, извивающиеся реки, глубокие озёра, мощные ливни, густые туманы, золотые рассветы, алые закаты — я хотела прожить среди всего этого всю свою жизнь, даже если в её конце меня похоронит неизвестный мне человек, на давно заброшенном родовом кладбище.

VI

Двадцать девятое сентября. Я проснулась в девять утра, когда солнце за окном уже прогнало с газона отбрасываемую домом тень. Прошло почти три месяца с того дня, когда я окончательно решила остаться в этом городе, в этом доме, в этой комнате. Первые две недели я целиком провела в лесу, возвращаясь домой только на ночь. Лето и весь сентябрь выдались на редкость солнечными — редкие грибные дожди быстро заканчивались, что позволяло мне полностью отдаться природе, не испытывая дискомфорта.

Возможно, я провела бы в полном уединении еще много дней, если бы однажды не наткнулась на пустоту в холодильнике. Последние запасы в виде консервов и сухарей закончились.

Однажды, пересчитав деньги на продукты, которые всегда лежали в жестяной банке на кухне, я отправилась в город, чтобы вновь забить холодильник до отвала и днями пропадать в лесу. Собирая осенние, лесные ягоды, дикие яблоки и беря с собой рюкзак со скромными закусками, я никогда не оставалась голодна. Приходя домой, я обжаривала найденные днем грибы, которыми в это время года был полон лес. В этом году в лесу грибов было так много, что я просто проходила мимо грибниц, не желая перегружать свой рюкзак.

Уже возвращаясь домой из супермаркета, я встретила мальчишку-почтальона, который этим летом прибежал к моему крыльцу, чтобы сообщить о фатальном обмороке моей тётки. Он также ходил за покупками и, заметив меня, предложил погрузить мои сумки в корзину, которая располагалась на руле его велосипеда. Я приняла предложение с условием, что велосипед буду катить сама.

Разместив пакеты с покупками равномерно по всему велосипеду — все наши запасы не вместились в одну корзину — мы отправились в сторону нашей улицы. Мальчик рассказывал о школе и о престарелой матери, заболевшей еще весной, но уже идущей на поправку, за которой он всё это время присматривал, когда я вдруг услышала странное скуление. Остановившись, я начала прислушиваться, и мальчишка замер вместе со мной. Возле забора старого здания бывшего магазина завывал мокрый, рыжий, с белой грудкой и лапками, кот. По его жалкому виду было заметно, что он беспризорный — тощий как доска, он застрял правой лапой в искореженной консервной банке и не мог из нее выбраться, из-за чего насквозь промок под недавно прошедшим грибным дождём. Я высвободила бедное животное, забрала его с собой и в этот же день отправилась к ветеринару. Рана кота оказалась незначительной, и я узнала, что спасла годовалую особь мужского пола породы Рагамаффин, которая в дословном переводе весьма символично звучит как «оборванец». Думаю, не стоит обсуждать мою фантазию, ведь кличка кота сама вертелась на языке — я назвала его Маффин и окончательно решила оставить его себе.

Появившееся рядом живое существо вначале внесло некое разнообразие в мою жизнь отшельника, но вскоре всё снова встало на свои места — я пропадала в лесу, а кот опять был предоставлен самому себе. Мы встречались только вечером на пороге дома и утром на кухне. Откормленный, вымытый, вычесанный, пушистый, с красующимся на шее тонким ошейником от блох, он оказался очень внушительным. Спустя месяц со дня нашей встречи, он выглядел по-настоящему царственно. В голове не укладывалось, как такой породистый, красивый кот вдруг стал никому не нужным и оказался на задворках всеми забытого городка. Не смотря на особенности своей породы, Маффин всё же стал замечательным охотником на мышей, которые начали заводиться в полупустом доме. Возможно, именно благодаря вовремя развившимся охотничьим инстинктам, он и смог выжить до встречи со мной.

Однажды ночью, в начале августа, я проснулась от света фар грузовой машины, случайно проникнувших в гостиную и скользнувших по моему лицу. Я подошла к окну и начала наблюдать за тем, как в заброшенный дом через дорогу, который находился напротив дома моей старухи-соседки справа, начали вносить мебель. Всю ночь возле моих окон шумели и проезжали какие-то машины, не давая мне нормально выспаться, и уже утром я узнала, что дом, который походил скорее на разваливающийся курятник, нежели на семейный очаг, купила весьма необычная семья. Моими соседями оказались очень общительные люди, которые, как оказалось, предпочитали знакомиться с утра пораньше.

Обычно я просыпалась в шесть часов и уже в половину седьмого выходила из дома, чтобы в очередной раз пропасть в лесу, но из-за шумной ночи я проспала на час дольше. Выйдя на крыльцо в восемь часов с твердым намерением закрыть входную дверь и отправиться по протоптанной тропинке за дом, я увидела входящих в мой двор людей разного возраста, биографию которых, в течение следующих двух часов, мне пришлось узнать в мельчайших подробностях.

Семидесятилетняя Лидия была бывшей стюардессой. Больше сорока лет назад она вышла замуж за человека, который был родом из этого города. Именно поэтому, узнав о своей болезни, она решила приехать на родину покойного мужа, чтобы на природе лечение пошло лучше. Её тридцатисемилетний сын Энтони был египтологом, но переехав, для того, чтобы присматривать за старой матерью, смог получить лишь место охранника в детском саду. Тридцати шести летняя невестка старушки, жена Энтони — Мэнди, смогла выбить место флориста. Еще женщину сопровождал внук от старшего сына, погибшего в авиакатастрофе десять лет назад, двадцатипятилетний Макс, на тот момент еще не нашедший места работы, но уже спустя три дня устроившийся барменом в одном из двух частных заведений.

Сначала мне не понравилась излишняя навязчивость этого семейства. Я не понимала, зачем мне знать мельчайшие подробности из их жизней, которые меня совсем не интересовали. Но за куском вкуснейшего малинового пирога, который они принесли с собой, я расслабилась и, в итоге, они показались мне весьма милыми. Я даже посчитала себя слишком придирчивой, поэтому в дальнейшем спокойно рассказала о своей жизни, в которой кроме пары знакомых и кота никто не присутствовал, и о том, что недавно похоронила тётку, после чего решила отложить поступление в университет. Спустя два часа непрерывного расспроса обо мне и рассказа о себе, незваные гости ушли, накормив меня перед уходом пятью кусками пирога. И хотя они мне в итоге понравились, всё же их рассказ о себе больше напоминал тщательно составленное досье, нежели обычные картинки из человеческих жизней.

Сделав подсчет деньгам спустя несколько дней после смерти тётки, я поняла, что финансов мне хватит примерно до середины октября, поэтому сразу решила разобраться со своим трудоустройством. В провинциальном городе сложно найти свободное рабочее место, и я не понимала, как именно удалось моим соседям справиться с этой задачей за столь сжатые сроки. Я смогла найти себе место лишь в начале августа — в местной библиотеке шестидесятипятилетняя старушка решилась выйти на пенсию, чтобы помочь сыну присматривать за тремя внуками. Однако женщина уходила на заслуженный отдых лишь с тридцатого сентября, так что приступить к работе я могла только с первого октября — уже послезавтра.

Сегодня, двадцать девятого сентября, в день своего рождения, за два дня до моего первого рабочего дня, который я уже с нетерпением предвкушала, сразу после прочтения мной в социальных сетях с полсотни поздравлений от друзей, когда-то благополучно перебравшихся в южную часть страны, я решила провести в своём доме генеральную уборку, которая не осуществлялась уже более года. В течение дня я выбивала ковры, драила полы, вычищала кухню, протирала окна и перебирала кучу старого барахла. Примерно в час дня ко мне зашел Макс, с которым за прошедшие два месяца я успела сблизиться. В последнее время мне стало казаться, будто этот парень, который старше меня более чем на семь лет, начал проявлять ко мне излишнее внимание. Я не задумывалась над тем, что могу ответить ему взаимной симпатией, но, так как за мной прежде никто не ухаживал — не считая робкого одноклассника и мальчишку из параллельного класса, которого едва не отчислили из школы за торговлю пиротехникой в женской раздевалке — сам факт был приятен. После очередного съеденного пирога его бабушки — его ела только я, Макс лишь пил заваренный мной зеленый чай, жалуясь на то, что объелся этими пирогами дома — я снова принялась за уборку.

Приблизительно в девять часов вечера я окончила мучительный процесс и села на кресло-качалку. Библиотеку в виде прибитых к восточной стене переполненных деревянных полок, я решила оставить на завтра. Немного отдышавшись, я посмотрела на огромную коробку, набитую разнообразным барахлом, и, подумав еще пять секунд, решила занести её в комнату, к которой вела тёмно-коричневая, широкая лестница. Потолки дома были очень высокими, что могло в будущем позволить достроить дополнительный этаж, но, видимо, прежние хозяева ограничились лишь одной комнаткой, которая выступала с обратной стороны фасада дома. Я часто любила сидеть летом под высоко нависающей над головой комнатой, на свежей траве, и читать какую-нибудь книгу или рисовать…

Однажды в детстве, когда я играла у подножия лестницы, сидя на круглом ковре, тётка настрого запретила мне подниматься наверх даже по уважительной причине. Я прекрасно помню, что в тот момент не собиралась подниматься наверх, а после вето опекунши никогда даже не задумывалась об этом, чтобы не огорчать её. Наверное, в той комнате она хранила остатки своих воспоминаний, и с моей стороны было бы эгоистично до них дотрагиваться при её жизни. Однако сейчас этой женщины уже не было в живых и мне следовало куда-то деть остатки воспоминаний о ней, которые уместились всего в одну большую коробку.

В итоге я отправилась наверх. Лестница была не такой старой, как весь дом — ни единая её ступенька не скрипнула под моим весом. Очутившись на достаточно широкой, квадратной лестничной площадке, я обратила внимание на красивое круглое окно, находившееся минимум на десять сантиметров выше моего роста, через которое скоро должны были пробраться первые лучи холодной луны. Создавалось впечатление, будто это окно не протиралось вечность, что, собственно, было не далеко от правды. Встав на носочки, чтобы провести пальцем по запыленному стеклу, я оставила на нём тонкий след. Когда я отдернула палец, чтобы посмотреть на слой пыли, оставшейся на нем, я случайно что-то сдернула с миниатюрного, круглого подоконника, и это что-то звякнуло на полу возле моей правой ноги. В доме было уже достаточно темно, поэтому я не сразу поняла, что этим чем-то оказался маленький серебристый ключик, украшенный причудливыми, гладкими завитками. Естественно я сразу подумала о том, что ключ мог быть предназначен для массивной, старой, резной дубовой двери, которая находилась слева от меня и закрывала путь в комнату, в которую я желала попасть. Долго ища замочную скважину и не найдя её, я уселась напротив запертой двери и оперлась спиной о резную перегородку, которая отделяла меня от падения вниз в гостиную. Я еще с полминуты рассматривала ключ, после чего положила его в левый карман свободных штанов, напоминающих афгани, и снова прильнула к двери. Не сразу и с большим трудом, мне всё же удалось её отодвинуть. Дверь оказалась тяжелее, чем я предполагала, и из-за того, что она была снята с верхней петли, мне пришлось её буквально оттащить в сторону, после чего я облокотила её о стену под круглым окном. Тяжело дыша, я посмотрела на решетку, которая находилась сразу за отодвинутой мной дверью. Дернув её, я заметила на ней массивный старый замок. Недолго думая, я достала миниатюрный ключ, однако мало верила в то, что эта щепка способна подойти к подобной глыбе. И всё же, не смотря на мою скептичность, ключ подошел, и замок щелкнул, после чего с легкостью, несмотря на всю свою увесистость, открылся.

VII

Комната, на пороге которой я оказалась, была полностью погружена во мрак. Было сложно что-то рассмотреть, однако я сразу обратила внимание на то, что она больше походит на широкий коридор, нежели на спальню. В шаге от меня справа была распахнута еще одна дверь. Войдя в нее, я поняла, что нахожусь в старой уборной, отделанной пожелтевшей плиткой. Здесь располагалась ржавая душевая, терпимо сохранившийся унитаз и старая раковина, над которой висело зеркало в красивой багетной раме. Даже в темноте было заметно, насколько эта рама была изысканна, поэтому я решила спустить зеркало вниз сразу после того, как перенесу сюда всё ненужное барахло. На мгновение я даже немного разочаровалась из-за того, что комнатой, покрытой тайной, оказался всего лишь старый туалет. Только сейчас я поняла, что ожидала большего.

Выйдя обратно в коридор, я заметила чёрный ком, лежавший возле затемненного угла. Коридор был с выступом слева, поэтому тусклый свет из окна, которое находилось в конце коридора, в данный отрезок суток не проникал за этот выступ. Сделав несколько шагов вперед, я подошла к заинтересовавшему меня комку впритык и, присев на корточки, взяла в руки нечто. Я понимала, что это было что-то из одежды, но мне хотелось рассмотреть отчетливее, поэтому я включила фонарь на мобильном. Заинтересовавшей меня вещью оказалась странная черная толстовка. Внезапно мне стало не по себе. Всё еще смотря на то, до чего я дотронулась, я вдруг всем своим телом почувствовала, что я не единственное живое существо, находящееся сейчас в этом коридоре. Каждой клеточкой своего тела я чувствовала присутствие кого-то, находящегося буквально в нескольких сантиметрах передо мной, и эта близость настолько холодила моё сознание, что я просто замерла, как замирает жертва, когда бежать уже бесполезно, в надежде на то, что её просто не заметят. Не поднимая головы, я лишь направила взгляд на того, кто был передо мной, и с ужасом отскочила, машинально выронив телефон. Я буквально впечаталась всем своим телом в соседнюю стену, после чего замерла. Мобильный упал на выпущенную из моих рук толстовку так, что фонарь четко освещал предмет моего испуга. Передо мной сидело иссушенное тело молодого человека, одетого в тёмно-синие джинсы и чёрную футболку с каким-то серым, неразборчивым изображением на груди. У него были густые, чёрные как крыло ворона волосы, из-за которых он выглядел заросшим. Он обладал красивыми, словно вырезанными скулами, четко очерченной линией губ и густыми, длинными ресницами. Всю эту безупречную красоту портило лишь одно — его тело, кажущееся настолько живым, словно он всего лишь заснул и готов в любую секунду проснуться, пронизывали синие вены. Маленькие и большие, они выступали из-под тонкой кожи на руках, шее, лице… Казалось, будто я вижу всю его венозную систему. Чучело было сделано искусно и, на секунду, из-за недостатка света, я приняла его за живое существо. Я больше не сомневалась в том, что передо мной муляж, так как живой человек не смог бы пролежать на чердаке неизвестное количество лет и остаться в живых. Если бы здесь и застрял живой человек, и, по неизвестным мне причинам, ему никто бы не помог, он бы скончался мучительной смертью, от истощения и обезвоживания, и сейчас бы передо мной было как минимум разложившееся тело, как максимум — скелет. Однако передо мной был человек в расцвете сил, полный энергии, словно ожидающий прикосновения к своему плечу, которое должно было придать ему сил, чтобы проснуться.

Вся эта картина сейчас, ночью, была настолько жуткой, что я точно не хотела притрагиваться даже к настолько красивому чучелу. Решив вернуться сюда утром, я сделала два медленных шага в сторону находки. Так и не решившись подойти ближе, я нагнулась и издалека потянулась за мобильным телефоном. Взяв телефон в руки, я не успела отпрянуть, как в мою сторону последовал резкий выпад со стороны чучела, и я с ужасом поняла, что оно схватило меня за запястье. Буквально вцепившись в мою руку, оно резко потянуло меня к себе, и я закричала от страха — в его руке было столько силы, сколько не могло быть у мертвеца или у мумии. И всё же я смогла выдернуть своё запястье, после чего, всё еще крепко сжимая свой телефон, упала на спину. Я хотела сразу же вскочить, но не успела — он схватил меня за правую ногу и с дикой, нечеловеческой силой, подтянул моё тело к себе. Еще спустя секунду я почувствовала невыносимую, жгучую боль в правой лодыжке, отчего из моей груди вырвался дикий крик. Он впился своими, острыми, как бритва, зубами, в мою бьющуюся лодыжку, и по моей ноге потекла тонкая струйка крови. Я не видела её, но чувствовала её теплоту, чувствовала, как этот человек, это существо, буквально вытягивает из моей лодыжки струю крови, и слышала, как звонко он её сглатывает.

Казалось, что с каждой секундой его хватка усиливалась, но я была уверена в том, что еще могу высвободиться. Со всей силой отчаявшейся жертвы, я начала выдергивать свою ногу из рук противника, второй ногой нанося удары по его шее. В момент, когда он дрогнул, я уперлась левой ногой в его глотку и, оттолкнувшись, высвободила из его рук пострадавшую ногу. Резко встав, я мгновенно почувствовала, как ледяные кончики пальцев незнакомца проскользнули по коже моей левой голени. Боясь, что он снова схватит меня, я изо всех сил оттолкнула его в сторону и кинулась к двери, с ужасом слыша, как он медленно преследует меня. С дикой, горящей от укуса болью в ноге, оставляя за собой липкий след крови, я добежала до двери и захлопнула за собой решетку. Уже набрасывая старый замок, я увидела как молодой человек, опираясь о стену, приближается ко мне. Осознание того, что я не успеваю закрыть замок, бросало меня в озноб. Дрожащие руки всё хуже справлялись с поставленной перед ними задачей, однако, когда рычащий незнакомец был буквально в паре сантиметрах от решетки, я успела успешно щелкнуть замком. Но я не успела отпрянуть в сторону прежде, чем он просунул руку через решетку и схватил меня за правое предплечье.

— Отдай ключ, — властно потребовал противник.

— Нет, — с ярко выраженным испугом ответила я.

Незнакомец с невероятной силой и злостью в глазах подтянул меня к себе, после чего моё правое предплечье буквально впилось в толстую резную решетку. Испугавшись того, что он отберет ключ, я перекинула его через перила, и он полетел вниз в гостиную.

— Ах ты!.. — злостно, через зубы выдавил мой противник, после чего резко впился в мою правую кисть.

— Нет, отпусти меня! Отпусти, не надо! — я не приказывала — я умоляла. Дикая боль проникала в меня от запястья до самого сердца, но я не плакала, а лишь продолжала биться о решетку. Я кричала о том, что мне больно, о том, что я ничего ему не сделала, чтобы подобным образом убивать меня, ведь мне почему-то казалось, что он непременно хочет меня убить. Я билась о решетку ногами и руками, но в глубине души понимала, что из железной хватки мне не высвободиться. Уже спустя минуту моего проигрышного боя, я начала понимать, что мои мольбы становятся слабее, голос начинает хрипеть и сил сопротивляться у меня становится всё меньше. Еще минута — я потеряю сознание, и это чудовище, словно огромный страшный паук, с легкостью подтянет моё обомлевшее тело к себе, чтобы впиться в мою сонную артерию. Осознав это, мне в голову пришла совершенно неожиданная идея, и я незамедлительно её осуществила. Я решила ответить взаимностью и укусила противника за руку, которой он удерживал меня. От неожиданности, нежели от боли, он резко выпустил меня из своей железной хватки, и я, не ожидая такой моментальной реакции на моё сопротивление, не устояла на ногах. Резко отпрянув назад, я неудачно упала на пол, сильно ударившись головой. Я прекрасно помню, как пыталась подползти к ступенькам, ведущим вниз, но, в итоге, лишь легла у их изголовья. В моих глазах потемнело, в ушах разлился серебристый звон, и я, наконец, потеряла сознание.

VIII

Неприятная боль во всём теле заставила меня поморщиться. Первые десять секунд я не понимала где нахожусь и почему лежу на твердой поверхности, которая, судя по неприятным ощущениям, и является причиной моей утренней ломки. Я перевернулась на спину, наблюдая за тем, как мои каштановые волосы волнами спускаются вниз по деревянной ступеньке, начинающейся прямо у моего изголовья. Переведя взгляд вниз, я увидела, как солнечные лучи, проникающие с кухни в тёмную гостиную, весело искрятся на персидском ковре. На мгновение я потерялась во времени: я не знала который сейчас час, время суток и день. Но я не успела зациклиться ни на мыслях о времени, ни на солнечных зайчиках, когда меня вдруг охватил страх. Переводя взгляд со струящихся волос на потолок, я мимолетом заметила нечто непонятное, находившееся за решеткой. Мне хватило трех секунд, чтобы понять, что это нечто наблюдает за мной, после чего на меня накатила настоящая паника. Моё дыхание замерло, я посмотрела за решетку и увидела за ней человека. Недавние события за одно мгновение всплыли в моей памяти яркими пятнами. Я слишком резко попыталась встать, из-за чего передо мной всё поплыло и перед глазами моментально потемнело. Либо я успела потерять достаточно много крови, либо слишком сильно ударилась головой, однако встать у меня получилось только с третьего раза, и в процессе я едва снова не откинулась. Молодой человек за решеткой молча и внимательно наблюдал за мной — я даже его дыхания не слышала. Наконец встав на ноги, я почувствовала острую боль в правой лодыжке. От неожиданности я вскрикнула, после чего мой тихий писк перешел в шипение и, крепко держась левой рукой за перила, я начала спускаться вниз настолько быстро, насколько могла себе это позволить. В этот момент я была похожа на улитку, медленно тянущуюся вниз и оставляющую за собой еле заметный след подсохшей крови.

Очутившись у подножия лестницы, я села на пол, чтобы отдышаться. В ушах снова появился звон и перед глазами замерцали черные пятна. Еще через пять минут я добралась до кухни, мастерски перевязала искусанную правую лодыжку и кисть правой руки, взяла рюкзак с уже готовыми сэндвичами и термосом, и, хромая, быстро вышла из дома. Мои мысли путались, из-за чего я толком не могла соображать, не то что анализировать произошедшее и принимать какие-нибудь решения. В полной растерянности, я не знала, что мне делать и, почему-то, отправилась к тополям за домом.

День был солнечным и, позавтракав сэндвичами под тополем, росшим на границе с лесом, я полдня провела на солнце, пытаясь осознать, что же произошло и что, в конце концов, я делаю, или должна сделать. Я понимала, что нахожусь в неком шоке, который ранее мне еще не доводилось испытывать, но недомогание было сильнее, поэтому, уже спустя полчаса после плотного завтрака, меня начала одолевать дрема, что лишний раз подтверждало мою догадку о том, что я нахожусь в шоковом состоянии.

На солнце было приятно спать, однако какое-то легкое беспокойство, которое рывками накрывало меня, не давало мне расслабиться до конца и погрузиться в такой желаемый сон.

Я отошла от дремы, а вместе с ней и от шока, только спустя пять часов — в три часа дня. После того, как я протерла глаза, моё внимание привлекло что-то тёмное в окне второго этажа. В этом окне никогда ничего кроме пустоты не было, поэтому сейчас, увидев в нем темную фигуру покусавшего меня человека, моё сердце снова застучало сильнее. Встав с зеленой травы и подняв свой рюкзак, я, прихрамывая, отправилась назад в дом, постепенно пытаясь понять, что именно я должна делать дальше.

Боль буквально пронзала мою лодыжку, и я знала, что эта боль еще не скоро отпустит меня.

Я приближалась к дому под пристальным взглядом пугающего незнакомца, стараясь не смотреть в его сторону. Для этого я шла с опущенной головой, смотря себе под ноги, но всё равно я всем своим существом чувствовала на себе его колкий взгляд. С каждым шагом, приближающим меня к дому, на меня накатывали новые волны паники и страха, с которыми бороться становилось всё сложнее. На несколько секунд замешкавшись на крыльце, я сделала глубокий вдох, после чего дернула дверь и уже с большей уверенностью переступила через порог. Теперь я знала, что мне необходимо сделать в течение ближайшего получаса, и это придавало мне уверенности.

IX

Бросив рюкзак у входа, я отправилась в гостиную и принялась искать ключ, который вчера спас мне жизнь, и, возможно, до сих пор её спасал. Спустя две минуты я нашла то, что искала, и, сунув ключ в карман, вышмыгнула из дома. Сначала я хотела обратиться в полицию и уже даже подошла к участку, когда внезапно поняла, что для начала мне необходимо поговорить с обидчиком. Не знаю почему, но эта мысль настолько прочно вцепилась в мой мозг, что в итоге я изменила свой маршрут.

Хотя я и решила выйти на диалог с нападавшим, домой возвращаться мне откровенно не хотелось, поэтому я решила отправиться в библиотеку, где завтра мне должны были предоставить рабочее место, и лишь после того, как мои мысли придут в порядок, вечером поговорить с этим человеком. До тех пор он посидит за решеткой, остынет, проголодается и будет не таким буйным… Должен быть.

Светило тусклое солнце и по узким улочкам бегал прохладный ветерок — предвестник вступающей в силу осени. Я думала о том, что именно мне нужно делать: рассказать кому-нибудь или промолчать? Если рассказать, то кому? Максу и его семье? Это первый вариант, который пришел мне в голову, но хотя я любила эту семейку, она мне казалась слишком уж навязчивой, что немного отталкивало.

Придя в библиотеку, я застала старушку, которую завтра должна была сменить. Она была в восторге от того, что я пришла именно сегодня, и ей не придется передавать мне свои дела завтра.

Рассказав мне всё в мельчайших подробностях от правил пожарной безопасности до картотеки посетителей, при этом постоянно разбавляя инструктаж рассказами о личной жизни, женщина провозилась со мной до девяти часов вечера, хотя рабочий день заканчивался в пять.

Возвращаться домой было страшно. Нарастающая мысль о том, что незнакомец мог выбраться из своей клетки и сейчас ожидает меня где-нибудь в темной гостиной, заставляла мою кровь стынуть в жилах. Потоптавшись возле закрытого здания библиотеки еще с полчаса, я всё же решилась пойти к Максу. К моему удивлению, в окнах его дома не горел свет, однако я всё же взошла на крыльцо и постучала в дверь. Спустя пять минут своего настойчивого биения в дверь и вглядывания в окна без тюлей, я окончательно потеряла надежду на то, что ко мне кто-нибудь выйдет.

Уже медленно идя к своему дому, я думала о том, что увидела в окнах соседского дома — это была запущенность. Ощущение, словно в этом доме никто не обитает уже очень давно, при том, что сейчас в нём живет семья из четверых человек… Наверное, они стеснялись состояния своего жилища, поэтому, за всё время регулярных посиделок на моей территории, они ни разу не пригласили меня к себе в гости.

Зайдя домой, я сделала пару быстрых шагов внутрь и резко включила свет в гостиной. Посмотрев наверх, я с облегчением выдохнула, увидев незнакомца всё еще находящимся за решеткой.

Разувшись, я также быстро, как и вошла, прошмыгнула на кухню. Только оказавшись напротив холодильника, я ощутила сильный голод, накопившийся за прошедший день, после чего еще раз подумала о том, что человек за решеткой должен быть невероятно голодным, а значит и смирным. Сделав на быструю руку десяток бутербродов, разложив их на фарфоровой тарелке, накрытой белоснежной салфеткой, и грузно выдохнув, я, наконец, отправилась наверх.

Медленно поднимаясь по лестнице, тяжело хромая на правую ногу, я оторвала взгляд от бутербродов лишь после того, как на достаточном для своей безопасности расстоянии остановилась напротив запертой узорчатой решетки. Мой взгляд мгновенно пересекся со взглядом обидчика, стоявшего напротив меня, после чего в воздухе между нами повисла минутная тишина.

— Я раньше не видела тебя в городе. Ты, наверное, недавно приехал, — я запнулась, смотря в холодно-отчужденные глаза молодого человека. — Кхм… Сколько часов ты пробыл в этой комнате и как ты сюда попал?

— Часов, — с непонятной мне иронией повторил незнакомец. Только теперь, при свете ламп я могла четко разглядеть говорившего со мной. Это был парень двадцати трех-пяти лет, высокий, эталонного телосложения, с изумрудными глазами и прекрасным гладким лбом. Я назвала ему текущую дату и время, так как решила, что его ирония связана с тем, что он не до конца ориентируется во времени, но он молчал.

— Вот, — наконец тяжело выдохнула я. — Ты, должно быть, голоден. Я сделала бутерброды с сыром и ветчиной.

Всё еще стоя максимально далеко от решетки, боясь того, что он резко высунет руку и притянет меня к себе, я протянула ему бутерброд с ветчиной. Около пяти секунд он смотрел прямо мне в глаза, после чего опустил руки, до этого скрещенные на груди, и сделал полшага в мою сторону. Медленно, чтобы, как мне показалось, не спугнуть меня, он протянул свою правую руку через решетку. Как только он уверенно взял кончиками пальцев протянутый мной бутерброд, я сразу же выпустила его из рук и отпрянула назад.

За этот вечер дальше мы не продвинулись.

X

Осень окончательно вступила в свои права, утверждая свою позицию осыпанием с деревьев позолоченной и окровавленной листвы, сокращая часы дня, нагоняя сумерки с каждым вечером на несколько минут раньше положенного им прежде времени, крича через дымоход камина необузданным воплем ветра и заставляя воробьев, в долгие холодные вечера, сбиваться в стайки под стрехой моего ветхого дома.

Уже больше недели я ежедневно ходила на работу. Мой рабочий день начинался в девять утра и заканчивался в пять вечера. Всё это время у меня напрочь отсутствовало желание возвращаться домой, поэтому я засиживалась в библиотеке до девяти вечера, перечитывая в очередной раз «Грозовой перевал» или наводя порядок в старых стеллажах, заполненных пыльными, много лет никем не читаемыми книгами.

Каждый день просыпаясь в восемь утра, я шла в ванную, приводила себя в порядок, после чего завтракала, кормила Маффина и относила завтрак наверх своему молчаливому пленнику. Затем проходил длинный, почти без посетителей, рабочий день, который заканчивался плотным ужином — я давно лишила себя нормального обеда. Каждое утро и каждый вечер я относила своему обидчику порцию завтрака и ужина, и каждый раз пыталась заговорить с ним: спрашивала, как ему спалось, желала приятного аппетита, говорила о хмурой погоде — но всё тщетно. Незнакомец оставался молчаливым узником, которого я боялась выпустить, опасаясь его агрессивного поведения, которое он прекрасно продемонстрировал при первой нашей встрече. Впоследствии этот человек не проявлял ярко выраженной враждебности по отношению ко мне, если не считать его спонтанного признания в том, что он хочет сомкнуть свои руки на моей шее, чтобы услышать её хруст…

Живя под одной крышей с маньяком, я ни на мгновение не забывала о том, что наше знакомство едва не стоило мне ноги, на которую я уже почти перестала хромать. Несколько раз я хотела рассказать о происходящем в моем доме Максу, еще более меня тянуло обратиться в полицию, но что-то, чего я не могла объяснить самой себе, всякий раз останавливало меня на полпути к цели. Я словно боялась, что с передачей контроля над своим узником другим людям, я потеряю контроль над ним, а, значит, буду бояться теней каждого угла своего дома. Вдруг он сбежит из полиции? Вдруг его оправдают? Вдруг он вернется сюда? Вдруг закончит начатое?

Всё дошло до того, что, не смотря на выходные, я решила уйти на работу, а затем в лес, чтобы не оставаться под одной крышей с тем, кто непрерывно, молча наблюдал за моими передвижениями по дому. Единственное место, где меня не было видно из его «клетки», за исключением ванной, была кухня, на которой я начала проводить основное количество своего времени. Однако жуткое чувство присутствия в доме живой души, которую я обоснованно считала агрессором, заставляло меня дергаться даже вне зоны своей досягаемости. Мне казалось, что он меня видит отовсюду и везде, из-за чего по моей спине часто пробегали холодные мурашки. Иногда я задумывалась над тем, что, по факту, я держу живого человека взаперти, но нотки страха снова умоляли мой здравый смысл заткнуться, шантажируя меня тем, что если я расскажу об «этом» кому-нибудь из посторонних — узника сразу же выпустят, и он, рано или поздно, может совершить очередную попытку прикончить меня, и никто не даст мне гарантии на то, что в следующий раз у него снова ничего не выйдет. И почему-то я была уверена в том, что он обязательно предпримет очередную попытку лишить меня жизни, словно я ему навредила более, чем смогла бы навредить за всю свою жизнь кому бы то ни было.

После завтрака я сразу же ложилась спать, чтобы не чувствовать себя подопытным зверьком, за которым наблюдают по другую сторону решетки. Однако сон ко мне не шел. Хотя я и накрывалась с головой тонким одеялом, поверх которого лежал красный шотландский плед, всё равно я всей спиной чувствовала, как оттуда, сверху, из-за решетки за мной наблюдает два холодных, колких глаза. Засыпать приходилось в течение безумно длинного, вязкого часа, и просыпаться по несколько раз за ночь, из-за холода или воя ветра в дымоходе.

Сегодня, десятого октября, я впервые вернулась домой раньше прежнего. В библиотеке стало настолько холодно, что изо рта валил густой пар, и, как назло, дряхлый чайник, который достался мне по наследству от старухи-библиотекарши, отказался работать в самый ответственный момент — когда я хотела вскипятить себе пятую кружку.

Так и не дождавшись окончания рабочего дня, я ушла без пятнадцати пять. По дороге домой я встретила Лидию. Старушка стояла на крыльце своего дома с уже состряпанным яблочным пирогом. Она ежедневно передавала мне свои пироги через Макса, который с каждым днём всё больше клеился к моей скромной персоне. Эти малиновые, яблочные и черничные пироги, если честно, уже не лезли в горло, но я продолжала их брать из вежливости. Вчерашний пирог я выкинула даже не попробовав — Маффин отказывался есть подобную пищу и, по непонятным мне причинам, мой узник тоже не любил пироги, каждый раз оставляя большие сдобные куски нетронутыми.

С Максом мы ежедневно проводили вместе минимум час. Он иногда заходил ко мне на работу и я позволяла провожать себя до дома, но, с появлением в моей жизни узника, я перестала приглашать его в дом, ссылаясь на жуткий беспорядок. Макс мне нравился, честно, как только может нравится друг. Он весь прошедший месяц был со мной рядом и, если не учитывать милые разговоры с посетителями, онлайн-переписку и менее частые созвоны с друзьями, Макс был единственным, с кем я вживую так много общалась в последнее время. Однако я понимала, что я не смотрю на него, как на человека, которого мне хотелось бы поцеловать или, хотя бы, обнять… А он на меня так смотрел. Это мешало нашему общению, поэтому я старалась не впускать его в свою душу дальше пределов моего разума.

Взяв пирог у дряхлой старухи, обладательницы необычайно синих глаз и едва ли ни самой доброй улыбки во всем этом городе, я поинтересовалась о её самочувствии, после чего поблагодарила её за очередное подношение и отправилась к своему дому. Оставив тарелку с пирогом на крыльце, я открыла дверь в дом, после чего развернулась и зашла за северную стену дома, к которой прилегал старый сарай с дровами. Набрав большую охапку пален, я отправилась назад, и, уже выходя из-за, угла в испуге едва ли не подскочила. Передо мной стоял высокий Макс и смотрел на меня своими большими черными глазами. Одно полено свалилось с верхушки пирамиды, которую я создала благодаря немалыми усилиям, и чуть не отбило мне мою многострадальную правую ногу, но я вовремя увернулась от опасности, после чего еще два полена из моих рук полетело прямо к моим ногам.

— Что ты здесь делаешь? — не очень дружелюбно поинтересовалась я, чему причиной было моё откровенное разочарование из-за разрушенной пирамиды дров.

— Бабушка сказала, что передала тебе пирог, и я подумал, что мог бы составить тебе компанию за чашкой чая, — весело ответил Макс, нарочно не заметив недовольной интонации в моем вопросе, после чего подобрал три упавших полена и сейчас уже шел вслед за мной.

— Напрасно ты так думаешь, — ответила я, остановившись на крыльце, напротив открытой входной двери. — Сегодня я хочу провести вечер с котом. Можешь положить это сверху, — сказала я, указывая взглядом на поднятые им поленья.

— Но кот не умеет рассказывать анекдоты, — укладывая поленья поверх моей охапки, решил отшутиться он.

— Хорошее замечание, но сегодня в другой компании я не нуждаюсь.

С этими словами я закрыла входную дверь ногой и отправилась к камину, который находился между кухней и прихожей, вглядываясь своим раскрытым черным ртом в гостиную. Аккуратно уложив дрова возле камина, я обернулась на витражное окно в прихожей и дождалась, пока Макс уйдет с крыльца, после чего отправилась за очередной охапкой дров.

Когда я возвращалась из сарая с третьей охапкой, я остановилась и, не обращая внимания на тяжесть дров, с минуту смотрела вверх, на нависающие прямо у меня над головой, низкие серые тучи. Они словно замерли над моим домом, не намереваясь двигаться с места, пока не дождутся поводыря-ветра, опаздывающего на встречу с ними. В округе было очень тихо, словно вся природа замерла, собираясь с силами перед тяжелой битвой. Так тихо, что я вдруг услышала мерные шаги, доносящиеся через дорогу от меня. Обернувшись, я заметила Мэнди, которая быстрыми шагами направлялась в мою сторону. Сделав вид, будто я не поняла, что она направляется именно ко мне, я отчего-то внутренне напряглась, как напрягаются перед неизвестной опасностью, и аналогично быстрым шагом, которым ко мне приближалась Мэнди, отправилась в сторону своего крыльца.

Поспешно заперев за собой дверь, я с грохотом кинула брёвна рядом с аккуратно сложенной кучей дров, после чего в входную дверь раздался отчетливый стук. Такой гулкий, мощный, тягучий удар обычно принадлежит мужской части населения планеты, поэтому я немного вздрогнула от неожиданности. И откуда в женской руке такая сила? Пока я рассуждала об этом, в дверь снова постучали. Не знаю почему, но меня эти удары раздражали.

— Что-то важное? — не сходя со своего места, прокричала я так громко, что за дверью меня точно должны были услышать.

— Соль закончилась, не могла бы одолжить? — наигранно-молящим голосом попросила соседка.

— Ничем не могу помочь, — всё еще продолжая кричать со своего места, откликнулась я.

— Жаль соли? — уже более прямым тоном поинтересовалась Мэнди.

— У самой закончилась вчера. Сходите к соседке через дорогу.

Еще полминуты я наблюдала через витражные окна прихожей за неподвижной тенью Мэнди, как вдруг моё внимание отвлек ощетинившийся кот, который минут десять неподвижно сидел на подоконнике, спокойно выглядывая на улицу, а сейчас лихо пробежал мимо меня на кухню. Переведя взгляд с убегающего кота на дверь, я не обнаружила больше признаков присутствия Мэнди на своём крыльце, после чего присела на корточки.

В доме было достаточно темно и очень холодно, поэтому, когда огромный чёрный рот камина озарился ярким оранжевым светом, на моей душе вдруг стало немного спокойнее. Успокоившись, я решила заняться обрядом, который проделывала каждую ночь перед сном, а именно — закрыть огромные шторы в гостиной. Когда дело было сделано, я обернулась и, наконец, посмотрела наверх. Незнакомец сидел неподвижно, облокотившись спиной о южную стену, положив левую руку на левое колено, подтянутое к груди, и смотрел на неровный, разгорающийся огонь в камине.

Подойдя к камину, я подкинула в него пару пален и осталась довольна тем, что после зимы тётка решила почистить дымоход, чем спасла меня сейчас от задымления. Отправившись на кухню, я запекла большую, красивую картошку в мундирах и состряпала огромную тарелку салата, заправленную моим любимым видом оливкового масла.

С каждым днём мне становилось всё сложнее жить под одной крышей с категорически настроенным по отношению ко мне незнакомцем. Ощущение, будто я преступник, удерживающий против воли человека и выжидающий момента, когда можно будет попросить за него баснословную сумму денег, начинало выжигать меня изнутри. В дни интенсивного самобичевания мне становилось очень тяжело психологически, возможно именно это и сказывалось на моём прерывистом сне. Однако выпустить агрессора не зная, переживу ли я момент его свободы, а если переживу, не вернется ли он за моей душой повторно, я тоже не могла.

XI

Как обычно принеся своему пленнику поднос с едой, я поставила его на пол. Весь процесс передачи еды был достаточно прост — на его стороне находилась ранее переданная мной посуда, на которую, на безопасном расстоянии, я аккуратно перекладывала еду. Сейчас же я аккуратно накалывала на вилку крупную картошку в мундире и выкладывала её на тарелку по ту сторону решетки.

— У тебя неправильное понятие о ужине.

— Прости? — замерла я. Я не ожидала, что он заговорит со мной, отчего сейчас наверняка выглядела очень глупо. Находясь в позе сэйдза[1], я умудрилась лечь грудью на свои ноги, и сейчас, с протянутой рукой, смотря на собеседника снизу вверх округленными глазами и с чуть приоткрытым ртом, я действительно выглядела нелепо. Почувствовав, что картошка соскальзывает с моей вилки, я быстро докинула её до пункта назначения, после чего поспешно выпрямилась.

— Ты плотно ешь на ужин, — пояснил парень.

— Это потому, что я лишена нормального обеда.

— Почему во время обеда ты не идешь в кафе или столовую?

— Проблема с деньгами.

— Тогда почему не приходишь обедать домой?

Я не хотела говорить правду о том, что его присутствие меня угнетает, поэтому сначала подумала солгать о том, что работа слишком далеко, но потом решила просто перенаправить вопрос в другое русло.

— Ты что, голодаешь?

— Выпусти меня и не придется заботиться о моем рационе.

— Конечно не придется, ведь твоей пищей стану я, — слегка прищурившись, произнесла я, после чего собеседник многозначительно посмотрел на меня. — Последние десять дней я не расставалась с блогом, посвященному вампирам…

— О нет-нет-нет, только не говори, что ты отсталая.

Подобное замечание меня задело, отчего я немного смутилась.

— Вообще-то, при нашем знакомстве, ты высосал из меня не менее трехсот миллилитров чистой крови.

— Однако сейчас ты кормишь меня обычной едой, и я не загибаюсь от жажды крови, и даже не иссох.

— При том, что именно иссохшим я тебя и нашла.

— Один-один.

— Я не согласна на ничью.

— Хочешь выйти победительницей?

Я быстро перекинула в тарелку собеседника огромную порцию салата и, резко вскочив, отправилась вниз. Уже через минуту я снова стояла перед своим заложником.

— Вот, съешь, — произнесла я, перекинув через решетку зубчик чеснока, который он проглотил не поморщившись.

— Не сегодня, — пожал плечами он.

— Что «не сегодня»? — не поняла я.

— Не сегодня тебе быть победителем.

Я выдохнула с облегчением, после чего пленник вопросительно на меня посмотрел.

— Выкинув из головы всякий мистический подтекст о твоей личности, мне стало легче, — пояснила я, садясь в позу лотоса на безопасном расстоянии от клетки.

— Можешь выкинуть осиновый кол из-под подушки, — криво ухмыльнулся собеседник.

— Не смешно.

— Да, не смешно, — подтвердил он, уже доедая картошку.

— Если ты не вампир, тогда зачем кусал меня?

— В крови содержатся белок, железо, соль…

— Ладно, — остановила пленника я, воспринимая его слова как издевательство. Наверное, из-за теории о вампиризме, он навсегда внес меня в список слабоумных. — Если я тебя выпущу, ты не причинишь мне вреда?

— Не хочу тебе врать — я тебя убью, — снова подтвердил свою целеустремленность в отношении моего благополучия незнакомец, отчего я напряглась и вытянулась в струнку.

— Тогда почему не убил меня сразу? — бурно вырвались слова из моей груди. — Только не говори, что из-за того, что я тебя укусила — не поверю. Я тебя даже прокусить не смогла, в отличии от…

— Я мог бы тебя прикончить даже через решетку, пока ты была в моих руках, — отрешенно прервал меня собеседник. — Достаточно было нажать на твою шею в нужном месте или перервать жилы на твоем запястье. Однако я вовремя осознал, что если не прекращу тебя загрызать — ты погибнешь, и никто меня не выпустит.

— Моё отсутствие первыми заметили бы соседи. Вскоре взломали бы дверь и увидели мой хладный труп. Ты бы дождался, когда они откроют твою решетку и переломал бы им всем хребты — вуаля, и ты свободен.

— Я не серийный маньяк.

— Хочешь сказать, что ты маньяк, который заинтересован в убийстве всего одного человека? — молчание. — За что меня убивать?

— «Ты виноват лишь тем, что хочется мне кушать» — процитировал басню собеседник. — Кстати, почему ты не попросишь помощи у соседей? Давно бы вместе меня открыли. Или ты действительно думаешь, что я всех перебью? У меня даже ножа нет.

Тяжело выдохнув, я молча встала со своего места и отправилась спать, по пути закинув в камин с десяток поленьев. Было ужасно в очередной раз услышать подтверждение того, что он серьезно настроен покончить с моим существованием, при этом не раскрыв мне причин своего жесткого приговора по отношению ко мне. Однако, не смотря на это, я стала меньше его бояться. Ключ от замка у меня, клетка крепкая и, главное, я разозлилась. Я была зла на человека, который критикует мой рацион, при этом уплетает мои припасы и угрожает мне лишением жизни.

И в правду, почему я не попрошу помочь соседей? Я ссылалась на то, что самое безопасное — это держать хищника за морду, нежели бежать от него в ожидании, когда он нагонит меня и разорвет на части. Если я отпущу его на волю или даже сдам в правоохранительные органы, я не смогу контролировать его действия и буду находиться в вечном напряжении, боясь, что он поджидает меня за углом моего дома или придет однажды в пустующую библиотеку…

На этот раз мой сон был крепким — я рано легла спать и проспала до половины восьмого. Отправившись на кухню, я наткнулась на вчерашний яблочный пирог Лидии. Съев четверть от него с тёплым чаем, я разрезала оставшееся и отнесла своему пленнику вместе с травяным чаем, думая о том, что злость делает меня храбрее — первую половину своего выходного дня я хотела провести на пикнике в лесу, в компании приехавшей из большого города на выходные к родителям подруги, и вдоволь насладиться редким солнечным днем осени, а во второй половине дня я решила смело расположиться дома перед камином, за чтением новой книги.

— Вот, — произнесла я и, не теряя бдительности, остановилась в шаге от решетки.

— Обычно ты говоришь «доброе утро».

— Ты всё еще желаешь меня убить, выйдя за пределы своей клетки?

— Всё еще.

— Тогда ты не заслуживаешь моего «доброго утра», — произнесла я и уже хотела уйти, но он меня остановил, что-то неразборчиво сказав. — Что? — переспросила я, понимая, что не он тихо говорит, а я вдруг стала слышать хуже. Даже собственный вопрос в моих ушах прозвучал как приближенное эхо.

— Оставь пирог.

Кивнув головой, я поставила пирог перед решеткой и отправилась вниз. Почему-то мне вдруг показалось, что я совсем не выспалась. На плечи упал груз минимум трехдневного недосыпания, и я, еле волоча своё тело, медленно опустилась на успевшую остыть кровать. Укутавшись в одеяло и прикрывшись сверху пледом, я провалилась в глубокий сон, обнимая большую, пышную подушку.

Когда я проснулась в восемь вечера, я подумала, что сейчас всё еще утро, и я пролежала не более десяти минут. Посмотрев же на мерно тикающие часы, я пришла в ужас и хотела быстро встать, но у меня это не получилось. Тело словно выдохлось — легкие отказывались нормально функционировать, а свинцовые ноги еле как передвигались по комнате. Однако мне слишком сильно хотелось в уборную, так что я осилила этот рубеж.

После туалета мне стало гораздо легче, но моё тело всё еще двигалось медленнее, чем мне хотелось бы. В доме было очень холодно, а на улице тихо и мерно моросил осенний дождик, словно пытаясь не досаждать мне своим присутствием. Разведя огонь в камине, я отправилась на кухню и, поставив кастрюлю на плиту, начала ожидать кипения воды, чтобы закинуть упаковку магазинных пельменей.

Казалось, будто вода не собиралась закипать сегодня. Съежившись и подобрав ноги под себя, я обняла свои подрагивающие колени. Сидя на стуле, я смотрела на капающие с крыши небесные слёзы. Наблюдая за их мерным отрыванием от края черепицы, мне вдруг захотелось пить, но я не сдвинулась с места, чтобы не спугнуть то незначительное тепло, которое успела создать вокруг себя в этой холодной комнатке.

Около пяти минут я варила пельмени, после чего залила их кетчупом и отправилась наверх. Впервые я взяла с собой две порции, решив поужинать со своим узником.

— Как ты не сходишь с ума, сидя вот так вот в четырех стенах и ничего не делая? — спросила я своего собеседника после того, как его порция была передана ему через прутья клетки.

— Кто сказал, что я ничего не делаю? — поинтересовался он, заставив меня вопросительно посмотреть на него. — Я собираю вот это, — приглушенно добавил он, после чего показал потертый кубик Рубика.

— Раньше не видела его у тебя, — сдвинула брови я.

— А я раньше не ел пельмени с кетчупом, но не смотря на это решительно убежден, что это ужасно.

— Странно — я была уверена в том, что завернутое в тесто мясо, политое соусом кровавого цвета, тебе придется по душе.

— Мне было бы по душе, если бы начинкой этих пельменей была ты. Но — да, теперь мне действительно приятнее это употреблять.

— Наверное, ты сектант.

— Скорее я жертва сектантов.

— Сложное детство? — спросила я, но он не ответил. — Почему тебя никто не ищет? Ни одной листовки. Нигде. Порешил всех своих знакомых?

— Их порешило время.

— Не уверена, что правильно поняла формулировку твоего ответа, — я не хотела вдаваться в подробности его слов и влезать в душу к тому, кто меня ненавидит, поэтому перевела разговор на более интересующую меня тему. — За что именно я удостоилась твоей ненависти, о, незнакомец, ворвавшийся в мой дом, причем неудачно.

— Почему неудачно?

— По-моему, это очевидно — ты проник через окно в заброшенную комнату в хэллоуинском гриме, с надеждой притаиться, однако дверь изнутри была заперта. Плюс к этому — ты стал пленником. Так почему ты выбрал именно мой дом? Или правильнее говорить — меня?

— Перечитай басню, которую я вчера упомянул.

— Ты непременно хочешь меня прикончить?

— Не пойми меня неправильно, но непременно.

— Как тут вообще можно понять неправильно? — тяжело выдохнула я. — Слушай, я слишком гуманна, чтобы заморить тебя голодом, поэтому ты будешь пока что жить. Однако, если вдруг однажды ты окажешься на свободе и получишь свободный доступ к моей шее, обещай хотя бы, что я не буду мучиться.

— Обещаю.

С этой минуты мы стали опасными знакомыми, в некотором смысле зависящими друг от друга: я обещала, что в ближайшее время он не умрет от голодной смерти, а он обещал, что в случае своего освобождения, я не умру от мучительной. После данных нами обещаний, мой пленник стал более общительным и страх перед ним начал постепенно терять свои рубежи в моём сознании.

— Я не спрашивала, потому что прежде мне было безразлично… — на одном выдохе произнесла я. — Как тебя зовут?

— Ричард.

— Который «Львиное Сердце»?

— А тебя?

— Меня зовут Камилла.

— Которая «цветок»?

XII

Спустившись вниз, я села напротив разгоревшегося камина, на пододвинутое к нему кресло-качалку, и укуталась старым, но хорошо вычищенном пледом. Сытый Маффин, уютно разместившись у меня на коленях, приятно заурчал, издавая сильную вибрацию. Спустя полчаса я начала дремать и, в итоге, проснулась в начале двенадцатого, когда в камине уже дотлевали последние угольки. Выглянув в окно, чтобы убедиться в том, что на улице прекратил моросить дождь, я накинула куртку прямо на пижаму, взяла с собой фонарик и отправилась в сарай за дровами. Найдя одноколёсную тележку, я загрузила её до отвала и покатила в сторону крыльца. Хотя у меня и был фонарик, я пугалась каждого шороха и писка, которыми была наполнена ночь на окраине леса. Только сейчас я заметила на подоконнике витражного окна у порога давно остывший пирог. Я положила его на тележку и подумала о том, что слишком резко поступила с Мэнди, не одолжив ей соли, а её старушка всё еще продолжает печь для меня пироги. На секунду мне даже стало стыдно.

Зайдя в дом, я заперлась, после чего еще дважды коротко дёрнула ручку двери, чтобы убедиться в своей безопасности. Закинув мерзлые березовые и сосновые поленья в жерло своего домашнего вулкана, я взяла стопку журналов, которые на полгода вперед выписала покойная тётка и отправилась наверх.

Ричарда не было возле решетки, поэтому я шепотом позвала его по имени. В темноте послышался шорох и, спустя несколько секунд, он вышел из тени.

— Прости, что разбудила. Принесла тебе новое развлечение, — я потрясла десятком глянцевых журналов в руке, — завтра планирую весь день провести в походе в лесу, поэтому лучше отдать это тебе сейчас.

— Могла бы оставить у решетки.

— Нет, мне нужно было обязательно тебя разбудить, чтобы ты мучился, снова засыпая на холодном и твердом полу.

— Кстати в тему — лучше бы ты принесла хотя бы полотенце. Благо здесь уборная есть, иначе совсем бы наплевала на мою гигиену…

Мы, почему-то, говорили шепотом. Наверное потому, что близилась полночь и все в этом городе уже давно спали.

— Я и так на нее забила. Журналы принесла лишь для того, чтобы твой мозг не начал деградировать, и ты не разучился читать. Иначе задушишь меня и даже записку не напишешь для правоохранительных органов, потому что читать и писать разучился.

Я со злостью протянула журналы через решетку в руки узнику, после чего спустилась вниз. Подкинув в камин четырнадцать пален, я отправилась в кровать мимо рыжего кота, занявшего моё кресло-качалку, и, укутавшись в тёплое одеяло, прильнув головой к мягчайшей подушке, почти сразу заснула.

Следующее утро началось бодро. После принятия душа и высушивания волос, я твердо решила провести второй свой выходной более активно и позавтракать в лесу. Отрезав себе клубничный пирог Лидии, а вторую его часть, вместе с геркулесовой кашей, занеся Ричарду, я была готова к новому дню.

Закинув старый рюкзак за плечо и взяв глубокую плетеную корзину, я вышла во двор в двенадцать минут десятого и быстро шмыгнула в лес. Погода была замечательной. Солнце еле-еле пробивалось из-за перистых облаков, тускло освещая пёстрый осенний колорит леса. Под низкими лапками елей красовалось разнообразие грибов. Сентябрь выдался на редкость тёплым и солнечным, с мелкими грибными дождями, поэтому в этом году грибов было море, хотя собирающих их в этой части леса почти не было. Можно было подумать, будто я оккупировала эту территорию, потому что кроме себя я в нём никогда никого не встречала, что было странно, так как наш город славился своими грибниками. Каждую осень местный рынок был завален осенними дарами леса, однако эти дары собирали в основном с западной стороны города, по непонятным мне причинам совершенно не заходя на восточную его часть.

Уже спустя час похода моя корзина была переполнена лешьим мясом — так люди в нашей местности называли грибы. Оставив переполненную корзину под одной из знакомых мне елей и прикрыв её лапками дерева, я, с полной уверенностью в том, что её никто не тронет, отправилась к стародавнему дубу, растущему в километре на восток. Дойдя до пункта назначения лишь за час — по пути я постоянно останавливалась, чтобы полюбоваться красотами осени — я села у изножья векового дуба и достала из рюкзака пирог. Наслаждаясь вкуснейшей выпечкой и наблюдая за красивой белкой, мирно сидевшей на, почти оголенной, ветви дуба, я мысленно поблагодарила добрую женщину за заботу, которую она проявила в ответ на моё хамское поведение по отношению к её невестке. Уже доев пирог, я решила всё-таки зайти к Максу и поблагодарить его семью за заботу.

Солнечные лучи и внезапно разлившиеся внутреннее тепло одолели меня и, после плотного завтрака, я в очередной раз начала впадать в дремоту. Вообще я заметила, что в последнее время стала спать гораздо больше обычного, но я списывала это на изменение светового дня.

Проснулась я из-за холодного ветерка, колко ласкающего пальцы моих рук. Открыв глаза, я поняла, что проспала достаточно долго и погода за это время успела порядком испортиться. Часы на мобильном показывали половину седьмого вечера, что означало, что мне необходимо поспешить вернуться обратно. Быстрыми шагами я отправилась к оставленной мной прежде корзине с грибами, больше не отвлекаясь на любование природой. Спустя десять минут быстрого шага, буквально в двух шагах передо мной пронесся огромный бурый сохатый. Видимо, я спугнула лесного великана, несясь по его дому бесстрашно громким шагом. Словно извиняясь перед рогатым за лишний шум, я встала на цыпочки и, стараясь не касаться лишних веток, побежала сквозь лес. Наверное, со стороны я походила на куропатку, быстро перелетающую между холмиками.

Наконец добравшись до своей корзины, я еще пятнадцать минут брела к дому. Оказавшись в гостиной, я сразу же посмотрела наверх, но Ричарда у решетки не оказалось и я решила не вызывать его на диалог. С каждым днем меня всё сильнее волновало, что я до сих пор не могла понять, кто или что он такое…

На скорую руку вымыв грибы и замариновав самые мелкие в двух глиняных горшочках, я установила их в духовку на сто восемьдесят градусов и, взяв мешочек соли, отправилась к соседям.

Дома я застала Лидию и Макса, которые впервые пригласили меня внутрь. Зайдя в обшарпанный коридор, мы сразу повернули направо и вскоре оказались на маленькой, но уютной и тёплой кухне. Я извинилась за своё недавнее поведение, о котором они, судя по их расположению ко мне, уже и не помнили. Приняв от меня кило соли, Лидия начала суетиться и накрывать на стол. В это время Макс, сидя напротив меня, весело улыбался и показывал всем своим видом, что рад моему приходу.

Я отказалась от очередной порции пирога, ссылаясь на нежелание сбивать аппетит перед ужином, однако выпила три чашки душистого чая с чем-то отдаленно напоминающим мёд.

У моих соседей было тепло и уютно. На кухне вкусно пахло пирогами и душистым чаем, малиновым вареньем и свежей мятой, осенними яблоками и засушенным гербарием (рукоделие Мэнди). Мне не хотелось уходить, но уже прошло полтора часа с момента, когда я включила духовку, и мне нужно было возвращаться, чтобы покормить своего кота и пленника.

XIII

Лешье мясо было готово. Открыв крышки горшков, чтобы дать блюду немного остыть, я принялась за разведение огня в камине, как вдруг в дымовой трубе послышался страшный скрежет. Прислушавшись, я на мгновение замерла, а через несколько секунд из трубы прямо в груду пепла свалилось окаменевшее тело большого черного грача. Лежащий на кресле-качалке кот ощетинился, но, встретившись со мной взглядом, тут же успокоился. Подняв железным совком с длинной ручкой окаменевшее тельце большой для своего вида птицы, я вынесла её на улицу и опустила в мусорный бак — деть мне её больше было некуда.

Вернувшись, я успешно развела огонь и, поставив на поднос два горшочка с крепким чаем и имбирным печеньем, отправилась наверх. Ричарда не оказалось за решеткой, однако я слышала звук льющейся воды в ванной комнате, поэтому не успела испугаться его отсутствия.

— Ужин, — громко произнесла я, переложив еду в посуду, находящуюся по ту сторону решетки. Спустя минуту Ричард появился передо мной с мокрыми волосами.

— Принимал душ?

— Приходится обтираться каким-то старым лоскутом ткани.

— Не стремился бы меня убить — вытирался бы махровым полотенцем.

— Грибы. На ужин. Ты серьезно?

— Я знаю, что это тяжелая пища, особенно на ночь, так что не нужно читать мне мораль.

Около пятнадцати минут мы ели в полном молчании, пока я, наконец, не решила начать непринужденную беседу:

— Ты ведь понимаешь, что так не может продолжаться вечно? — поинтересовалась я, после чего словила на себе вопросительный взгляд парня. — То, что ты за решеткой… Это… Как минимум… Неправильно, что ли.

— То, что я за решеткой — это как минимум несправедливо.

— Несправедливо — это желать меня убить без причины.

— Кто сказал, что без причины? — спросил он и на сей раз уже я непонимающе на него посмотрела. — У меня нет выбора. И даже если бы он у меня был, я бы долго не раздумывал.

— То есть, меня заказали, — усмехнулась я. Это становилось даже смешно. — Кто и когда?

— Иронизируешь?

— А как с тобой серьезно разговаривать? Ладно, хочешь меня убивать, продолжай хотеть, но делай это за решеткой…

Спустя несколько минут я спустилась вниз, вымыла посуду и подкинула дрова в камин, после чего отправилась в спальню тётки. Со дня её смерти я ни разу не заходила туда и, открыв дверь внутрь, я вдруг почувствовала холод. Комната всё это время была закрытой и толком не прогревалась, поэтому сейчас в ней было достаточно прохладно.

Я включила маленький настольный торшер, с плетенной бронзовой ножкой, и комната мгновенно залилась тусклым, тёплым светом, в котором практически ничего нельзя было рассмотреть, толком не привыкнув к освещению. Двухместная дряхлая кровать стояла впритык к стене, возле единственного в комнате, огромного окна, завешенного старой, полупрозрачной шторой, и смотрящего прямо на кладбище. Выдернув одеяло из пододеяльника, я взялась за подушку, чтобы проделать с ней то же самое, но как только я дёрнула её с места, из-под неё вывалился небольшой, плоский, деревянный прямоугольник. Взяв его в руки, я сразу поняла, что это всего лишь закрытая шкатулка, но в тусклом освещении мигающей лампы отчетливо рассмотреть её у меня не представлялось возможности. В итоге я отложила её на прикроватную тумбочку, после чего всё-таки сдёрнула с подушки пыльную наволочку. Завернув подушку в одеяло, я вышла из комнаты, оставив дверь открытой, чтобы не забыть вернуться сюда завтра. Неся перед собой этот грузный свёрток, я отправилась к пленнику, который не собирался попытаться выбраться из своей камеры посредством сотрудничества со мной, а именно — отказаться от моего убийства.

— Давай я передам тебе это, — произнесла я, встряхнув перед собой пыльным одеялом.

— Специально сняла постельное белье, чтобы не смог связать канат для побега через окно?

— Если честно, до сих пор не понимаю, почему ты не выпрыгиваешь через окно, — ответила я, передавая через тонкие щели решетки одеяло, которое с треском тянул к себе Ричард. — Вроде не так уж и высоко… Хотя, сломать ногу при неудачном падении, всё же есть шанс. Неужели так боишься высоты?

— Я ничего не боюсь.

— Хм, — мне показалось, словно он рисуется, но я не успела заострить на этом внимания, как легкая улыбка коснулась моих губ. — Представь себе только: ты, бесстрашный антигерой, прыгаешь из окна, ломаешь себе ногу, а лучше обе ноги и руку, хотя я не представляю, как можно так неудачно спрыгнуть… И вот ты весь такой сломанный лежишь под окном моего дома и ждешь, когда я тебя найду. А потом, когда я тебя наконец нахожу, я везу тебя в больницу, где тебе накладывают гипс на все твои конечности, после чего я отвожу тебя на инвалидном кресле обратно к себе домой, забочусь о тебе, кормлю из ложечки, так как у тебя наверняка переломана именно правая рука и близких родственников ты не имеешь, а ты в это время весь такой злой, ждешь когда сможешь меня убить из жажды крови…

— Во-первых: не из жажды крови…

— Ну, ладно, убить меня не из жажды крови. А что во-вторых?

— А во-вторых: ты бы не стала обо мне заботиться.

— А что я, по-твоему, сейчас делаю? — спросила я и подушка вдруг с треском просунулась через решетку, выбросив из себя клуб пыли, словно отцветший одуванчик.

XIV

Спустившись вниз, я еще раз подкинула дров в камин, после чего сладко заснула. Впервые за долгое время я спала спокойно, едва ощущая кончиками пальцев, как Маффин вибрирует у моих ног.

С утра я встала пораньше, наносила дров к камину и позавтракала вместе с Ричардом, после чего отправилась на работу.

Когда утром я поднялась к Ричарду, он уже не спал, разглядывая журналы, принесенные мной прежде. Подумав о том, что он наверняка их успел перечитать по несколько раз, я решила принести ему сегодня что-нибудь интересное из библиотеки.

В конце рабочего дня ко мне зашел Макс и пригласил в кафе — я решила согласиться. Съев по куску «Наполеона» и выпив пару чашек чая, уже спустя полтора часа веселой беседы мы отправились по домам. Макс препроводил меня лишь до своего дома, на сей раз не напрашиваясь в гости, что мне весьма понравилось, и торжественно вручил мне очередной пирог от бабушки. Настроение было на высоте, отчего я буквально влетела в дом. Включив свет, я прокричала куда-то вглубь комнат своему коту и пленнику:

— Приветствую вас, мои нахлебники!

— В хорошем настроении? — громко поинтересовался сидящий у своей стены Ричард.

— Знаешь, как давно я не ела «Наполеон»? — ответила я, переходя из прихожей в гостиную, по пути поправляя свои растрёпанные, густые волосы. — Я не ела его дольше, чем ты заперт в моём доме.

— Не думаю.

— Твоя ирония склонна к преувеличению.

— А твоя власть над замком склоняет тебя к рассеиванию бдительности.

— Я с тобой очень внимательна, дорогой мой узник! Вот, я даже принесла тебе стопку книг, чтобы ты не скучал, — продолжая всё так же громко разговаривать с Ричардом, я стояла между креслом-качалкой и диваном, на котором сплю, и показывала ему связку книг в своих руках.

— Уверен, что ты ничего толкового не смогла подыскать.

— Зря ты так. Я долго выбирала и принесла тебе лучшее из того, что когда-либо мне приходилось читать. У меня сегодня хорошее настроение и даже если ты сейчас чудом выберешься из своей клетки, и перебьешь мне шейный позвонок, я всё равно умру в хорошем расположении духа, так и знай.

После этого бессмысленного диалога я отправилась на кухню, насыпала Маффину его порцию купленного корма и приступила к приготовлению ужина. Сварив макароны-бантики, я смешала их с мягчайшим сыром, добавила к ним томатный соус и тщательно обжаренные боровики. Получилось весьма аппетитно.

XV

Медленно протекали октябрьские дни, и я даже не заметила, как наступило семнадцатое число. За это время я успела сблизиться со всеми живыми душами, которые меня окружали, даже со своим котом, с которым до конца сентября виделась не более пяти минут в сутки. Макс продолжал за мной ухаживать, хотя я не подавала ему повода, но иногда меня подкупала его настойчивость, поэтому вчера я даже согласилась сходить с ним на свидание в следующее воскресение.

В течение всей недели я каждый вечер поднималась наверх к своему пленнику, в надежде услышать хотя бы нотку сомнения в его решении прикончить меня, но каждый раз мои ожидания разбивались о холодную скалу отчужденности. Однако мои вечерние посиделки в его компании с каждым вечером становились всё дольше, и наши разговоры насыщались всё новыми красками. Мы с удовольствием обсуждали литературу, которую я приносила ему и которую он уже прежде читал. Тот факт, что все книги, которые я ему предлагала, им были уже когда-то прочитаны, меня разогревал. Моё желание найти хотя бы одно непрочитанное им произведение с каждым вечером нарастало, и к пятнице я заметила во взгляде Ричарда новую эмоцию — любопытство.

— Ну, что ты там сегодня принесла? — поинтересовался он после сытного ужина, когда я занесла тарелки на кухню и заново поднялась к нему наверх, держа за спиной очередную книгу. Я не ожидала от него заинтересованности, поэтому на моем лице растянулась искренняя улыбка, и я гулко выдохнула.

— Это «Грозовой перевал».

— И ты надеялась выиграть с такой артиллерией? Ты бы еще Шекспира принесла со скромной надеждой на то, что я не знаком с его творчеством.

— Если честно, я была уверена в том, что «перевал» ты прежде уже читал. Просто надеялась, что это было давно, и ты захочешь его перечитать снова. Это одно из моих любимых произведений.

— Ладно, — сдался Ричард, взяв книгу, которую я аккуратно положила у решетки, всё еще не теряя бдительности в общении с незнакомцем.

— Вот еще, — сказала я, вытаскивая из-за своей спины еще две книги, — басни. Этот сборник совсем новый, ему и года нет, поэтому взяла один себе, а второй тебе. На сто семьдесят восьмой странице открой.

— «И. А. Крылов[2]. Волк и ягненок», — вслух прочел он.

— Ты говорил, что это ответ на вопрос о том, почему ты хочешь меня убить.

— Именно.

— К своему великому стыду, я прежде не читала эту басню… Как насчет того, чтобы прочесть её по ролям?

— Я буду ягненок, а ты волк?

— Если в этом твой ответ, тогда да.

— Лучше, давай наоборот, иначе совсем запутаешься в метафорах, после чего споткнешься и успешно разобьешь себе нос.

— Хорошо, — отозвалась я, не обращая внимания на его иронию, и, сев в позе лотоса напротив решетки, открыла сто семьдесят восьмую страницу.

— Кхм, а кто будет читать слова автора? — поинтересовалась я.

— Ты.

— Нет, автор мужчина, так что давай ты.

Опустив первые четыре строки, Ричард начал с выражением читать свой текст, и я, стараясь не оплошать в актерском мастерстве, начала подражать ему:

Ягненок в жаркий день зашел к ручью напиться;

И надобно ж беде случиться,

Что около тех мест голодный рыскал Волк.

Ягненка видит он, на до́бычу стремится;

Но, делу дать хотя законный вид и толк,

Кричит: «Как смеешь ты, наглец, нечистым рылом

Здесь чистое мутить питье

Мое

С песком и с илом?

За дерзость такову

Я голову с тебя сорву».—

«Когда светлейший Волк позволит,

Осмелюсь я донесть: что ниже по ручью

От Светлости его шагов я на сто пью;

И гневаться напрасно он изволит:

Питья мутить ему никак я не могу».—

«Поэтому я лгу!

Негодный! Слыхана ль такая дерзость в свете!

Да помнится, что ты еще в запрошлом лете

Мне здесь же как-то нагрубил:

Я этого, приятель, не забыл!» —

«Помилуй, мне еще и отроду нет году»,

Ягненок говорит. «Так это был твой брат».—

«Нет братьев у меня». — «Так это кум иль сват (здесь Ричард повысил тон)

И, словом, кто-нибудь из вашего же роду.

Вы сами, ваши псы и ваши пастухи,

Вы все мне зла хотите,

И если можете, то мне всегда вредите:

Но я с тобой за их разведаюсь грехи».—

«Ах, я чем виноват?» — «Молчи! устал я слушать

Досуг мне разбирать вины твои, щенок!

Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать».

Сказал и в темный лес Ягненка поволок.

— Конец неоднозначный, — спустя минуту молчания, констатировала я.

— Почему же?

— Здесь не сказано, что ягненок погиб — здесь сказано, что волк уволок его.

— По-моему, концовка очевидна, однако каждый видит лишь то, что хочет видеть.

Я искренне хотела увидеть то, что в этой басне видел Ричард по отношению ко мне, и также искренне не хотела замечать того, как он трактует её концовку, хотя и понимала, что ягнёнок не выжил.

XVI

Проснувшись в шесть часов утра от страшного грома, я посмотрела в полоску просвета между двумя шторами, которые прежде были сомкнуты вплотную, но сейчас между ними пролез Маффин и раздвинул их для того, чтобы сесть на свой любимый подоконник. Хотя раскаты грома были невероятной и даже страшной силы, дождь еще не начался. Встав с дивана, я посмотрела наверх, но Ричарда не увидела. Сходив в туалет, я отправилась в комнату тётки, в которую в течение недели так ни разу и не зашла, хотя и собиралась сделать это каждый день.

Взяв с прикроватной тумбочки интересующую меня шкатулку, я еще раз убедилась в том, что она закрыта. Снова попытавшись поискать ключ в пустой комнате, в которой кроме кровати, тумбочки и настенной полки, повешенной на стене в ногах кровати, ничего больше не было, я так и не смогла найти интересующую меня вещь.

Быстро покончив с поисками ключа под гулкие раскаты грома, я уже хотела вернуться обратно в гостиную, как вдруг, через полупрозрачные шторы, заметила странное голубое сияние где-то вдали. Отдёрнув мешающие обзору шторы, я прищурилась и увидела нечто странное: на кладбище, над несколькими могилами, светились голубые огоньки в форме капли. Около минуты я пыталась понять что это такое, но мне помешал резко начавшийся ливень невероятной силы, с началом которого сияние исчезло за пеленой дождя. Постояв у окна еще с полминуты, я с разочарованием вернулась в гостиную, развела огонь в камине и отправилась наверх.

— Спишь? — шепотом спросила я, вглядываясь за решетку.

— Нет, — тихо ответил Ричард и, встав с расстеленного на полу одеяла, заменявшего ему матрас, подошел к решетке, после чего уселся в своей любимой позе — облокотился спиной о южную стену.

— Жуткий гром, — констатировала я.

— Что ты здесь делаешь?

— Не спится.

— Я не об этом. Что ты делаешь в этом городе? Ты разве сейчас не в студенческом возрасте?

— Мне исполнилось восемнадцать несколько недель назад.

— Чего-то я не помню, чтобы ты праздновала.

— Я не собиралась праздновать.

— Странно. Обычно молодые люди жаждут навсегда запечатлеть своё восемнадцатилетние и порой ради этого прибегают даже к самым радикальным мерам.

— Не переживай — мой восемнадцатый день рождения навсегда запечатлелся в моей памяти. В этот день ты чуть не убил меня, а на следующий день я узнала, что попыток меня прикончить ты не оставишь. Соответственно, в случае реализации твоего обещания, которое ты преподнес мне в качестве подарка, я рискую не дожить до своего девятнадцатого дня рождения, — как-то слишком спокойно произнесла я, на что Ричард холодно промолчал, поэтому я решила продолжить. — Знаешь, я сегодня утром вспомнила о том, что на похоронах мысленно решила часто посещать могилу своей тётки, однако так ни разу туда и не сходила… Сейчас думаю почему, но не могу ответить на этот вопрос. Я много раз хотела сходить туда, но всегда находила причину не идти… Хммм… И всё же нужно будет сходить…

— Давно она умерла?

— Этим летом.

— Это из-за утраты близкого человека ты не поступила в университет?

— Слишком глупо предполагать, что каждый родственник способен быть родственной душой. Да, внутри меня было щемящее чувство от того, что я потеряла последнюю родственницу, но родственную душу я не теряла, так что утрата не смогла нанести моему сердцу незаживающие рубцы. Но моя жизнь больше не могла быть прежней, и передо мной стал выбор: уйти или остаться. Выбор — это вообще абстрактная вещь. Зачастую выбирать не из чего, даже если есть видимость того, что у тебя два пути и лишь тебе решать по какому из них идти. Я выбрала остаться здесь, но на самом деле, «остаться» выбрало меня. Это место привязало меня к себе, приучило дышать только его воздухом и после этого решило отпустить, заведомо зная, что мои лёгкие не выдержат другого эфира, при этом приправив всё это словами: «Выбирай, либо ты уйдешь и задохнёшься еще совсем молодой, либо ты останешься и сможешь дышать полной грудью, пока не иссохнешь». Какой же это выбор? Это приговор, который составлялся в течение всего моего детства ровно к моему совершеннолетию. Однако я наслаждаюсь его исполнением. У меня даже не забрали право говорить знакомым о том, что это мой выбор. Я узник, наслаждающийся своим пленом.

— Если бы ты уехала, ты бы не встретилась со мной.

— Неплохо знать заранее, из-за кого покинешь этот мир. Еще неплохо было бы договориться по поводу того, как именно я покину его, если ты всё же сможешь до меня добраться. Но давай обсудим это позже, ладно? Не хочется настроение портить.

Спустившись вниз, я подкинула дрова в разгорающийся камин. В доме было достаточно холодно и, представив, как сейчас холодно там наверху у Ричарда, я взяла свой клетчатый шотландский плед и снова поднялась к нему. Мой пленник лежал на одеяле, прислонив подушку к стене, и смотрел в потолок.

— Вот, держи. Сейчас, из-за разгулявшегося шторма, ты всё равно не сбежишь. Однако, если я не успею проснуться до того, как шторм закончится, а ты подсуетишься, сделаешь из пледа канат и выпрыгнешь в окно… В общем если ты успеешь добраться до моего бренного тела прежде, чем я проснусь, можешь не стесняться и не будить меня из солидарности или для предсмертной речи — просто придуши меня моей же подушкой, я не буду возражать.

— Сегодня спи спокойно, — произнес в ответ он уже после того, как я оставила плед у решетки и теперь спускалась вниз.

На сей раз я действительно спала спокойно. Не знаю почему, но я была уверена в том, что Ричард не вылезет через окно, даже если к нему приставить лестницу. Возможно, он боялся высоты, но тогда как он смог проникнуть в ту комнату, если не через окно?

XVII

Проснувшись в девять утра и приняв душ, я отварила два десятка яиц всмятку и отправилась наверх, прихватив соль, крепкий чай с песочным печеньем и вчерашний яблочный пирог от бабушки-соседки, с которой за последнюю неделю мы сильно сблизились. Я пару раз заходила к ней на душистый чай и в компании её дружной семьи угощалась вкуснейшей свежей выпечкой. Если честно, их присутствие в моей жизни отвлекало меня от одиночества. Помимо соседей, я пару раз в неделю общалась с подругой по школе, которая застряла в этом городе из-за любви — в восемнадцать лет вышла замуж за двадцатитрехлетнего бойфренда и сейчас, в свои двадцать, уже была на первом месяце беременности. Кроме этой подруги я иногда общалась с одноклассницей-продавщицей, работающей через дорогу от моей библиотеки, и молодым слесарем, который в свои двадцать семь уже успел стать отцом двух красивых мальчишек. Вот и весь круг моего живого общения, если не учитывать редких посетителей библиотеки и Ричарда — остальные девяносто процентов моего общения было заперто в социальных сетях.

В полном молчании, я съела три яйца, пять печенек и выпила свой чай, пока Ричард доедал очередное яйцо.

— Это невероятно, — вдруг произнесла я.

— Что именно? — невозмутимо поинтересовался пленник.

— Ты только что съел семнадцать отварных яиц.

— Что поделаешь, если это единственное блюдо, которое у тебя нормально получается готовить.

— Нет, я серьезно. У тебя зверский аппетит. Отныне обещаю готовить тебе в два раза больше, чем себе, — официальным голосом объявила я, после чего вдруг засмеялась, словив на губах Ричарда ухмылку.

— Ешь свой пирог, — отозвался он.

— Вот, смотри, что я нашла, — вытащив из-за спины свою находку, сказала я.

— Шкатулка?

— Закрытая шкатулка. Никак не могу её открыть — по-видимому, ключ от нее потерялся. Как думаешь, что в ней? — спросила я и потрясла находкой, как бы доказывая, что она не пуста.

— Что-то лёгкое.

— Именно. Как бумага… И ломать жаль такую красоту, и открыть не могу.

Ричард взял свой чай и отправился к окну, тем самым показывая, что наш разговор окончен. Пока он отвернулся, я решила незаметно проверить внезапно возникшую теорию о том, что ключ от его камеры может помочь мне взломать эту шкатулку — в конце концов, других ключей при себе у меня не было.

Вынув ключ из-за пазухи, где он висел на черной веревке с первого дня моего знакомства с моим будущим убийцей, я быстро провернула его в маленькой замочной скважине и, вдруг услышав победный щелчок, улыбнулась, запрятав ключ обратно. Тот факт, что у меня совершенно случайно удалось провернуть подобную аферу, внезапно сделал меня в моих же глазах едва ли ни тайным агентом.

В шкатулке оказались очень старые фотографии, каждая из которых на обратной стороне была от руки датирована и подписана. Самым старым было фото, датированное 1890-ым годом.

Спустя несколько секунд я поняла, что на фотографиях изображены Таммы разных поколений. Не имея никаких родственных связей с самого детства, я всегда хотела узнать от своей опекунши хоть что-нибудь о своей семье, хотя бы о дальних родственниках, но она всегда отмалчивалась.

— Здесь восемь фотографий и все сделаны двадцать девятого сентября, — задумчиво сказала я подошедшему к решетке Ричарду, мысленно удивившись тому, что все фотографии без исключения, по любопытному совпадению, были сделаны в день моего рождения. — Представь себе, эти фотографии связаны между собой одной датой разрывом в пятнадцать лет. Первое фото было сделано в 1890-ом, второе в 1905-ом, третье в 1930-ом, последнее в 1995-ом.

Пересмотрев даты, указанные сверху на обратных сторонах фотокарточек, я решила позже ознакомиться с именами запечатленных людей, чьи имена были выведены чернилами снизу.

— На фотокарточке за 1995-ый мои родители… Я толком их не помню, но я точно уверена, что это они, так как прежде видела много фотографий с ними. Хмм… Рядом с ними молодой человек, очень похожий на тебя, — нервно заулыбалась я. — Это твой отец?

Ричард ничего не ответил мне, поэтому я продолжила просмотр фотографий, и нервная улыбка постепенно начала спадать с моего лица. На каждой последующей фотографии люди менялись, но неизменным был их спутник, словно вырезанный из мрамора ангел, рядом с которым фотографировалось семейство Таммов на протяжении многих поколений. Перевернув фотографии, я быстро начала читать имена мужчин и женщин — все были Таммы, но на каждом фото был запечатлен некто Р. Р.

— Ничего не понимаю. Р. Р.? Кто такой Р. Р.? — я посмотрела на своего пленника, в надежде услышать от него что-то очень важное, но он лишь молча развернулся и ушел к своему окну, наблюдать за начинающимся дождем.

XVIII

Мысли о странной находке в виде пугающего изображения Ричарда на старых фотокарточках, не выходили из моей головы. Я не могла понять, как подобное вообще возможно и почему моя тетка хранила эти фотографии под замком. Мне уже изрядно начинало надоедать происходящее в моем доме, и я всё чаще задумывалась об обращении в правоохранительные органы.

Несмотря на дождь, спустя час после завтрака, я отправилась в гости к Максу, который накануне приглашал меня. В итоге всю субботу до шести вечера я провела у своих спасителей от скуки, так как Ричард больше не шел со мной на контакт после моей находки, а Маффин с утра пораньше, не смотря на дождь, куда-то убежал.

Обнявшись на прощание с каждым членом семьи Макса, я вернулась домой в отличном настроении и совсем не голодной, однако сразу же направилась на кухню, чтобы приготовить Ричарду тушеную индейку с сыром и картошкой. К восьми часам блюдо было готово, и я поднялась наверх, с надеждой восстановить разорванный контакт со своим пленником.

— Ладно, прости меня, если чем-то обидела, — тяжело выдохнув, произнесла я, остановившись напротив решетки. Скорее запах тушеного мяса, нежели моё извинение, способствовало тому, что Ричард подошел ко мне. Конечно же я хотела узнать кто такой Р. Р., изображенный на фото Таммов, и почему он словно не тлеющая копия Ричарда? Или еще раз попытаться узнать, как Ричард оказался в этой комнате и почему он хочет меня убить? Все эти вопросы я глушила в своём сознании крепким чаем, не давая себе волю высказаться, чтобы снова не потерять контакт, пусть даже молчаливый, со своим узником.

Ни слова не сказав друг другу во время ужина, я допила свой чай и, не дожидаясь, когда Ричард закончит свой ужин, пожелала ему спокойной ночи, так как боялась того, что сорвусь и начну задавать раздражающие его вопросы.

Подкинув дрова в охваченный огнём камин, я села в кресло-качалку и начала дремать, прерывисто поглаживая Маффина, мурлыкающего на моих коленях. Около часа дремоты я провела у теплого камина и очнулась лишь из-за сбежавшего с колен кота. Встав с кресла, я машинально посмотрела наверх — Ричарда у решетки не было.

Минуту колеблясь, я всё же направилась к комнате своей опекунши и вошла в нее. Сев на колени на твёрдой кровати, я медленно приоткрыла завешенное шторами окно. На кладбище снова виднелись мерцающие голубые огоньки над несколькими могилами сразу, и я обратила внимание на то, что над могилой тётки огонёк отсутствует. Понаблюдав за этим явлением около пяти минут, я встала с кровати, занавесила шторы и вышла в гостиную. Ричарда всё еще не было у решетки. Помешкав, я всё же решилась выйти на улицу, надев на себя старую, рваную толстовку и резиновые сапоги.

Идти на кладбище после девяти вечера, когда сумерки вступили в свою полную силу и над головой нависли трещащие по швам тучи, было жутковато. Мне постоянно казалось, будто в лесу кто-то прячется от моих глаз и это вовсе не ветер шелестит полуголыми ветвями деревьев, а некто затаившийся и желающий мне навредить. Мерещилось, будто за серыми крестами притаилось нечто опасное, но притягивающее меня как пчелу на мед. И всё же желание увидеть голубой огонек вблизи было сильнее моего страха. С каждым леденящим душу шагом, я становилась всё ближе к заброшенному, ветхому кладбищу, и огоньки делались всё более тусклыми, словно расплываясь в сгущающихся сумерках. Когда я была всего в десяти шагах от ближайшей могилы, огоньки окончательно исчезли. Жутко оказаться ночью, в нескольких шагах от заброшенного кладбища, на краю леса, с чувством, словно тебя сюда заманили как в мышеловку, и вот-вот треснет защелка, способная раздробить твои кости. Ветер становился сильнее и лес всё громче вопил своё жалостливое, и жуткое песнопение, словно посвящаемое мне. Я хотела быстро развернуться, но не смогла, застыв от страха при мысли, что как только я повернусь затылком к этому жуткому месту, за моей спиной произойдет нечто страшное. Смешно, но я словно боялась потерять контроль над ситуацией, которую не контролировала.

Вдруг я заметила один единственный, яркий и до сих пор не исчезнувший огонек, и сразу же решила подойти ближе, чтобы потом не жалеть об упущенном моменте. «Никто меня не убьет. Это право уже закрепил за собой Ричард, так что по очереди, господа», — с иронией подумала я и, наконец, зашла на кладбище.

Ветер шнырял между мрачными могилами, словно пытаясь меня остановить на полпути к огромному надгробному камню, закругленному в виде арки. Подойдя к нему ближе, я увидела в плите выдолбленное плоское отверстие, повторяющее форму арки. Отковыряв от плиты прилипшие к ней опавшие листья и наросший мох, я смогла прочесть выгравированную на ней надпись: «Здесь покоится ответ». Очистив ото мха даты 1817–1892 и подсчитав, что умерший прожил семьдесят пять лет, я начала очищать имя — Маркус Тамм — как вдруг кусок старой плиты треснул и незначительный обломок откололся от нее. Я хотела вернуть его на прежнее место, но вдруг, в образовавшейся щели, заметила инородное тело. Просунув большой и указательный пальцы вглубь трещины, я неожиданно вытащила небольшую, плотную книгу-блокнот. Находка меня удивила, но жуткое ощущение, которое может возникнуть лишь на скрытом в сумерках кладбище, заставило меня поспешно вставить отколовшуюся часть плиты на её прежнее место, после чего я буквально бежала в сторону дома, словно спасаясь от невидимых духов.

XIX

Вернувшись домой и убедившись в том, что Ричард не наблюдает за мной, я отправилась в ванную. Умыв лицо, я с облегчением села на закрытую крышку унитаза и взяла в руки находку. Блокнот был размером с полторы моей ладони и был обтянут твердым кожаным переплетом. На его лицевой стороне красовалась выжженная надпись «Напиши», а сзади на нем была выдавлена прессом дата — 1800 г. Любопытство заставило меня поспешно открыть находку, однако внутри я обнаружила всего лишь несколько десятков пустых страниц. Такого жгучего разочарования я не испытывала с тех пор, когда в десять лет у меня сломался велосипед, и в нашем зачуханном городке не оказалось необходимой для его починки запчасти, отчего мне пришлось распрощаться с железным мустангом. Еще пять секунд назад я всерьез думала, что в мои руки попал важный артефакт, в котором будет хотя бы строчка, пусть даже самого глупого текста. Со злостью и разочарованием, я захлопнула находку и, переодевшись, отправилась в постель.

Уходя с утра на работу, я взяла с собой причину своего вчерашнего разочарования. Полдня я перелистывала блокнот, в тщетной надежде найти в нем хоть что-нибудь интересное, но, в итоге, все мои надежды были растоптаны бездушными листочками блокнота.

В обед ко мне зашли двое знакомых по школе подростка, с которыми я около двух часов проговорила о мелочах вроде моды в одежде или новинок в кинопрокате, которые доходили до нашего городка с слишком большой задержкой. Еще днем заходила пара женщин и дряхлый старик, но с ними я толком не общалась.

За полчаса до окончания моего рабочего дня начался очередной для этой осени, сильный шторм, и я решила переждать его в библиотеке. Включив настольную лампу, святившую тусклым, тёплым светом, мой взгляд в очередной раз остановился на вчерашней находке, которая просила ожогом на своей коже: «Напиши». Я подумала о том, что когда-то кто-то проигнорировал эту немую просьбу, из-за чего сейчас я довольствуюсь лишь пустыми листами книги, и поэтому я решила написать на страницах девственного блокнота хоть что-нибудь.

«Камилла Тамм» — вывела ровным почерком на первой странице своё имя я, при помощи черной чернильной ручки-пера. Я думала о том, что написать дальше, когда заметила, что надпись исчезает и на её месте появляется другая — выведенная не моим почерком, на неизвестном мне языке, надпись гласила: «Nomen est omen». Я успела сфотографировать фразу на мобильный прежде, чем она успела исчезнуть. Спустя несколько секунд онлайн-переводчик заявил мне, что перед ним латынь, после чего автоматически транслировал на экран перевод интересующей меня фразы: «Имя — это знак». Около минуты я сидела неподвижно, после чего начала снова рассматривать пустые листы блокнота, в которых не было ничего необычного, кроме их желтизны и ветхости. Взявшись за ручку, я снова написала:

— Камилла Тамм.

— A capillo usque ad ungues. — От волос на голове до ногтей на пальцах ног, — подтверждала страница, словно зная, с кем общается.

— Кто я? — написала я на уже успевшем очиститься листе.

— Semel heres sеmper heres. — Единожды наследник всегда наследник.

— Я наследник?

— Inutilis quaestio solvitur silentio. — Ненужный вопрос освобождает от ответа.

— Наследник чего?

— Heres, succedens in honore, succedit in onere. — Наследник, наследующий благо, наследует и тягостное бремя.

— Мне грозит опасность?

— Anguis in herba. — Змея в траве.

— Кто ты и где?

— Abyssus abyssum invocat. — Бездна взывает к бездне.

— Расскажи о Р. Р.

— Victoria cruenta. — Победа купленная кровью.

Я хотела еще многое написать и еще больше получить ответов, но ни одна из ручек не смогла оставить больше ни единого чернильного следа ни на одном из листов блокнота. Когда я поняла, что со мной больше не хотят общаться, я, с трудом переваривая произошедшее, под проливным ливнем отправилась домой, стараясь сдержать дрожь своей взволнованной души. Ветра почти не было, что позволяло мне спокойно раскрыть свой старый пепельный зонт-трость, и хоть как-то укрыться от непогоды.

Придя домой, я решила не рассказывать о произошедшем своему пленнику — слишком сильно я была встревожена. Пообщавшись с Ричардом около двух часов, сознательно не затрагивая тему о его прошлом, я передала ему сборник сонетов Шекспира, после чего спустилась вниз и в очередной раз зашла в комнату своей тётки. Кроме сильного ливня за окном ничего нельзя было рассмотреть, отчего сегодня спать я легла с легким чувством разочарования.

Каждую осень я минимум трижды просыпалась из-за непогоды, поэтому, открыв глаза в шесть утра от раздирающего пространство грома, я не сильно удивилась небесному рокоту. На несколько секунд подойдя к окну, чтобы посмотреть на ливень невероятной мощи, я быстро вернулась в постель, съёжившись от сильного холода. Достав мобильный телефон, я снова начала перечитывать латинские афоризмы, пытаясь понять их суть. Речь шла обо мне, как о наследнике, наследующем благо и тягостное бремя. Сначала я подумала о том, что у меня нет ни родителей, ни близких родственников, от которых я могла бы что-либо унаследовать, но вдруг мне в голову пришла мысль о том, что «нет» не значит «не было». По факту, я являлась обладателем большой родословной, о которой толком ничего не знала.

Что означает «бездна взывает к бездне», я так и не смогла понять, но «змея в траве» меня серьезно заинтересовала. Можно было подумать, что «змеей в траве» является Ричард, однако он был тем, кто напрямую заявлял об угрозе исходящей от него, поэтому он уже не мог являться «скрывающимся в траве». Тогда кто эта «змея в траве»? Мысль о том, что в моей жизни может появиться еще кто-то, кто захочет мне навредить, напрягала. Что же касается моего вопроса о Р. Р. — это он «победа купленная кровью» или мне, для того, чтобы узнать о Р. Р., необходимо купить ответ кровью? Как только эта мысль посетила меня, я сразу же потянулась к столу, на котором лежала маленькая булавка, и, зажмурившись, резко проколола ей большой палец своей правой руки. Сделав кровавый отпечаток на первом листе блокнота, я около минуты ожидала, пока что-нибудь изменится или, хотя бы, мой след исчезнет. Однако ничего из ожидаемого мной не произошло, и, в итоге, я захлопнула блокнот с разочарованием. Положив книгу на стол, я легла на подушку и начала рассматривать потолок, чтобы быстрее заснуть под шум ливня, как вдруг кот, лежавший между мной и столом, ощетинился и выбежал из комнаты. Это заставило меня резко приподняться и снова взять блокнот в руки.

На сей раз, его листы были заполнены неизвестным мне каллиграфическим почерком и черно-белыми иллюстрациями, поясняющими текст. Я поспешно начала читать, чтобы текст не успел исчезнуть прежде, чем я выжму из него всю информацию:

«Таммы — древний род друидов, чье наследие передается с семенем. В конце шестнадцатого века род Таммов столкнулся с неведомым прежде ведьмовским родом Переяроков. Между родами вспыхнула кровавая война, в которой, на протяжении нескольких столетий, не было ни проигравших, ни побежденных. В конце девятнадцатого века род друидов создал оружие, которое должно было покончить с войной между двумя древними родами, уносящей жизни из третьего рода, пребывающего в неведении о войне — человеческого. В скальной купальне, наполненной кровью принесенных в жертву — одного представителя из рода Таммов и одного из рода Переяроков, против воли был заколот в сердце жертвенной иглой Ричард Рауд. После принудительной смерти, выполненной по канонам церемонии умерщвления, Р. Р. стал хранителем рода Таммов, обязуясь истреблять ведьмовской род Переяроков.

Однако Таммы изначально подписали договор, без которого ритуал не мог состояться: обрекая Ричарда Рауда на преждевременную смерть и службу друидскому роду, род Таммов начнет сокращаться в течение следующего столетия, постепенно лишаясь рождения в роду детей мужского пола. Последнее в роду дитя женского пола, которое не сможет продлить род по мужской линии, принесет свободу Р. Р., как только тот отнимет у того дитя дыхание. К появлению на свет последней носительницы друидской крови, ведьмовской род Переяроков должен будет быть практически истреблен, так как приближение гибели рода Переяроков будет приближать рождение дитя. Если последняя из Таммов умрет прежде, чем Рауд успеет отнять у нее жизнь — он лишится возможности освободиться навсегда и перейдет на службу остатками рода Переяроков, которые смогли бы выжить к тому времени. Если последняя из рода умрет не от рук Рауда и Переяроки в тот час будут истреблены — Рауд будет предан мучительной гибели в течение одного столетия, на протяжении которого не сможет сократить свои муки и по истечении которого забудет кто он такой и откуда явился…»

Я не успела дочитать буквально один абзац, когда весь текст и все появляющиеся до этого изображения, демонстрирующие события прошлых веков, исчезли.

XX

— Как насчет договора? Я тебя выпускаю и ровно через год, в назначенном месте, в назначенное время, мы встречаемся, чтобы ты убил меня безо всяких сопротивлений с моей стороны.

— Не готов идти на подобный риск. Вдруг тебя прикончат прежде, чем я успею до тебя добраться? Или ты сбежишь, и мне придется тебя искать.

— Логично, — поджала губы я. — Если не хочешь рассказывать о причинах жажды моей смерти, может быть, хотя бы пояснишь, почему мне нельзя умереть не от твоей руки?

Я решила не рассказывать ему о «диалоге с дневником», решив разобраться в том, чего я никак не могла до конца понять.

— Люблю всё делать сам.

— Значит, процесс моего убийства ты называешь «любовью к делу»?

— Зачем тебе один год?

После минутного молчания, я, наконец, смогла подобрать более точные слова для своего ответа:

— Хочу пройтись по великой Китайской стене, побывать в Мачу-Пикчу, посетить Миланский собор, проехать по «Золотым воротам», насладиться Сиднейским оперным театром. Хочу увидеть диких пингвинов, постоять под водопадом, поучаствовать в Венецианском карнавале, покататься на байке, поиграть в настольное лото…

— Ты успеешь всё это сделать всего за один год?

— За год я могла бы успеть и больше. Если есть желание — возможность всегда найдется. Вот только денег нет. Я накоплю за год и, в конце августа следующего года, уеду в путешествие длиной в два месяца, чтобы вернуться в конце сентября. После моего девятнадцатого дня рождения я могла бы предоставить тебе возможность сломать мне шею.

Минутное молчание.

— Ты никогда не играла в лото?

— В школе особо не поиграешь, а с родственниками у меня туговато.

— Что у тебя с родственниками?

— Родители умерли, когда мне было два года, и меня на воспитание взяла тётка.

— Злая?

— Нет. Отчужденная.

— Это лучше, чем злая.

— Возможно. А у тебя что с родственниками?

— Все давно умерли.

— Выходит, мы оба круглые сироты?

Дни проходили достаточно быстро. Я по-прежнему пила чай у Макса и уплетала вкуснейшую выпечку его бабушки. Вечера же проходили в компании Маффина, который постоянно мурлыкал у меня под боком, неосознанно согревая меня по ночам, и Ричарда, который стал со мной более разговорчивым. Однажды вечером я предложила ему сыграть со мной в лото, которое заняла у младшей сестры бывшей одноклассницы, зашедшей как-то раз ко мне в библиотеку за сборником сказок. Проиграв весь вечер и выиграв у своего пленника два раза из пяти, мы с улыбками разошлись по постелям, после чего каждый вечер после ужина принимались за игру.

Еще несколько раз я попыталась выйти на контакт с таинственным блокнотом, однако он отказывался со мной сотрудничать, поэтому, в итоге, я решилась поговорить с Ричардом, подходя к интересующей меня теме окольными путями.

— Послушай, а если бы был способ меня не убивать, ты бы всё равно меня прикончил?

— Да, — коротко ответил он, после чего вытащил из мешка для игры бочонок с цифрой, — девяносто.

— Ты снова выиграл. В восьмой раз за вечер. Хочу хоть в чём-то выиграть.

— Ладно, давай я тебе поддамся.

— Я недавно нашла кое-какие записи… Кхм, — я запнулась. — В них говорилось о двух родах: Таммах и Переяроках. И еще о Ричарде Рауде. О том, как несправедливо с ним поступили друиды. И еще о том, как именно он сможет освободиться от плена — «забрав дыхание» у последней из Таммов. Я не буду спрашивать ты ли тот самый Р. Р. на семейных фото, потому что это очевидно… И еще, я считаю, что волк в той басни, если трактовать его суть в контексте отношений Ричарда Рауда и Таммов, представляет справедливость: «…Вы сами, ваши псы и ваши пастухи, Вы все мне зла хотите, И если можете, то мне всегда вредите…». Однако он не учитывает, что я не последняя из Таммов.

Весь мой монолог был настолько спутанным, что мог показаться речью безумца. Однажды я уже говорила Ричарду о вампирах, после чего он посчитал меня отсталой, сейчас же я перешла на новый уровень примитивизма, заговорив о друидах, поэтому боялась, что он снова назовет меня малоразвитой и уйдет в себя. Но он не ушел.

— Ты последняя.

— У моей тётки была дочь.

— У твоей тётки не было детей.

— Нет-нет, ты ошибаешься. Доктор в больнице сказал, что её тело может опознать только её дочь. Он давно живёт в городе и, очевидно, он знал о существовании Элизабет. Я нашла её телефон в записной книжке и она приехала, чтобы опознать тело матери и организовывать похороны. Я видела её. Это значит, что пока еще нет последней Тамм — нас двое.

— По-видимому, исчезновение твоей опекунши было тщательно продумано. У твоей тётки не было детей, никогда.

— Откуда такая уверенность? — начинала злиться я, будучи полностью уверенной в том, что двоюродная старшая сестра у меня точно есть.

— Я знал твою тётку.

— Что?

— По-твоему как я здесь оказался? Ваш род угасал, и ты была последней рожденной в нём. Когда твои родители узнали о том, что не смогут завести еще одного ребенка, было принято решение, которое сложно назвать справедливым либо ничтожным. Больше ста лет я представлял интересы рода Тамм, убивая Переяроков по всему миру. Каждый мой день посвящался одному единственному действию — охоте. Я не мог наслаждаться природой, бейсболом или оперным пением — вся моя сущность была сфокусирована на убийстве потомков Переяроков. Даже тех, кто был невинен в грехах своего рода. Это было мучительно…

— Прости…

— В мире оставалось меньше сотни из рода Переяроков в то время, как твои предки решили хитростью запереть меня в этой клетке, тем самым избавив свою дочь и племянницу от предполагаемой гибели. Я не могу выйти из этой комнаты, так как потомки друидов наложили заклятие на нее, чтобы я не смог покинуть её пределов, пока мне не откроют дверь. Они оставили меня иссыхать… После трехмесячного голода, моё обессиленное сердце перешло на энергосберегающий ритм, сократив сердцебиение до одного удара в минуту. Каждый день и каждую ночь, на протяжении шестнадцати лет, я слушал, как кровь в моих венах медленно течет по своим застывшим рельсам. Меня нельзя убить, но можно остановить мою жизнедеятельность, превратив в мумию. Это со мной сделал твой отец и его сестра.

— Они пытались спасти ребенка, — пытаясь не представлять мук, которые пришлось пережить Ричарду, я неосознанно решила оправдать действия своих родственников.

— Кто сказал, что ребенка нужно было спасать? Я не собирался убивать младенца, о чем знали все. Я решил позволить последней из рода замкнуть род. Однако Таммы решили перестраховаться и наплевать на моё существование.

— Что значит «замкнуть род»?

— Это уже не важно. За то время, что я провел здесь, численность Переяроков перевалила за две сотни и каждый из них жаждет уничтожить тебя до того, как это успею сделать я, чтобы получить меня на служение своему роду. Однако они не могут тебя убить, пока в тебе сидит магия друидов, чтобы не навлечь проклятие убийства последней из Таммов на свой род. Поэтому они медленно и верно вытравливают из тебя всю магию, которую ты должна была почувствовать в день своего восемнадцатилетия, однако не почувствовала и, по-видимому, даже ничего не заподозрила, так как тебя к тому времени уже хорошенько протравили. Главная цель — беспрерывно выбивать из тебя силу друида до тех пор, пока в тебе не погаснет твоя сущность, и после не дать твоей истинной силе возможности на восстановление.

Anguis in herba — вспомнилось мне. Он сейчас говорит именно об этой змее.

— Переяроки меня травят? Но как? Ведь я ни с кем с подобной фамилией не сталкивалась… Они делают это через посредников? Неужели в моё отсутствие в дом кто-то приходит?! — с ужасом воскликнула я, представив, как огромная, страшная фигура незнакомого мне человека расхаживает по моему дому и подкидывает отраву в мою еду.

— Скорее ты приходишь к ним. Еще несколько кусков пирога и пару чашек чая — и ты покойник. Они покончат с тобой сразу после того, как из твоей крови выветрится магия, а вместе с ней и друидское проклятие, направленное на род того, кто убьет тебя вместо меня.

С округленными глазами я сидела напротив решетки и впадала в ужас, сила которого не могла сравниться ни с одним моим страхом из прежней жизни.

— Ты… Я при тебе ела пирог… А ты отказывался… Хотя нет — ты пару раз его забирал, но при мне не ел.

— Я смывал его в унитаз.

— И всё равно продолжал позволять мне есть эту дрянь, напиваться чаем…

— И продолжал бы позволять, если бы не обещал поддаться тебе сегодня, — после этих слов Ричард поднялся с пола и отправился на своё подобие кровати, а я со злостью спустилась вниз.

Сон не шел ко мне, и я вдруг впервые в жизни ощутила силу настоящего, жгучего одиночества. Меня разрывало чувство, которое, смеясь мне в глаза, говорило мне о том, что я одна во всём мире и никто не спасет меня ни от Переяроков, ни от хранителя моего рода, о котором я совершенно ничего не знаю.

Около получаса я тихо проплакала в подушку, после чего у меня заболели глаза, и я впала в глубокий сон.

XXI

Три дня я не разговаривала с Ричардом, молча принося ему завтраки и ужины. Три дня я принимала пироги от милой бабушки и Макса, наигранно добродушно отказываясь от их вечерних чаепитий и выбрасывая отравленную выпечку в мусорный бак. Три дня я пыталась решиться уехать из города, но понимала, что ехать мне некуда и, при желании, меня найдут везде.

— Вот, держи, — сказала я, перекидывая Ричарду постельное белье, тёплый плед, купленную мной новую мужскую одежду, журналы с кроссвордами, набор ручек, махровое полотенце, зубную пасту и щетку, еще один тёплый плед и целую кучу других вещей. Ричард встал со своей старой постели лишь тогда, когда вся эта гора была перекинута на его сторону, после чего медленно подошел ко мне вплотную. Я решила начать объяснять до того, как он начнет задавать несвойственные ему, глупые вопросы.

— Всё равно я не доживу до девятнадцатилетия, не увижу пингвинов и не проеду по Золотым воротам, так что я решила потратить свою заначку на человека, который впервые за всю мою жизнь рассказал мне правду. Знаешь что? Ты первый встал в очереди, чтобы меня прикончить, и я не собираюсь отдавать твоё место каким-то проходимцам, которые даже убить-то меня боятся, из-за какого-то там вымышленного проклятья. Меня убьешь ты и точка. Считай это подарком за честность, не больше. Сейчас я пойду и приготовлю ужин — сегодня мы поедим блюда из свежих продуктов, так как я ограбила магазин, потеряв при этом едва ли не половину своей заначки, откладываемой мной на путешествие, которому не суждено свершится. А после ужина мы обсудим, как именно ты меня прикончишь. В конце концов, я заслуживаю, если не из чести, тогда хотя бы из жалости, узнать, как именно буду убита.

Приготовив ризотто с морепродуктами, разложив салат из морской капусты и нарезав вкуснейший черничный чизкейк, я, с немалым самодовольством, отправилась к своему будущему убийце. После я еще раз спускалась за добавкой и, в итоге, впервые за долгое время наелась до отвала.

— Сейчас мне даже ножкой шевелить нельзя, дабы не лопнуть и не разочаровать тебя преждевременной смертью, — с иронией ухмыльнулась я.

— Ладно, отдам тебе должное — сегодня ты меня порадовала своими кулинарными способностями, — уже без холода в голосе, который прежде был неотъемлемой его частью, произнес Ричард. Перед ужином он вымылся, побрился и переоделся, поэтому сейчас выглядел еще более симпатичным, нежели прежде, что заставляло меня чувствовать себя на его фоне объевшимся бегемотом.

— Итак, давай обсудим, как именно ты меня убьешь и когда, — предложила я.

— Как только ты откроешь эту дверь сразу и убью.

— Окей, тогда давай договоримся как именно.

— Как же ты предпочитаешь умереть?

— Точно не нужно меня топить — это ужасно. Можно попытаться задушить, но это тоже мученически… Может быть, ты знаешь способ убить так, чтобы я ничего не почувствовала?

— Можно вырвать тебе сердце. Всего несколько секунд ты будешь это осознавать, однако очень быстро наступит кислородное голодание мозга, и ты отключишься. Мозг проживет еще около восьми минут, но ты этого не почувствуешь.

— Какой ужас — от услышанного у меня только что ризотто в животе перевернулось. Не знала, что ты кровавый маньяк… Можно сделать всё без крови, не отрывая от меня ничего? Хочу сохранить целостность.

Около получаса Ричард предлагал различные способы, иногда даже улыбаясь на мои ироничные замечания. В итоге мы остановились на ударе в сердце, но таком, чтобы наверняка повредить жизненно важный орган.

— Что ты делаешь? — спросил Ричард, наблюдая за тем, как я переношу своё одеяло, плед и подушку на лестничную площадку возле решетки, укладывая всё так, чтобы он не смог до меня дотянуться.

— Возле моего дома постоянно бродят Переяроки, так что лучше я буду спать здесь, чтобы успеть в любой момент открыть тебе клетку. Не понимаю, почему они до сих пор меня не похитили и попросту каждый день не фаршировали меня своей отравой?

— Ты себя видела? От твоего упрямства они бы сошли с ума уже спустя неделю.

— А если серьезно, — засмеялась я.

— Зачем месяцами мучиться и насильно тебя пичкать, если ты и сама прекрасно с этим справляешься? Сложно насильно впихнуть в человека какую-либо дрянь — легче заставить его добровольно пичкать себя гадостью. А если серьезно — они чувствуют друидскую магию в твоей крови и знают, когда она усиливается. До того, как ты узнала о том, что тебя травят, ты добровольно принимала отраву — это идеальное расположение их фигур в данной игре. Им нужно было травить тебя беспрерывно около трех месяцев и этот срок уже подходит к концу. Если ты думаешь, что они не подозревают о том, что ты прекратила употреблять их отраву, тогда я тебя разочарую — они в курсе. За три дня твоя сила начала набирать обороты и они это чувствуют. Возможно, до свершения твоего предположения о похищении, остались считанные часы.

— Завтра пойду увольняться, после чего запрусь в доме и проведу оставшиеся дни своей жизни узницей.

— Неплохой план на летальный исход.

— Просто жизнь у меня была неплохой.

XXII

На следующий день всё прошло гладко. Вместо того, чтобы уволиться, я взяла официальный больничный, который подписала мать моей бывшей одноклассницы из жалости к моей сиротской судьбе, как мне показалось. Когда я встретила поджидающего меня возле своего дома Макса, моя ложь по поводу того, что я обязательно сегодня вечером зайду на чай, зашла ему словно сладкая пилюля.

Занеся на кухню тяжелые пакеты с едой, я принялась перетаскивать дрова в дом и, в итоге, половина сарая была опустошена.

— Ты словно приготовилась к длительной осаде, — отстраненно заметил Ричард, когда мы пили чай после ужина.

— Просто хочу прожить немногим больше пары суток.

Начались долгие, тягучие дни, заполненные плотными завтраками, обедами и разгрузочными ужинами, активным общением с Ричардом в течение дня и пассивным бормотанием перед сном, огнём в камине, ненадолго спасающим от холода, и никогда не подводящим теплом рыжего кота, игрой в лото и разгадыванием кроссвордов, красивой игрой Ричарда на губной гармошке и моим выстукиванием по книгам, исполняющим роль барабанов. В первых числах ноября я научилась почти так же изящно высвистывать мелодии, как это делал Ричард, а он, глядя на меня, научился чаще улыбаться. С каждым днём напряжение внутри меня росло всё сильнее, каждый вечер стуки Переяроков в дверь моего дома становились всё сильнее и настойчивее, и однажды я словила себя на мысли о том, что не так боюсь умереть от рук Ричарда, как не успеть дать ему себя прикончить. Ведь если Переяроки смогут добраться до меня первыми — Ричард уйдет на служение к их роду еще на несколько столетий.

В итоге я окончательно переехала на лестничную площадку возле клетки Ричарда.

— Значит, ты не стареешь? — начала непринужденный диалог я.

— Бонус.

— Неплохой такой бонус. А что если тебя убить? Воткнуть нож в сердце, например.

— Да ты в глубине души стала извращенной маньячкой, или же ты ей была всё это время, но тщательно это скрывала от меня? Тогда это многое объясняет.

— Например, что?

— Твоё спокойное хладнокровие в обсуждении собственной смерти.

— На самом деле я уже около месяца ни с кем кроме тебя, по сути, не общаюсь. А, как среди людей принято говорить — с кем поведешься от того и наберешься. И всё же что с тобой будет, если проткнуть тебе сердце?

— Ничего. Я проклят на одинокое бессмертие.

— Почему на одинокое? Если раньше ты не мог себе позволить наслаждаться жизнью, тогда теперь, после того, как ты «отнимешь моё дыхание», ты сможешь использовать свою вечную молодость во всю силу.

— Например?

— Например, увидишь пингвинов.

— Я их видел.

— А кто их вообще не видел? Я имею в виду — в среде их обитания.

— Я был на севере.

— Ты видел диких северных пингвинов?!

— Нет.

— Это две разные вещи: быть на севере и видеть пингвинов на севере. Различать нужно…

Ричард заулыбался. В последнее время мы часто улыбались в ожидании моей гибели: я — пытаясь насладиться последними днями жизни, он — наверное, чувствуя скорое освобождение от пут. Так мы улыбались друг другу в течение всего ноября, и однажды выпал снег.

— Смотри-и-и! — протяжно произнесла я, пребывая в настоящем восторге. — Ты только посмотри, какая красота…

— Всего лишь ранняя зима, — улыбнулся Ричард.

— Не будь таким циником. Я почти дожила до первого официального дня зимы и официально дожила до первого снега. Я вижу этот снег — это важно.

Я подбежала к окну, чтобы насладиться огромными хлопьями, медленно спускающимися с небес, решив не обращать внимания на печальный взгляд Ричарда, чтобы не портить себе настроение.

Всего за двое последующих суток температура воздуха снаружи опустилась до минус семнадцати градусов и как раз в это время у нас закончились дрова. Я не ожидала прожить так долго, поэтому это стало для меня неожиданностью. Переяроки боялись врываться в дом, так как не были уверены в том, что Ричард до сих пор находится в спячке. Именно из-за желания проверить, не пробудился ли хранитель Таммов, они прежде постоянно напрашивались ко мне в гости, но я поняла это только сейчас.

Еще день после окончания дров я ходила по дому в вязаных носках, кутаясь в плед и литрами выпивая с Ричардом горячий чай, однако было очевидно, что зима скоро опустит отметку на термометре минимум до минус тридцати — зимы в этой местности всегда были поистине ледяными — отчего рано или поздно мне всё-таки придется выйти из своего убежища, ради банального похода за дровами. На следующее утро, когда температура упала до минус девятнадцати, я, не предупредив Ричарда, вышла в сарай за дровами.

XXIII

Перед выходом я около получаса всматривалась в безмолвный дом «притаившихся в траве змей» и проверяла наличие человеческих следов под окнами. Убедившись в том, что всё тихо, я открыла дверь, и жгучий мороз мгновенно ударил в меня всей своей силой. Закутавшись в широкий вязаный шарф так, что снаружи остались лишь глаза, я отправилась в сарай, постоянно оглядываясь и пугаясь даже тишины. Быстро и как можно тише, я наполнила тележку дровами почти доверху и уже собиралась возвращаться домой, когда на мой нос упало что-то тяжелое и влажное. Внезапно перед моими глазами расплылся весь мир в виде маленького дряхлого сарайчика, но я даже не успела понять, что именно произошло.

Первые сутки в невероятно темном и до жути холодном подвале выдались для моих похитителей сложными. Отбиваясь железной кочергой, по неосмотрительности оставленной в моей камере, я вывела из строя Мэнди одним единственным, но точным ударом по голове. После этого случая никто из женщин ко мне не приближался и лишь Макс, с расцарапанной до крови щекой, и муж Мэнди, на второй день всё же решились спуститься ко мне повторно. После бессонной ночи в подвале без освещения, моя реакция стала хуже, поэтому уже спустя минуту кочерга была у меня изъята. Дальше произошло не то чтобы неожиданное, но крайне неприятное событие. После того, как мои руки заперли в подобие кандалов, приковав их к решетке на маленьком, узком, единственном источнике света окне, в подвал спустилась уже знакомая мне пара: белокурая Элизабет, игравшая в прошлом роль дочери моей тётки, и её молчаливый спутник. Только теперь они поменялись ролями: он говорил, а она терпеливо молчала. Еще от Ричарда я узнала, что никакой дочери у тётки не было, поэтому логично было предполагать, что лжеродственниками были Переяроки.

Не смотря на то, что голос у спутника Элизабет был властным, я сильно разочаровалась в его умственных способностях. Не успел он раскрыть рот, как сделал роковую ошибку — дал мне надежду.

— Осталось две недели, чтобы вытравить из твоей крови остатки друидской скверны. До тех пор вдоволь пострадай за грехи своего рода, — после этой глупой речи, посвященной мне, он обратился к своей свите, удерживающей меня взаперти. — Не давать в течение всех двух недель ничего кроме воды.

Спустя минуту все вышли, оставив меня прикованной к решетке окна. Из услышанного я поняла, что у меня есть две недели в запасе, и данный факт значительно придал мне сил.

Этим же утром в мою вену на правом предплечье Энтони вколол десять кубиков желтой густой жидкости, возле моих ног был установлен графин с водой, и я была оставлена наедине с тремя огромными крысами, обитающими за пустыми деревянными ящиками в противоположном углу подвала. Как можно описать гигантскую крысу, размером с человеческое предплечье, длина хвоста которой достигает до тридцати сантиметров, а её острые зубы размером не меньше моего мизинца? Это существо выглядело чудовищно. Подобное соседство еще больше нагоняло паники, особенно ночью.

После того, как меня оставили наедине с крысами, введя в меня непонятное вещество, я принялась за осмотр, изученной мной еще вчера, решетки окна, к которой была прикована кандалами. Единственным спасением для меня было вытащить все гвозди, которые крепили решетку к деревянной оконной коробке. Гвоздей было десять: четыре вверху, четыре внизу и по одному по бокам.

Весь второй день своего заключения я провозилась с одним единственным левым боковым гвоздём, в итоге содрав в кровь большой и указательный пальцы на правой руке. Только вечером вытащив злосчастный гвоздь, я взяла перекур и, съёжившись от холода, прижалась к стене, слыша, но не видя, как где-то возле меня с шумом и писком дерутся гигантские крысы. В этот момент мне почему-то казалось, будто я близка к побегу. Если выдирать по одному гвоздю в день, на десятые сутки я окажусь дома, чтобы быть сразу же убитой Ричардом. Главное — не умереть прежде, чем Ричард успеет дотянуться до моей жизни. Эта мысль поддерживала меня изнутри.

Казалось, словно мой желудок сжался до размеров горошины и вот-вот треснет от голода, но он всё никак не трескался, позволяя мне прожить еще несколько минут. На улице было не меньше минус двадцати, из-за чего пальцы моих ног и рук медленно начинали превращаться в окаменевшие ледышки.

Не знаю, сколько я проспала, однако когда я вновь принялась за выковыривание гвоздей, на землю уже тихо и мерно спускались крупные хлопья снега. Самое тяжелое — это оторвать шляпку гвоздя, на это может уйти больше пяти часов. Оторвав же её, остается только немного напрячься, чтобы окончательно вытянуть паршивца.

Со вторым боковым гвоздём я покончила лишь к утру. Голод был настолько сильным, что заснуть мне помогло лишь физическое бессилие, которое буквально заставило мой организм отключиться. Спустя полчаса мучительного, тягучего сна, я очнулась из-за подравшихся крыс, одна из которых случайно отскочила мне на ноги. Неосознанно закричав, я привлекла к себе внимание и, через несколько секунд, в подвал заглянула Лидия. Увидев озлобленных крыс, она поняла, в чем дело, и что-то сказала кому-то из членов своей семьи. После этого, спустя пару минут, в подвал спустился Макс.

— Знаешь, ведь ты мне понравилась, — тихо сказал он, вводя иглу в моё зажатое правое предплечье. Я не сопротивлялась, так как знала, что в меня по любому введут эту штуку, вопрос только в том, каким образом.

— Твои ухаживания были если не ничтожны, тогда, по меньшей мере, примитивны, — поморщила нос я. — Меня от них даже мутило.

— Если согласишься стать моей — я тебя освобожу.

Меня всю скрутило и наверняка бы стошнило, если бы было чем, но мой желудок был пуст.

— Ты мне омерзителен, — буквально выплюнула я.

Макс резко вынул иглу, специально сделав мне больно, после чего вышел прочь. «Heres, succedens in honore, succedit in onere»[3] — мысленно повторяла я, пытаясь понять, какое именно благо я могла унаследовать, чтобы взамен постоянно ожидать своей смерти.

XXIV

Третий день прошел хуже предыдущего. После того как Макс ушел, я снова принялась за выдергивания гвоздей, но они накрепко примерзли к решетке и, в итоге, я лишь содрала очередной слой кожи с пальцев. Сев на пол, я заметила, как одна из крыс наблюдает за мной, что заставило меня спрятать окровавленные пальцы в длинные рукава парки — запах крови мог привлечь этих мерзких хищников. Я почти не обращала внимания на боль в разодранных в кровь пальцах — холод снаружи и голод внутри меня не давали мне ни секунды думать об этом.

Потерпев неудачу, отчаяние вдруг захлестнуло меня, отчего я едва не заплакала, однако я не хотела тратить силы на слёзы, поэтому вовремя оборвала подкатывающий к горлу ком. Самая крупная крыса, которая до этого внимательно смотрела на меня, резко подбежала к моей ноге с оскаленными зубами и, возможно, вгрызлась бы в мой сапог, если бы я вовремя не ударила её пяткой по спине. Она мгновенно издала дикий писк, после чего забилась в один из тёмных углов подвала, около минуты издавая из своего убежища душераздирающие звуки. В противоположном углу комнаты послышалось шуршание её собратьев, и я пожалела, что не рассчитала силы и не прикончила хотя бы одну из них, когда была возможность.

Встав на колени перед решеткой, я продолжила заниматься выковыриванием гвоздей из железа. Ночь была необыкновенно лунной — холодный голубой свет отражался от снега и освещал почти весь подвал, словно пытаясь помочь мне в моём деле. Спустя час кропотливого труда я смогла лишь слегка расшатать один гвоздь, так и не выдернув его. Сев на пол, я в который раз начала осматриваться, пытаясь найти хоть что-нибудь, что могло бы мне помочь, но вокруг было пусто. Снова сжавшись, я облокотилась о стену и заснула долгим, хоть и некрепким сном. Всю ночь где-то совсем рядом пищали крысы, а за окном завывал ледяной ветер, не давая мне провалиться в сон, которого так жаждал мой истощенный организм.

Утром Макс снова спустился в подвал.

— Подумала над моим предложением? — сделав очередную инъекцию в моё зажатое предплечье, поинтересовался он таким голосом, которым обычно завывает щенок, считающий себя псом. Я промолчала. Так начался мой четвертый день.

Два гвоздя за четыре дня — я слишком сильно отставала от нормы, а сил с каждым часом становилось всё меньше. Снова встав на болящие от напряжения колени и начав расшатывать вчерашний гвоздь, я радовалась ослепляющему, тёплому солнцу, которое словно подбадривало меня днём, посылая ко мне на ночь, когда не могло меня видеть, свою подругу луну. Конечно, воздух в подвале не мог достаточно прогреться через такое узенькое окно, однако мои пальцы с запекшейся кровью на своих кончиках, радовались такому подарку природы.

Вчерашний гвоздь я смогла вытащить спустя полчаса кропотливой работы и принялась за следующий, как тот неожиданно сразу же вылез из своей орбиты. Моему счастью не было предела — четыре дня приравнивались четырем гвоздям. Оставалось еще каких-то шесть никчемных железяк, отделяющих меня от дома. Я была уверена в том, что выдерну их и скоро смогу умереть от рук Ричарда — виват! Я не думала о том, что шесть — это больше чем половина, я думала о том, что скоро смогу прекратить муки одновременно двух человек — свои и своего узника. В этот момент я искренне жалела о том, что не позволила Ричарду прикончить себя раньше, всё это время жалко цепляясь за жизнь и всё что с ней связано. Вспоминая сейчас, как нелепо я радовалась первому снегу, мне становилось стыдно за своё поведение. Неужели эта радость стоила свободы Ричарда, который уже больше столетия не мог в полной мере наслаждаться красотой первого снега, будучи по локоть в крови рода Переяроков, из-за прихоти моих предков? Только сейчас я подумала о том, как наверняка тяжело лишать жизни, возможно неплохого человека, лишь потому, что он родился не в той семье и другая семья, но не ты, жаждет полного уничтожения своего противника. И по прихоти эгоистов ты всю жизнь гоняешься за остатками Переяроков, и пока всех их не истребишь — не сможешь наслаждаться мелочами жизни.

С горечью думая обо всех тех несправедливостях, которые постигли Ричарда и оба рода, к концу дня, в окровавленных ладонях, я сжимала еще один гвоздь.

XXV

Чем ближе выход, тем страшнее, что его перекроют. На пятый день, когда Макс зашел в подвал с очередной инъекцией, я сильнее, чем голод, почувствовала страх перед своим разоблачением. На протяжении следующих пяти минут он что-то говорил о том, что я могу спастись, согласившись быть с ним, в то время как все мои мысли были сосредоточены на окровавленном гвозде, который я по глупости забыла убрать, и он сейчас находился почти под ногой моего мучителя. Не дождавшись от меня ответа, Макс ушел, и моё сердце вновь вспомнило, как стучать.

Пять гвоздей из десяти были вытащены и разложены по моим карманам на случай, если мне придется обороняться. Как можно описать пятый день голода в морозильной камере? Каждый вдох и выдох отзывался эхом в животе, в горле, в голове… Руки перестали слушаться, ноги подгибались, и казалось, будто ближайшие сутки — последние в моей жизни. Лишь мысль о том, что моя смерть будет никчемной, пустой и даже разрушающей последние надежды на счастливую жизнь одного человека, заставляли меня вставать на подкашивающиеся колени и ковырять застывшее железо дрожащими, стертыми в кровь пальцами. Мне казалось, будто сил у меня больше нет, но я прекрасно понимала, что спустя час и даже спустя минуту их будет еще меньше, поэтому я продолжала трудиться, пока могла себе позволить такую роскошь, как труд.

В подвале стояло невыносимое зловоние, состоящее из мышиного помёта и моей собственной мочи — приходилось ходить по нужде в соседний угол. Из-за устоявшейся вони сильно резало глаза, поэтому я пыталась реже дышать и чаще моргать. В этот день я чудом выдернула сразу три гвоздя, после чего осталось два самых сложных, глубоко засаженных: один вверху и один внизу.

Впервые за дни своего пленения я легла на пол, отвернувшись к стене лицом и накрывшись капюшоном, чтобы не дать шанса одной из крыс укусить меня за лицо во время моего больного сна.

На шестой день меня пытался разбудить Макс, но я застряла где-то в глубине своего сознания. Он резко дёрнул меня за куртку, чтобы, наконец, усадить меня. Поняв, что я тяжело прихожу в сознание, он окликнул Лидию. Вместе со старухой зашла и Мэнди, с замотанной в белоснежный бинт головой. Словно из тумана, я услышала о том, что на самом деле я не умираю — это всего лишь шестой день голодовки, плюс побочное действие той штуки, которую мне вкалывают. Мэнди наградила меня больной пощечина по левой щеке, за что я её только поблагодарила — это немного помогло мне прийти в себя.

— Жива, — констатировала женщина и, пнув меня изо всей силы ногой по голени, вместе с Лидией скрылась за дверью.

— Если согласишься быть со мной, выживешь, — произнес Макс, нагнувшись ко мне после очередной дозы. Я скривилась от слова «выживешь». Последние месяцы я только и делала, что пыталась выжить — мне это уже не нравится. Я ясно осознавала, что больше не хочу выживать — это изрядно докучает и вредит здоровью.

В итоге я плюнула собеседнику в лицо, окрасив его кровью, и только после этого я поняла, что Мэнди разбила мне нижнюю губу. Макс со злостью повторно ударил меня по левой щеке, отчего кровь из моей поврежденной губы хлынула ручьем, и резко вышел прочь.

Каких усилий мне стоило снова встать на колени перед окном! В глазах на мгновение потемнело, поэтому я уперлась лбом в узкий подоконник и с минуту просто пыталась привести участившееся дыхание в порядок, ощущая странный солоноватый привкус крови во рту. В этот день я не смогла выдернуть ни единого гвоздя, добившись лишь тонких ниточек красной жидкости, располосовавших кончики моих пальцев.

С наступлением сумерек крыс внезапно стало больше, и они подступили слишком близко, по-видимому, чувствуя запах моей крови. Ночью мне пришлось отбиваться от них больше часа. Самая крупная из этих чудовищ ловко запрыгнула мне на ногу и попыталась прокусить сапог, но я успела зажать её своей второй ногой, после чего около минуты пыталась её придушить. Бой, как я считала, был слишком неравным — огромная, здоровая крыса против обездоленной и закованной в кандалы меня. Я не видела себя победителем в этой схватке, однако битва была выиграна именно мной. Откинув ногой обездвиженную тушку задушенной мной крысы как можно дальше от себя, я полночи слушала, как её обгладывают её же собратья. В их пиршестве было моё спасение на сегодня.

В какой-то момент слёзы отчаяния внезапно потекли по моим щекам. До этого моё сражение с крысами проходило в полном безмолвии с моей стороны, чтобы не привлекать внимания своих мучителей сверху, но заполучив победу, я окончательно расклеилась. Поджимая разбитую губу, я пыталась заставить её вновь кровоточить, чтобы крик ужаса не вырвался из моей груди. Сейчас, после сложной битвы, я понимала, что если я чудом не загнусь от голода — меня заживо начнут грызть крысы. Выдохнув, я собралась с мыслями и, в итоге, достаточно быстро прекратила плакать, так как вовремя осознала, что это отнимает мои последние, драгоценные силы.

XXVI

На седьмой день ко мне пришла Мэнди. Я не успела толком прийти в себя после сна, как она уже сделала мне очередную инъекцию. После мучительной ночи перед моими глазами всё было как в тумане, и у меня явно проявлялась заторможенная реакция, так как я не успевала за быстротой слов, льющихся изо рта женщины с искаженным от злости лицом. К сожалению, мне пришлось понять без слов, о чем она говорит.

Мэнди принесла с собой кочергу, которой прежде я разбила ей голову в ответ на попытку проколоть меня вилами, и начала бить меня ей. Видимо, до этого момента женщина страдала от сильной головной боли и лишь сейчас нашла в себе силы спуститься ко мне, чтобы поквитаться. Сделав три удара кочергой по моему правому боку, Мэнди откинула орудие мести и начала избивать меня ногами. Всё, что я смогла сделать — свернуться в позу эмбриона и закрыть предплечьями голову.

Я очнулась вечером, когда сумерки уже начинали сгущаться. В противоположном углу подвала, к моему счастью, крысы что-то доедали, поэтому их внимание не было обращено на меня.

Трясясь от боли во всём теле, я медленно встала на колени перед решеткой и, три часа не сгибаясь, пыталась вытащить вбитые в железо гвозди. До этого момента у меня получалось расправиться с гвоздями только благодаря их ржавчине и дряхлости решетки, но оставшиеся два рубежа я не могла преодолеть — слишком глубоко и прочно последние гвозди были засажены. В итоге я не смогла придумать ничего лучше, чем сесть на пол и начать плакать. От глубины души до кончиков волос я ощущала себя одним сплошным комком боли. Всхлипывая, я вытянула вперед правую ногу, пострадавшую больше левой, и вдруг наткнулась на что-то тяжелое. Я напряглась, так была уверена в том, что раньше в комнате ничего, за исключением пары пустых деревянных ящиков, не было. Вслепую нащупав в темноте нечто, я поняла, что держу в руках кочергу, которой прежде меня избивала Мэнди. Поднеся её к окну — единственному слабому источнику света, я быстро начала её изучать. Хотя в ней было не больше двух килограмм, она вдруг показалась мне невероятно тяжелой, словно десятикилограммовый. Наверное, сбитое чувство весовых мер — это побочный эффект голодания.

Переведя взгляд на нижний конец находки, я застыла, — раздвоение, почти такое же, как у гвоздодера! Медленно поднявшись с колен, я изо всех сил пыталась справиться с первым гвоздём как можно скорее, однако было сложно его сначала задеть, а затем не менее сложным оказалось его окончательно выдернуть.

Впервые я так отчетливо понимала, что силы меня покинули. От бессилия, я каждые три минуты опускала кочергу на пол, чтобы спустя несколько секунд снова поднять её на уровне окошка. Однако, уже спустя полчаса муки, я сидела на полу с тяжелой одышкой в лёгких и искорёженным гвоздём в ладони. Было невероятно сложно, но я впервые за прошедшие двое суток почувствовала, что могу справиться с этой никчемной решеткой. На следующий гвоздь у меня ушло минимум сорок пять минут, после чего я еще долго не верила в свою удачу.

Просунув руки между прутьями решетки, я выдавила на улицу хрупкое стекло, после чего аккуратно сняла решетку и положила её на снег рядом со стеклом. Прутья решетки выпали из своих орбит и мои руки больше не были прикованы к чугунной ограде, но при этом всё еще оставались в кандалах.

Наступил самый ответственный момент, от которого моё сердце застучало быстрее, чем у соседствующих со мной крыс. Я где-то вычитала, что у крысы в минуту происходит от трехсот до шестисот ударов в минуту. Моё сердце, наверное, сейчас выбивало всю тысячу. Я изначально не была уверена в том, что смогу просунуться через столь узкое отверстие, поэтому сейчас всё зависело лишь от высоты окна и моей комплекции.

Когда первая попытка просунуться через узкую щель провалилась, я быстро, стараясь не бренчать кандалами, начала раздеваться. От обоих рукавов до подола, моя парка имела модные молнии, которые позволяли буквально расчленить её напополам. Это здорово помогло мне скинуть куртку, не оставляя её висеть на цепи, соединяющей кандалы.

До этого момента мне было холодно даже в парке, поэтому, когда я осталась в тонкой футболке, моё дыхание буквально перехватило. Просунув в отверстие окна руки и голову, я начала постепенно протискиваться через предательски узкое отверстие. С горем пополам пролез до пояса, я подпрыгнула, чтобы протолкнуть своё туловище дальше, как вдруг поняла, что мои бёдра застряли. Около минуты я карабкалась, пытаясь не издавать ни малейшего звука, и, в итоге, буквально вырвала себя из бетонного капкана, ободрав до крови кожу на оголённых пояснице и животе, и превратив свои бёдра в один сплошной синяк.

Я пыталась бежать вдоль дороги, однако мои ноги отказывались меня слушаться. Заплетающимся, быстрым шагом я преодолела полпути до своего дома, как вдруг, за моей спиной, в морозном воздухе отчётливо раздался скрип двери. Мне было страшно оборачиваться, однако я переборола страх и посмотрела через левое плечо. За мной бежали все четверо — не смотря на возраст Лидии и травму головы Мэнди. Я сорвалась с места и чуть не упала в сугроб, но смогла устоять и из последних сил рванула в сторону дома.

Дрожащими руками я нашла ключ от входной двери, который всё это время находился на крыльце под камнем. Лишь со второго раза попав в замочную скважину, я трижды провернула его против часовой стрелки и, уже закрывая за собой дверь, увидела, как всё семейство Переяроков вбегает в мой двор.

— Иди сюда, — крикнул стоящий у своей решетки Ричард, — скорее беги ко мне.

Я хотела ответить «да», но в итоге из моей груди вырвался непонятный звук.

Когда я уже была у подножья лестницы, входную дверь сотряс первый удар. Когда я дотащилась до середины лестницы, дверь сорвали с петель и ворвались в дом. Когда я вытащила ключ из-за пазухи и щелкнула замком клетки, Энтони был всего в пяти шагах от меня. Как только я открыла решетку, Ричард дёрнул меня за руку внутрь своей темницы с такой силой, что мне показалось, будто я сейчас лишусь руки. Летя за его спину, я заметила на его лице проступающие вены — первый признак иссушения организма. По-видимому, его организм, после недельной голодовки, снова подготавливался к мумификации. Моё тело умирало без питания, его — впадало в летаргию. Я прекрасно была осведомлена об этом из рассказов самого Ричарда.

Я хотела прокричать слова «быстро убей меня», но вместо слов из моей груди вновь вырвалось нечто походящее на стенание.

Оказавшись за спиной у Ричарда, я едва смогла устоять на ногах, после чего повернулась лицом к выходу. Схватившись с Энтони, Ричард оказался на лестничной площадке. Взяв в руки валяющуюся под ногами острую ручку-перо, я вышла на лестничную площадку, но на ней уже никого не было.

Ричард с Энтони боролись на середине лестницы, как вдруг, почти передо мной, снизу вверх на ступеньки перепрыгнул Макс. Но его целью была не я — он направился к Ричарду, чтобы нанести ему удар со спины. Быстро поняв план Макса, я кинулась вперед и на сантиметр вонзила ручку в его левую лопатку, как раз в тот момент, когда он дотронулся до Ричарда. Завопив от боли, он обернулся, и я в испуге попятилась назад. Парень нагнал меня в момент, когда я почти вошла в бывшую клетку Ричарда. Резко и с силой дёрнув меня за плечо, он внезапно выпустил меня из своей крепкой хватки, и я упала на бок, сильно ударившись головой о подножие лестницы.

Внезапно на меня нахлынула туманная пелена полусна, в котором я видела, как Ричард перекручивает шею Максу, и тот катится вниз по лестнице, ударяясь о лежащего внизу Энтони… Как одним ударом о стену он разбивает уже поврежденный мной прежде, череп Мэнди… Как уходит вглубь гостиной, в сторону вскоре заглохших криков Лидии… Наблюдая за происходящим из пелены тумана, я вдруг вспомнила, как два месяца назад, в похожем состоянии, лежала на этом же месте и так же не понимала, что именно происходит.

Когда все были убиты (я была уверена в их смерти), Ричард начал подниматься по лестнице ко мне. Всё вокруг с каждой секундой становилось более расплывчатым и конкретно в этот момент, лежа на лестничной площадке и впадая в беспамятство, я жалела о том, что последним, что я увидела перед смертью, была смерть других людей.

— Только быстро, — попросила я, когда Ричард остановился возле меня. Как только он нагнулся ко мне, я провалилась во тьму. Всё произошло и вправду быстро, и даже безболезненно.

XXVII

Зачем живет человек? Раньше я думала, что человек живет ради потребления чего-либо, соответственно он — потребитель. Однако, справедливо будет заметить, что он такой же потребитель, как и производитель. Он производит то, что сможет удовлетворить его потребности. Наверное, я умерла потому, что устала бегать по этому замкнутому кругу.

Оказывается, после смерти чувствуешь тепло и тяжелую, хотя и приятную вибрацию в области живота. Чувствуешь всё это достаточно долго, а когда вибрация временами исчезает, душе становится легче лететь в высокое никуда. Но вибрация, а с ней и тяжесть, непременно снова и снова возвращается, то и дело оттягивая взволнованную душу вниз. Хорошо, что тепло не исчезает никогда. Последние дни моей жизни были слишком холодными, отчего сейчас моей душе хотелось хорошенько отогреться.

Я достаточно долго парила в темноте, когда назойливая вибрация снова вернулась в область моего живота, заставляя меня резко упасть вниз и начать захлёбываться тяжелым дыханием. Сразу после падения передо мной появился расплывчатый оранжевый свет и тёмная человеческая фигура. Я медленно моргнула, позволяя глазам привыкнуть к видению. У меня на животе лежал Маффин, а в ногах сидел Ричард, читая огромную, развёрнутую газету. Еще несколько секунд он не замечал меня, как вдруг повернул голову в мою сторону. О, нет! Снова умирать!

— Только давай быстро, — прошептала я и, тяжело выдохнув, закрыла глаза.

— Что быстро? — непонимающе спросил он и, судя по интонации, он улыбнулся.

— Придуши меня подушкой, — не открывая глаз, пояснила свою и без того очевидную мысль я.

Я почувствовала, как Ричард поднялся, и я уже ожидала начала своих секундных мук, но ничего не происходило, что и заставило меня раскрыть глаза. Ричарда в комнате не было, а на моём животе продолжал лежать наглый кот. Хотя мне и было тяжело удерживать откормленную зверюгу на себе, я всё равно не хотела спугивать своего теплого друга, поэтому я начала аккуратно осматриваться по сторонам. Оказывается, я лежала на своём широком диване, на белоснежной пышной подушке, укрытая тёплым одеялом. Комнату ярко освещал полыхающий во всю силу камин, а за окном тихо падали огромные хлопья снега.

Я засмотрелась на снегопад, поэтому не сразу заметила, как Ричард вернулся.

— У тебя, по-видимому, помутнение рассудка — ты до сих пор не убил меня, — несмотря на все усилия, язык у меня во рту едва ворочался.

— Конечно легче тебя прикончить, но есть и другой вариант. Я тебе уже однажды говорил о том, что изначально я не собирался убивать последнюю из друидского рода, однако Таммы меня всё равно иссушили, дабы перестраховаться. У меня раньше был план, который, после предательства со стороны твоих предков посредством моего заточения, я решил не исполнять, а попросту убить тебя при первой возможности, чтобы больше не мучиться. Но я изменил своё решение после того, как ты не вернулась домой, и я всю последующую неделю думал о тех муках, которые приготовили для тебя Переяроки. В итоге я решил, что если ты выживешь — я дождусь, пока тебе исполнится девяносто лет, после чего собственноручно тебя прикончу.

— О-о-о, — простонала я, — ты мазохист. Обрекаешь себя не только опасности перейти во владение к Переярокам, если они доберутся до меня быстрее, чем я успею состариться, но и на крайние муки ожидания моей смерти.

— За последующее десятилетие я уничтожу оставшихся Переяроков — в конце концов, это ведь моя задача — после чего позволю тебе дожить до дряхлости.

— А вдруг со мной случится несчастный случай?

— Не переживай — ты будешь находиться под моим пристальным присмотром.

— Всю жизнь? Ты не мазохист — ты садист.

— Тебе нужно поесть…

— Садюга, — улыбаясь, дразнила я, — садист…

— Ты не представляешь, на что мне пришлось пойти, чтобы заполнить твой желудок, пока ты была в бессознательном состоянии. Так что я скорее мазохист, нежели садист. Мне пришлось сварить суп…

— О, да-а-а… Это мука.

— Это только начало мук. Я из ложки вливал в тебя суп, заставляя заглатывать.

Услышав это, я скривилась, представив своё искаженное лицо заляпанное супом.

— Какой ужас. Лучше бы я этого не знала… Что с семьей Макса?

— Вот этого тебе и вправду лучше пока не знать.

— Пока? Значит, позже можно будет узнать подробности кровавой бойни?

— Именно. Тебе еще предстоит выработать иммунитет к подобным вещам.

Выработать иммунитет? Ну да, он ведь планирует прикончить всех оставшихся Переяроков и при этом не спускать с меня глаз. Вывод: я буду видеть весь этот ужас. Нет, я на подобное не подписывалась…

Трясущимися руками прикончив тарелку бульона, я вдруг захотела в туалет. Сил подняться у меня не было, поэтому пришлось согласиться на помощь Ричарда в походе в уборную. Ситуация была неловкой и я решила смотреть себе под ноги, пока Ричард вел меня в ванную, закинув мою руку себе на шею. Сейчас, идя рядом с ним, я заметила какой он большой и крепкий, словно он никогда не голодал, а его груда мышц — результат ежедневных занятий в тренажерном зале.

Помыв руки и умыв лицо, я задела маленький флакон с духами и он с грохотом упал в раковину. Дверь сразу же дёрнулась и я с облегчением порадовалась тому, что догадалась её запереть.

— Не переживай — твой билет на свободу постарается не смыться в унитаз, — с иронией произнесла я куда-то вверх. Осмотрев обработанные раны на пояснице, животе, ногах и запястьях, я только сейчас поняла, что пахну своим шампунем и одета в чистую розовую пижаму, которую прежде никогда не одевала, из-за неприятного мне цвета. Вдруг мне стало настолько стыдно, что я просто опустилась на закрытый унитаз и выдохнула.

— Ты скоро там? — наигранно тяжело вздохнул Ричард.

— Иду, — повторно гулко выдохнув, ответила я, после чего открыла дверь.

Дотащившись до дивана, я позволила Ричарду сесть на противоположный его край, после чего села сама, закинув ноги под одеяло. Я взяла в руки мягкую булочку и аккуратно надкусила её.

— Скажи только правду, — всё-таки решилась на волнующий меня вопрос я, — ты что, меня переодел?

— Ты была вся в крови и супе, так что мне пришлось тебя мыть, — невозмутимо ответил он, будто не понимая, от чего я сконфузилась.

— О, нет, я не хотела знать о том, мыл ли ты меня — я спрашивала о том, переодевал ли, — едва ни вскипела я, после чего положила вкусную недоеденную булку на рядом стоящий стол и залезла с головой под одеяло.

— Здесь нет ничего…

— Я теперь до конца жизни буду чувствовать себя ущемлённой. Лучше бы ты меня задушил, — прервала его бесстрастный ответ я.

Уже спустя минуту я почувствовала урчание в животе, после чего вытащила руку из-под одеяла, в сторону лежащей напротив булки. Я вслепую шарила по столу, но никак не могла нащупать желаемое, пока Ричард не пододвинулся ко мне и не всунул в мою рыщущую руку мягкую булку.

— Спокойной ночи, — не вылезая из-под одеяла, буркнула я, забрав добычу в свою берлогу, скрывающую меня от позора.

— Приятного аппетита, — ухмыльнувшись, отозвался Ричард.

XXVIII

Следующий день не дал мне шансов на хорошее настроение и юмор — еще до рассвета я проснулась от жуткого озноба. Однако Ричард утверждал, что в комнате тепло, а ведь он провел ночь не в таких комфортных условиях, как я (укрытый шотландским пледом, он спал на полу). Уже спустя несколько минут выяснилось, что у меня температура тридцать семь и восемь, и, судя по моему состоянию, она только начинала увеличиваться. Аптека должна была открыться только в девять, поэтому три с половиной часа мой озноб благополучно возрастал.

Когда Ричард ушел за покупками, я решила самостоятельно сходить в туалет. С утра, по настоянию своего бывшего пленника, я выпила не меньше двух литров воды, отчего теперь мой мочевой пузырь не давал мне покоя. Поэтому, как только входная дверь захлопнулась, я сразу же поднялась с постели и отправилась в туалет. Процесс достижения цели был ужасен: минут пять я на коленях ползла до туалета, у меня в глазах постоянно темнело и мне каждую секунду казалось, будто я вот-вот потеряю сознание, однако я всё же смогла доползти до нужной двери, которую после еще с минуту открывала. Всё кругом меня было в черных мерцающих пятнах, у меня в ушах звенело, а легкие зашлись сильной одышкой. Дальше — хуже. Около пяти минут я спускала с себя штаны и залезала на унитаз, чувствуя себя амебой, после чего запуталась в пижамных штанах, но всё-таки нашла способ их напялить обратно и начать свой путь к кровати, продолжая передвигаться на четвереньках.

Однако возврат к постели оказался для меня непреодолимым рубежом. На полпути у меня перед глазами всё поплыло, и я просто отключилась на месте.

Я проснулась в двенадцать часов, о чем сообщил мне мой лечащий врач Р. Р. Выпивая шипящий раствор из чайной чашки, я никак не могла вспомнить, как именно попала в постель.

После принятия лекарств следовал мучительно-долгий завтрак. Пища не хотела ни жеваться, ни заглатываться, поэтому после первой, еле съеденной отварной картофелины, я перешла на куриный бульон. После завтрака очередной прием горького лекарства и измерение температуры — тридцать восемь и пять. Затем сон — очень длинный, через который я слышала, как Ричард передвигается по дому, подкидывает дрова в огонь, возится на кухне, а рядом лежащий со мной кот мерно издает своё целебное урчание. Примерно через два часа мне стало очень жарко, и я начала обильно потеть. Во сне я попыталась раскрыться, но, видимо, Ричард мне помешал. Еще через час я услышала завывания за окном — скорее всего, началась метель. В пять часов вечера я проснулась, чтобы сходить в туалет, до которого и от которого Ричард меня буквально волок.

Без особого аппетита съев кусок отварной куриной грудки, немного белого мягкого хлеба, очередную порцию бульона и проглотив две цветные таблетки, я снова легла спать, всем своим существом ощущая приближение новой волны озноба. Однако на сей раз я достаточно крепко заснула и благополучно проспала до девяти вечера.

Открыв глаза, я сразу же посмотрела в окно — буря была в самом разгаре. Сильные порывы ветра заставляли снежинки сбиваться в стайки и нарочно врезаться в окно, в тщетных попытках проникнуть внутрь теплого дома. Комнату освещал лишь огонь из камина, и когда я повернулась к Ричарду, он уже серьезным взглядом смотрел на меня в упор.

— И вправду легче было бы тебя прикончить, — вдруг произнес он.

— Ты умеешь мотивировать, — еле заметно ухмыльнулась я. — Теперь я еще больше буду стараться выздороветь.

Мы измерили температуру — тридцать семь и пять, что считалось относительно положительным результатом. За ужином я узнала, что Ричард продлил мой давно закончившийся больничный, умудрившись закрыть дни, которые я должна была провести на работе.

— Как? — единственный вопрос, который меня мучал после услышанного.

— Я обаятельный?

— Нет.

— Тогда при помощи своего острого ума.

— Он у тебя острый? — не отступала я.

— Ты его не трогала, так что не можешь судить, острый он или плоский. Верь на слово.

— Заметил иронию: бывший узник становится надзирателем своего бывшего надсмотрщика.

— В этом что-то есть.

— Это полное отсутствие всякой логики и здравого смысла со стороны бывшего узника, — констатировала я, доедая свежий салат. — Что произошло с семьей Макса? — попыталась повторно убедиться в своих страшных догадках я.

— Пришлось около двух часов провозиться, закапывая их в лесу.

От услышанного я поперхнулась, мгновенно почувствовав подкатившую к горлу тошноту. Я предполагала, что ответ будет именно таким, но не ожидала услышать его так резко.

— Обязательно было их убивать? — только и смогла выдавить я.

— Или я их — или они тебя.

— Всех Переяроков собираешься угробить?

— Именно.

— Чтобы никто меня не прикончил и я смогла дожить до седой старости, когда ты сам меня задушишь?

— Именно.

— Жуткий план моей жизни, — подытожив, сдвинула брови я.

Ночью поднялась сильная метель, заставившая огонь в камине разъяренно трепетать. Маффин, свернувшись комочком, лег в моих ногах, а Ричард устроился слева от меня на полу, постелив под себя то самое одеяло, которое я прежде ему перекидывала через решетку. Спать не сильно хотелось, и я попросила его рассказать мне что-нибудь интересное.

— Что мне тебе рассказать? — непонимающе спросил он, глядя в потолок.

— Что-нибудь о Ричарде.

— Хм, — задумался собеседник и, прежде чем начать свой рассказ, помолчал с минуту. — Давным-давно, когда король Ричард Львиное Сердце отправился на войну…

— Я попросила про другого Ричарда рассказать, — не скрывая своего возмущения, произнесла я.

В итоге пришлось весь вечер слушать легенду о Робине Гуде. Однако это было не скучно — слушать сказку в исполнении Ричарда. Он рассказывал в особом, присущем только ему стиле, который буквально завораживал меня.

Дослушав двухчасовую легенду, я крепко уснула, и всю последующую ночь мне снился силуэт Робина Гуда, который боролся за моим окном с ветром, покровительствуя уставшим в дороге снежинкам.

XXIX

За несколько дней беспрерывного снегопада, сугробов намело почти до края окна. Ровно неделю я соблюдала строгий постельный режим, ела кое-как состряпанные Ричардом бульоны и отварную картошку с куриными грудками. Утром восьмого дня я запротестовала и, приняв тёплый душ, отправилась на кухню, готовить нормальный человеческий завтрак.

О недавно произошедших со мной ужасах напоминали лишь кровавые синяки на запястьях, оставленные кандалами, и гематомы по всему телу, которые каждый вечер перед сном приходилось обрабатывать йодом, из-за чего я практически вся окрашивалась в тёмно-желтый цвет.

Перед Рождеством мы с Ричардом отправились вместе за покупками к праздничному ужину. Набрав полную тележку деликатесов и ёлочных украшений, мы разделились, чтобы купить друг другу подарки. Меня немного смутил тот факт, что у Ричарда оказались деньги, но я решила не расспрашивать его о таинственном банковском счете.

Я всё утро думала о том, что именно подарить своему бывшему плененному, но на ум так ничего и не пришло, поэтому сейчас я пребывала в настоящем замешательстве. Дарить что попало или то, что ему никогда не пригодится, я не хотела, но я совершенно не знала, что может понадобиться парню, пробывшему шестнадцать лет в иссушенном состоянии. В итоге, после десятка неудачных посещений разных павильонов, я забрела в магазин дешевой бижутерии. Пересмотрев кое-какие мелочи, я уже успела разочароваться, когда на глаза мне попалась средней толщины цепочка с кулоном для вставной фотографии. Продавец сказал, что мне повезло, так как у него остался всего один экземпляр данного изделия. Нельзя сказать, что моему счастью не было предела, но я определенно выдохнула с облегчением. Приобретя украшение, я отправилась в сторону единственного в торговом центре павильона, где упаковывали товары. Ричард уже был здесь, замыкая собой очередь из трех человек.

— Долго стоишь? — поинтересовалась я, подойдя к нему сзади.

— Примерно десять минут и уже приблизился к цели на два места, — невозмутимо ответил он, после чего утомительно вздохнул. — Не привык дарить подарки. Не помню, дарил ли я вообще что-то в течение всей своей жизни.

— Поверь мне — тебе понравится…

— Ка-а-акие люди! — послышалось за моей спиной прежде, чем я успела договорить, и я с округленными глазами повернулась. — Ками, это ты? Ну ты и выглядишь, конечно… Одна кожа и кости.

Передо мной стояла Нина — моя подруга по школе, которая сейчас училась на третьем курсе в одном из столичных университетов.

— Этот город тебя добьет, если ты не успеешь смотать удочки. Хотя-я-я, — девушка перевела взгляд на Ричарда. Высокий, статный, крепкий брюнет с широкими плечами — на фоне его я почувствовала себя ущербным, низким, сжавшимся существом, лишь отдалённо напоминающим девушку.

— Привет Нина, — скомкано поздоровалась я, чтобы оторвать её заинтересованный взгляд от Ричарда, после чего мы, наконец, обнялись.

— Представишь? — сразу же поинтересовалась она, с немалой толикой задора в голосе.

— Нина, это мой друг Ричард, Ричард, это моя подруга Нина, — я впервые назвала Ричарда другом, отчего мне вдруг стало немного неловко. Они пожали друг другу руки, и как раз в этот момент подошла очередь Ричарда к стойке упаковщика. Как только он отошел от нас, мне отчего-то стало немногим легче.

— Ну и ну, — шёпотом начала Нина, прижимая моё предплечье к своему левому боку, — таких красавцев даже в столице нет.

— Впрочем, как и таких дурнушек, как я, — попыталась сыронизировать я, и мы одновременно засмеялись.

— Мой брат так и не смог мне толком объяснить, почему ты решила остаться в городе, а из социальных сетей я официально удалилась полгода назад, поэтому всё никак не могла уточнить, что именно тебя на это подтолкнуло. Конечно, ты можешь заметить, что я могла позвонить, но лучше этого не говори, — усмехнулась подруга. — Впрочем, теперь я всё понимаю.

— Что ты понимаешь? — словив её игривый взгляд, я начала внутренне протестовать.

— Ради такого я бы тоже осталась. Да что там — я бы согласилась даже…

— Он просто мой знакомый, — прервала подругу я.

— Ты ведь говорила, что он твой друг, — весело вздернув брови, точно подметила девушка.

— Ни-и-на-а, — протянула я также, как обычно любила растягивать слова сама Нина.

— Ладно-ладно, я всего лишь проходила мимо. Смотри — твоя очередь уже подошла. Я ухожу и приглашаю тебя на ужин завтра вечером вместе с твоим парнем.

— Он мне не парень, — уже почти обижаясь, твердо парировала я.

— Так вы придете?

— Я подумаю.

— Тогда до встречи, — уже уходя, продолжала ухмыляться Нина.

— Отвернись, — подойдя к стойке, попросила я улыбающегося Ричарда, чтобы он не заметил, что именно я хочу упаковать. Я обратилась к нему с легкой досадой и даже ноткой грубости, сама не понимая причину своей злости на него.

XXX

Оставшийся день прошел в приятной суете, пожалуй, не испытываемой мной прежде. Вернувшись из торгового центра, мы принялись за украшение старой ёлки, которую уже пять лет никто не доставал из подвала. Сначала она показалась мне слишком растрёпанной, однако уже спустя несколько минут Ричард ловко привёл её искусственные ветви в порядок. Дальше всё пошло гораздо быстрее. Чуть меньше чем через час перед нами уже стояла ослепительно красивая рождественская ель, красота которой превзошла все мои ожидания. После мы занялись домом: декорировали лестницу еще неопробованными лампочками, развешивали на окнах искусственные снежинки, прикрепляли над камином дюжину рождественских носков, еловую мишуру и гирлянду с холодно-синими, и тепло-желтыми лампочками.

— Зачем нам дюжина носков? Санта Клаус ведь к нам не придет, — поджала губы я, уже успев устать от праздничной суеты.

— Почему? Я ведь идеально вёл себя на протяжении всего года, пока ты не достала меня своим присутствием и не заставила прикончить семью Переяроков.

— Хммм… — только и смогла выдавить я. — Не обещаю, что буду вести себя хорошо в следующем году, но вторую его половину точно проведу весело. Я собираюсь повторно сдать экзамены и уехать отсюда за тридевять земель. На сей раз точно и бесповоротно. Прежде я думала, что смогу жить в этом городишке, но не прошло и полгода, как я осознала всю мощь своего сокрушительного заблуждения. Кажется, я больше не могу торчать в чертах этого города — мне срочно нужно движение. Пусть даже хаотичное и бессмысленное, но оно обязательно мне необходимо.

Ричард внимательно выслушал меня, но ничего не ответил.

Весь дом был украшен к шести часам вечера, после чего мы принялись за готовку праздничного ужина. Ричард занялся индейкой, а я взяла на себя ответственность за гарнир и салат, начав чистить картошку, резать баклажаны, шинковать морковь и дробить огурцы с помидорами. Поставив индейку в духовку, мы вытащили из подвала старый круглый стол на шесть персон. Накрыв его белой скатертью и разобравшись с сервировкой, нам оставалось лишь переодеться и дождаться индейки.

Я заняла ванную комнату ровно на час, чтобы хоть как-то привести себя в порядок. Только полчаса убив на создание локонов старой плойкой, я занялась макияжем. Раньше я никогда не красилась, поэтому решила ограничиться лишь черной подводкой для глаз и тушью — с этим я справилась быстро. Надев на себя красное платье, с плотными рукавами до локтя, не сильно открытым, но подчеркнутым декольте, и подвязавшись широким черным поясом, мой скромный образ был готов.

Выйдя в гостиную, я не застала Ричарда, поэтому сразу отправилась в сторону шума — на кухню. Он был одет в белоснежную рубашку, закатанную по локоть, черные брюки и серых тапочках. Не замечая меня, он умудрился обжечь через варежку свою правую руку и сейчас с силой ей тряс.

— Красиво выглядишь, — сказала я, стоя на пороге кухни. Ричард на секунду застыл, смотря на меня.

— Одень носки, — вдруг произнес он.

— Что? — непонимающе захлопала глазами я.

— В гостиной на диване лежит пара носок, как раз подходящих к твоему платью, — невозмутимо добавил мой собеседник.

Демонстративно обидевшись, я уверенным шагом вышла из кухни. «Даже слова не сказал по поводу моего внешнего вида! Я час убила на всё это, а он всего лишь напялил на себя чистую рубашку с брюками и всё — он красив! Тоже мне…». С этими мыслями я натянула на себя вязаные носки из шерсти, с орнаментом в виде маленьких белых снежинок, и стала неотразима в своём праздничном платье и, «подходящих к нему», как заметил Ричард, красных носках. Теперь я по праву могла чувствовать себя до смешного шикарной.

Всё еще обижаясь, я села за стол и начала ожидать, когда этот чёрствый человек принесет главное блюдо, но ждать долго не пришлось — спустя минуту Ричард вышел, неся перед собой на подносе огромную индейку.

— Носки одела? — сразу же поинтересовался он.

— Вот, — сказала я, высунув из-под стола ногу и положив её на рядом стоящий стул, тем самым демонстрируя красоту проходящих синяков на ногах в сочетании с шерстяными носками.

— Замечательно, теперь я могу сказать, что ты красива.

— А без носок не мог?

— Я слишком много вложил в твоё выздоровление, чтобы спокойно наблюдать за тем, как ты ходишь по прохладному полу босиком.

После плотного, замечательно удавшегося ужина, наступил момент обмена подарками.

Когда мы обменялись небольшими коробочками, оказалось, что они отличаются только цветом (его была серебристой, моя — золотистой). Одинаковая упаковка — это нюанс, с которым сталкивалась половина населения нашего города, имея под боком лишь один упаковочный киоск.

— Открывай ты первый, — предложила я.

— Ладно, — легко согласился Ричард, после чего явно без чувства предвкушения открыл свою коробочку. На его лице появилась непонятная улыбка, которая немо говорила за своего хозяина: «Ну-ну… Это любопытно».

— Ну как, понравилось? — растерянно поинтересовалась я.

— Что ж, у тебя хороший вкус, — странно улыбаясь, ответил Ричард.

Мне было очень интересно узнать, что именно мне мог подарить этот человек, поэтому я успела открыть свою коробку прежде, чем Ричард успел предложить мне её распаковать.

Как только я увидела, что в ней лежит, я закрыла её и снова открыла, чтобы убедиться в том, что мои глаза меня не подводят — точь-в-точь такой же кулон, как тот, что я только что подарила Ричарду. Парень засмеялся, пока я продолжала пялиться на полученный подарок.

— В этом городе сложно удивить не только упаковкой, — спустя несколько секунд заметил Ричард.

После обмена подарками мы уселись на диван и приступили к просмотру Шерлока Холмса. На улице начал тихо падать снег, немо поздравляя жителей этого города с праздником. Сидя под пледом, мы съели по два куска чизкейка с мятным чаем и, после двух серий, я заснула, растянувшись на подушке.

XXXI

— Я совсем забыла тебе сказать о том, что вчера Нина приглашала нас в гости, — выдохнула я в сторону Ричарда, прочитав только что пришедшее от подруги смс. — Сегодня к семи вечера. Давай сходим? Мы слишком много времени провели дома — я скоро на стену начну лезть от отсутствия общения с нормальными людьми.

Ричард с легкостью согласился и уже вечером мы оказались на пороге дома Нины.

О том, что это будут не тихие посиделки, а целая вечеринка, я не была предупреждена.

— Я разве не сказала вчера? Прости, — извинилась Нина, ожидая, пока я разденусь. Ричард задержался на улице, помогая трем парням, которых я не знала, застрявшим на машине в снегу. — Родители уехали сегодня утром в тур по Европе до второго января, — продолжала девушка, — поэтому сегодня организовывается встреча друзей по школе и их половин.

— Жаль, что я цельная, так бы привела свою половинку.

— Я познакомлю тебя со своим парнем, — смеясь, громко произнесла Нина.

В просторной гостиной было около пятидесяти человек, поэтому свободного пространства здесь почти не осталось. Музыка играла на максимальную мощность, все распивали пиво и дешевые энергетики, и я здесь знала каждого второго. Спустя минуту я уже была представлена парню Нины, а еще спустя пять минут со мной успела перездороваться почти вся толпа моих старых знакомых по школе.

Ричард зашел в гостиную с тремя выкопанными им из-под снега парнями, из которых я вдруг узнала одного — прежде он учился на два класса старше меня.

— Ва-а-ау, Ками, да ты неплохо выглядишь, — заметил парень. — Похудела правда, словно едва не загнулась от насморка, однако посмотри на себя! Всего два года не виделись, а такие изменения.

— А вот ты как был не очень, так и остался, — с иронией ухмыльнулась я.

— Я за стабильность в этом мире, — в ответ засмеялся мой собеседник, после чего пригласил меня на танец. Краем глаза я заметила, как Ричарда успела склеить длинноногая блондинка, минимум на голову выше меня и почти одного роста с ним. Сразу было видно, что эта девушка, с вытатуированными бровями и рыбацкой сеткой вместо колготок под мини-платье, та еще столичная штучка.

— Как живешь, что делаешь? — начал непринужденный разговор мой знакомый, переваливаясь с ноги на ногу. Мы танцевали не так бурно, как это делали за нашими спинами, что способствовало развитию диалога.

— Библиотекарем устроилась.

— Далеко пойдешь.

— Далеко не собираюсь. А ты чем занят?

— Учусь на правоведа, параллельно подрабатываю охранником в одном из супермаркетов.

— Правовед-охранник? Это, видимо, твоё призвание: знать права и следить за их исполнением.

— Хорошо подмечено, — засмеялся парень. — У тебя крутой парень.

— Он мне не парень.

— Что?

— Он мне не парень! — Еще громче прокричала я, посмотрев в сторону Ричарда. Подвыпившая блондинка извивалась на нем, буквально вцепившись руками в его шею, в то время как его танец походил на попытку выдрать её пятисантиметровые когти из-под своей кожи до того, как из его сонной артерии брызнет кровь. Словив мой взгляд, мой знакомый посмотрел в их сторону и захохотал, тем самым заставив меня тоже смеяться. Когда танец закончился, Ричард всё же умудрился отцепить девушку от себя, после чего её забрал какой-то тощий паренек, с весьма раздосадованным выражением лица.

— Её текущий парень, — сделал для меня маркировку мой знакомый, по пути к Ричарду.

— У тебя крутые танцевальные способности, — улыбаясь, громко сказала я своему бывшему пленнику, и показала два больших пальца, когда меня перехватил на танец бывший одноклассник, а Ричарда схватила за руку брюнетка с выкрашенными концами волос.

Мои двадцать танцев, на которые ушло полтора часа, больше походили на топтание на одном месте. Ко мне подходили друзья и знакомые, которые больше любили говорить, нежели слушать, из-за чего всякий раз начинались сеансы пассивного танца и активного разговора. У Ричарда же всё было гораздо интереснее, каждый танец — новое открытие. Столичные брюнетки, вжимающиеся ему в грудь, горячие блондинки, пытающиеся вжаться в более важные места, — все они были с идеальными, полуобнаженными телами и уникальным даром красиво подчеркивать свои грудные мышцы. В основном это были девушки моих знакомых, которых они, в свою очередь, подцепили в мегаполисах и сейчас привезли их сюда, чтобы показать своим гламурным дивам провинцию. Среди них были и троюродные сёстры друзей бывших подруг — в общем те, с кем планировалось замутить на этих каникулах.

— Забираю тебя, — сказал Ричард, выдергивая меня на медленный танец из круга шести моих бывших одноклассниц, которые в ту же секунду испепелили меня взглядом и мысленно припечатали к полу. Он вовремя меня забрал, так как мои уши уже едва выдерживали описания того, как именно видят Ричарда мои резко повзрослевшие ровесницы.

— Как твои успехи? — тяжело выдохнув, поинтересовалась я.

— Ужасны. В подобном темпе я не танцевал больше двадцати лет. А твои как?

— Одна одноклассница через две недели выйдет замуж и уже в начале июня родит. Знакомый окончил университет и сейчас получает дополнительное образование. Девочка, которая училась на класс старше, бросила в прошлом году университет и поступила в этом году в другой…

— В общем, я свои танцы могу назвать более познавательными, нежели твои.

— Почему же?

— Потому что я узнал о незнакомых мне людях гораздо больше, чем ты. Ты всего лишь уточнила последние новости из жизней тех, кого давно знала, и не с кем не познакомилась. Оказывается — ты совсем не коммуникабельный человек! — с серьезным укором вдруг подытожил Ричард.

— Вовсе нет, — попыталась сделать слабый протест я.

— Правда? О ком из незнакомцев ты можешь мне рассказать?

Я промолчала, тем самым проиграв в споре, но не собиралась так просто отдавать победу:

— Кто вон та блондинка с накладными ресницами около метра? — махнула я головой в сторону девушки, с черными корнями волос, в вульгарном зеленом платье.

— Девушка во-о-от того клерка, рожденного в этом городе. Она встречается с ним ровно неделю, и он подвозит её в университет на своей машине среднего класса.

— Ладно, а кто вот тот парень, в футболке в полоску?

— По парням я не специализируюсь.

Домой мы ушли сразу после медленного танца, попрощавшись с Ниной и отказавшись остаться с ночевкой. Так как снегоуборочные машины не успевали справляться со своей прямой обязанностью, путь к нашему дому выдался вполовину дольше, чем должен был быть. Поднимая ноги повыше, мы шагали по огромным сугробам, и я даже пару раз чуть не упала, вовремя восстанавливая равновесие. На улице было минус двадцать пять, морозное небо пронизывал свет холодных звёзд, и мне было приятно слышать гулкий хруст, разносящийся из-под ног Ричарда. И не смотря на то, что я очень быстро запыхалась, я бы согласилась повторить наш маршрут заново, если бы только не колкий мороз.

XXXII

Новый год. К этому дню мы готовились не более пары часов. Всю неделю до тридцать первого декабря мы ежедневно общались с Ниной и её компанией, которая собиралась уехать из города только третьего января. Не смотря на то, что с ними было весело, они зачастую увлекались алкоголем, поэтому мы решили отказаться от предложения встретить Новый год в шумной компании.

На сей раз, мы решили заранее договориться о подарке, поэтому тридцать первого мы распечатали маленькие фотографии друг друга под наши кулоны.

— В принципе логично, — сказала я, смотря на уже вставленную фотографию Ричарда в своём кулоне, — у тебя никого нет и у меня никого нет, так почему бы нам не заполнить пустоту друг другом хотя бы в фоторамках?

Вечером началась сильная вьюга, и Новый год мы встретили сидя на диване, поглощая сделанные Ричардом вкуснейшие бутерброды и смотря очередную новогоднюю комедию.

После Нового года все мои знакомые разъехались и в городе сразу же стало заметно скучно. Я начала ходить на работу в библиотеку, и Ричард стал моим постоянным посетителем, снабжающим меня разнообразным печеньем и чаем. Не знаю откуда, но у Ричарда оказалось достаточно денег, поэтому он мог себе позволить днем гулять по городу, по вечерам приходить в библиотеку на чаепития и возвращаться со мной домой не задумываясь о материальном благосостоянии. Он и мне предлагал отказаться от работы, однако без нее мне было бы совсем невыносимо бороться со скукой. Мы ежедневно общались с немногочисленными посетителями, а в их отсутствие я занималась подготовкой к грядущим вступительным экзаменам. Так что библиотека вносила маленькое, но всё же значимое, разнообразие в нашу жизнь.

Первого февраля, из-за внеочередной проверки из отдела культуры, мне пришлось просидеть на работе до восьми вечера, поэтому мы с Ричардом возвращались домой по уже укрытым ночной пеленой и теплым освещением желтых фонарей улицам.

— Как думаешь, сколько мне лет? — во время разговора по пути домой, неожиданно спросил у меня Ричард.

— Что, прости? Сколько тебе лет? Ну, выглядишь ты минимум на двадцать три, максимум на двадцать пять.

— Я не спрашивал, на сколько я выгляжу, я спрашивал, сколько мне лет.

— Давай посчитаем. Ты не стареешь с конца девятнадцатого века, отнимем еще минус двадцать пять…

— Какой ужас… — запрокинул голову Ричард. — Оказывается, ты совершенно не дружишь с арифметикой.

— Зато я наверняка могу утверждать, что тебе больше ста с огромным хвостиком, — заулыбалась я.

— Именно, сегодня мне больше ста с огромным хвостом плюс один, — хитро ухмыльнулся парень.

— Не может быть! У тебя сегодня день рождения, а ты не удосужился меня предупредить заранее?! Я не успею придумать подарок за оставшиеся пару часов…

— Естественно не успеешь — ты ведь тугодумка. Так что в качестве подарка ты исполнишь три моих желания.

— Три? — удивленно вздернула брови я.

— Три.

— А почему три?

— Потому что не у одной тебя скудная фантазия и больше трех я не смогу придумать.

Оказывается, днем Ричард ограбил продуктовый магазин, и сейчас нам оставалось только организовать праздничный стол, с чем мы более-менее справились за полчаса.

— Я раньше никогда не пробовала алкоголь, — сказала я после того, как мой первый бокал полусладкого красного вина был опустошен.

— Серьезно? — удивленно посмотрел на меня именинник.

— Честное слово. Даже не знаю, какое на вкус пиво, — призналась я, впервые в жизни почувствовав легкий хмель.

— Тогда лучше тебе больше не наливать… Итак, моё первое желание — потанцуй со мной.

— Не проблема, — произнесла я уже немного захмелевшим голосом.

Ричард захотел станцевать быстрый вальс и, после моего позорного признания в том, что я еще не умею и вальс танцевать, мне пришлось становиться на ноги напарнику, чтобы исполнить его желание. Танец длился около пяти минут, и все пять минут я словно парила в невесомости, отдавливая ноги своему партнёру.

— Это был замечательный танец, — признала я после того, как музыка закончилась, — но у меня немного закружилась голова.

— Тебе совсем нельзя пить. Больше никогда не буду тебя поить, — произнес Ричард, сев рядом со мной на диван.

— Я ведь говорила, что впервые попробовала алкоголь. В первый раз всё необычно.

— Чего ты еще, в отличии от своих ровесников, никогда не пробовала? Считай, что это моё второе желание — узнать чего ты никогда не делала. Например, ты хоть раз ночевала вне дома?

— Нет, — ответила я, и мне вдруг стало грустно.

— Какая интересная и бурная у тебя молодость.

От осознания скучности своей жизни на меня неожиданно напало жуткое уныние, которому наверняка способствовал хмель в моей крови. Не смотря на то, что в моей жизни было много интересных моментов — например, пару лет назад, мы с друзьями разбили машину отца одного из них, или прошлой весной случайно подорвали салютом тележку с футбольными мячами на стадионе — мне вдруг показалось, что на фоне своих ровесников я сильно отстала.

— И в правду… Я вообще много чего не делала. Ты не поверишь, но у меня никогда не было парня, и я ни разу не целовалась, а с учетом того, что ты стал моей тенью, мной не заинтересуется даже самый потертый экземпляр. Так и умру девяностолетней нецелованной старухой без семьи, — я вдруг совсем раскисла. Наверное поэтому Ричард меня прервал:

— Хочу, чтобы ты исполнила моё третье желание прямо сейчас, — невозмутимо перебил меня он.

— Какое? — тяжело выдохнув, посмотрела на собеседника я.

— Пообещай, что исполнишь.

— Обещаю, — согласилась я, окончательно уйдя в себя.

— Прямо сейчас нужно сделать так, чтобы ты не умерла нецелованной.

Я замерла. Только теперь я заметила, как близко Ричард сидит ко мне полуанфасом, и как улыбаются его глаза в ответ на мои жалобы об уготованном мне одиноком будущем.

Неожиданно он вдруг медленно наклонился ко мне и его горячие губы коснулись моих. Мне было более, чем просто приятно чувствовать медленное движение его губ по моим, ощущать его дыхание на своей щеке и слышать своё учащенное сердцебиение. Поцелуй продлился не больше минуты, после чего Ричард медленно отстранился от меня.

— Теперь ты целованная, — с задорными огоньками в глазах и хитрой улыбкой произнес парень.

XXXIII

Со второй половины февраля началось резкое потепление, отчего к десятому марта на улице не осталось ни единого снежного островка.

И всё же март не желал отличиться в этом году приветливостью: воздух не прогревался выше плюс пяти, с севера постоянно налетал холодный ветер, и сутки через двое шли ледяные ливни.

На работе появились серьезные проблемы — вышестоящее начальство было недовольно тем, что библиотекарем работает человек, не имеющий должного образования. Начались проверки и ежедневное общение с недалеким руководством. Неожиданно всё усугубила ситуация с женщиной, которая отказывалась возвращать три тома редкого издания из раздела научной литературы — мне пришлось едва ли ни каждый день ходить к ней в гости сразу после окончания рабочего дня, чтобы напомнить о годовой просрочке, пока в дело не вмешалась полиция. В итоге меня снова обвинили в некомпетентности, после чего я уже наверняка знала, что не продержусь на этом месте дольше пары месяцев.

Со дня рождения Ричарда мы успели сильно сблизиться. Он утверждал, что у нас платоническая любовь, но наши, хотя и редкие, но существующие поцелуи, опровергали его теорию. По ночам мы спали в обнимку на разложенном широком диване, не заходя дальше обычных объятий. Я наверняка знала, что Ричард любит меня, а не пытается на официальных основаниях следить за каждым моим шагом. Однажды он сказал, что хочет всю жизнь пробыть со мной лишь для того, чтобы иметь возможность обнимать меня перед сном, и я знала, что он искренен — я это определяла по его голосу, взгляду, жестам. Поэтому последние полтора месяца я упивалась его любовью ко мне и своей любовью к нему, считая, что сейчас в моей жизни это самое главное — умело насладиться любовью, о которой я всё еще слишком мало знала.

Всё рухнуло одним весенним утром.

Я проснулась от крика, из-за жгучей боли на правом запястье — казалось, будто по моей руке прошлись раскалённым железом. Не глядя на источник боли, я, сжимая зубы, чтобы не кричать, побежала в сторону кухни и сунула руку под струю ледяной воды, чтобы охладить ожог — спросонья я не до конца понимала, что именно происходит.

Прохладная вода немного помогла и только после легкого облегчения я заметила на месте жгучей боли знак в виде трех равномерных спиралей, связанных между собой треугольником. Одна спираль была ярко-алого цвета, вторая — ярко-голубого, третья — ярко-зеленого, а сам треугольник был чёрного цвета.

— Знак друидов, — приглушенно произнес Ричард, незаметно оказавшийся за моим правым плечом. — Таким знаком ты должна была обзавестись еще в восемнадцать лет, однако к тому моменту весь твой организм был протравлен Переяроками. После же ты была слишком ослаблена и лишь сейчас получила свою метку.

— Что она означает? — поморщив нос, прошипела я.

— Что ты принадлежишь роду Таммов.

— А-а-а, как больно… — Едва ли не рычала я. — Словно мне на теле клеймо выжгли…

Весь день я просидела с тазом холодной воды на коленях, каждый час меняя превращающуюся в ней воду из ледяной в горячую. Вечером Ричард повязал мне на руку специальную охлаждающую повязку, которую приходилось пять раз за ночь менять, так как каждый час я просыпалась от невыносимо жгучей боли. Ричард не спал всё это время, а в три часа ночи, когда я проснулась в очередной раз, он вдруг заявил, что мы переезжаем.

Уже спустя полчаса я узнала, что всё то время, пока я работала в библиотеке, Ричард посвящал основную часть своего свободного времени организации нового места жительства, которое сейчас было уже готово.

— Зачем нам переезжать? — непонимающе уставилась на парня я.

— Твоё клеймо — это метка зова твоего рода. Его слышат, хотя и не четко, не только твои предки, но и остатки Переяроков.

— То есть, мой род взывает ко мне? Какая-то бессмыслица. Все мои родственники находятся за моим домом на старом кладбище.

— За твоим домом лишь муляж захоронений.

— Не понимаю, — разъединила прежде скрещенные на груди руки я.

— Всех твоих родственников хоронили в закрытых гробах, потому что они были пусты. Таммы жили среди людей и уходили из их окружения так, чтобы никто ничего не смог заподозрить. Их тела не умирали, а всего лишь в определенный промежуток их жизней впадали в летаргический сон.

— То есть, ты хочешь сказать, что могила моей тётки пуста? — не скрывая своего недоверия, ошарашенно спросила я.

— С ней всё сложнее. Я считаю, что её тело утеряно, так как ты не видела её после того, как она вышла из дома…

— Что?!

— Переяроки не знают местонахождения захоронения твоих предков, и твоя тётка стала первой, чье тело попало в их руки.

— Ты говоришь страшные вещи… — пыталась прийти в себя я.

— Три часа ночи. Нам стоит уйти из города до полудня. Я надеялся на то, что твоя метка не привлечет к себе внимания Переяроков, и ты сможешь продолжать обычную жизнь, однако я чувствую их приближение к городу.

— Кажется, я хочу вырыть тёткин гроб, — с ужасом произнесла вслух я, пожалуй, самую худшую идею в своей жизни. — Я не могу уйти, оставив её тело, впавшее в летаргический сон, под толщей земли, на разрывание Переярокам.

Я не могла поверить в то, что моя тётка всего лишь «спит», и тем более не могла поверить в то, что её гроб пуст.

В пятнадцать минут четвертого мы отправились на «муляж» кладбища, как выразился Ричард.

Было очень холодно, влажный воздух давил на лёгкие и мне бы наверняка хотелось постоянно зевать, если бы чувство нарастающего ужаса не приглушало во мне все мои физические желания.

Невозможно описать то кошмарное ощущение, когда ты в начале четвертого часа ночи, находясь на кладбище, словно вандал раскапываешь полугодовую могилу своей тётки. Самый паршивый момент наступил тогда, когда моя лопата соприкоснулась с крышкой гроба, и я осознала, что стою на нём. Меня замутило, и я поспешила вылезти наружу, чтобы меня не стошнило прямо в яму.

Выбрасывая из себя остатки вчерашнего ужина, я слышала, как лопата Ричарда скребет по крышке гроба. С трудом совладав с собой, я, наконец, подошла к краю ямы и посмотрела вниз. Ричард, взглянув на моё побледневшее лицо, аккуратно открыл гроб, который… Оказался пуст! Мне стало откровенно плохо, отчего я, отойдя на пару шагов в сторону, села на землю. Ричард выпрыгнул из ямы и приказал мне идти домой, но я засопротивлялась, сказав, что без него никуда не пойду, после чего мне пришлось усесться на его куртку, чтобы не сидеть на влажной земле.

Ричард зарыл пустую могилу за десять минут, и дома мы оказались уже в половину пятого. У нас ушел ровно час на то, чтобы собрать все необходимые вещи. Я переоделась в тёмно-синие джинсы, толстовку цвета слоновой кости с белоснежной молнией, обула чёрные кроссовки и, не застёгивая, накинула на плечи шоколадную парку, после чего мы вышли во двор вместе с двумя тяжелыми, старыми чемоданами.

— Куда мы теперь? — поинтересовалась я, пытаясь набросать приблизительное расписание автобусов местной автостанции.

— В гараж бывшего дома твоих старых знакомых.

— В гараж Макса? Не знала, что у них есть машина… — я сказала о них в настоящем времени, так как мой мозг до сих пор не воспринимал их гибель всерьез.

— У них не было машины, зато есть у меня. Я одолжил их гараж.

— Откуда у тебя машина? — начинала еще сильнее переживать я.

— Купил.

— Откуда у тебя деньги? — уже подойдя к гаражу, наконец выдавила из себя давно терзающий мой мозг вопрос я.

— Мои немногочисленные запасы золота прошлого века, — спокойно ответил Ричард, после чего открыл ворота дряхлого гаража, — садись в машину и жди меня.

Я села на переднее сиденье нового тёмно-зеленого мерседеса и начала прислушиваться к тому, как Ричард укладывает чемоданы в багажник. Наконец уложив их, он захлопнул дверцу багажника, после чего ушел в сторону дома. Его не было не дольше десяти минут, но для меня эти минуты тянулись необычайно долго. Вглядываясь в утренние сумерки, я боялась того, что приближающиеся к нам Переяроки уже где-то совсем близко и вот-вот попытаются вырвать меня из машины, а затем и сердце из моей груди.

Ричард вернулся как раз в тот момент, когда я представляла свою мученическую смерть, посредством пронзенных лёгких. Сев за руль, он усадил на мои колени Маффина, за которым и возвращался, и о котором совершенно забыла думать я, после чего он невозмутимо заглянул мне в глаза.

— Ты сказал, что чувствуешь их приближение, — приглушенно вздохнула я, словно боясь разрядить воздух между нами. — Ты можешь сказать, насколько они далеко?

— Два ближайших Переярока приблизительно в пятистах километрах на юг.

— Откуда ты знаешь, что они направляются за мной?

— Это моя цель существования — знать, когда кто-то из Переяроков угрожает Тамму и предотвращать нападение. Что-то вроде телепатии.

— Думаешь, они нас не найдут? Ведь моя метка что-то вроде зова?

— Место, в которое мы едем, защищено заклятием сокрытия. Они собьются с пути, обязательно заехав в город — ты оставила слишком много следов здесь. К тому времени мы успеем от них оторваться и к вечеру уже будем на месте. Сейчас твоя рука не болит?

— Нет, уже легче…

— Послушай, всё будет хорошо, — успокоительно произнес Ричард, вновь заглянув мне в глаза, после чего поцеловал меня в лоб.

Наша машина завелась, и Маффин мгновенно мерно заурчал на моих коленях, словно вторя такту едва уловимого звука мотора.

На выезде из города мы свернули на запад, оставляя внизу холма, по правую сторону автомобиля, крыши маленьких одиноких домиков. Ночное небо только начинало просветляться серыми полосами рассвета, но уличные фонари еще спящего городка уже были отключены.

XXXIV

Казалось, что рассвет так и не наступил, решив поменяться местами с сумерками. Утро было зябким, моросил мелкий дождь, ударяясь о лобовое стекло машины, и над трассой повисла легкая дымка призрачного тумана. Наблюдая за стекающими по боковому стеклу каплями дождя и чувствуя мелкую вибрацию на коленях, издаваемую Маффином, я начала постепенно погружаться в дрему. Ричард заметил это и хотел остановиться, чтобы я перелезла на заднее сиденье и смогла нормально поспать, но я отказалась — мне не хотелось останавливаться ни на минуту.

Я сняла парку и кроссовки, оставшись в толстовке и теплых носках. Теперь, чувствуя себя более свободно, я немного опустила сиденье и позволила себе вздремнуть, всё еще отходя от ударов беспокойной ночи.

Я проснулась в девять утра, когда мы остановились на новенькой бензозаправке, чтобы заполнить бак, и я решила воспользоваться этим, чтобы сходить в туалет.

Умывшись холодной водой и вытершись бумажным полотенцем, я посмотрела в зеркало. В холодном, мерцающем свете неоновых ламп я неожиданно для себя уловила в своем отражении первые признаки взросления. Со дня смерти моей опекунши со мной произошло многое из того, от чего при своей жизни меня ограждала эта женщина. Странно, но сейчас, зная о том, что она не мертва и находится в руках у Переяроков, я впервые с неподдельной теплотой начала думать о её существовании, которое сейчас находилось под большим вопросом. Ричард не ощущал её жизненную силу, объясняя это тем, что её могли спрятать при помощи заклинания сокрытия, и я охотно верила в эту версию — наверное потому, что мне не хотелось в очередной раз хоронить эту женщину. Так как Ричард её не чувствовал, он не в силах был помочь ей как хранитель рода, и я могла лишь отгонять мысли о том, что, возможно, она также как и я когда-то, находится сейчас в каком-нибудь темном подвале в соседстве с крысами.

Вернувшись в машину, я еще около пятнадцати минут ожидала возвращения Ричарда. Он пришел с большим бумажным пакетом, в котором было несколько наборов гамбургеров и два литра сока.

— Это последняя остановка, на которой можно купить еду, — поставив пакет мне на колени, пояснил Ричард. — Дальше мы будем отклоняться вглубь леса.

Пересадив кота на заднее сиденье — выходя по нужде, он здорово намочил свои лапы на мокром асфальте — мы потратили двадцать минут на завтрак, после чего снова отправились в путь.

Маршрут был живописным — сплошной холмистый лес, обступающий шоссе со всех сторон.

Погода со временем не менялась — мелкий моросящий дождь заставлял размеренно работать дворники нашей машинки, а перебегающие дорогу мелкие животные, вроде зайцев и ежей, делали нашу поездку походящей на поход в тайну.

— Что будет, когда мы доберемся до места назначения? Мне придется всю жизнь прожить изолированной от общества? Лучше умереть раньше, чем выпасть из нормальной жизни.

— Нет, всё будет немного иначе. Обсудим это позже, — почему-то решил опустить столь важную тему Ричард.

В течение всего пути мы остановились еще один раз, чтобы размять кости и сходить по нужде в кусты. Когда начало смеркаться, мы свернули на неприметную лесную дорогу без асфальтированного покрытия, которая была усыпана прошлогодними листьями и ветками деревьев. Каждая неровность этой лесной дороги заставляла игрушечного щенка, прикрепленного на автомобильную панель, дёргать болтающейся головкой, вынуждая его безмолвно соглашаться с выбранным Ричардом маршрутом.

Мы ехали около часа, пока не свернули на еще более узкую, совершенно заросшую дорогу, которую впору было бы назвать тропинкой. Эта дорога была давно заброшенной, отчего ветви подступивших к ней деревьев здорово царапали машину со всех сторон.

Мне вдруг стало откровенно жутко ехать ночью по извилистой и неровной тропе, наслаждаясь чудовищным скрежетом ветвей по обшивке новой машины, отчего я сжала голову в плечи. Спустя некоторое время Маффин не выдержал скрежета и, забравшись мне на колени, стал громко мяукать. В этот момент Ричард словил радиоволну с тихой мелодией и только через полчаса мы оказались на маленькой полянке, напротив двухэтажного дома из крупного, круглого бруса.

Ричард отправился включать свет в доме, пока я осталась ожидать его в машине. Уже была глубокая ночь, однако благодаря свету автомобильных фар я смогла хорошо рассмотреть фасад дома. Он был двухэтажный, с большими окнами в виде деревянных стеклопакетов, а напротив входа распласталась большая деревянная терраса.

Только когда за окнами включился свет, и на поляне зажглось три фонаря, я, наконец, смогла оценить всё величие этого строения.

— Ты хочешь сказать, что организовал постройку этого дома, не покидая нашего города? — спросила я после того, как машина была загнана в гараж, и мы оказались в прихожей.

— Ты кое-чего не знаешь обо мне. Вместе с нестареющим организмом, после своего вступления на должность сторожевой собаки рода Таммов, я получил отличные навыки охотника. Я могу без проблем слышать разговор в трехстах метрах от себя или бежать со скоростью семьдесят километров в час. А еще я обладаю орлиным зрением и моё тело выносливее, чем у человека. Например, я могу полностью контролировать свою температуру, поэтому холод и жара мне не страшны, а сила моего удара равняется тысячи килограммам. Плюс ко всему — я могу загипнотизировать человека.

— Любого человека?

— Любого, кроме члена рода Таммов, так что можешь не переживать — тебя я не гипнотизировал.

— То есть, этот дом…

— Я всего лишь ввел в гипноз группу строителей, запрограммировав их на качественную постройку коттеджа в глуби леса, после завершения которого, они забыли месторасположение построения. Не переживай — за качество и сжатые сроки я заплатил их компании хорошие деньги.

Внутри дом был идеален. Всё было деревянное — даже посуда на кухне. Первое место, в которое попадаешь пройдя небольшую террасу — гостиная. Она была почти пуста, не смотря на то, что посреди нее расположились огромный кожаный диван, шикарно выложенный камин, плазменный телевизор на полстены и огромное черное фортепиано. Изюминкой были панорамные окна на всю стену, которые выходили на террасу. Такие же окна были установлены и на кухне. Она была просторной, с большим и длинным столом возле окна, который стоял внутри широкой дубовой лавки в виде замкнутого прямоугольника, напоминающего специально вырезанную под него раму. Плюсом кухни была лакированная барная стойка.

Еще на первом этаже располагалась ванная комната, в которой находились: душевая, унитаз, раковина и стиральная машина с сушкой. Рассмотрев всё внизу, мы отправились на второй этаж и, пока я осматривала его, Ричард отнес наши вещи в комнату, в которой нам предстояло ночевать.

Наверху оказалось семь комнат: одна просторная библиотека, моя спальня, которую я решила посмотреть в последний момент, и пять одинаково оборудованных спальных комнат, в которых располагалось по одной двуспальной кровати, по паре кресел, небольшие телевизоры и журнальные столики. В каждой из спален был свой небольшой санузел и гардеробная.

— Зачем столько спальных комнат? — спросила я, заходя в свою спальню, как вдруг забыла о своем вопросе. Ричард задвигал светонепроницаемой тканевой шторой огромное панорамное окно, которое находилось напротив входа, справа от шикарной кровати с балдахином, поверх которого пеленой светились желто-голубые огоньки маленьких лампочек, превращающие обычную кровать в нечто сказочное. Напротив кровати, под скошенным высоким потолком, расположилось еще одно окно. Оно было не панорамным, но заметно увеличенным в длину, а его подоконник был превращен в мягкий диванчик цвета сгущенного молока. Гладкий паркет был устлан ковром с изображением цветущей сакуры, а на потолке висела красивая лампа в виде трех матовых плафонов в виде разукрашенных цилиндров.

— Я согласна остаться здесь с тобой навсегда, — прикусив губу, в изумлении усмехнулась я.

— Навсегда получится, но без меня, — с непонятными мне нотами в голосе, произнес Ричард, отчего моё сердце едва заметно кольнуло.

— Что ты имеешь в виду? — внезапно замерла я.

— Это пристанище для тебя. Внизу подвал забитый едой. Дом построен на друидской земле, на которой лежит заклинание сокрытия, поэтому тебя здесь никто не найдет, пока я буду охотиться на Переяроков. Как только весь их род, жаждущий твоей смерти, будет истреблен, я приеду к тебе и мы сможем вернуться во внешний мир.

— В лучшем случае — это если тебя не убьют, пока ты будешь бегать по всему свету за незнакомцами, с целью всех их уничтожить, и тебя не будут задерживать стихийные бедствия, полиция и катастрофы… Ты вернешься ко мне лет через двадцать, когда мне будет под сорок, — как только я представила себя женщиной средних лет, мой голос сорвался. — Ты не сможешь меня заново полюбить, когда я состарюсь.

— Я всегда тебя буду любить и постараюсь справиться за десять лет.

— Нет-нет-нет, — я едва не срывалась на слезы, — не вздумай со мной так поступать!

— Ладно-ладно, мы что-нибудь обязательно придумаем, — обняв меня, на выдохе произнес Ричард, слишком легко сдавшись.

— Обещаешь? — посмотрев ему в глаза, спросила я. Мне нужно было услышать, его «обещаю», чтобы знать, что у нас еще есть шанс придумать другой вариант развития событий.

— Обещаю, — ответил он, после чего поцеловал меня в губы.

Поцелуй постепенно перерос в нежную страсть и, спустя пять минут, мы оказались в постели. В этот момент я вспомнила, как моя бывшая одноклассница рассказывала в школе о своём первом половом опыте. Это с ней произошло на даче родителей её приятеля, когда ей было шестнадцать лет. Она говорила, что первый раз ей запомнился, как самый неприятный, и последующие связи с другими парнями ей нравились больше. У нас с Ричардом всё получилось по-другому. Мой первый опыт был более, чем просто приятным…

XXXV

Когда я проснулась и не обнаружила Ричарда рядом, я испугалась того, что он уехал этой ночью, как и хотел поступить в самом начале, но резко сев на кровати я вдруг заметила его. Он отвешивал светонепроницаемую штору панорамного окна и уже был переодет в серые спортивные штаны из хлопка, и белоснежную футболку.

— Что случилось? — спросил он, наверняка обратив внимание на мой испуганный вид.

— Я подумала, что ты меня бросил, — выдохнула я, после чего обняла за шею подошедшего ко мне парня. Он обнял меня в ответ, после чего сел рядом. — Обещаешь меня не бросать?

— Обещаю. Мы рассмотрим другие варианты, но давай поговорим об этом позже.

На диване-подоконнике стоял огромный деревянный поднос с различными булочками, пирожными, круассанами и небольшим чайником. Ричард перенес его в кровать, и мы принялись за завтрак, после которого я заставила своего возлюбленного поваляться со мной в постели еще полчаса. После я приняла бодрящий душ в ванной комнате, вход в которую был спрятан за шкафом. Высушив волосы, я решила переодеться, и Ричард показал мне скрытую за ванным шкафом дверь, которая вела в просторную гардеробную, наполненную различной одеждой моих размеров. Я надела свободные коричневые штаны, обтягивающую синюю футболку с красивым вырезом и украсила волосы лентой шоколадного цвета, идеально подходящей к моим каштановым волосам.

— Ты всё продумал, — выйдя из гардеробной, нахмурила лоб я.

— Я планировал спрятать тебя здесь на несколько десятилетий, так что всё продумано до мельчайших подробностей…

Было одиннадцать часов, когда мы спустились вниз, чтобы развести огонь в камине, после чего мы принялись играть в шашки и Ричард раз за разом одерживал победу.

— Какие варианты мы можем рассмотреть? — спросила я, в продолжение нашего предыдущего разговора.

— Ты видела голубые огоньки на кладбище возле дома?

— Видела, — кивнула головой я и всё внутри меня напряглось. — Что это?

— Это зов твоих предков. Именно из-за него твоё запястье болит.

— «Зов» от слова «зовут»?

— Именно. В километре отсюда находится фамильный склеп Таммов…

— Склеп — это?..

— Это, в данном случае, наземное здание, в котором находятся гробы умерших.

— И много в нем гробов?

— Всего лишь пятьдесят один. В этом склепе находятся поколения конца девятнадцатого и всего двадцатого столетия.

— Где остальные?

— В другом месте. Не отвлекайся. Я насчитал десять огоньков.

— Что это значит?

— Это значит, что десять членов твоей семьи готовы пробудиться, от летаргического сна. Они призывают тебя — последнюю из их рода, как единственную, кто может их поднять.

— Ты хочешь сказать, что они осознанно просят меня вытащить их из гробов?

— Также осознанно, как и впадают в сон. Обычно к летаргическому сну готовятся три месяца, ограничивая себя в определенных моментах, например — в употреблении пищи. Впадая в сон в определенном возрасте, они просыпаются не постаревшими ни на мгновение и, более того, количество времени, проведенного во сне, плюсуется к их молодости. Допустим, человек заснул в тридцать лет и проспал пятьдесят. После того, как он проснется, он останется тридцатилетним и на протяжении следующих пятидесяти лет не постареет ни на минуту.

— Хитрая система, — прищурилась я.

— У которой есть свои минусы. После такого сна человек не может продолжить род, поэтому старается это сделать до сна.

— Как сделали мои родители, — вдруг поняла я.

— Именно.

— А моя мать? Она ведь не является кровным членом рода Таммов.

— Все избранники членов рода Таммов после венчания разделяют участь своего возлюбленного.

— Выходит, мои родители попросту меня кинули на руки тётки, перед этим заперев тебя в клетке, чтобы быть уверенными в том, что ты не убьешь последнюю из их рода, и легкомысленно надеясь на то, что Переяроки никогда меня не найдут?

— Они бы и не нашли — твоя тётка оберегала тебя своей магией.

— Однако сейчас мы не знаем какая именно участь её постигла. Как только она пропала, Переяроки сразу же нашли меня. Да меня уже давно бы убили, если бы я не нашла безжалостно и несправедливо иссушенного тебя, обреченного на страшные муки. Как мои родители могли так поступить с живой душой?! И как они могли бросить меня?!

— Успокойся, что с тобой? — настороженно спросил Ричард и подсел ко мне, чтобы обнять за плечи. Я чувствовала острую обиду такой силы, которой раньше не испытывала. Это было необычное и необъяснимое чувство. Чувство, словно Ричард стал для меня важнее моей собственной личности и в этот момент я могу думать только о нём.

— А если бы я тебя не нашла?

— Но ты ведь нашла меня.

— Меня бы убили, а ты бы перешел на служение к Переярокам. Это стоило моего одинокого детства без родителей? Стоило предательства по отношению к тебе? За что они иссушили тебя и бросили меня? Не обнимай меня… Я хочу побыть одна…

Полдня я пробыла на кухне, смотря в огромное панорамное окно, заменяющее стену, но больше думала не о себе, а о Ричарде. Как же сильно он пострадал от моей семьи, которую я не знала! Они буквально поработили его, обрекли на столетия одиночества и убийства, а затем просто решили его иссушить. Поколение за поколением они предавали его, а потом он встретил меня. Сейчас, вспоминая о том, как в первые месяцы нашего знакомства он хотел меня убить, я даже жалела, что не дала ему этого сделать. Он был бы уже свободен, а не возился с тем, что осталось от предавшего его рода…

Внезапно я в очередной раз заметила, что мысли о Ричарде стали для меня важнее, чем мысли о себе.

В пять часов вечера я, наконец, подошла к Ричарду, который всё это время спокойно ожидал меня на диване.

— Я обязана освободить их или могу отказаться? — приглушенным голосом поинтересовалась я.

— Ты хочешь оставить в гробах наполовину проснувшихся родственников?

— Не хочу иметь ничего общего с теми, кто из поколения в поколение только и делает, что предает.

— Только не говори, что я какими-то словами настроил тебя против твоей семьи.

— Ничего подобного, я сама настроилась. Так я могу отказаться?

— Можешь, но тогда мне наверняка придется тебя покинуть.

— Если я их освобожу — они прикажут тебе отправиться на поиски Переяроков. Тогда тебе точно придется меня покинуть.

— Но я смогу отправиться с тобой. Зов твоих предков отключится, как только ты освободишь готовых проснуться. После этого твой знак на запястье перестанет тебя терзать жгучей болью, которая, если их не пробудить, с отдалением от склепа будет нарастать и, в итоге, превратится в нестерпимую муку. Поэтому тебе нужно освободить непременно всех жаждущих пробуждения. После мы обратимся с просьбой к членам твоего рода, которые смогут наложить на тебя заклинание сокрытия, чтобы ни один Переярок не понял, кто именно стоит перед ним, и не захотел марать свои руки убийством обычного человека, которым ты будешь им казаться. Таким образом я смогу тебя безопасно возить по всему миру, — спокойно пояснил Ричард, после чего я впервые почувствовала себя девушкой киллера.

— Лучше бы ты убил меня при первой нашей встрече. Тогда тебе не пришлось бы освобождать род, который выжил лишь благодаря порабощению твоей жизни. Ты был бы сейчас полностью свободен и абсолютно счастлив.

— Но я сейчас абсолютно счастлив и не смог бы обрести подобного счастья, если бы тогда убил тебя.

— Я тебя никогда не предам, — сдвинув брови, серьезным тоном отчеканила я.

— Я тебя никогда не предам, — повторил моё обещание Ричард.

— У нас есть план? — наконец спросила я после минутного молчания.

— Для начала мы должны ознакомиться со списком тех, кого нам предстоит пробудить, чтобы быть готовыми ко всему. Каждый член твоей семьи — уникум. Мы должны хотя бы примерно предугадать развитие событий после того, как пробудим каждого из них. Вместе они — микс действий и эмоций, поэтому всё может пойти не так, как бы нам хотелось…

— То есть, они могут нас разлучить?

— Могут попытаться, но не разлучат — мы с этим справимся. Еще нам предстоит разобраться с твоими способностями. У каждого друида на запястье есть клеймо определенного цвета, которое определяет его стихию: алое клеймо достается носителю магии стихии огня, голубое — воды, зеленое — воздуха и черное — стихии земли. Ни у одного члена рода прежде не было совмещения хотя бы двух стихий, поэтому я был удивлен, увидев у тебя на руке совмещение сразу четырех.

— Думаешь, мне достались все четыре?

— Тяжело овладеть хотя бы одной стихией. Иногда приходится учиться на протяжении десятилетий.

— Значит, мне либо выпал джек-пот, которым я смогу воспользоваться лишь через полвека, либо не досталось вообще ничего?

— Именно, — утвердительно кивнул головой Ричард, скрестив руки на груди.

— Как определить, есть ли во мне способность хоть к какой-нибудь стихии?

Мы отправились на кухню, где нашли свечу, стакан с водой, салфетку и кактус.

— Попробуй мысленно поджечь свечу, заставь воду вытечь из стакана, салфетку взлететь, а кактус вынуди цвести, — посоветовал мне Ричард

Всё это я по очереди пыталась проделать больше часа. Ричард иногда помогал мне советами, однако у меня, в итоге, ничего так и не получилось.

— Обычно носитель магии проявляет способность сразу после получения метки, — подозрительно хмыкнул мой напарник.

— Наверное, мне попросту не досталась ни одна из стихий.

— Возможно, но было бы неплохо иметь хотя бы одну из них при себе, так как у тех, кого мы собираемся пробудить, минимум по одной стихии в рукаве имеется. В буквальном смысле.

— Кстати, насчет головной боли — как мы собираемся узнать, кого именно нам предстоит пробудить, и как ознакомимся с их биографиями?

— Мы посетим склеп и прочтем имена тех, над чьими гробами горит огонь. Подробные же биографии всех Таммов хранятся в закромах моей памяти.

— Ты знал и помнишь их всех?

— Каждого.

XXXVI

Мы сели в исцарапанную ветками машину и поехали по уже знакомой лесной дороге, на определенном её участке свернув вправо. Всего за пару минут мы оказались на месте. Это расстояние можно было без труда преодолеть пешком, однако на улице достаточно быстро темнело и назад не хотелось пробираться по лесным сумеркам.

Мы остановились перед старым, серым склепом внушительных размеров. У его входа, по обе стороны дубовой двери, запертой железной решеткой, росли два огромных, старых клёна. В высоту они достигали не менее тридцати метров, диаметр же их крон был около двадцати метров, а диаметр стволов не менее трех. Склеп был покрыт тонким слоем мха и прелой листвы, а на его крыше лежала огромная ветвь, оторванная от одного из клёнов во время бури.

— Здесь замо́к, — заметила я.

— Его невозможно открыть, — отозвался Ричард, показательно дернув его несколько раз. — Только член рода Таммов может его снять.

Слабо веря сказанному, я слегка дернула замок, и он сразу же спал, что заставило меня машинально вздрогнуть. Пропустив Ричарда вперед, я сделала глубокий выдох, после чего, наконец, решилась переступить порог. Внутри перед нами предстало пустое пространство с множеством ячеек в стенах, закрытых массивными решетками. Напротив некоторых из решеток горели голубые огоньки, с которыми раньше мне уже приходилось встречаться.

— Я перепишу все имена, — нервно отозвался мой голос скомканным эхом.

— Я могу их запомнить, — глухо произнес Ричард.

— Это потому, что ты с ними знаком. Я же могу забыть и запутаться, поэтому я предпочту переписать имена тех, с кем мне предстоит познакомиться, и побыстрее уехать домой, чтобы в тишине и спокойствии ознакомиться с их биографиями.

Ричард согласился, и я начала дрожащими руками переписывать выдолбленные в каменных плитах имена. Все захоронения имели свойство парности — огоньки горели рядом с двумя подряд решетками (мужской и женской). Я предположила, что это захоронения супружеских пар, однако два огонька были одиноки — один принадлежал Гербергу, второй Хайме. Эти имена сразу привлекли меня своим одиночеством.

Когда мной были переписаны все имена, мы вернулись домой и плотно поужинали в полном молчании — я явно отходила от стресса. После же ужина мы разошлись по разным ванным комнатам, чтобы принять расслабляющий душ.

— Итак, называй имена, — сев рядом со мной на кровать, подложив, как и я, подушку под спину, произнес Ричард. Я быстро прочла все имена, чтобы Ричард вспомнил всех их носителей. — Начнем с самого простого, — прищурился Ричард. — Генри и Агния Тамм — это ведь твои родители.

— Что? Да, точно… — я почему-то не вспомнила о том, что моих родителей звали именно так, отчего сейчас немного скисла.

— Они заснули в возрасте тридцати четырех и двадцати девяти лет. Отец владеет магией земли, мать не владеет магией, так как не является кровной родственницей Таммов. Следующая пара — Фердинанд и Сильвия Тамм. Они являются родителями твоего отца, то есть это твои дед и бабка. Оба владеют магией, так как считаются пятиюродными братом и сестрой. Фердинанд — носитель магии огня, Сильвия — воздуха. Генри был их единственным ребенком. Он был рожден, когда твоей бабке было двадцать три, а деду двадцать пять. Они воспитали сына до двадцатилетия, после чего впали в сон. То есть сейчас они проснутся в возрасте сорока пяти и сорока трех лет.

— Неплохие родители… — нахмурилась я, представив счастливое детство своего отца, в любящем семейном кругу..

— Не суди своих родителей строго, — тяжело выдохнул Ричард. — Ты ведь сможешь увидеть их молодыми. Если бы они воспитывали тебя до совершеннолетия, они бы только сейчас впали в сон. И, в итоге, через несколько десятков лет они проснулись бы пятидесятилетними стариками.

— Если бы они воспитывали меня до совершеннолетия, я бы слушала мамины сказки перед сном и запускала бы воздушного змея с отцом, — с горечью выдохнула я, после чего решила сменить тему. — Ты сказал, что мои дед с бабкой были далекими братом и сестрой. Разве такие браки разрешены?

— Прежде подобные браки приветствовались и заключались даже между двоюродными. В роду Таммов таких браков было множество, однако последний подобный союз был заключен именно между твоим дедом и бабкой.

— Понятно… Следующие Стефан и Клэр.

— Клэр является двоюродной сестрой твоего отца, соответственно племянницей твоего деда. Она — носительница магии воды. Вышла замуж в шестнадцать лет по сильной любви за девятнадцатилетнего Стефана, который не является носителем стихии. После четырех лет замужества пара узнает, что бесплодна и, спустя три месяца, погружается в сон по настоянию рода, чтобы не терять годы молодости. Они почили в возрасте двадцати трех и двадцати лет. Кто следующий?

— Хайме Тамм, — прочла я со своего листа. — Почему её огонек светился без пары?

— Потому что её парой должен был быть я, — сдвинул брови Ричард, и мое сердце отчего-то вдруг кольнуло. — Когда мне было двадцать три года, я влюбился в одну из рода Таммов, ничего не подозревая о её друидском происхождении. В то время неведомая обычным людям война между двумя магическими семействами была в самом разгаре. На протяжении года я тайно встречался с девушкой, так как её родственники не планировала отдавать её замуж, по неизвестным мне причинам. Спустя год она сказала, что её родственники согласны отдать её за меня, но только если я соглашусь исполнить древний обычай, который происходит между всеми парами её рода. Естественно я согласился, даже не подозревая, что мне проткнут сердце. После того, как я обманным путем был обращен в хранителя рода Таммов, Хайме пыталась мне объяснить, что поступила подобным образом из искренней любви к моей персоне. На вопрос о том, почему она не сказала мне правду, она ответила, что её ложь — это всего лишь искаженная истина, и после того, как я убью всех врагов её семейства, я смогу навсегда остаться с ней. Сразу после этого разговора я порвал с ней всякие отношения и отправился за головами Переяроков. Позже я узнал, что спустя три месяца после моего отъезда, Хайме Тамм, владеющая магией огня, в возрасте двадцати одного года впала в летаргический сон.

— Ты её любил? — с какой-то странной опаской спросила я.

— Влюбленность отличается от любви тем, что в ней есть только плотское влечение и нет духовности, которая присуща любви. Теперь, в своём преклонном возрасте, я понимаю, что то было лишь влечение, которое имело место быть в моей человеческой жизни и которое моментально испарилось в жизни, приобретенной мной после. После обращения в того, кем я сейчас являюсь, я не испытывал ни к кому ни влюбленности, ни любви. Пока не встретил тебя.

— И что ты испытал, встретив меня? — невольно улыбнувшись, прищурилась я.

— С первой же минуты я понял, что моя любовь к тебе фатальна, — хитро заулыбался в ответ Ричард.

— Ты ведь хотел убить меня.

— Именно поэтому я и хотел тебя прикончить, — улыбаясь произнес парень, после чего поцеловал меня.

— Осталось еще три имени, — выдохнула я, — Диана Тамм…

— И Константин Тамм, — подхватил Ричард. — Очередной случай внутри родового брака. Константин и Диана троюродные брат и сестра. Диана приходится троюродной сестрой Хайме, а Константин её еще более дальним родственником. Брак состоялся из чистого расчета, дабы укрепить силы семьи. Константин владеет магией огня, Диана — магией земли. Впали в летаргию в возрасте двадцати двух и двадцати одного года, детей не имели.

— И последний Герберг Тамм. У него тоже был одинокий огонёк.

— Потому что его суженная в его веке еще не родилась.

— Это как?

— Для того, чтобы не дать последней из рода выйти замуж за не принадлежащего к роду человека, дабы она не смогла родить ребенка, который не сможет стать наследником по мужской линии и, в итоге, кровь друидов не растворилась в крови человеческой, задолго до твоего рождения тебя обвенчали с членом твоего рода — Гербергом Таммом. Выйдя за него замуж, ты должна была «замкнуть» свой род. Так, носитель стихии огня Герберг Тамм, в возрасте двадцати двух лет погрузился в летаргический сон. Это решение было принято сразу после клятвы, по которой я мог бы освободиться, убив последнюю из Таммов девственницей.

Так вот о чем говорил Ричард, когда находился в моей клетке! Он говорил о том, что не хотел убивать последнюю из Таммов и решил позволить ей «замкнуть» род, что означало — позволить ей выйти замуж за суженного, что навсегда бы оставило Ричарда хранителем рода, который, к тому времени, охранять бы было уже не от кого (Переяроков бы попросту не осталось). Еще я вспомнила, что не успела дочитать целый абзац в блокноте, найденном мной на кладбище. Наверняка в нём заключалось самое важное, включая то, о чем только что сказал Ричард. Я поморщилась от одной только мысли о том, что моим мужчиной может быть еще кто-то кроме Ричарда

— Я не знала, что ты должен был убить меня девственницей… Получается, что переспав со мной, ты отнял у себя последний шанс стать свободным?

— Скорее я отнял возможность у твоего рода решить, кто именно отнимет у тебя целомудрие.

— О-о-о, нет… Ты теперь никогда не освободишься, — простонала я. — Какой ужас. Эти люди решили всё за меня еще за полтора столетия до моего рождения. Они решили, что я останусь внутри рода, выйдя замуж за неизвестного мне предка, тем самым они смогли бы обмануть своё обещание даровать тебе свободу посредством моей смерти и оставить тебя на вечном служении у Таммов. И это без учета того, что они заранее решили лишить меня возможности родить детей, «продолжителей рода», ведь Герберг, после летаргического сна, как я понимаю, стал бесплодным.

— Просто они заранее побеспокоились о твоей безопасности.

— Они заранее написали мне приговор в виде смерти от твоих рук и дали жалкий, низкий способ его избежать — брак по расчету. Чувствую себя так, словно меня продали в обмен на твои услуги для общего блага никому не нужного рода.

— Ты горячишься…

Не смотря на замечание Ричарда, что-то мне подсказывало, что я ни капельки не горячусь — наоборот, преуменьшаю. Полночи я не могла уснуть и, в итоге, Ричард спустился на кухню, чтобы разогреть мне молоко с мёдом, после принятия которого я достаточно быстро провалилась в сон.

XXXVII

До середины апреля нам удалось наслаждаться обществом друг друга, вылезая из постели только затем, чтобы погулять по залитому солнцем лесу. Всё это время погода стояла замечательная — море солнечных лучей, возвращение перелетных птиц и возрождение природы. Мы рано просыпались и рано ложились спать, играли в настольные игры и бегали по лесу друг за другом, приносили завтраки в постель и пели песни по ночам, однако моё клеймо с каждым днём обрекало меня на возрастающую боль, и мы начали понимать, что скорая встреча с жаждущими выбраться на свободу членами рода Тамм неизбежна.

Однажды, в середине апреля, я проснулась от жгучей боли ужасной силы в правом запястье. Вены возле клейма страшно распухли и начали медленно кровоточить.

В этот день мы начали подготовку к встрече с родом.

После завтрака мы отправились к склепу и начали перевозить в дом по одному гробу. За три часа мы перевезли все десять гробов, установив их на полу в гостиной. Мне почти ничего не пришлось делать — Ричард разбирался со всем самостоятельно, не давая мне даже соприкасаться со страшной ношей. Только сейчас я поняла, что он изначально допускал подобное развитие событий, поэтому и организовал наверху несколько спальных комнат.

— Какой открываем первым? — спросил Ричард, когда уже всё было готово.

— Давай Клэр, двоюродную сестру отца, — на выдохе ответила я, после чего Ричард с легкостью снял крышку гроба, установив её рядом с диваном. В ящике оказалась красивая, стройная, молодая девушка ростом чуть больше моего, с тёмными волосами до плеч, приподнятыми уголками губ и острыми скулами.

Следующим мы открыли её мужа — высокого блондина с красивыми вьющимися локонами и с красиво вздернутым носом.

Затем была троюродная сестра Хайме — Диана. Она не отличалась особой красотой: цвет её волос был грязного блонда, а её нос был усеян мелкими веснушками, делающими её остренькое личико не более чем просто милым. Её муж, Константин, был красив, высок, но худ и плосок как широкая доска. Цвет волос у него был немногим темнее, чем у его жены.

После мы открыли Сильвию. Моя бабка оказалась красивой светло-русой женщиной, среднего телосложения и невысокого роста. На концах её волос, длинной до плеч, красовались крупные кудри, а её пышная челка, достающая до красиво очерченных бровей, делала её лицо весьма красивым. Она лежала в аккуратном сереньком платье с небольшой брошью в виде дубового листа на груди.

Мой же дед оказался солидным мужчиной с небольшой, густой бородкой и усами, при этом с гладко выбритыми щеками. Ричард назвал эту бороду «Ван Дайк». У Фердинанда были красивые, густые брови, небольшая тёмная шевелюра с едва заметными седыми волосками, и еще он был обладателем красивых скул. На нем был пепельный костюм, подходящий под цвет платья его жены, и белая рубашка, потускневшая от времени.

После Фердинанда и Сильвии был освобожден из-под своей крышки мой предполагаемый суженный. Он был высоким, черноволосым, красивого телосложения, с смуглой кожей, не присущей больше никому из прежде открытых Таммов. Всё в его виде меня отталкивало, даже его ничем не провинившийся, старинный коричневый костюм.

Последней была открыта Хайме — виновница всей несправедливости, прошедшей через Ричарда и задевшей меня. Она была высокой блондинкой, с искусственно завитыми локонами и приторно слащавым лицом. Эта девушка обладала той самой красотой, которая обычно быстро надоедает и от которой, через непродолжительное время, становится невыносимо глазам. Слишком симпатичная, чтобы быть красавицей — самая точная формулировка, которая может охарактеризовать её внешность. Но что меня по-настоящему удивило в ней — это то, что она была одета в подвенечное платье. Ричард утолил моё любопытство по этому вопросу, объяснив, что Хайме пожелала принять летаргию в том самом платье, в котором собиралась выйти за него замуж. Мне не понравилось то, что кто-то когда-то собирался выходить замуж за моего парня, однако я попыталась скрыть своё негодование.

Самым любопытным и самым отдаляемым мной моментом, было заочное знакомство с моими родителями.

Первым мы открыли отца. По одной старой цветной фотографии я знала, что он обладатель голубых глаз, однако они сейчас были закрыты, и я не могла убедиться в правдивости фотокарточки. У него были красивые, густые, светло-карие волосы, тонкие и очень красивые губы, и идеально гладкий лоб. Он лежал в черном костюме и со стороны казался большой пластмассовой куклой.

Мама лежала в красивом, свободном черном платье на широких бретельках. У нее был милый курносый носик и изящные скулы, по которым я отнесла бы её к кровной связи с Таммами, если бы не знала о её происхождении. Агния, как и на фотографиях, обладала густыми каштановыми волосами, которые я унаследовала от нее. Однако я не была похожа на кого-то одного из родителей — их черты перемешались во мне и образовали нечто новое.

— Когда они очнутся? — спросила я у Ричарда, когда все крышки были сняты.

— В течение суток после того, как ты приложишь своё запястье с отметкой к их лбам.

— Как долго мне нужно удерживать руку?

— Достаточно секунды.

Я быстро прошлась по гостиной, приложив руку ко всем мумиям, лежащим в своих деревянных коробках. Сделав своё дело, я предложила Ричарду поесть, хотя для обеда было уже слишком поздно, а для ужина еще слишком рано.

Тщательно вымыв руки, мы съели упаковку пельменей, которые не лезли мне в горло от одной только мысли о том, что именно сейчас находилось в нашей гостиной за стеной. Быстро впихнув в себя остатки еды, и запив всё кружкой сока, я предложила Ричарду отправиться наверх и провести вместе оставшиеся нам несколько спокойных часов.

Проходя мимо находящихся под властью Морфея, я вздрогнула, представив их скорое пробуждение. Приняв душ и высушив волосы — приведя себя в порядок перед встречей со своими родственниками — я переоделась в чёрные джинсы и тёмно-бордовую рубашку с длинными рукавами, и красивым вырезом. Вернувшись в спальню, я легла в кровать к Ричарду и попросила себя обнять. Он нежно гладил меня по лицу, вновь и вновь повторяя мне о том, что мы всегда будем вместе, пока я не провалилась в странный сон.

XXXVIII

Когда я проснулась, за окном уже сгустились сумерки. Ричарда не было рядом и, испугавшись его отсутствия, я быстрым шагом вышла на лестничную площадку. Ричард стоял внизу, у подножия лестницы, и я вся сжалась от понимания, что он наблюдает за каким-то движением. Медленными шагами я начала спускаться вниз, но на мгновенье замерла, увидев, как еще несколько часов назад лежащие в гробах люди, начали шевелиться. Судя по всему, их тела были ослаблены и не до конца слушались своих хозяев. Никто не обратил внимания на моё появление, так как все были слишком заняты своим пробуждением. Я украдкой встала за правым плечом Ричарда и начала наблюдать за тем, как мой дед, уже успевший подняться со своего ложа, помогает сесть своей жене. В комнате начал раздаваться тихий, неразборчивый шепот и шорох, издаваемый медленно передвигающимися ногами очнувшихся. Вскоре моё внимание рассеялось, не позволяя сосредоточится на ком-то конкретном.

Спустя примерно пятнадцать минут, когда все окончательно пришли в себя, все десять пар глаз устремились в нашу сторону.

— Замечательная работа, — заметил мой дед, обратившись к Ричарду, и я поняла, что все смотрят только на хранителя рода, совершенно не замечая моего присутствия, отчего я незаметно с облегчением выдохнула.

— Кто нам помог пробудиться? Эта милая девушка, она из нашего рода? — спросила Сильвия, моя бабка, после чего сделала полшага в мою сторону. Неосознанно, я сделала шаг вбок, прячась за спиной Ричарда.

— Это Камилла Тамм, последняя из вашего рода, — произнес Ричард, и вдруг я словила, на какой-то неведомой мне частоте, всеобщий ужас, внезапно повисший в воздухе.

— Доченька, иди ко мне, — вдруг отозвалась женщина, которая должна была быть моей матерью. За всю мою сознательную жизнь меня впервые кто-то назвал доченькой. Наверное поэтому — от непривычки — всё внутри меня сжалось. Внезапно я словила себя на мысли о том, что мне, почему-то, не сильно понравилось подобное обращение к себе.

— Подойди к родителям, — повернувшись ко мне, тихо произнес Ричард, когда понял, что я не собираюсь двигаться с места.

— Иди сюда, — мягко попросила Сильвия.

— Я останусь там, где чувствую себя в безопасности, — твердо ответила я.

— Доченька, ты знаешь о том… — начал мой отец, но я его оборвала, не дав ему шанса договорить.

— Я знаю о том, что у Ричарда есть все поводы убить меня, однако он этого не сделает, — резко отозвалась я, пытаясь не встречаться взглядом со своими близкими родственниками. Пожилые Фердинанд и Сильвия стояли рядом с моими родителями в правой стороне комнаты, остальные же, более далекие родственники, возраст которых превышал мой минимум на полтора века, находились в левой части комнаты.

Неожиданно Хайме выдвинулась вперед и произнесла слащаво требовательным голосом:

— Замечательно. Значит, нас ожидает двойное венчание — Герберга с этой особой и моё с Ричардом.

Я удивилась тому, что эту безумную речь, которую невозможно было воспринимать всерьез, с одобрением восприняли сразу трое, не считая говорившей: Герберг, Диана и Константин.

— Мои дорогие предшественники, с которыми я не имел чести раньше состоять в знакомстве, — начал мой дед, обращаясь к Хайме и её компании, от которой вдруг отделились Клэр со Стефаном, перейдя в правую часть комнаты. — Я искренне ценю ваше рвение всё сделать как можно скорее, однако я хочу заметить, что всё же, не смотря на столь щепетильную ситуацию, мы не должны действовать на горячую голову…

— Здесь нечего обсуждать, — начал длинновязый Константин, оставив свою жену позади себя. — Раз все карты вскрыты, нет смысла тянуть и дожидаться момента, когда наш общий друг Ричард передумает.

— Фактотум[4] априори не может быть другом, — вдруг твердо произнес Ричард.

— Отчего же? — словно не понимая, поинтересовался Константин.

— Не в данном случае, — поражал своей холодностью в голосе Ричард.

— Весь этот диалог не несет в себе никакого смысла, — вдруг заговорил звучным баритоном Герберг, — свадьба состоится в ближайшие сутки.

— В ближайшие сутки вы засунете своё эго глубоко в свои грязные души и попытаетесь смириться с тем, что не можете распоряжаться ни чьими судьбами, за исключением разве что своих, если сил хватит, — вдруг громко, но спокойно произнесла я, разозлившись на столь самоуверенные речи «мумий». Выйдя из-за спины Ричарда, я сказала эти слова скорее обращаясь сразу ко всем, нежели к одному Гербергу.

— С каких пор молодая леди может грубить мужчине? — моментально возмутилась Диана.

— С тех пор, как твоё платье устарело, и женщины начали носить штаны, — холодно пояснила я.

— Тише, ты так всех союзников распугаешь, — на ухо произнес Ричард, оттянув меня за руку за свою спину, что не очень понравилось моим родителям. — Никакого венчания не будет, — достаточно громко произнес он.

— То есть как это?! — громогласно возмутилась Хайме, более взволнованная своей свадьбой, нежели моей, не смотря на то, что моя должна была решить многие внутриродовые вопросы. В отличии от остальных, эта особа была сильно возбуждена и казалась полной сил. Переведя взгляд с Ричарда на меня, её злобная маска спала и на её лице вдруг расплылась самодовольная ухмылка.

— То есть это и есть венец нашего рода? Эта неопытная дева в мужском одеянии? Я готова пролежать еще столетие без единого движения, только чтобы узнать, что последней в нашем роду стала более достойная особа.

— И чем же она не достойна? — словно пытаясь меня защитить, поинтересовалась Клэр.

— Магией какой стихии ты обладаешь? — с вызовом задала мне коварный вопрос Хайме. Я промолчала, тихо обрадовавшись тому, что послушала совета Ричарда и спрятала своё клеймо под напульсником.

— Последняя из вашего рода не наделена магией, — ответил за меня Ричард.

— Однако она смогла нас пробудить, — заметил мой дед, опираясь на свою красивую, черную трость с золотистым наконечником в виде львиной головы.

— Какой ничтожный конец рода, — продолжала злорадствовать Хайме.

— Достойный его представителей, — заметила я.

— Девочка агрессивна, — встрял в разговор Герберг, как вдруг моё левое предплечье начало сильно жечь и на тыльной стороне моей ладони появилась красная полоса. Я машинально дернула Ричарда за правую руку и он резко закрыл место моей обожженной кожи своей рукой, после чего на его предплечье появилось бордовое пятно. Я не успела ничего понять, но в комнате все вдруг встрепенулись и разделились на два лагеря. В большинстве оказался лагерь, который требовал прекратить недостойное поведение по отношению к одному из членов рода, то есть ко мне. В этот лагерь вступили Фердинанд с Сильвией, Генри с Агнией, Стефан с Клэр и Ричард. В меньшинстве оказался озлобленный лагерь, состоящий из Константина, Дианы, Герберга и их предводителя — Хайме.

— Попрошу не забывать, что она член нашего рода, — скомкано начала Клэр.

— Не трогай мою дочь, — подхватила Агния, и я поняла, что только что Хайме, при помощи своей стихии, попыталась ожечь мою руку, но удар на себя успел принять Ричард.

— Вы все слишком молоды, — оскалилась Хайме. — Вы всего лишь те, кто начал свои жизни задолго после событий, связанных с появлением хранителя нашего рода в лице Ричарда Рауда. Девчонка должна выйти замуж за выбранного ей родом суженного.

— Мы не можем обсуждать это в подобной обстановке и, тем более, мы не можем принимать решение сразу после пробуждения, — деликатно пытался отодвинуть вопрос о моем принудительном бракосочетании Фердинанд, однако я уловила в его голосе нотки безысходности.

— Внучек, что у нас с реабилитационным периодом? — обратился мой дед к Ричарду и вскоре сам понял, как нелепо прозвучало его «внучек» — Ричард был намного старше его, хотя и выглядел моложе, и, плюс к этому, дед не выглядел слишком старым, чтобы называть Ричарда внуком.

Ричард поименно раздал номера комнат на втором этаже, в которых парам предстояло расположиться. Хайме пришлось довольствоваться обществом Герберга, отчего оба оказались не в восторге. Ричард кратко проинструктировал этих странных людей в том, что у каждого в комнате есть своя ванная комната и гардеробная с незначительными запасами одежды (оказывается он заранее приготовил гардеробы, купив одежду разных размеров, не зная, кто именно пробудится), после чего выдал каждой паре по брошюре, которая должна была помочь им разобраться в устройстве душевых кабин, так как большинство из присутствующих не знали, что такое душ.

— Они спустятся минимум через час, пока со всем разберутся, — сказал Ричард, уводя меня на кухню под настороженными взглядами моих отца и матери, которые ослабшими ногами, медленно пытались преодолеть лестницу, ведущую наверх.

— Чем мы будем заниматься? — шепотом поинтересовалась я.

— Их нужно накормить пищей богатой белками и углеводами.

— Ты собираешься им помогать?

— Мы должны остаться вместе, поэтому нам нужно перетянуть на свою сторону большую часть рода. Хотя, по-видимому, уже очевидно, кто наверняка не будет на нашей стороне.

На приготовление ужина ушло около часа. Огромная кастрюля риса была готова первой, затем еще одна пятилитровая кастрюля была наполнена салатом, после было сварено мясо, открыто два десятка различных консерв и выложены на стол пять буханок черного хлеба.

— Ты ведь не останешься с ними? Пожалуйста, пошли со мной. Хочу закрыться в своей комнате и притвориться спящей… Чтобы нас не трогали до утра.

Когда мы выходили из кухни, вниз уже спускались моя мать и дед. Фердинанд был одет в идеально ему подошедшие серые брюки и светлую рубашку в полоску, на Агнии было красивое платье из черного бархата, едва прикрывающее её колени, на котором красовался тонкий красный пояс. После душа они выглядели гораздо лучше, однако всё еще оставались слишком вялыми. Агния пристально смотрела на меня, когда я медленно обошла её по широкой деревянной лестнице. Я не взглянула на нее не из чувства неприязни, а из-за отсутствия тех чувств, которые, как я думаю, должна испытывать дочь к матери.

Ричард поднялся вслед за мной и мы, как я и хотела, заперлись в своей комнате. Тот факт, что никто не видел, куда именно мы вошли, хотя ни на что и не влиял, однако позволил мне с облегчением выдохнуть. Не раздеваясь, я легла в кровать и накрылась с головой. Ричард лёг рядом и начал меня гладить через одеяло.

— Всё просто ужасно, — беспомощно простонала я.

— Разве всё? — спросил Ричард, пытаясь указать на то, что мы сейчас рядом и это уже хорошо.

— Ладно, я неправильно перевела свои чувства в мысли, сейчас исправлюсь… Они просто ужасны — эти люди. Почему они думают, что могут решать мою судьбу? Почему только они могут сотворить заклинание сокрытия от Переяроков, чтобы я смогла уехать с тобой отсюда?

— Они — твоя семья.

— Знаешь, в детстве мне не хватало семьи. Мне хотелось иметь папу и маму, иногда даже брата или сестру, еще реже двоюродных родных. Однако получив родителей, дедушку с бабушкой и даже дальних родственников, я предпочла бы никогда их не знать.

— Почему?

— Потому что как только я повзрослела, я пересмотрела свои приоритеты.

XXXIX

Утром мы проснулись в восемь часов, однако я уговорила Ричарда не выходить из комнаты до девяти. Я знала, что выгляжу глупо, пытаясь спрятаться в запертой комнате от десятка своих проблем, находящихся где-то там за дверью, но мне казалось, будто я ничего больше сделать не могу.

Один час прошел слишком быстро, и Ричард ушел вниз, позволив мне остаться в комнате. Еще через час я, под настроение, переоделась во всё черное — джинсы, футболку, толстовку и даже носки, и вышла из спальни. Я завернула на балкон, который начинался в двух шагах от входной двери в мою комнату. Широкий и длинный, он шел вдоль коридора, соединяющего все комнаты второго этажа. Его невысокое ограждение было из стекла, поэтому вся площадка возле дома хорошо осматривалась. На балконе расположились два деревянных стула-лежака и небольшой круглый столик. Определенным его плюсом было то, что он не был застеклен, что не препятствовало огромной ветви старого каштана нависать прямо над моей головой. Еще месяц назад я заметила, что в этом каштане живёт годовалая белка, и с тех пор я каждый день её подкармливала.

Около десяти минут мне удалось спокойно наблюдать за хмурящейся природой, стоя на краю балкона. Однако вскоре дверь за моей спиной ловко открылась и рядом со мной оказалась Клэр. Девушка успела сменить прическу — не слишком коротко подстриглась под мальчишку. На ней были тёмно-синие джинсы и плотная толстовка бирюзового цвета, а на её ногах красовались тёмно-зеленые комнатные тапочки.

— Сегодня будет дождик, — поведя плечами, невозмутимо констатировала она, после чего сразу же вздрогнула.

— Тебе так больше идет. В этой одежде и с такой прической, — решила поддержать непринужденный разговор я, так как Клэр была мне симпатична и не вызывала во мне тех негативных эмоций, которые я испытывала по отношению к остальным Таммам.

— Правда? — вдруг чему-то обрадовалась девушка. — Мне тоже очень нравится. Я всю ночь смотрела телевизор, пытаясь разобраться в современной моде, и к утру решила постричься. Стефан целый час потратил на то, чтобы красиво обрезать мои и без того короткие волосы. Никому из девушек не понравилось, кроме тебя. Мне было очень важно узнать мнение современного носителя моды, а не застывших в прошлых веках девиц. Правда я еще не спрашивала мнение Агнии, так как она до конца не восстановилась от пробуждения и к утру заснула. Людям, не носящим кровную связь с родом, вроде твоей мамы и моего мужа, сложнее восстанавливаться после подобного потрясения для организма. Они еще с неделю будут приходить в себя, в то время, когда мы вливаемся в нормальный темп жизни менее чем за сутки.

— Я не носитель моды, — это всё, что сумела ответить я на столь мощный поток информации.

— Разве?

— А ты, значит, модница?

— Нет, просто я не хочу больше выпадать из жизни, поэтому и стараюсь быстрее во всём разобраться, чтобы не отставать от ритма современного бытия.

Мы около десяти минут промолчали, немо наблюдая за тем, как огромная серая туча медленно плывет прямо на нас. В эти минуты мне казалось, что нам обеим было о чем молчать.

— Знаешь, а ведь они отдадут тебя замуж, — вдруг грустно произнесла девушка.

— Сейчас не тот век, в котором можно против воли выдавать девушку замуж, — ответила я, но Клэр лишь грустно выдохнула, тем самым показывая мне, что я заблуждаюсь.

— Ладно, пожалуй, я спущусь позавтракать, — прищурилась я.

Оставив девушку на балконе, я спустилась вниз.

На диване в гостиной Фердинанд с Сильвией что-то с жаром обсуждали. Увидев меня, Сильвия попыталась улыбнуться и обратиться ко мне:

— Доброе утро, — немного рассеянно произнесла женщина.

— Доброе, — отрывисто отозвалась я, тем самым показывая, что не настроена на диалог, после чего ретировалась на кухню. К моему облегчению, здесь никого не было, поэтому я смогла без лишней компании приступить к завтраку. Спокойно съев порцию яичницы с беконом, я взялась за мятный чай, когда на кухню вошел Герберг. Сидя на высоком стуле за барной стойкой, я не обратила на него никакого внимания, так как уже с минуту наблюдала за стоящими на улице Ричардом и Хайме, случайно попавшимися мне на глаза. Они стояли в ста метрах от дома, на краю газона, и Хайме что-то страстно говорила Ричарду, постоянно пытаясь дотронуться до него своими цепкими руками. Жаль, что я не слышала содержания их разговора. Не смотря на безразличное выражение лица Ричарда, мне было неприятно воспринимать присутствие этой блондинки рядом с ним.

От наблюдения за парой меня отвлек резкий звук, раздавшийся слева от меня, и я посмотрела в сторону раздражителя. Герберг уверенно пододвинул барный стул к ближайшему от меня краю стойки. Я продолжила пить чай, будто не замечая его присутствия, всё еще пытаясь сфокусироваться на выражении лица Ричарда, который только что что-то сказал назойливой блондинке.

— Сколько тебе лет? — вдруг спросил у меня Герберг. Он был обладателем грубого баритона, который сильно резал слух. На моём собеседнике была одета черная шерстяная кофта с длинным горлом и замком от воротника до грудной клетки, и светлые джинсы. Окинув его безразличным взглядом, я, наконец, ответила:

— Точно минимум на полвека меньше, чем тебе.

— Ты должна понять, что нам необходимо пожениться, чтобы спасти свой род.

— Слишком громкие слова, не находишь? Никого спасать не нужно. Ваш род закончился на мне и точка.

— Ты не лишена возможности выносить ребенка, поэтому…

— Однако ты, после своего полуторавекового сна, лишен своей репродуктивной способности. Поэтому я должна выйти за тебя, дабы гарантировать, что от последней представительницы рода Тамм не сможет родиться ребенок от обычного человека. То есть, наш брак должен гарантировать, что утечка друидской крови в человеческие массы не произойдет. Выйдя за тебя замуж, я замкну родовое гнездо, из которого никто больше не вылетит, — от этих слов философия моих родственников мне стала еще более омерзительной и я тяжело выдохнула, словно пытаясь стряхнуть её со своих плеч. — Уж лучше сброситься со скалы, чем стать женой человека, который полтора века назад решил впасть в сон только ради того, чтобы организовать бездетное будущее девушке, которая получит несчастье родиться последней в этом чокнутом роду.

После столь громкого монолога, я спрыгнула со своего стула, но мой собеседник, по-видимому, не собирался оканчивать наш диалог, поэтому внезапно схватил меня за левое запястье. Я попыталась выдернуть свою руку из его капкана, но хватка Герберга, не смотря на то, что он пробудился менее суток назад, была железной. Буквально через десять пять секунд после произошедшего, Ричард, прихода которого я не заметила, высвободил мою руку и встал между мной и моим мнимым суженным. Ричард был выше Герберга всего на пару сантиметров и также немногим крупнее его в телосложении, отчего сейчас они оба выглядели как две массивные горы, готовящиеся извергнуть из себя тонну вулканической лавы.

— Тебе не кажется, что твоё опекунство над родом Таммов свелось к одному человеку? — обращаясь к Ричарду, не скрывал своего возмущения Герберг.

— Если еще хоть раз дотронешься до нее…

К этому моменту на кухне собрались все, кроме Агнии и Стефана.

— Не надо, — обратилась я к Ричарду, оттягивая его за рукав. Ричард не остыл, но мы вышли из кухни без создания значительной стычки.

Закрывшись в нашей комнате, я задала Ричарду всего один интересующий меня вопрос:

— Ты дольше меня был внизу. О чем и с кем ты разговаривал?

— Не важно, — ответил мой парень, явно не желая рассказывать мне о диалоге с Хайме, что меня немного напрягло.

На следующий день Ричард сказал мне не покидать комнату, пока он будет выяснять позиции пробужденных Таммов.

В итоге я всю неделю просидела у себя в спальне, постоянно думая о том, как именно Ричард проводит своё время и общается ли он с его мнимой невестой. Мысль о том, что слащавая блондинка постоянно мозолит ему глаза, почему-то достаточно сильно меня волновала.

В конце дня, когда Ричард возвращался, он делился со мной лишь мелкими обрывками информации. Например, он рассказывал о том, что мой отец несколько раз просил у него прощение за своё решение иссушить его до тех пор, пока я не выйду замуж. Вообще Ричард часто упоминал в своих рассказах моих родителей, что изрядно меня раздражало. Он пытался убедить меня в том, что оба супруга очень страдают из-за того, что я не иду с ними на контакт. Однако они сами, за всё прошедшее после их пробуждение время, ни разу не попытались со мной пообщаться.

— Они все так и собираются всю жизнь проторчать в лесу? — начинала терять терпение я.

— Сначала нужно решить твою судьбу и решат они её не в твою пользу, а в пользу рода.

— Тогда почему они тянут, если уже давно всё для себя решили?

— Они еще не вошли в полную силу своей магии. Им ничего не остается, кроме как тянуть время и жить в страхе перед тем, что я убью тебя и, сразу же после своего освобождения, прикончу их всех. Их же страх их скоро и подгонит огласить давно принятое решение, и когда они будут готовы, тогда мы вступим в игру.

— То есть, мы ждем момента, когда станет наверняка ясно, кто именно встанет на нашу сторону?

— Именно. На данный же момент я не уверен ни в одном из пробудившихся. И всё же… — вдруг нахмурился Ричард. — Я склонен считать, что никто из них не выступит за то, чтобы ты осталась со мной.

XL

Вечером, после добровольного заточения длинной в неделю, я решила спуститься вниз, но в полумраке лестничной площадки буквально врезалась в Агнию, поднимающуюся вверх. Она была одета в платье в синюю клетку, длинной до колен, с полностью закрытым декольте и длинными рукавами.

— Извини, — глухо произнесла я и уже хотела обойти её, но она остановила меня, аккуратно дотронувшись до моего локтя.

— Как ты, доченька?

Не знаю почему, но я сильно разозлилась, снова услышав от нее это слово режущее «доченька».

— Как я? Ты оставила свою маленькую дочь, вернулась, а её уже нет — она пропала в человеке, который стоит перед тобой, — не повышая голос, но, в то же время грубо, заговорила я. — Можешь не искать во мне маленькую девочку, которую кроме тебя в этом мире никто не помнит. Вместе с воспоминаниями о тебе во мне стерлась и та, кого ты бросила. Поэтому у меня никогда не будет матери, а у тебя никогда не будет дочери, — резко подытожила я в момент, когда по лестнице к нам поднялся Генри, чем перетянул моё внимание на себя. — Я вас не знаю и даже толком не могу вас вспомнить в своей жизни до того момента, как моих родителей не стало. Они бросили меня в детстве, тем самым предав меня в прошлом, а я бросаю вас сейчас, чтобы не предавать вас в настоящем, давая ложные надежды на то, что вы можете выдернуть из меня наружу вашу уничтоженную временем дочь.

Договорив до конца свою безумную речь, я развернулась и возвратилась в свою комнату, громко захлопнув за собой дверь.

Перед сном я думала лишь о том, что завтра вечером мой род собирает совет, на котором мы с Ричардом выслушаем их планы и объявим о своем решении совместно охотиться за головами Переяроков, которые попытаются убить меня до того, как я выйду замуж за Герберга или умру, лишив противников возможности заполучить универсального воина в лице Ричарда. Бред. Эти садисты не согласятся на столь хрупкие условия…

С утра Ричард спустился вниз, чтобы сделать для меня завтрак, пока я приводила себя в порядок. Когда я уже собиралась переодеваться, в приоткрытую дверь, которую Ричард забыл запереть, раздался тихий стук, после которого в мою комнату вошла Сильвия. У нее в руках был небольшой поднос с чаем.

— Можно? — любезно поинтересовалась женщина.

— Прошу, — постаралась также любезно ответить я, сев на край кровати и подогнув под себя правую ногу. Женщина села напротив меня, на приличном расстоянии, поставив между нами поднос с чаем.

— Пожалуй, мы слишком долго думали, как именно сделать первый шаг в твою сторону. Мы — это твои родители, я и твой дед. Иногда раздумье приводит к проблемам, к которым никогда бы не привело действие. Однако об этом уже поздно рассуждать, — поджала губы собеседница, после чего налила две чашки чая и взяла свою в руки. — Я не знала, как разговаривать с девушкой твоего времени, поэтому решила немного подумать. После долгой летаргии всё дается сложно: сложно вернуться к жизни, сложно заставить свой организм работать снова, сложно научиться пользоваться новыми технологиями и сложно впервые принять весомое решение. Я не оправдываюсь, а лишь пытаюсь сказать, как сильно твоя мать старалась справиться со всем этим. Она не является носителем нашей крови, поэтому ей сложнее дается даже начать снова дышать полной грудью, однако она в первый же вечер спустилась вниз, чтобы увидеть тебя. Впоследствии Агния каждый свой день проводила внизу, вместо того, чтобы лежать в постели. Не смотря на муки, причиняемые ей головокружениями и носовыми кровотечениями, она каждый день ожидала твоего прихода…

— Вместо того, чтобы прийти ко мне.

— Прости меня, я, наверное, выгляжу её защитницей, но всё же я повторюсь — очень сложно после летаргического сна, который продлился более одного десятилетия, заставить мозг принять какое-либо решение, особенно важное. Тем более это сложно дается обычному человеку, по крови не принадлежащему роду Таммов. Почему ты не пьёшь чай? — вдруг спросила она, глядя на то, как я держу полную чашку в руках. В моей памяти всплывали нехорошие воспоминания, связанные с теми страшными событиями, которые мне уже пришлось пережить. Когда я вбивала в поисковой строке своего мозга слова «бабушка+чай» — передо мной сразу появлялась голограмма Лидии с её семейством.

— Не люблю, — в итоге решила солгать я.

— Прости, я не могу похвастаться тем, что являюсь заботливой бабушкой, поэтому мне еще только предстоит узнать о том, что ты не любишь. Пожалуй, я унесу свой чай, который послужил хорошим предлогом к нашему общению.

Я постаралась улыбнуться в ответ на улыбку женщины, однако у меня это не получилось и, в итоге, я лишь издала гулкий выдох.

Переодевшись, я в очередной раз отправилась на балкон. Стояла замечательная погода: по-утреннему пригревало весеннее солнце, свежий воздух пах мхом и сырой корой, по всему лесу разливались трели птиц…

Спустя пять минут моего упоительного уединения, дверь на балкон открылась и я обернулась, решив, что это вернулся Ричард, но это была Клэр. Она встала рядом со мной и, закрыв глаза, вытянула вперед свой красивый подбородок, сделав при этом глубокий вдох.

— Плохо, — вдруг сказала она.

— Отчего же? — непонимающе сдвинула брови я.

— Стефан уже полностью восстановился, а Агния всё никак не может достигнуть стабильного состояния. Вчера совсем слегла.

Услышав имя своей матери, я дернула плечами и, думая, что сейчас начнутся нравоучения, хотела оборвать собеседницу до того, как она сделает фатальную ошибку в общении со мной, тем самым рискуя перерезать нашу невидимую нить тонкого взаимопонимания. Однако она сама вдруг перевела разговор в другое русло, словно информация о моей матери была лишь косвенной.

— Интересно, каким стал мир за всё то время, что я проспала. Меня очень радует, что мужская привилегия носить штаны дошла до женщин. Это невероятно удобно и красиво. Еще я восхищена современными душем и туалетом — это просто нечто невероятное! Ради подобного стоило проспать всю свою жизнь…

— Твоя жизнь только начинается.

— Моя жизнь должна была пройти в другой эпохе, однако мой род буквально насильно вложил моё тело в деревянный ящик, после чего запер его в холодном склепе. Они были недовольны тем, что я тайно вышла замуж за того, кого полюбила, а не за того, кого они мне выбрали. Когда же они узнали, что наша пара, и без того ненавистная в роду, не может завести ребенка — нас, совсем еще юных, поместили в разные камеры одного из родовых подземелий, ограничили в еде, свете и общении, против воли подготавливая наши тела к летаргии. Самым жестоким было даже не наше насильственное усыпление, а то, что меня с моим мужем разлучили, и последние три месяца своей жизни я лишь могла надеяться на то, что его не убили и, если я когда-нибудь проснусь, он снова будет со мной рядом. Это ужасно — фактически умирать не зная, встретишься ли ты со своей любовью снова, сможешь ли держать его за руку и улыбнетесь ли вы еще когда-нибудь друг другу хотя бы в другой жизни… Не все мы по собственному желанию засыпали, и не у всех нас был выбор.

Я застыла от ужаса перед услышанным, как вдруг на балкон зашел Ричард. Клэр игриво ему улыбнулась, после чего ловко юркнула в приоткрытую дверь и скрылась из поля нашего зрения. Наверняка её последние слова должны были натолкнуть меня на мысли о моих родителях и, признаться честно, это сработало. Я подумала о них, но уже не со злостью, а с какой-то не испытываемой мной ранее по отношению к ним меланхолией.

XLI

Когда вечером настал час собрания совета, я спустилась вниз и, по просьбе Ричарда, села на край кожаного углового дивана, на котором вдали от меня уже сидели Фердинанд, Сильвия, Стефан и Агния. Ричард отправился за остальными, оставив меня смотреть в панорамное окно, за которым к дому подходили Хайме и Диана. Боковым зрением я видела, как меня сверлят четыре пары глаз, разделяющих со мной один диван.

Спустя пять минут, когда все собрались, собрание началось с момента, когда, встав со своего места, мой дед начал говорить:

— У нас возникли разногласия относительно того, можем ли мы настаивать на твоём замужестве с Гербергом, — обратился он ко мне.

— И в итоге мы решили, — перебила его Хайме, — что судьба одного человека ничтожно незначительна в сравнении с судьбой целого рода. Поэтому ты должна послушаться своих родственников, которые мудрее тебя по исчислению лет…

— Какое интересное замечание, — прервала глупую речь высокомерной девушки я. — И много ты мудрости приобрела, пролежав полвека в склепе? Думаю, единственным жизненным опытом, которым ты можешь со мной поделиться — это как, будучи куклой запертой в ящике, не стать пищей для моли.

После сказанных мной слов на щеках оппонентки выступили красные пятна и, казалось, она вот-вот взорвется, однако её кузина вовремя встряла:

— Не думаю, что склоки смогут привести нас к единому мнению, — неплохо держа себя в руках, произнесла Диана.

— У нас есть другой вариант развития событий, — начал Ричард, воспользовавшись общим замешательством от моей резкости. — Я и Камилла исчезнем из ваших жизней. Мы отправимся за остатками рода Переяроков вместе.

— Девочка вполне может остаться с нами, — начал дед.

— Её сразу же прикончат и ты станешь оружием обращенным против нас, — тут же заметил Герберг.

— Вы сотворите заклятие сокрытия, и со мной она будет в большей безопасности, нежели с вами, — парировал Ричард.

— Почему мы должны согласиться на это?! — задребезжала Хайме. — Есть два варианта развития событий: либо эта вздорная девчонка выходит замуж за Герберга и никаких недоразумений не происходит, либо она запустит цепь непоправимых событий, которые погубят наш род. И я не собираюсь…

— Мы не собираемся, — отозвался Константин. — Именно «не собираемся» подвергать безопасность рода даже незначительной опасности.

— Допустим, её не убьют, и ты останешься хранителем нашего рода, — начала Диана. — Но она со временем влюбится и выйдет замуж за человека, от брака с которым родится ребенок, который унаследует кровь последней представительницы Таммов…

— Я не собираюсь подвергать ребенка мукам состоять в этом роду, поэтому рожать не собираюсь, — твердо прервала Диану я.

— Это ты пока не собираешься, — заметила Хайме, — но что ты будешь делать, когда у тебя начнет расти живот.

— Предлагаю голосовать, — оборвал разгоряченную девушку Ричард.

— Я против, — тут же выпалила блондинка.

— Против, — поддержал её Константин.

— Против, — отозвалась Диана.

— Против, — холодно произнес Герберг.

— Ты хочешь отправиться с Ричардом? — спросила вдруг у меня Агния, каким-то слишком слабым голосом.

— Да, — постаралась спокойным тоном ответить я. — Это то, чего я действительно хочу.

— Я голосую за предложение Ричарда, — неожиданно произнесла женщина, являющаяся моей матерью, вставая со своего места.

— Ты вообще не носительница крови Таммов, насколько я знаю, — заметила Хайме.

— Но я его часть. Генри, пожалуйста, — спокойно обратилась женщина к моему отцу.

— Отдаю свой голос в поддержку Ричарда, — гулко выдохнув, проголосовал отец, хотя было очевидно, что он не в восторге от этой идеи и принял такое решение лишь по просьбе супруги.

— Я за, — подхватила Сильвия, поддерживая своего сына и невестку.

— За, — проголосовал дед.

— Мы за желание Камиллы, — уже переговорив с Клэр, огласил обоюдное решение Стефан.

— Шесть против четырех. Почти идеальный расклад, — заметил мой дед. — Однако моя дочь, сестра Генри и тётка Камиллы, находится в руках Переяроков, и при этом мы даем согласие на весьма сомнительное развитие событий. Мы попросту всё пускаем на самотек, надеясь на благополучное стечение обстоятельств. Поэтому, как бы хорошо я не относился к Ричарду и Камилле, я вынужден поставить ультиматум — прежде чем вас отпустить, Ричард должен будет вернуть члена нашего рода, иначе я и Сильвия отдадим наши голоса против вашей идеи, и вы останетесь в меньшинстве.

— Мы можем вернуть её после сотворения заклятия сокрытия, — попыталась сопротивляться я.

— Нет, ты будешь нашей гарантией того, что твой друг выполнит своё обещание вернуть мою дочь, — невозмутимо отрезал мой дед.

Я разозлилась на Фердинанда, хотя и понимала его мотив спасти свою единственную дочь. Нам пришлось согласиться с его ультиматумом, после чего собрание было распущено.

XLII

— Мне придется остаться? — вглядываясь в глаза Ричарда, спросила я об очевидном.

— У нас нет другого выбора.

— Я понимаю, но мне так и хочется попросить тебя не оставлять меня наедине с ними.

Всю ночь мы пролежали не сомкнув глаз, а в шесть утра Ричард уехал на нашем темно-зеленом мерседесе. Моё сердце словно разлеталось на части, когда я смотрела ему вслед. Мне казалось, что мы серьезно рискуем никогда больше не увидеться, но я боялась озвучить свои опасения, чтобы не накликать беду.

Промочив ноги утренней росой, я вошла в дом и, проходя мимо кухни, заметила Генри с Фердинандом, беседующих о чем-то за чашкой чая. Поднявшись наверх, я хотела вернуться в свою спальню, но в последний момент передумала и, тихо постучавшись в соседствующую с моей комнату, вошла к Агнии. Она сидела на пуфике, напротив своей кровати, держа в руках сборник произведений Шекспира. Это было последнее издательство сонетов, которое я когда-то передала Ричарду через решетку его клетки.

Кожа Агнии была бледна как мел, отчего женщина выглядела очень уставшей. На ней было серое шерстяное платье длинной чуть выше колена, с закрывающими пальцы рукавами, и скромная подвеска на шее, в виде небольшой белой бусинки. Увидев меня в дверях, она затрепетала словно лист на ветру и, по-видимому, не знала как себя повести, что мне сказать или что сделать. Я вспомнила слова Сильвии о том, что после летаргии сложно принимать решения и посчитала нужным начать первой:

— Не спишь? Можно войти?

— Да, конечно, — слабым голосом отозвалась женщина.

Я прошла внутрь комнаты и села прямо напротив нее, на мягкую прикроватную лавку. Мать смотрела на меня с каким-то испугом.

— Что-то произошло? — наконец поинтересовалась она.

— Нет, — ответила я и почему-то повторилась. — Нет. Ничего не произошло, просто… Я хотела сказать тебе спасибо за то, что ты поддержала меня.

Агния молчала, и я, наконец, посмотрела ей в глаза. Молодая и красивая женщина, лет тридцати, смотрела на меня с подступившими к глазам слезами.

— Прости, я не хотела плакать, — шепотом произнесла она, машинально протерев глаза длинным рукавом своего платья. — Извини… Только не уходи, я сейчас… Я сейчас что-нибудь скажу.

— Ты любишь Шекспира? — спустя несколько секунд решила отвлечь её я и вдруг поняла, что к моему горлу подступил ком. Мне было жаль её, жаль себя, жаль того, что мы не знали друг друга. Агния лишь кивнула в ответ на мой вопрос. Еще около минуты она приводила своё дыхание в порядок, после чего её слёзы больше не текли — они застыли в голубых глазах, опущенных в книгу для того, чтобы я их не видела.

— Я слышала, что тебе сложнее, чем остальным, — более мягко продолжила я.

— Нет, ничего подобного, не переживай… Хотя, почему ты должна переживать?.. Со мной всё в порядке. Честно. Просто… — у нее снова покатились слёзы из глаз и она шепотом, тихо-тихо попросила. — Наверное, тебе лучше уйти, иначе ты посчитаешь меня жалкой, потому что я не могу… Я не могу с тобой спокойно общаться, прости. Прости…

Агния закрыла своё лицо руками, пытаясь сдержать свои тихие всхлипы, и мне вдруг стало её так жаль, и так жаль того, что я лишилась её в детстве, что всё внутри меня сжалось.

— Эй, только не плачь — обратилась я к сидящей напротив меня женщине, дотронувшись до её плеча. — Прости меня за то, что прежде сказала тебе на лестничной площадке. Пожалуйста, прости…

После произнесенного мной извинения, женщина открыла своё лицо и украдкой посмотрела на меня своими красивыми, заплаканными голубыми глазами. Она что-то хотела ответить мне, но не смогла. Я спустилась на пол и села на колени, чтобы увидеть еще раз её голубые глаза, но она вдруг сползла со своего пуфика на пол и слегка пригнулась ко мне, словно прося обнять себя. Помешкав, я всё же обняла её, после чего она разрыдалась еще сильнее, вжимаясь в меня своим слабым телом. В итоге я не смогла выдержать силы разыгравшейся драмы и заплакала вместе с ней.

— Ками… Ками… Прости меня… Прости…

— Прости меня, — отозвалась я, обнимая хрупкую женщину. — Прости, что не обняла сразу.

— Уже рыдаете? — спросил только что вошедший Генри.

— Это всё потому, что ваша дочь выросла эгоисткой, — пытаясь смеяться, отозвалась я, не поднимая на собеседника глаз. Генри молча подошел к нам впритык, встал на колени и одним обхватом обнял нас обеих. Я попыталась сделать вид, будто мои едва уловимые слёзы уже испарились, но всё равно мне впервые в жизни плакалось так уютно, хорошо и от души.

XLIII

— Когда он успел приобрести машину? — поинтересовалась у меня Клэр, наблюдая за тем, как Константин въезжает в гараж на далеко не новом, но в хорошем состоянии, автомобиле. В ответ я лишь пожала плечами. Только сейчас я поняла, что даже не заметила отсутствия Константина, от чего не могла знать, как долго он пробыл вне дома.

— Интереснее было бы узнать, как он выбрался из этой глуши пешком, чтобы приобрести машину, и откуда у него деньги? — спустя несколько секунд заметила я.

Я прогуливалась возле дома в компании Агнии и Клэр как раз в момент, когда Константин вернулся, и это происшествие заставило меня напрячься. В последнее время меня расслабило резкое сближение с родителями, поэтому я совсем не замечала тех, кто был негативно настроен по отношению ко мне. Лишь сейчас, когда Константин бросил на меня недобрый взгляд, я осознала, что нахожусь в доме с незнакомыми мне людьми, половина из которых настроена против меня. Агния, как и я, вся сжалась после этого инцидента, будто почувствовав то же, что и я.

Ночь была беспокойной — небо раздирала ослепительная молния и разряженный ночной воздух сотрясали жуткие раскаты грома, но дождь всё никак не начинался. В этот день я допоздна просидела в спальне своих родителей. Мы почти не говорили, лишь слушали страшную бурю и пили теплое какао. Иногда Генри спрашивал у меня что-нибудь о тетке или о нашем городе, но, хотя я и пыталась рассказать как можно больше, мой рассказ оканчивался достаточно быстро и мы снова погружались в тишину. Вскоре мы поняли, что наше молчание не причиняет нам дискомфорта, после чего нам стало легче слушать дыхание друг друга.

Около половины двенадцатого, когда ливень, наконец, разразился, я пожелала родителям спокойной ночи, после чего удалилась к себе и, приняв горячую ванну, легла в постель. Сон не шел мне в руки, и я взяла мобильный телефон, чтобы в очередной раз убедиться в том, что связь здесь не ловит. Мысли о том, где сейчас Ричард и что с ним происходит, не давали мне покоя. Я прекрасно знала, что он не чувствовал присутствия моей тетки, что означало лишь одно — её сложно будет найти. «Быстрее возвращайся… Быстрее возвращайся», — мысленно повторяла я свою мантру и, ближе к двум часам ночи, наконец начала погружаться в сон.

Утром меня разбудил тонкий стук в дверь, который присущ обычно костяшкам указательного и среднего пальцев. Открыв дверь, я встретилась взглядом с Клэр, держащей перед собой поднос с двумя кружками горячего напитка и с десяток круассанов. Усевшись на кровать, я посмотрела в окно — моросил мелкий дождик, и всё небо заволокло серой пеленой.

— Как думаешь, он скоро вернется? — тяжело выдохнув, произнесла вслух терзающий меня вопрос я.

— Зная его способности — должен скоро, — спокойно ответила Клэр, сидя рядом со мной на краю кровати и рассматривая стекающие по окну капли дождя. Я не стала спрашивать её о том, что именно она знает о его способностях, так как мне хотелось самой узнать о них со временем.

Несмотря на погоду, сегодня Агния стала чувствовать себя намного лучше. Она уже выглядела совершенно здоровой и постоянно улыбалась. Клэр и я спустились вниз, чтобы составить ей компанию за завтраком, и на кухне встретились с Сильвией, Фердинандом, Генри и Стефаном. Они уже позавтракали, поэтому уходили в гостиную для совместного просмотра телевизора.

— Странно, что агрессивная четверка не выходит из своих покоев, — усевшись за стол, заметила Клэр.

— Без них спокойнее, — отмахнулась Агния, но я зависла над этим замечанием девушки. В течение дня так никто из великолепной четверки внизу и вправду не появился, а я так и провела весь свой день с Клэр и Агнией. Мы вместе перебрали их гардеробы, вместе осмотрели запасы еды, вместе покормили ручную белку, расчесали Маффина и сыграли в нарды, причем я выиграла две из пяти партий. Уже близилась полночь, когда я спустилась вниз, чтобы разогреть молоко для Агнии, но резко остановилась возле кухни, неожиданно услышав бурные возгласы.

— Всё готово, мы не можем больше тянуть, — дребезжал голос Хайме.

— Ваша пара очень ценна для рода, поэтому мы делаем вам подобное предложение, — раздался голос Константина, — вы либо пойдете против рода, без единого шанса на одержание победы, либо согласитесь с его условиями, и никто не пострадает.

— Вы слишком резко хотите обрубить концы, — заговорил Фердинанд, и я поняла, что уговаривают именно его, и, по-видимому, мою бабку.

— У нас нет другого выхода, — ответила на его замечание Хайме, — мы слишком многим рискуем. Я присутствовала во время приношения клятвы — если последнюю из рода убьет Ричард Рауд, он станет свободен и сможет поквитаться со всем нашим родом, всего за час не оставив от него даже пепла.

— А если он ее не убьет? — неубедительно возразил Фердинанд.

— Исключено. Если не убьет и она умрет от старости — его ждут столетние муки медленного умирания. Если же она умрет по другим причинам, до того, как он лишит её жизни — он перейдет на служение к Переярокам и наш род будет уничтожен.

— Значит, он избрал столетние муки, либо просто убьет её в глубокой старости, — заметила Сильвия.

— И в итоге освободится, после чего наступит наш конец от его рук, — настаивала на своем Хайме.

— Камилла успеет его переубедить, — не сдавался Фердинанд.

— Каким образом? — поинтересовался Герберг.

— Они ведь стали друзьями… — отозвалась Сильвия, но её оборвала Диана.

— В этом заключается самое страшное развитие событий. Лишь немногие из нашего рода знают о продолжении клятвы, которую мы вынуждены были произнести. Наш род изначально связан заклятием «одной ночи», которое было наложено задолго до появления хранителя. После обручения, а затем и потери целомудрия, член рода навсегда привязывается к тому, кому принадлежит, и тот человек, который принадлежит ему, навсегда привязывается к своему партнеру. Об этом говорят лишь один раз в жизни, перед брачной ночью, запрещая распространяться о подобном. Можно назвать это семейной тайной, но для чего её хранят и от кого? Если Ричард Рауд узнает об этом и ляжет с Камиллой, он не только освободится от нашей над ним власти, но и «замкнёт род», после чего приобретет власть над всем нашим родом. Тот, кто «замкнет род» с последней из рода, навсегда обретет непоколебимую власть над всеми членами рода Тамм и эта власть сильнее той, которой сейчас мы связываем Рауда. Таммы психологически не смогут идти против воли «замкнувшего род», поэтому этим лидером должен стать кто-то из нашего рода. Изначально для этой роли был избран Герберг, как мудрый и сильный друид, который сможет стоять во главе рода. Вот почему Камилла не может выйти замуж за обычного человека. Либо род будет замкнут браком с Гербергом, либо она передаст власть над родом тому, с кем ляжет в постель. Всё это время Ричард проводил слишком много времени рядом с Камиллой и даже охранял её сон. Мы убеждены, что они лишь друзья, иначе они сообщили бы о своих близких отношениях роду, чтобы получить разрешение на венчание. Однако нельзя отклонять вероятность того, что они могут скрывать свои истинные отношения и могли переступить черту дозволенного до обручения. Если они были отданы друг другу, тогда Ричард еще не успел осознать, какой властью над нами обладает, и время в данном случае работает не в нашу пользу. Если самое страшное свершилось, тогда он вскоре должен понять, что «чувствует» её и более не вынужден охотится на Переяроков. Мы должны успеть обвенчать Камиллу с Гербергом до возвращения Ричарда и тогда, даже если её целомудрие было потеряно, между ней и Ричардом оборвется нить, так как они не «замкнули круг» обручальными кольцами. Если Камилла уже отдала свою девственность, она не сможет полюбить Герберга и он не сможет полюбить её, так как печать «одной ночи» уже сорвана. Но и быть с Ричардом после венчания с другим она психологически не сможет. После обручения Камиллы и Герберга, даже если её целомудрие было отдано Ричарду, он не сможет стать во главе рода. Главой будет тот, кто обручен с последней из рода, а не тот, кто разделил с ней ложе, так как венчание стоит выше потери девственности. Если наши опасения не бессмысленны и Ричард отнял девственность последней из рода, тогда, в случае если мы не успеем её обвенчать с другим до его возвращения, мы перейдем в беспрекословное подчинение к Рауду сразу после того, как он почувствует свою силу над нами. Поэтому, если Ричард вернется прежде, чем мы успеем предотвратить образование уз между ним и последней из рода, наш род превратится в рабов собственного узника.

— В таком случае, она обязана выйти замуж за Герберга, но я уверена, что Камилла еще девственница и нам не стоит спешить. Она ведь еще ребёнок, — заговорила Сильвия, как вдруг я случайно шаркнула ногой, пытаясь попятиться в сторону лестницы, после чего все резко замолчали. Я замерла в нахлынувшем на меня ужасе и услышала, как Сильвия шепотом произнесла, что проверит источник шума. Я осталась неподвижна и уже спустя несколько секунд мои широко раскрытые от испуга глаза встретились с беспокойным взглядом вышедшей из-за угла женщины. В этот момент я всерьез подумала, что мне конец. Моё сердце буквально оборвалось, как вдруг моя бабка немым движением губ произнесла слово «беги», после чего громко сказала, не сводя с меня глаз:

— Здесь никого нет, — и, вернувшись на кухню, добавила. — Нам следует тише обсуждать подобные вопросы, раз уж мы смогли сойтись на одной точке зрения. Когда мы должны приступать?

Еще несколько секунд я не понимала, что именно только что произошло, продолжая стоять в оцепенении, словно прикованная к паркету.

— Главное, что мы должны организовать — это венчание, — начал делиться своим планом Герберг. — У нас есть два автомобиля. О машинах мы позаботились заранее: одна стоит в гараже, вторая находится в трехстах метрах на дороге к особняку. В первую я погружу Камиллу, во вторую сядете вы, Константин, Диана и Хайме. Желательно сделать всё без лишнего шума, так как против нас будут четверо противников. Лишь двое из них имеют стихийную магию и они не смогут работать совместно, так как магия огня Генри несовместима с магией воды Клэр, поэтому, в случае нежелательного столкновения, преимущество на нашей стороне. Через полчаса я поднимусь в комнату Камиллы. Девчонка слишком буйная, поэтому для начала её придется оглушить…

Всё, что мне нужно было знать, я узнала. Не дослушав безумного плана Герберга, я тихо попятилась к лестнице и, словно бесшумный зверек, взбежала на второй этаж. Полчаса. У меня было лишь полчаса.

XLIV

Теперь всё встало на свои места: вот почему меня так сильно хотели выдать замуж еще полвека назад и вот что значили мои перемены в поведении после первой проведенной ночи с Ричардом. Моя всецелая сосредоточенность на нём после потери девственности и его зацикленность на мне больше не казались мне болезнью странного происхождения. Ричард считал, что мы находимся в каком-то обостренном маниакальном состоянии и я принимала эту трактовку нашего поведения, так как не могла сама дать объяснения моим постоянным мыслям о нём и его навязчивой идее всегда быть рядом со мной.

Я пыталась сохранять хладнокровие и не затмевать пеленой паники свой рассудок. Поднявшись по лестнице наверх, я ворвалась в комнату Герберга, в надежде достать ключи от его машины.

Спустя пять минут беспрерывного поиска, я так ничего и не нашла. Конечно, они могли находиться при нём или быть в самой машине. Было бессмысленно искать дальше, и я хотела уже уходить, но вдруг уловила движение возле двери. Лишь в последнюю секунду я успела шмыгнуть под кровать и буквально остановить своё дыхание.

— Приму душ, — раздался баритон Герберга. — У нас осталось ровно двадцать четыре минуты до начала.

— Думаешь, Фердинанд и Сильвия нас не предадут? — спросила Хайме.

— Сейчас с ними Константин и Диана. Они не выпустят чету из поля своего зрения.

— Подожди, я хочу переодеться. Как же это неудобно, что вход в гардеробную находится в ванной комнате… Я хочу выглядеть шикарно, видя, как ты насильно напяливаешь кольцо на палец этой недотроги.

Через пару минут после того, как Хайме зашла в гардеробную, Герберг разделся и отправился в душ. Как только я услышала звук воды, я вылезла из-под кровати и обшарила штаны Герберга. Найдя в одном из карманов желаемое, я тихо выглянула из комнаты в коридор — выход был свободен.

Ворвавшись в спальню родителей, я глухо прокричала, пытаясь не поднимать шума:

— Где Генри?! — я надеялась застать Агнию в компании своего мужа и Клэр, однако никого не было.

— Что? — испуганно спросила женщина.

— Герберг, он всё продумал… Вот ключи от машины — они хотят похитить меня через двадцать минут, чтобы насильно обвенчать с ним!

— Тихо-тихо, погоди…

— Нет времени, что делать?!

— Послушай меня внимательно, они — обычные люди… — резко затараторила Агния. — Да, они обладают некоторыми способностями, но я говорю о их смертности и о том, что их можно физически остановить. Они не имеют регенерационной способности Ричарда, так что, если придется, отбивайся с особой жестокостью. Иди в свою комнату, собери только самые необходимые вещи и быстро оденься. Я сейчас приду. Не медли!

Вбежав в свою спальню и взяв свой старый рюкзак, я за минуту закинула в него всё самое необходимое: мобильный телефон, кошелек, расческу, зубную щетку, пару комплектов нижнего белья, носки, одну футболку… Еще две минуты ушло на переодевание: синяя длинная футболка, тёплая тёмно-зеленая толстовка длинной до середины бедра с широким капюшоном, серые джинсы и чёрные кроссовки, в которых я прежде бежала из родного города.

Я посмотрела на время — до момента, когда в мою спальню ворвется Герберг, осталось меньше пятнадцати минут. Следующие две минуты ожидания Агнии длились вечно. Она пришла с Клэр. Обе были переодеты в максимально удобную одежду, и у обоих было по рюкзаку за спиной. Они заперли за собой дверь.

— Диана, Константин, Фердинанд и Сильвия, находятся в гостиной, так что через парадную дверь мы не пройдем, — начала торопясь говорить Клэр, стягивая простынь с моей кровати. — Нам повезло, что Генри и Стефан всё это время прогуливались под моим окном, что позволило предупредить… Они уже ждут нас под твоим окном. Выкинь им ключи — они проверят, не от той ли они машины, что в гараже.

Я выглянула в открытое нараспашку окно и выкинула ключи стоявшим внизу. Словив их, Генри скрылся за углом дома, а Стефан остался ждать нас внизу. Спустя пару минут канат из простыни был сомнительно прикреплен к широкой оконной ручке, так как больше крепить его было не к чему.

— Я буду удерживать простынь, а вы лезьте вниз, — рассеянно произнесла Агния.

Клэр вылезла первой, второй спустилась я. Простынь оказалась короче безопасного расстояния от земли, поэтому, в итоге, нам пришлось прыгать на Стефана. Он ловко справлялся с ролью ловца, не позволяя нам упасть прямиком на землю, еще в полете притягивая наши тела к себе.

Когда я уже крепко стояла на земле, отец выбежал из-за угла дома. За это время он успел убедиться в том, что ключи, украденные мной у Герберга, не от той машины, которая находится в гараже. Быстро подбежав к нам, он вовремя словил Агнию, упавшую вниз вместе с сорвавшейся простыней. Она неудачно ударилась левой пяткой о землю, но не издала ни звука, что вызвало во мне уважение к этой женщине. После неудачного падения, она не могла до конца встать на травмированную ногу, поэтому Генри пришлось помогать ей бежать.

Мы бросились в лес, так как начало тропинки, в глубине которой должен был находиться наш спасительный автомобиль, хорошо просматривалось из гостиной.

Лес был густым, заросшим колючим кустарником и цепким плющом. Всего спустя минуту бега через заросли, мои руки уже были исцарапаны, и на щеке красовалась красная полоса, оставленная мне тонкой веткой шиповника.

— Я не понимаю, что происходит, — полушепотом прокричал Генри. — Родители не могли нас предать.

— Они нас не предавали, — выбежав на скрытую часть тропы и надеясь скорее увидеть заветный автомобиль, отозвалась я. — Сильвия предупредила меня. Она сказала убегать.

— Если родители за нас, тогда получается четыре носителя магии против двух, — заметила Агния.

— Да, но они старше нас, значит сильнее, — отозвался отец. — Стихийная магия, как хороший коньяк — чем старше, тем крепче. Поэтому столкновение между нами может привести к критическим последствиям. Тем более нужно учитывать, что среди нас есть те, кто не владеет магией — они будут нашим слабым местом…

Наконец автомобиль, в существование которого я уже переставала верить, показался на тропе. Массивных размеров, со слегка тонированными окнами, на семь мест — два спереди, три посередине и два сзади — машина выглядела слишком крупной. Генри сел за руль, Агния села рядом с ним, Стефан с Клэр расположились посередине, а я уместилась на задних сиденьях, отдельно ото всех.

— Ты не забыл, как водить? — поинтересовалась я у отца.

— После шестнадцати лет летаргии? Конечно нет.

Моё сердце сбросило темп лишь после того, как мотор автомобиля завелся и мы сдвинулись с места. Я обернулась, чтобы убедиться в том, что за нами нет погони.

— Они уже должны были заметить наше отсутствие, — с беспокойством сделала вывод я.

— Я им покрышки проколол, — серьезным тоном сообщил Генри. Услышав это, мой пульс стал постепенно выравниваться.

— Круто… — с облегчением выдохнула я, тайно гордясь своим отцом. — Спасибо. Это здорово…

— Однако нам не стоит расслабляться, — заметила Клэр. — Нужно решить, куда мы направляемся. Как только мы выедем из защищенной зоны друидов, Ками станет видимой мишенью для противника. За её головой начнется охота и со стороны Таммов, и со стороны Переяроков.

Под дикий скрежет ветвей о обшивку машины, мы, на максимально возможной для лесной дороги скорости, пробирались через чащу. Я достала из рюкзака мобильный телефон в надежде словить связь, но он оказался разряжен. Как же сильно я разозлилась на себя за свою беспечность! В глуши, без связи, я не пользовалась телефоном и позволила батареи окончательно заглохнуть.

— Едем до ближайшей автозаправки, — всё еще находясь в возбужденном состоянии, едва ли не срывалась на крик я. — Я попытаюсь связаться с Ричардом — у меня есть его номер телефона.

Приблизительно около часа мы выезжали из леса, еще полтора часа неслись сквозь лесное шоссе, так и не наткнувшись ни на один спасительный оазис, с которого можно было бы сделать звонок.

XLV

Генри заправлял бензобак, Стефан и Клэр пошли в круглосуточный магазин за продуктами, а я отправилась к телефонному автомату. На ночной автозаправке не было ни души, высоко в небе мерцали холодные звёзды, а в чаще, обступающей нас со всех сторон, жутко кричал филин.

Ричард взял трубку на первом же гудке:

— Ричард! — только услышав шорох по ту сторону вызова, воскликнула я.

— Ками, что ты делаешь вне убежища?! Все Переяроки уже наверняка знают о твоём местоположении так же, как и я!.. Ты словно на ладони, со своей кричащей меткой… Немедленно возвращайся на землю друидов!.. Я уже еду к тебе.!

— Я не одна… Со мной родители, Клэр и Стефан.

— Что?..

— Меня хотят насильно обвенчать с Гербергом и они помогают мне бежать от…

— Пусть Генри с Клэр читают мантру сокрытия, которая хоть как-то способна спрятать тебя.

— Ты еще не знаешь… Мы с тобой «замкнули род»…

— Что? Что это значит?..

— Оказывается, у Таммов в крови есть что-то вроде заклятия однолюбия… Я не знаю как это объяснить!.. С потерей девственности я заключила с тобой связь, которая не позволит тебе или мне полюбить кого-то другого. Вместе с этим я, как последняя из рода, передала тебе неограниченную власть над ним. Вот почему мне нельзя было выходить за кого-либо кроме Герберга — я должна была замкнуть род с человеком из своего рода, чтобы не передать главенство над родом обычному человеку и, тем более, тебе. Они боятся твоей мести и еще… Теперь, получив над родом власть, ты свободен от охоты на Переяроков…

Мои мысли путались, поэтому я говорила несвязно и не фильтруя произносила всё, что считала важным.

— Я понял, что чувствую тебя и не чувствую Переяроков около двух часов назад. Я не могу вычислить местоположение ни одного из их рода, однако я наверняка знаю где ты.

— Если меня насильно обвенчают с Гербергом, тогда я навсегда потеряю связь с тобой. Мы никогда не сможем её восстановить…

— Сейчас главное — это успеть добраться друг до друга прежде, чем тебя успеют обвенчать Таммы или отловить Переяроки, — после затяжного молчания, наконец произнес Ричард. — Садитесь в машину и, не сворачивая, езжайте на запад, — добавил он, после чего назвал координаты местности, в которой мы должны были пересечься. — Я люблю тебя. Скоро встретимся.

— Я люблю тебя, — отозвалась эхом я и с тяжелым сердцем положила трубку.

Вернувшись в машину, я ввела в навигатор координаты заданной Ричардом местности, которой оказался кемпинг посреди пустующего участка трассы, окруженного полем. Еще раз перепроверив координаты, я вернулась на своё прежнее место, продолжив ожидать возвращения остальных в компании Агнии. Мне хотелось плакать от мысли, что всё это время мы ехали в противоположную сторону и сейчас нам придется возвращаться назад. В сумме мы потеряли около двух часов, что не могло меня не угнетать.

— Хорошая новость — я купила портативное зарядное устройство для твоего мобильного. Плохая новость — деньги закончились, — констатировала Клэр, севшая на сиденье передо мной.

Отец отдал место у руля матери, чтобы сосредоточиться на чтении мантры сокрытия вместе с Кэр. Под их тихий шепот, томный стук капель дождя о затемненное стекло автомобиля и шум ночной дороги, дрема начала одолевать меня с особой силой.

Я проснулась лишь в шесть часов утра, из-за того, что Агния решила поменяться местами со Стефаном. Он признался, что садился за руль автомобиля лишь два раза в жизни и это было полвека назад, однако у нас не было выбора, так как Агния всё еще чувствовала недомогание после летаргии и её отбитая пятка давала о себе знать при нажатии на педали.

Ночью, когда мы еще не доехали до автозаправки, я подробно рассказала своим попутчикам о том, почему меня так жаждут обручить с Гербергом и, по всей видимости, сейчас всех терзал лишь один вопрос — в каких отношениях я состою с Ричардом? Заметив, что я проснулась, мои родственники, после длинной ночи наедине с мучающим их вопросом, наконец решились подтолкнуть меня к ответу.

— Может быть, твой телефон уже заряжен и можно позвонить Ричарду? — на мгновение отвлекшись от чтения мантры, поинтересовалась Клэр. Молча согласившись с девушкой, я включила мобильный.

— Привет, — раздался родной голос Ричарда где-то в десятках километров от меня.

— Ты спал? — поинтересовалась я, беспокоясь о его самочувствии.

— Я могу не спать в течение недели.

— А больше недели?

— Уже сложнее, — приглушенно ответил он, и я была уверена в том, что услышала, как он улыбнулся. — Ты в порядке?

— Да.

— Я чувствую наше приближение друг к другу. Скоро встретимся.

— Да.

— Я люблю тебя, — на одном выдохе произнес Ричард.

— Я тоже, — ответила я, после чего мы одновременно положили трубки.

— Уже в период нашей молодости наблюдался расцвет свободных отношений, — спустя минуту молчания начал мой отец, — мы с твоей мамой…

— Ладно, достаточно, я поняла суть вопроса. Я потеряла своё целомудрие.

— Кхм, — услышав мой ответ, глухо кашлянул отец, после чего резко замолк.

— А-а-а кто твой избранник? — спустя несколько секунд спросила Агния.

— Твоя мама хотела уточнить, кому ты отдала власть над родом, — усмехнулась Клэр.

— Это Ричард, — коротко констатировала я.

— Наши дела плохи, господа, — неопределенно усмехнувшись, заключила Клэр. — Мы едем в руки того, кто нас прикончит.

— О, нет — Ричард слишком сильно презирает род Таммов, чтобы так быстро с ним поквитаться, — решила сыронизировать я. — Боюсь, он будет мучить вас долго.

— Однако, не смотря на своё презрение к Таммам, он умудрился влюбиться в одну из нас, — смеясь, парировала Клэр. — Боюсь, что он не так умен, как о нём говорили на протяжении полутора века. Ну или его разум с возрастом притупился — в конце концов ему полсотни лет. Ричард ведь полюбил Камиллу, понимаете? Это точно знак помутнения рассудка…

Не обращая внимания на издевки, я решила перейти из неудобной сидячей позы, в которой проспала всю ночь, в более комфортную, и разлеглась на двух сиденьях, удобно подогнув под себя ноги.

XLVI

Не знаю, что именно произошло, но я проснулась в изогнутой позе, лёжа на крыше и смотря на нависшие у меня над головой сиденья. Не до конца придя в себя, я поняла, что мы въехали в кювет и все, кроме меня и Агнии, находятся без сознания.

— Мама… Мама, подожди, я сейчас помогу, — сказала я, видя, как она пытается отстегнуть ремень безопасности, но у нее ничего не выходит.

Я добралась до багажника и, спустя минуту мучений, всё же смогла его открыть. Буквально вывалившись из машины, я попыталась встать, но в итоге смогла удержаться лишь на четвереньках, после чего меня стошнило на землю вчерашним ужином, что ненавязчиво указывало на возможное сотрясение мозга. Думая о своём сером веществе в черепной коробке, я дотронулась до головы и моя ладонь мгновенно окрасилась в бардовый цвет. Оказывается, чуть выше правого виска у меня была незначительная рана из которой струилась кровь, стекающая по правой скуле на шею. Наконец перестав думать о своей голове, я на четвереньках подползла к двери перевернутой машины, за которой находилась Агния, и попыталась её открыть, однако её то ли заклинило, то ли она была заблокирована изнутри.

— Открой окно и вылезай через него, — сказала я, как вдруг словила испуганный взгляд Агнии, смотрящий через меня. Решив, что у нее шок, я повторила свою просьбу громче, но вдруг почувствовала, как кто-то поднимает меня под руки. Посмотрев на того, кто хотел помочь мне встать, на меня нахлынула волна ужаса — Герберг. Я попыталась отпихнуться от него, но он больно сжал сзади мою шею, после чего наложил мне на лицо тряпку, смоченную хлороформом. Вскоре сил вырываться у меня не осталось и моё сбивчивое дыхание перешло в гулкий хрип. Подонок взял меня на руки, не дожидаясь момента, когда я окончательно отключусь, и быстрым шагом отправился в сторону трассы. Он ловко пробрался через молодые деревья, переломанные съехавшей в кювет машиной, и старый кустарник, только начинающий своё цветение. Когда мы вышли на шоссе, помутневшим зрением я смогла рассмотреть разложенные на дороге шипы, которые, по всей видимости, и являлись причиной нашей аварии. Но как он смог опередить нас, чтобы расставить шипы? Наверняка всему виной было изначально неправильно выбранное нами направление. Допустив эту ошибку, мы дали фору противникам…

Герберг бросил меня на заднее сиденье своего автомобиля и закрутил за спину мои руки, после чего связал их плотной бечевкой. Сделав это, он еще раз наложил мне на лицо хлороформ, после чего я окончательно потеряла сознание.

Не знаю, как долго мы ехали, однако Герберг еще минимум трижды вводил меня в состояние искусственного беспамятства. В последний раз я проснулась незаметно, стараясь не подавать признаков своего пробуждения, и около получаса тщетно пыталась развязать бечевку за своей спиной.

Спустя полчаса моих безуспешных попыток освободить руки, мы съехали на ухабистую дорогу и вскоре остановились. Я притворилась спящей и позволила Гербергу вытащить себя из машины. Через едва приоткрытые глаза я поняла, что уже глубокая ночь и что мы направляемся к какой-то старой, заброшенной часовне. На то, что она заброшена, указывали заколоченные окна и слегка обвалившийся фасад. Изнутри кто-то открыл нам массивную деревянную дверь, и чуть позже я поняла, что это был Константин.

Опустив меня на пол, Герберг с Константином отошли в сторону. Моё сердце бешено колотилось, предчувствуя приближение катастрофы. Я приоткрыла глаза и увидела голые стены, освещенные сотней огней из зажженных восковых свечей и лампад.

— Где священник? — интересовался Герберг у Константина.

— Хайме доставит его с минуты на минуту. Он согласился обвенчать тебя хоть с козой за ту плату, которую мы предложили взамен. Держи кольца, жених. Девчонку стоит привести в сознание, если только ты не хочешь жениться на бессознательной.

Спустя несколько секунд мне в лицо вылили полстакана ледяной воды, от которой по моему телу машинально пробежала дрожь.

— Пришла в себя, спящая красавица? — сев напротив меня на корточках, поинтересовался Константин. Я облокотилась о стену, ничего не ответив своему обидчику.

По-видимому, моё молчание задело Константина за живое, так как он резко отвесил мне мощную пощечину по левой щеке. Его удар мгновенным эхом отозвался в моей ране над правым виском, полученной мной при аварии, отчего в моей голове словно разорвался снаряд. Колкая боль в черепной коробке заставила моё лицо исказиться в гримасе боли, однако я не издала ни звука.

Сразу после пощечины дверь в часовню открылась, и внутрь зашел какой-то неизвестный мне, неприятный пожилой человек. Он был невысокого роста, с огромным носом-картошкой, засаленными волосами и маленькими, узкими глазками, и на нем была ряса священника. Весь его вид говорил о том, что он явился с доброй попойки и голова у него сейчас болит даже сильнее, чем у меня. За ним в дверь сразу же проскользнули Хайме с Дианой. Обе были одеты в красивые, хотя и изрядно помятые, платья голубого и фиолетового цветов одинакового фасона.

— Поднимайте девушку, — потребовал человек в рясе, после чего Герберг мгновенно вцепился в мой правый локоть и поднял меня с грязного пола, под улыбающийся взгляд Хайме. Открыв толстую черную папку, лже-поп начал читать речь, в суть которой я даже не пыталась вникнуть, пока он не дошел до конечного пункта.

— Так как ничто не препятствует вашему союзу, — он начал завершать свою речь, словно не замечая моего очевидного несогласия, — я спрашиваю жениха: согласен ли ты взять в жены эту девушку, любить её и заботиться о ней в горести и здравии?

— Согласен, — отчеканил Герберг.

— Согласна ли ты…

— Вам не кажется, что ваш текст построен не по канонам? — заметила я с кривой улыбкой.

— Согласна ли ты… — попытался продолжить мучающийся похмельем мужчина.

— Нет, — громко ответила я прежде, чем он закончил свой вопрос.

— Она должна согласиться, — заметил пьяница, уже наверняка желающий вернуться к своей бутылке. Герберг больно сжал мой локоть и поп снова задал мне свой вопрос.

— Нет, — пропищала от боли я и вдруг почувствовала, как кожа на том месте, за которое удерживал меня Герберг, начала буквально нагреваться изнутри. Через несколько секунд я уже кричала от дикой боли, которую обычно испытывают люди, соприкасающиеся с огнем. Эта боль отзывалась мощной пульсацией в моём мозгу и при каждом обострении передо мной, словно во сне, появлялся силуэт Ричарда. Я рывками видела, как он сидит за рулём и, срываясь на крик, что-то говорит. Мне казалось, что я слышу его и еще чьи-то голоса, однако слов разобрать я не могла. Когда Герберг с еще большей силой сжал мой левый локоть, я снова увидела Ричарда и поняла, что рядом с ним находится отец. Только сейчас я осознала, что еще ни разу не называла его отцом. Назвать Агнию матерью я успела лишь после аварии, когда обещала помочь ей выбраться из перевернувшейся машины, но так и не успела до нее добраться, а Генри отцом вслух так и не назвала…

Не знаю как, но я вдруг почувствовала, что Ричард где-то близко. Возможно, он приближался ко мне и у меня появился невидимый шанс избежать несчастья стать женой Герберга, однако священник решил обручить нас без моего «да», которое с особой жестокостью пытался выдавить из меня жених. Он попросил Герберга одеть на мой безымянный палец кольцо, после чего я официально должна была превратиться в жену своего врага.

Моё сердце работало на пределе и единственное, о чем я сейчас думала — это как не потерять сознание, чтобы на моё бездыханное тело не напялили это дурацкое кольцо. Развязав мне руки, Константин удерживал моё извивающееся тело, пока Герберг пытался схватить мою правую руку, что у него удалось сделать в течение десяти секунд. Хайме и Диана стояли за спиной Герберга и смотрели на всё происходящее с контрастными эмоциями: на лице Дианы был ужас, лицо же Хайме сияло торжеством.

Когда тебя насильно пытаются обручить твои враги с одним из них, ты чувствуешь себя не просто втоптанной в грязь — у тебя появляется ощущение, будто эта грязь навсегда станет одним целым с тобой, если ты позволишь этому произойти. Я из последних сил билась, кричала и пыталась отдавить ноги держащему меня Константину, но Герберг уже держал моё правое запястье в своей обжигающей руке. Еще около двадцати секунд, под мои вопли и извивания, на которые у меня уже почти не оставалось сил, Герберг пытался разжать мои пальцы, сомкнутые в кулак. Битва была не на жизнь, а на смерть. От нее зависело всё моё будущее и я с душераздирающим криком приняла тот факт, что мои пальцы уже расправлены в веер. В последний момент Герберг уронил кольцо на пол и попросил Хайме поднять его, что дало мне еще несколько секунд на уже бессмысленные сопротивления.

Вот Хайме подняла упавшее кольцо… Вот она протянула его Гербергу… Герберг принял его… Он заносит его над моим пальцем… Боковым зрением я вижу, как в часовню врывается Ричард с моей семьей… Уже остается меньше сантиметра от рокового кольца до кончика моего ногтя и… Я просто выдыхаю, позволяя невероятному импульсу вырваться из моего нутра и пройти через всё моё тело. Неожиданно я почувствовала импульс невероятной силы, прошедший через меня в этот мир. Как земля пропускает потоки лавы, как вода срывается со скал, как ураган выдергивает деревья с корнем, так и я пропустила нечто невероятно мощное сквозь своё сознание. Огромная, невидимая волна, раздавшаяся от меня, заставила расплавиться злосчастное обручальное кольцо у Герберга в руках, после чего ударилась о стены часовни и стряхнула с нее ветхую штукатурку на всех присутствующих на страшной свадьбе. На правой руке, под моим напульсником, четырьмя цветами засияла друидская метка, и все вдруг отступили от меня, не обращая внимания на снег из штукатурки, осыпающийся на наши головы.

Эпилог

Последний месяц весны и два последующих месяца лета были знойными, но после изнурительной жары наступили обильные ливни. Прошло три месяца со дня сорвавшегося венчания, сразу после которого всё встало на свои места.

Я толком не помню тот страшный вечер. Помню только, как Ричард вывел меня из часовни, всю покрытую осыпавшейся штукатуркой, посадил на заднее сиденье незнакомого мне автомобиля и вернулся обратно в часовню.

Спустя четверть часа из часовни начали выходить Таммы. Клэр села за руль, что-то при этом сказав мне, но я не обратила на нее внимания, наблюдая за тем, как остальные члены рода запрыгивают в тёмно-синий микроавтобус. Через минуту рядом со мной сел Ричард и наша машина тронулась куда-то вперед.

После длительной борьбы с Гербергом, моя голова разболелась еще сильнее, заставляя меня, морщась от мощнейшей невралгии, тереть страдающие виски и пытаться не сильно вскрикивать на кочках. Я хотела узнать куда мы едем, но мой говор заставлял составляющее моей подкорки разлетаться на тысячи мелких обломков, поэтому я приняла решение молчать. Самым обидным в этот момент было то, что головная боль не позволяла мне наслаждаться присутствием Ричарда.

Порывшись в дорожной аптечке, Ричард достал белую таблетку, сказав, что обезболивающего нет, и мне придется выпить снотворное — это последнее, что я помнила из нашего пути.

Я проснулась в половину шестого утра, когда мы въехали в гараж нашего лесного дома. Ричард попросил меня остаться в машине, сказав, что вернется за мной. Убедившись в том, что моя головная боль прошла и погладив меня по щеке тыльной стороной ладони, он, вместе с Клэр, отправился в дом.

Продолжая оставаться в машине, я чувствовала, будто в доме происходит что-то страшное и непоправимое. Обхватив руками живот, словно его с секунды на секунду должны продырявить пушечным ядром, я тихо вышла из машины и направилась к дому, но застыла возле лестницы на террасу. За панорамным окном, над лежащими на полу Фердинандом и Сильвией, плакали родители. Секунду я думала, что дед с бабкой снова впали в летаргический сон, как вдруг вспомнила слова Агнии, которые она произнесла, помогая мне убегать отсюда всего лишь сутки назад: «Они — обычные люди… Да, они обладают некоторыми способностями, но я говорю о их смертности и о том, что их можно физически остановить». Осознание того, что эти люди мертвы, пронзило меня насквозь. В меня словно неожиданно попала молния и выжгла внутри что-то очень важное, без чего моя жизнь не восстановится в прежней форме. Последнее, что я видела — это обернувшегося в мою сторону Ричарда.

Видимо я упала в обморок и пролежала без сознания около часа — наверняка сказались стресс и голод. Я проснулась на своей кровати, всё еще покрытая въевшейся в кожу штукатуркой и засохшей кровью на правой щеке. Рядом со мной никого не было, поэтому я решила встать с постели и найти хотя бы одну живую душу, которая могла бы мне объяснить, что происходит. Сначала я повернула в сторону спальни родителей, но услышав громкие голоса внизу в гостиной, я направилась к лестничной площадке. Опустив ноги на первую ступеньку, я бесшумно присела, постаравшись остаться незамеченной, что у меня, в итоге, отлично получилось — внизу все были поглощены бурной дискуссией, так что никто не заметил моего тихого появления.

Я обхватила себя руками и облокотилась левым плечом о стену, прислушиваясь к громкому разговору внизу. Оказывается, Ричард стал главой рода как только осознал свою силу над ним и теперь каждый его приказ выполнялся беспрекословно — он был официально признан. Из разговора я также поняла, что «последняя из рода вовсе не лишена дара магии — напротив, она в полной мере одарена каждой из стихий, что делает её сильнее любого из друидов, однако её сила опасна, отчего её будет сложно обуздать».

В то время, когда внизу обсуждали мою необычную друидскую метку, ко мне подошел Маффин и лег справа от меня. Впервые за прошедшие сутки я вспомнила о его существовании, и сейчас, смотря на него боковым зрением, я пыталась уловить нотки беспокойства на его безмятежной морде, но он пребывал в абсолютном, ленивом спокойствии.

Начали обсуждать организацию похорон Фердинанда и Сильвии. Они были убиты членами своего рода, пытающимися организовать обручение той, которая уже была отдана другому. В итоге было решено похоронить их этим же вечером. Не знаю когда и как они успели организовать основную часть погребального процесса, но священнослужитель уже был вызван к вечеру. После решения этого вопроса, в комнату, по просьбе Ричарда, Стефаном были введены организаторы сорвавшегося обручения, и, как только я увидела своих врагов, всё внутри меня сжалось.

Хайме заметила меня, сидящую на лестнице и смотревшую на нее сверху вниз, но она быстро отвела от меня взгляд. Ричард сказал, что по справедливости их судьбу должен решать сын убитых, после чего мой отец вынес приговор — их принудительно введут в состояние летаргического сна и наложат на место их захоронения заклинание, которое не позволит им просить о пробуждении (что делается посредством голубых огней) на протяжении одной тысячи лет. Фактически, он приговорил предателей к пожизненному заточению.

После озвучивания приговора, Ричард попросил Стефана отвести приговоренных в подвал, но они не нуждались в конвое, так как не могли ослушаться даже при всём своём желании — их воля словно была порабощена новым главой рода. Перед уходом Хайме кинула на меня продолжительный взгляд и Ричард, заметив это, посмотрел в мою сторону. Увидев меня, он попросил всех разойтись и отдохнуть перед похоронами, после чего быстро поднялся ко мне по лестнице. Подняв меня за плечи, он отвел меня в нашу комнату и усадил на край кровати. Спустя несколько секунд в комнату вошла Агния, и Ричард попросил её помочь мне принять ванну, и переодеться, пока он будет менять постельное белье. После умывания я переоделась в тонкую розовую пижаму, длина штанов которой была вдвое больше необходимой. Агния оставила меня, позволив самостоятельно высушить волосы.

Когда я вошла в спальню, кровать уже была готова, а на прикроватной лавке стоял поднос с фруктами. Фрукты — это именно то, чего мне сейчас хотелось. Ричард отправился в душ и невероятно быстро вернулся — я лишь успела съесть одно яблоко и два кусочка ананаса. Мы легли на мягкие подушки, накрылись лёгким одеялом и просто пролежали три часа, наслаждаясь обществом друг друга. Еще несколько часов назад мы могли навсегда потерять драгоценную связь между нами, без которой наши жизни стали бы бессмысленны, поэтому сейчас, спрятавшись под одеялом и обнимая Ричарда, я всем своим существом чувствовала, как сильно его люблю.

После трехчасовых объятий, мы переоделись в одежду траурного цвета и отправились в гостиную, где уже стояли гробы с Фердинандом и Сильвией. Я опустилась на диван рядом с ними и застыла. Мне очень хотелось плакать от того, что я так и не узнала своих деда и бабку, что толком не пообщалась с ними и что теперь у меня останется о них лишь пара ярких воспоминаний, в качестве осколков разбитого калейдоскопа. Однако, почему-то, мой внутренний механизм не свёл нужные шестеренки, поэтому моё желание плакать осталось лишь желанием — вода попросту отказалась выступать на мои уставшие глаза.

У Сильвии слегка была обожжена левая щека, но эта женщина по-прежнему оставалась очень красивой. Фердинанд держал в сведенных на животе руках свою старую, лакированную черную трость и словно слегка улыбался.

Мне вдруг захотелось, чтобы мои дед с бабкой были погребены в одном гробу и я высказала своё желание Ричарду — спустя несколько минут он куда-то позвонил и попросил, чтобы был организован парный гроб. Позже я узнала, что он звонил нанятому священнику, который был введен в гипноз Ричардом еще вчера вечером перед тем, как мы приехали домой. Я не осудила его за манипуляцию незнакомцем, так как это было необходимо для всеобщей безопасности (священник после забыл, где именно проходила служба) и Ричард заплатил этому человеку достаточно хорошие деньги.

Их хоронили на кладбище за фамильным склепом, которого я раньше не видела. Здесь были погребены те из Таммов, которые больше никогда не проснутся. У всех, кроме Ричарда, на глазах были слёзы, но никто не плакал. Не плакала и я. В конце службы, когда гроб был опущен, начался мелкий дождь, колко пробивающийся через густые кроны могучих деревьев. Мы медленно мокли, пока Ричард, мой отец и Стефан закапывали гроб. Расплатившись со священником, мы еще пятнадцать минут простояли у свежей могилы, после чего в полном молчании отправились домой.

Всё, что я помню о ночи после похорон — это то, что она была необычайно темной. За окном блестели страшные молнии, гремел душераздирающий гром и ливень с каждой минутой набирал новую силу, отчего я смогла заснуть лишь между пятью и шестью часами утра, когда серый рассвет медленно подкрался и обволок наш дом, а дождь, устав от бессонницы, начал медленно утихать.

Еще неделю шел проливной дождь, после которого наступили жаркий май и еще более горячие июнь с июлем. Всё это время, в подвале под домом, готовились к летаргии виновники смерти Фердинанда и Сильвии. В конце июля время их впадения в сон пришло и, переложив обездвиженные тела в их старые деревянные гробы, мы поместили эти страшные шкатулки на прежние места. Хотя Ричард был против, всё же я присутствовала при их буквальной замуровке в стену — было решено заложить цементом ячейки с их гробами, чтобы показать тем, кто еще может пожелать пробудиться, что ожидает предателя.

Находясь в склепе, я вспомнила, что в прошлом году, в начале такого же июля, на данный момент уже заканчивающегося, была запущена цепь невразумительных событий — умерла (как позже оказалось — пропала) моя тётка. С тех пор я приняла много решений, которые, в конечном итоге, и привели меня в этот холодный склеп. Сейчас, стоя у замурованных ячеек, я не жалела ни о чем, кроме могилы, находящейся за стенами этого зловещего помещения. Если бы мне предстояло вернуться в самое начало, я прошла бы весь этот путь заново и приняла бы те же решения, однако не смогла бы еще раз пережить потерю двух близких, но в то же время далёких родственников. Я бы не сбегала в ту ночь, а попыталась бы хоть что-нибудь предпринять для спасения Фердинанда и Сильвии Тамм.

Выйдя из склепа под жаркое утреннее солнце, я сделала глубокий вдох полной грудью, словно поставив точку на том прошлом, в котором Камилла Тамм, послушав свою бабушку, однажды приняла неправильное решение, убежав без своих, так и не узнанных, родных. Настоящее должно продолжаться, но оно продолжится, лишь превращаясь в прошлое.

Примечания

1

Японская поза сидения на коленях.

2

Русский публицист, поэт, баснописец, издатель сатирико-просветительских журналов. Более всего известен как автор 236 басен, собранных в девять прижизненных сборников.

3

Наследник, наследующий благо, наследует и тягостное бремя.

4

Доверенное лицо, выполняющее поручение.

Content

Anne Dar
Узник

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

Эпилог

Примечания