Артур Порджес

РАССКАЗЫ

Муха

Вскоре после полудня человек отстегнул счетчик Гейгера и бережно уложил его на плоский камень рядом с густым, заманчиво мягким островком травы. С минуту он прислушивался к резким фоновым щелчкам, затем выключил питание. Незачем расходовать батареи, чтобы слушать прорвавшиеся космические частицы или естественный фон. Так и не удалось обнаружить ничего путного: ни следа годных для добычи руд.

Присев на корточки, он развернул завтрак: крутые яйца, хлеб, фрукты, термос с черным кофе. Ел жадно, но аккуратно, без крошек, в манере бывалого путешественника, и когда исчез последний кусок, улегся, опершись на локоть, чтобы с комфортом допить остатки кофе. Как здорово, подумал он, прилечь после шестичасового марша по весьма пересеченной местности!

Он лежал, смакуя крепкий напиток; но внезапно его взгляд сфокусировался и замер. Прямо перед глазами, искусно растянутые между сухими прутиками и небольшим замшелым валуном, были сплетены умелым ловцом беспечных в смертельную сеть серебристые нити. Это было инстинктивное творение мастера, почти безупречная логарифмическая спираль, слегка покачивающаяся на слабом ветерке.

С любопытством рассматривая ее, он увидел специальный «тросик», что вел от серебряной подушечки в центре паутины к трещине в камне. Он знал, что хозяин этой снасти прячется там, держа одну из лап на своем примитивном телеграфном проводе, дожидаясь зовущих вибраций, означающих, что жертва беспомощно бьется в липких нитях.

Поворачивая голову так и сяк, он наконец увидел его. Да, паук был там и терпеливо следил.

Разморенный, после перехода и завтрака настроенный на философский лад, человек созерцал это маленькое чудо: как сгусток протоплазмы, крохотная капля нервной ткани смогла опередить на бесчисленные столетия мозг Эвклида? Пауки раса древняя; за века до того, как человек стал творить свои чудеса с помощью утонченных абстракций из точек и линий, спираль, неотличимая от созданной гением мыслителя, трепетала на ветерке доисторического лета.

Затем он моргнул, вглядываясь еще пристальнее. Сияющий самоцвет, голубая капля приземлилась точно на паутину. Крупная сине-зеленая муха появилась невесть откуда, словно посланная колдуном. Отличный экземпляр, сказал он себе: большая, сильная, богатой окраски.

Он заинтересованно разглядывал насекомое. Где же обычная паника, отчаянное барахтанье, пронзительное испуганное жужжание? Муха оставалась на месте, странно равнодушная к преграде, и это удивило его.

Могло быть по крайней мере одно верное объяснение. Муха или больна, или умирает, пожираемая изнутри паразитами. Грибок и вездесущие круглые черви умаляют ряды даже самых плодовитых. Вот она и была так неестественно спокойна, что паук, не ведая о своей крылатой добыче, подремывал в тенистом логове.

Пока он наблюдал, муха с тупым упрямством все же дернулась — единожды, но резко и сильно: мощные крылья коротко прогудели. Человек вздохнул, почти готовый вмешаться. Не имело значения, как скоро муха выдала бы себя. Скорее всего паук начал бы обычную проверку сети: а он, в отличие от большинства, считал его другом человека, неутомимым истребителем мошкары. Он не будет рвать его сети и отнимать у него еду.

Но вот уже быстро, как горошина, на восьми мохнатых ловких лапах паук заскользил по своей дрожащей сети. Вековая трагедия вот-вот должна была разыграться, и человек с сожалеющим любопытством дожидался неизбежной развязки.

В дюйме от жертвы паук застыл, оценивая ситуацию алмазно поблескивающими, безжалостными глазками. Человек знал, что будет дальше. Полный презрения к простой мухе, пусть даже большой, но без когтей и жала, паук станет неспешно приближаться, опутывая насекомое шелком, подтягивая к гнезду в камне, чтоб высосать ее там в покое.

Паук подходил к добыче осторожно, бочком. Казалось, он раздумывал и даже побаивался. Странная неподвижность мухи, видимо, беспокоила его.

Неохотно он подбирался ближе. Мгновение спустя он должен набросить на жертву первые петли и, умело поворачивая ее задними ногами, начать пеленать в саван…

Когда это прошло удачно, он, удовлетворенный близким осмотром, забыл о своих сомнениях и начал плести первые витки вокруг неподвижной мухи.

Затем человек увидел невероятную, потрясающую вещь. Сверкнув, раздвижной блестящий стержень ударил из головы мухи, будто фантастическая рапира. С точностью разящей молнии он вонзился в круглое брюшко паука и остался там, словно жуткое звено между ними.

Человек сглотнул, не веря своим глазам. Помоечная муха, лижущая падаль, с выдвижным, способным высасывать щупом? Невозможно. У нее язык — простая присоска, собирает жидкость. Но какая же тогда это муха? Насекомые часто копируют друг друга — он знал это. Но тут была навозная муха, самая настоящая, два крыла и все прочее.

Паук застыл, когда в него вонзилось странное копье: теперь одеревенел он, явно парализованный. И его раздутое брюхо сжималось, как кулачок, пока муха высасывала из него соки через тонкую, пульсирующую трубку.

Человек вгляделся пристальнее, встав на колени и жалея, что нет лупы. Казалось, он различил, откуда вышло странное жало — не изо рта, а из крохотного щелевидного отверстия между фасетчатых глаз с распахнутой, почти невидимой квадратной дверцей. Но это был уже абсурд: наверное, блик или… ах! Сверкнув, игла втянулась: теперь там действительно не было отверстия. Наверное, яркое солнце сыграло с ним шутку? Но паук лежал неподвижно, жалкий, сморщенный, с тонкими ножками.

Ясно одно: следует поймать эту невиданную муху. Если это не новый вид, то по крайней мере очень редкий. Как удачно, что она прочно засела в паутине. Смерть паука ее не выручила. Он знал стальную прочность этих эластичных нитей, каждая из которых словно трос из превосходной упругой резины. Очень немногие насекомые, разве что самые сильные, вырываются из нее. Он осторожно вытянул большой и указательный пальцы. Полегче — муху надо выпутать, не повредив.

Но тут он остановился, почти дотронувшись до нее, и пригляделся. Он ощутил замешательство, даже страх. Ярко светившаяся точка, различимая даже при солнце, мигала на самом кончике синего брюшка. Тонкое, едва слышное гудение доносилось от насекомого. Он подумал было о светляке, но лишь затем, чтобы устыдиться своей глупости. Ведь светляк прежде всего жук, а это — В любом случае нет.

Потрясенный, он снова протянул палец, но, почувствовав это, муха стала вертикально и прорвала паутину так же легко, как упавший камешек. Однако человек был наготове. Он накрыл ее ладонью, нервно свел пальцы и облегченно вздохнул.

Муха билась и жужжала в горсти с такой яростной силой, что это встревожило его. Когда режущая боль обожгла ладонь, он вскрикнул, и пальцы невольно разжались. Сверкнув синим, как электрический разряд, пленница исчезла. Мгновение еще виднелся странный тлеющий хвостовой огонек, но потом исчез и он. Ругаясь, человек осмотрел рану. Ладонь была багровой, на ней уже вздувались мелкие пузыри. Следов прокола не было. Видно, оно не воспользовалось хоботком, а просто брызнуло ядом — наверное, кислотой — на кожу. Да и болело, как при ожоге. Черт возьми! Упустить настоящее-открытие, неведомое науке насекомое! Будь он поосторожнее, наверняка поймал бы.

Усталый и огорченный, он встал и начал собирать сумку с едой. Дотянувшись до счетчика, щелкнул тумблером, сделал шаг к далекому скальному выходу — и замер. Тихий фоновый шум уступил место отчетливому треску, электронной лавине, которая могла означать только одно.

Он стоял, изучая травянистый пятачок, и недоуменно качал головой. Нахмурясь, положил счетчик. Как только он убрал руку, отчаянный треск исчез. Нагнувшись, с пустыми глазами, он подождал. Внезапно они загорелись жуткой полудогадкой. По-кошачьи он подобрался к щелкающему прибору, вытянув руку и постепенно приближая к нему обожженную ладонь…

Счетчик Гейгера послушно взревел.

Перевод: А. Воеводин

Погоня

Крейсер «Илькор» только-только вышел за орбиту Плутона и начал межзвездный рейс, когда встревоженный офицер доложил Командиру:

— К сожалению, по халатности одного из техников на третьей планете оставлен руум типа Х-9, а с ним и все, что он смог там собрать.

На какой-то миг треугольные глаза Командира скрылись под пластинчатыми веками, но, когда он заговорил, голос его звучал ровно.

— Какая программа?

— Радиус операций — до тридцати миль, вес объектов — сто шестьдесят плюс-минус пятнадцать фунтов.

Помедлив, Командир сказал:

— Вернуться сейчас мы не можем. Через несколько недель на обратном пути, мы обязательно подберем его. У меня нет никакого желания выплачивать стоимость этой дорогой модели; чтобы виновный понес суровое наказание, — холодно приказал он.

Но в конце рейса, недалеко от звезды Ригель, крейсер повстречался с плоским кольцеобразным кораблем-перехватчиком. Последовала неизбежная схватка, а затем оба корабля, мертвые, наполовину расплавившиеся, радиоактивные, начали долгое, в миллиард лет, путешествие по орбите вокруг звезды.

На Земле была мезозойская эра…

Они сгрузили последний ящик, и теперь Джим Эрвин смотрел, как его напарник залезает в кабину маленького гидросамолета, на котором они сюда прибыли.

Он помахал Уолту рукой:

— Не забудь отправить Сили мое письмо!

— Отправлю, как только приземлюсь! — отозвался Уолт Леонард, включая двигатель. — А ты постарайся найти для нас уран, слышишь? Только бы повезло — и у Сили с сынишкой будет целое состояние. А? — Он ухмыльнулся, сверкнув белозубой улыбкой. — С гризли не церемонься, как увидишь — стреляй!

Вспенивая воду, гидросамолет стал набирать скорость. Когда он оторвался от поверхности озера, Джим почувствовал холодок. Целых три недели проведет он один-одинешенек в этой зарытой Богом долине канадских Скалистых гор. Если почему-либо самолет не опустится снова на холодное голубое озеро — Джиму конец. Даже если ему хватит еды. Ни один человек, сколько бы у него ни было пищи, не смог бы перевалить через обледенелые хребты, не смог бы одолеть сотни миль безлюдной каменистой земли. Но Уолт, конечно, вернется в назначенный срок, и теперь только от Джима зависит, окупятся ли деньги, вложенные в экспедицию. За двадцать один день он выяснит, есть ли в долине уран. А сейчас долой все страхи и предчувствия — надо приниматься за дело.

Работая не спеша, с ухваткой бывалого лесоруба, он поставил под нависшей скалой шалаш: на три летние недели ничего основательнее не понадобится. Обливаясь потом в жарких лучах утреннего солнца, он перетащил под выступ ящики со снаряжением и припасами. Там, за шалашом, покрытые водонепроницаемым брезентом и надежно защищенные от любопытства четвероногих, ящики были в безопасности. Сюда он перенес все, кроме динамита: динамит, тоже тщательно укрыв от дождя, он припрятал ярдах в двухстах от шалаша. Не такой он дурак, чтобы спать около ящика со взрывчаткой.

Первые две недели пролетели как сон, не принеся никаких удач. Оставался еще один необследованный район, а времени было в обрез. И в одно прекрасное утро, к концу третьей недели, Джим Эрвин решил совершить последнюю вылазку, на этот раз — в северовосточную часть долины, где он еще не успел побывать, Он взял счетчик Гейгера, надел наушники, повернув тот и другой обратной стороной к уху, чтобы фон обычных помех не притуплял его слух, и, вооружившись винтовкой, отправился в путь. Он знал, что тяжелая, крупнокалиберная винтовка будет мешать ему, но он также знал, что с огромными канадскими гризли шутки плохи и справиться с ними очень нелегко. За эти недели он уже уложил двоих, не испытав при этом никакой радости: огромных серых зверей и так становится все меньше и меньше. Но винтовка помогла ему сохранить присутствие духа и при других встречах с ними, когда обошлось без стрельбы. Пистолет в кожаной кобуре он решил оставить в шалаше.

Он шел насвистывая. Старательское невезенье не мешало Джиму наслаждаться чистым морозным воздухом, солнцем, отражающимся от бело-голубых ледников, и пьянящим запахом лета. За день он доберется до нового района, дня за полтора основательно его обследует и к полудню вернется встретить самолет. Он не взял с собой ни воды, ни пищи — только пакет НЗ. Когда захочется есть, он подстрелит зайца, а в ручьях видимо-невидимо радужной форели — такой, которой в Штатах и вкус позабыли.

Он шел все дальше и дальше, и когда счетчик в наушниках начинал потрескивать, в душе Джима снова загорался огонек надежды. Но каждый раз треск стихал: в долине, судя по всему, была только фоновая радиация. Да, неподходящее место они выбрали! Настроение Джима стало падать. Удача была нужна им как воздух, особенно Уолту, да и ему тоже — тем более сейчас, когда Сили ждет ребенка… Но еще остается надежда — последние тридцать шесть часов; если понадобится, он и ночью не приляжет.

Губы его скривились в улыбке, и он стал думать о том, что хорошо бы поесть: солнце, да и желудок подсказывали ему, что уже пора. Он только было решил достать леску и забросить ее в пенящийся ручей, как вдруг за зеленым пригорком увидел такое, что остановился как вкопанный и у него отвисла челюсть.

В три длинных-предлинных ряда, тянувшихся чуть не до самого горизонта, лежали животные — и какие! Правда, ближе к Джиму были обыкновенные олени, медведи, пумы и горные бараны — по одной особи каждого вида, но дальше виднелись какие-то странные, неуклюжие и волосатые звери, а за ними, еще дальше — жуткая шеренга ящеров! Одного из них, в самом конце ряда, он сразу узнал: такой же, только гораздо крупные, воссозданный по неполному костяку, стоит в нью-йоркском музее. Нет, глаза его не обманывали — это действительно был стегозавр, только маленький, величиной с пони.

Как зачарованный, Джим пошёл вдоль ряда, время от времени оборачиваясь, чтобы окинуть взглядом всю эту удивительную зоологическую коллекцию. Присмотревшись хорошенько к какой-то грязно-желтой чешуйчатой ящерице, он увидел, что у нее дрожит веко, и понял: животные не мертвы, они только парализованы — и каким-то чудесным образом сохранены. Лоб Джима покрылся холодным потом: сколько времени прошло с тех пор, как по этой долине разгуливали живые стегозавры?..

И тут же он обратил внимание на другое любопытное обстоятельство: все животные были примерно одного размера. Не было видно ни одного по-настоящему крупного ящера, ни одного тираннозавра, ни одного мамонта. Ни один экспонат этого страшного музея не был больше крупной овцы. Джим стоял, размышляя над этим странным фактом, когда из подлеска до него донесся настораживающий шорох.

В свое время Джим работал со ртутью, и в первую секунду ему показалось, будто на полянку выкатился кожаный мешок, наполненный этим жидким металлом: именно так, как бы перетекая, двигался шаровидный предмет, который он видел. Но это был не кожаный мешок, и когда Джим пригляделся получше, он увидел: то, что сначала показалось ему отвратительными бородавками, походит скорее на рабочие части какого-то страшного механизма.

Но особенно долго разглядывать Джиму не пришлось, так как, выдвинув, а потом снова спрятав в себя что-то вроде металлических стержней с линзоподобными утолщениями на концах, сфероид со скоростью не меньше пяти миль в час двинулся к нему. Деловитая целеустремленность, с которой катился сфероид, не оставляла никаких сомнений в том, что он твердо решил присоединить Джима к коллекции полумертвых представителей фауны.

Крикнув что-то нечленораздельное, Джим отбежал на несколько шагов, на ходу срывая с себя винтовку. Отставший руум был теперь ярдах в тридцати от Джима, но по-прежнему двигался к нему с неизменной скоростью, и эта неторопливая методичность была куда страшнее прыжка любого хищника.

Рука Джима взлетела к затвору и привычным движением загнала патрон в патронник. Он прижался щекой к видавшему виды прикладу и прицелился в переливающийся кожистый бугор — идеальную мишень в ярких лучах послеполуденного солнца. Нажимая на спуск, он саркастически улыбнулся. Кто-кто, а уж он-то знал, что может натворить десятиграммовая разрывная пуля, когда она летит со скоростью две тысячи семьсот футов в секунду. На таком расстоянии — да она продырявит эту чертову перечницу насквозь и сделает из нее кашу!

Б-бах! Привычная отдача в плечо. И-и-и-и-и! Душераздирающий визг рикошета. У Джима перехватило дыхание: пуля из дальнобойной винтовки, пролетев каких-нибудь двадцать ярдов, отскочила от мишени!

Джим лихорадочно заработал затвором. Он выстрелил еще два раза, прежде чем осознал полную бесперспективность избранной им тактики. Когда руум был от него уже футах в шести, Джим увидел, как из похожих на бородавки шишек на его поверхности выдвинулись свергающие крючья, а между ними — змеящаяся, похожая на жало игла, из которой капает зеленоватая жидкость: Джим бросился бежать.

Весил он ровно сто сорок девять фунтов. Держать нужную дистанцию было совсем нетрудно: руум, судя по всему, был неспособен увеличить скорость. Но Джима это вовсе не успокаивало: ни один земной организм не выдержит гонки со скоростью пять миль в час дольше чем в течение нескольких часов. Через какое-то время жертва либо поворачивается и нападает на своего безжалостного преследователя, подумал Джим, либо (так происходит, должно быть, с более робкими животными) впадает в панику и начинает носиться по кругу, пока у нее хватает сил. Спастись могут только крылатые, а для всех остальных исход предопределен: стать новыми экспонатами в этой страшной коллекции (но для кого, интересно, ее собирают?).

Не останавливаясь, Джим начал сбрасывать с себя все лишнее. Скользнув взглядом по багровому солнцу, он с тревогой подумал о приближающейся ночи. Он не решился бросить винтовку; защитить от руума она его не могла, но за годы службы в армии ему крепко вбили в голову, что бросать оружие нельзя. Однако каждый лишний фунт уменьшал его шансы на спасение. Логика подсказывала, что к такой ситуации, как эта, военный кодекс чести неприменим: нет никакого позора в том, чтобы расстаться с оружием, когда оно совершенно бесполезно. И он решил: если нести винтовку станет уж совсем невмоготу, он ее отшвырнет, — но пока перекинул через плечо. Почти не замедляя шага, он осторожно положил на плоский камень счетчик Гейгера.

Ладно, подумал Джим, он побежит не как обезумевший от страха заяц, который, обессилев, в конце концов покоряется своей судьбе. Как бы не так! Это будет отступление с боем, и, чтобы выжить, он пустит в ход все, чему научился за нелегкие, полные опасностей и лишений годы военной службы.

Глубоко и размеренно дыша, он бежал широким шагом и искал глазами все, что могло бы увеличить его шансы в этом состязании. К его счастью, леса в долине почти не было, деревья или кустарник свели бы на нет все преимущества Джима как тренированного бегуна.

И вдруг он увидел нечто, заставившее его замедлить шаг: над землей на его пути нависала огромная каменная глыба, и он подумал, что может здесь наверстать потерянное. Взбежав на пригорок, он окинул взглядом поросшую травой равнину. Предвечернее солнце отбрасывало длинные тени, но увидеть преследователя было вовсе не трудно. С замиранием сердца Джим наблюдал за его продвижением. Так он и думал! Хотя в большинстве случаев путь, которым шел человек, был не единственно возможным и не самым коротким, руум точно, шаг за шагом, следовал за ним. Это было важно, но, чтобы осуществить свой замысел, у Джима оставалось не больше двенадцати минут.

Волоча ноги по земле, Джим постарался оставить под нависшей глыбой как можно более отчетливый след. Пройдя таким шагом ярдов десять, он точно так же вернулся назад, к месту, где начинался выступ, и одним прыжком поднялся на склон, откуда нависала глыба.

Выхватив из ножен большой охотничий нож, он начал старательно и в то же время торопливо копать почву у основания глыбы. Каждые несколько секунд, мокрый от натуги, он пробовал глыбу плечом, и в конце концов она слегка подалась. Он едва успел сунуть нож обратно в ножны и, тяжело дыша; присесть за камнем, когда из-за небольшого гребня показался руум.

Джим смотрел на приближающийся серый сфероид и, как ни трудно это было, старался дышать тихо-тихо.

Кто знает, чем еще может удивить это отродье дьявола, хотя, судя по всему, оно предпочитает просто идти по следу. В его распоряжении наверняка есть целый арсенал разных приспособлений. Джим притаился за камнем, нервы его были словно провода под высоким напряжением.

Но сфероид не переменил тактики. Похоже, что для него существовал только след будущей добычи, и, переливаясь с места на место, он оказался наконец прямо под глыбой, Тогда Джим налег всем телом на качающуюся массу камня и с диким воплем свалил ее прямо на сфероид. Пятитонная глыба рухнула с высоты двенадцати футов.

Джим кое-как сполз вниз и встал. Он глядел на каменную махину и очумело тряс головой.

— Прикончил сукиного сына! — прохрипел он, потом стукнул по камню ногой. — Ха! А, пожалуй, за твой мясной ряд мы с Уолтом выручим пару-другую долларов. Может, и не зря мы затеяли эту экспедицию. А ты веселись теперь у себя в преисподней!

Он отскочил как ужаленный: громада камня зашевелилась! Пятитонная глыба медленно поползла в сторону, оставляя в почве глубокую борозду. Джим все смотрел на глыбу, а она качнулась, и из-под ближайшего к нему края показался серый отросток. Глухо вскрикнув, Джим побежал.

Он пробежал целую милю и только после этого остановился и поглядел назад. В наступающих сумерках он едва различал темную точку, все больше и больше удаляющуюся от каменной глыбы. Она двигалась так же медленно, деловито и неотвратимо, как и прежде, — по направлению к нему. Джим тяжело сел и опустил голову на грязные, расцарапанные руки.

Отчаяние владело им недолго. Как-никак он выиграл двадцать минут передышки. Он лег, постарался, расслабиться, насколько это было возможно, и достал из кармана куртки пакет НЗ. Джим быстро подкрепился вяленым мясом, бисквитами и шоколадом. Несколько глотков ледяной воды из ручья — и он был почти готов продолжать свою фантастическую борьбу с преследователем. Но прежде он проглотил одну из трех таблеток бензедрина, которые носил с собой на случай непредвиденных физических нагрузок. И рууму оставалось до него еще минут десять ходу, когда Джим Эрвин побежал. Он опять чувствовал в себе прежнюю упрямую силу, а усталость, пронизывавшая его до костей, словно растаяла — Он снова был полон мужества и надежды.

Пробежав еще около четверти часа, он очутился у гладкой крутой скалы футов тридцать высотой. Обойти ее с той или другой стороны было, по-видимому, невозможно: и там, и тут были полные воды овраги, колючий кустарник и камни с острыми, как нож, краями. Сумей он забраться на вершину скалы, рууму наверняка пришлось бы пойти в обход, и Джим выиграл бы время.

Джим посмотрел на солнце. Огромное, малиновое, оно уже почти касалось горизонта. Нужно торопиться! Большого опыта в скалолазании у него не было, но основные приемы восхождения были ему известны. Используя каждую щель и шероховатость, каждый, даже самый маленький выступ, Джим начал карабкаться вверх. Откуда-то (он даже не отдавал себе в этом отчета) в его движениях появились плавность и координация, свойственные настоящим альпинистам, и каждый новый упор, кратковременный и незаметный, служил для него лишь отправной точкой к ряду новых ритмичных движений, возносивших его все выше и выше, Едва он достиг вершины, как к основанию скалы подкатился руум.

Джим прекрасно понимал, что лучше ему уйти сразу, пользуясь драгоценными последними минутами дня. Каждая выигранная секунда была бесценна, но… надежда и любопытство взяли верх.

Он сказал себе: как только эта штука поползет в обход, он тут же смоется. А может, ему надоест его преследовать, и тогда он преспокойно выспится здесь, прямо на скале.

Сон! О нем молила каждая клетка его тела. Но руум не пошел в обход. Секунду он простоял, раздумывая, у подножия каменной стены, а потом из бородавкоподобных наростов снова выдвинулись металлические стержни. На конце одного из них были линзы. Джим подался назад, но было уже поздно: руум увидел, что человек выглядывает из-за скалы, и Джим мысленно обозвал себя идиотом. Все стержни моментально ушли в сфероид, и вместо них из другого нароста показался и начал подниматься прямо к нему тонкий прут, кроваво-красный в лучах заходящего солнца. Оцепенев, Джим увидел, как конец прута вцепился металлическими когтями в край скалы почти под самым его носом.

Джим вскочил на ноги. Сверкающий прут сокращался: оторвавшийся от земли кожистый шар, подтягиваясь на нем все выше, снова вбирал его в себя. Джим громко выругался и, не отрывая взгляда от цепкой металлической лапы, занес над ним ногу, обутую в тяжелый ботинок.

Но долгий опыт заставил его остановиться, и мощный удар ногой так и не состоялся. Слишком много довелось Джиму видеть драк, проигранных из-за опрометчивого удара ногой. Ни одна часть его тела не должна войти в соприкосновение с этим черт-те чем оснащенным страшилищем. Он схватил с земли длинную сухую ветку и, подсунув ее конец под металлическую лапу, стал смотреть, что будет дальше. А дальше было белое кружево вспышки и шипящее пламя, и даже через сухое дерево он ощутил мощную волну энергии, расщепившей конец ветки. С приглушенным стоном он выронил тлеющую ветку и, разминая онемевшие пальцы, в бессильной ярости отступил на несколько шагов. Он остановился, готовый в любую секунду обратиться в бегство, и, испустив вопль, сорвал с плеча винтовку. Как хорошо все-таки, что он ее не бросил — хоть она и отбивала всю дорогу барабанную дробь по его спине. Ну, чертова перечница, держись!

Став на колени, чтобы получше прицелиться и сгущающихся сумерках, Джим выстрелил в металлическую лапу и через секунду услышал глухой удар о землю: руум упал. Крупнокалиберная пуля сделала куда больше, чем он ожидал: она не только сшибла металлическую лапу с края обрыва, но и вырвала оттуда здоровый кусок скалы; интересно, за что теперь эта лапа будет здесь цепляться!

Он посмотрел вниз. Да, это исчадие ада там, на земле. Джим злорадно ухмыльнулся. Каждый раз, как только он зацепится за обрыв, Джим будет сбивать его лапу! Патронов у него в кармане больше чем достаточно, и, пока не взойдет луна и не станет светлее, он, если понадобится, будет стрелять с расстояния в несколько дюймов. Но сфероид, по-видимому, слишком умен для того, чтобы вести борьбу неэффективными средствами. Рано или поздно он, пойдет в обход, и тогда, Джим надеялся, ночь поможет ему от него улизнуть.

И вдруг у него перехватило дыхание, на глаза навернулись слезы: внизу, в полутьме, из приземистого малоподвижного сфероида вылезли одновременно три веерообразно расположенных стержня с крюками на концах. Идеально скоординированным движением они вцепились в край скалы на расстоянии фута в четыре друг от друга.

Джим воткнул винтовку. Ну что ж, совсем как на соревнованиях в Беннинге — с той только разницей, что там, в Беннинге, стреляли не в темноте…

Он попал в цель с первого же выстрела: левый крюк сорвался, подняв облачко пыли. Второй выстрел был почти таким же удачным — пуля раздробила камень под средним крюком, и тот соскользнул. Но, молниеносно повернувшись, чтобы прицелиться в третий раз, Джим увидел: все это впустую.

Первый крюк был снова на своем месте. И Джим понял: как бы хорошо он ни стрелял, по крайней мере один крюк всегда будет на месте, и эта дьявольщина будет подтягиваться вверх.

Он повесил бесполезную винтовку дулом вниз на кривое дерево и побежал в сгущающиеся сумерки. Годы ушли на то, чтобы сделать сильным его тело, и вот оно выручает его. Все это прекрасно — но куда ему теперь деваться и что делать? Да и можно ли вообще что-нибудь сделать?

И тут он вспомнил про динамит.

Постепенно меняя направление, усталый человек двинулся назад, к лагерю у озера. Путь указывали звезды над головой, разгоравшиеся все ярче. Джим утратил всякое ощущение времени. Должно быть, он машинально поел на ходу — во всяком случае, голода он не чувствовал. Может, он успеет подкрепиться в шалаше…

Нет, времени не хватит… Надо принять таблетку. бензедрина… Но бензедрина больше не было, и луна взошла, и он слышал, как приближается руум — вот он уже совсем близко…

Временами он видел в кустах фосфоресцирующие глаза, а однажды, уже на рассвете, на него фыркнул потревоженный гризли.

Иногда перед ним появлялась и протягивала к нему руки его жена. Сиди. «Уходи! — беззвучно кричал он осипшим голосом. — Уходи! Тебе это удастся, за двумя сразу он не погонится!» — и она поворачивалась и легко бежала рядом с ним. Но когда Джим, задыхаясь, выбежал на пригорок, Сиди растаяла в лунном свете, и он понял, что ее здесь никогда не было.

Джим достиг озера вскоре после восхода солнца. Позади слышался глухой шорох — это был руум. Джим зашатался, его веки сомкнулись. Он хлопнул себя ладонью по носу; глаза его снова широко открылись. Джим сорвал брезент и увидел взрывчатку; вид блестящих динамитных шашек окончательно разбудил его.

Усилием воли он вернул себе присутствие духа и начал обдумывать, что делать дальше. Поставить запал? Нельзя, поставив запал, рассчитать время детонации с той точностью, которая сейчас необходима…

Джим обливался потом, его одежда насквозь промокла, и собраться с мыслями было очень трудно. Взрыв должен быть произведен дистанционно, и лишь в тот самый миг, когда преследователь приблизится к динамиту вплотную. Бикфордов шнур — вещь ненадежная: скорость его сгорания непостоянна… ноги подкашивались, подбородок опустился на тяжело вздымающуюся грудь… Джим рывком поднял голову, отступил назад — и увидел в шалаше пистолет.

Его запавшие глаза загорелись огнем. Торопливыми движениями Джим рассыпал все оставшиеся взрывные капсулы по ящику среди шашек динамита и, собрав последние силы, перетащил эту дьявольскую смесь на то место, где он уже побывал — ярдах в двадцати от скалы. Это было очень рискованно, чертов коктейль мог взорваться от малейшего сотрясения, но теперь ему было все равно: пусть его разнесет в клочья, только бы не стать парализованной тушей среди других туш в этой адской мясной лавке.

Обессилевший Джим едва успел спрятаться за небольшой выступ скалы, когда на невысоком пригорке в пятистах ярдах от него показался неумолимый преследователь. Джим вжался поглубже — и увидел вертикальную щель, узкую трещину в стене камня. «Как раз то, что мне нужно», — пронеслось у него в голове. Отсюда он мог видеть динамит и в то же время был защищен от взрыва. Защищен ли? Ведь это страшилище взорвется всего ярдах в двадцати от выступа…

Он лег на живот, ни на секунду не выпуская из поля зрения движущийся сфероид. Молот усталости не переставая бил по голове, которая стала большой, как воздушный шар. О боже, когда он спал в последний раз? Он прилег впервые за много часов. Часов? Какое там: дней! Мышцы его напряглись, превратились в горящие, трепещущие узлы. И тут он почувствовал спиной утреннее солнце, ласковое, теплое, убаюкивающие… Нет! Если он поддастся усталости, если уснет, ему тоже придется стать экспонатом в этой жуткой коллекции! Онемевшие пальцы крепче сжали рукоятку пистолета. Нет, он не заснет! Если он проиграет, если это дьявольское отродье уцелеет при взрыве, у него еще будет время пустить себе пулю в лоб.

Он посмотрел на гладкий пистолет в руке, потом, через щель, — на ящик, выглядевший так невинно. Если он выстрелит вовремя, — а так и будет, — этой проклятущей штуке конец. Конец! Он немножко расслабился, разомлел — совсем чуть-чуть — под лучами ласкового, обволакивающего солнца. Где-то высоко над ним негромко запела птица, рыба плеснула в озере.

Внезапно он ощутил сигнал тревоги. Проклятье! Надо же было гризли выбрать для визита такой момент! Весь лагерь Джима в его распоряжении — круши, разоряй сколько душе угодно, так нет же, болвана интересует динамит!

Мохнатый зверь неторопливо обнюхал ящик, обошел вокруг него, рассерженно заворчал, чуя враждебный человеческий дух. Джим затаил дыхание. От одного прикосновения может взорваться капсула. А от одной капсулы…

Медведь поднял голову и зарычал. Ящик был забыт, человеческий запах — тоже. Свирепые маленькие глазки видели только приближающийся сфероид, который был теперь в каких-нибудь ярдах сорока от ящика. Джиму стало смешно. До встречи с этим сфероидом он не боялся ничего на свете, кроме североамериканского медведя гризли. А теперь те, кого он больше всего боялся, встречаются нос к носу — и ему смешно! Он потряс головой и почувствовал страшную боль в боковых мышцах шеи. Он взглянул на пистолет, потом на динамит; все остальное стало теперь каким-то ненастоящим.

Футов за шесть от медведя сфероид остановился. По-прежнему испытывая какое-то почти идиотическое безразличие, Джим снова поймал себя на мысли: что же это такое, откуда оно взялось? Гризли — воплощенная свирепость — поднялся на задние лапы. Между красных губ сверкнули страшные белые клыки. Руум обогнул медведя и деловито покатился дальше. Гризли с ревом преградил ему путь и удалил по пыльной кожистой поверхности. Удар нанесла могучая лапа, вооруженная когтями острее и крепче наточенной косы. Одного такого удара хватило бы носорогу, и Джим скривился, будто ударили его. Руум был отброшен на несколько дюймов, секунду простоял неподвижно, а потом все с тем же леденящим душу упорством, не обращая на зверя никакого внимания, двинулся в обход медведя.

Но на ничью хозяин лесов согласен не был. Двигаясь с молниеносной быстротой, наводившей ужас на любого индейца, испанца, француза или англосакса с тех пор, как началось их знакомство с гризли, медведь стремительно повернулся, зашел сбоку и обхватил сфероид. Косматые могучие передние лапы напряглись, истекающая слюной пасть, щелкая зубами, приникла к серой поверхности. Джим приподнялся.

— Так его! — прохрипел он, и тут же мелькнула мысль, что это бредовая картина — деревенский дурак, борющийся с ватерпольным мячом.

А потом на фоне серого меха гризли сверкнул серебристый металл — руум действовал быстро и смертоносно. Рычание лесного владыки в одно мгновенье сменилось жалобным воем, потом — клокочущими горловыми звуками, а потом не осталось ничего, кроме тонны ужаса, быстро и неотвратимо засасываемой болотом смерти, Джим увидел, как окровавленное лезвие, перерезавшее медведю горло, возвращаясь в сфероид, оставило ярко-красный потек на пыльной серой поверхности.

И руум покатился дальше, неумолимый, забывший обо всем, кроме тропы, пути, следа человека, «Окей, детка, — истерически хихикнул Джим, мысленно обращаясь к мертвому гризли, — сейчас он получит и за тебя, и за Сили, и за все парализованное зверье, и за меня тоже… Очнись, идиот!» — обругал он себя и прицелился в динамит. И очень медленно, очень спокойно нажал на спуск.

Сначала был звук, потом — гигантские руки подняли его и, подержав в воздухе, дали упасть. Он сильно ударился о землю, попал лицом в крапиву, но ему было так плохо, что он этого даже не почувствовал. Позднее он вспоминал: птиц слышно не было. Потом что-то жидкое и тяжелое глухо ударилось о траву в нескольких ярдах от него, и наступила тишина.

Джим поднял голову. Все его тело разламывалось от боли. Он привстал — и увидел огромную дымящуюся воронку. И еще он увидел в десятке шагов от себя сфероид, серо-белый от осевшей на него каменной пыли.

Руум был сейчас под высокой красивой сосной, и он катился к Джиму, а тот смотрел на него и думал: прекратится ли когда-нибудь этот звон в ушах?

Рука Джима стала судорожно искать пистолет. Он исчез — видно, отлетел куда-то в сторону, и его было не найти. Джим хотел помолиться, но не смог, а только бессмысленно повторял про себя: «Моя сестра Этель не знает, как пишется слово Навуходоносор. Моя сестра Этель не знает, как…»

Руум был теперь в одном футе от него, и Джим закрыл глаза. Он почувствовал, как холодные металлические пальцы ощупывают его, сжимают, приподнимают… Они подняли его несопротивляющееся тело на несколько дюймов вверх и как-то странно подбросили. Дрожа, он ждал укола страшной иглы с ее зеленой жидкостью — и видел перед собой желтое, сморщенное лицо ящерицы с дергающимся веком…

Бесстрастно, ни грубо, ни заботливо, руум снова опустил его на землю. Когда через несколько секунд Джим открыл глаза, он увидел, что сфероид удаляется. Провожая его глазами, он зарыдал без слез.

Ему показалось, что прошло всего лишь несколько секунд, прежде чем он услышал мотор гидросамолета и, открыв глаза, увидел склонившегося над ним Уолта.

Уже в самолете, на высоте пяти тысяч футов над долиной, Уолт вдруг ухмыльнулся, хлопнул его по плечу и воскликнул:

— Джим, а ведь я могу раздобыть стрекозу, и четырехместную! Прихвати мы несколько этих доисторических тварей, пока хранитель музея ищет новую добычу, так ученые — это ты точно сказал — отвалили бы нам за них кучу денег.

Запавшие глаза Джима ожили.

— А ведь пожалуй, — согласился он и с горечью добавил: — Так, значит, нечего было мне от него бегать! Видно, я ему, черт бы его побрал, вовсе и не нужен был. Может, он хотел только узнать, сколько я заплатил за эти штаны, — а я-то драпал!

— Да-а, — задумчиво протянул Уолт. — Чудно все это. После такого марафона — и на тебе! А ты молодчина.

Он покосился на изможденное лицо Джима:

— Ну и ночка у тебя была! Фунтов десять ты сбросил а то и больше.

Перевод: Р. Рыбкин

1,98

Уилл Говард почувствовал, что кто-то легонько дергает его за штанину. Он посмотрел себе под ноги и увидел, что в манжету его брюк отчаянно вцепилась крохотная полевая мышка. Разинув рот, Уилл уставился на дрожащего зверька, пораженный столь странным поведением обычно пугливого грызуна. Но вдруг на тропинке появилась ловкая, быстрая ласка, до того решительно настроенная, что даже не побоялась человека.

Уилл поспешно подхватил перепуганную мышку на руки. Ласка остановилась, отвратительно заурчала, на ее треугольной морде, похожей на свирепую карнавальную маску, красным светом вспыхнули глаза. Вереща от ярости, она метнулась в чащу.

— Ах ты, бедняга! — обратился Уилл к комочку меха, лежавшему у него на ладони, и горько усмехнулся. — Неравные же у тебя были шансы — точь-в-точь как у меня против Харли Томпсона!

Он наклонился и осторожно посадил мышку в кусты. И тут у него от изумления отвисла челюсть. На месте полевой мыши он увидел толстощекого человечка, смахивающего на Будду, но ростом не более двух дюймов.

Удивительно звучным, хотя и слабым голосом человечек произнес:

— Прими, о добрый смертный, горячую благодарность от бога Иипа. Как я могу вознаградить тебя за то, что ты спас меня от кровожадного чудовища?

Уилл судорожно глотнул, но быстро пришел в себя.

— Так ты… ты бог? — пролепетал он.

— Воистину я бог, — благодушно подтвердило диковинное существо. — В наказание за то, что я жульничал в шахматах, мне каждые сто лет приходится ненадолго становиться мышью… Но ты, без сомнения, читал подобные истории, и они тебе давно наскучили. Достаточно сказать, что ты вмешался как раз вовремя. Теперь ближайшие сто лет мне ничего не грозит — если, конечно, я снова не поддамся искушению и не подменю пешку слоном.

Уилл снова вспомнил о Харли Томпсоне. Кажется, ему наконец представился случай обскакать соперника.

— Ты упомянул о… о награде, — робко начал Уилл.

— Безусловно, — заверил его бог. — Но, увы, награда будет невелика. Видишь ли, я очень мелкое божество.

— Вот как… А можно у тебя попросить маленький-маленький капитал?

— Конечно. Но он будет чрезвычайно маленьким. Я не могу превысить сумму в один доллар и девяносто восемь центов.

— Только и всего?

— Боюсь, что да. Нам, мелким божествам, вечно урезывают сметы.

— Послушай, — прервал Уилл. — А как насчет бриллианта? В конце концов, бриллиант с грецкий орех величиной — это тоже мелкий предмет…

— Извини, — с сожалением сказал бог, — но он будет совсем малюсенький. Это должен быть бриллиант стоимостью не больше доллара и девяноста восьми центов.

— Проклятье! — простонал Уилл. — Есть же, наверное, что-нибудь маленькое…

— Конечно, — добродушно согласился бог. — Все, что в моих силах, в пределах доллара и девяноста восьми центов, — только слово скажи.

— Тогда я пас, — сказал Уилл. Иип явно расстроился, и он добавил более ласковым тоном: — Да не смущайся. Я знаю, ты от души хотел мне помочь. Не твоя вина, что ты так стеснен в средствах. Может быть, ты еще что-нибудь надумаешь? Я занимаюсь торговым посредничеством, — во всяком случае, пытаюсь, хоть маклер из меня и неважный. Но если ты мог бы организовать мне выгодную сделку…

— Она принесет тебе один доллар и девяносто восемь центов чистой прибыли.

— Это не так-то просто, — криво усмехнулся Уилл. — В настоящее время я занимаюсь дизельными локомотивами, нежилыми помещениями и заброшенными рудниками. И еще я вице-президент компании по эксплуатации иссякших нефтяных скважин.

— Ну, и как идут дела? — спросил божок и лягнул кузнечика, который тут же с негодованием ускакал.

— Мне почти удалось продать одному богатому калифорнийцу заброшенный медный рудник под бомбоубежище, но Харли Томпсон, как всегда, оставил меня с носом. Он показал этому покупателю, как на другом руднике можно переоборудовать штрек в самый длинный — и самый безопасный — бар в мире. Ох уж этот Харли! Я не против, что он стал начальником вместо меня: все равно я плохой руководитель. Или что он переманивает у меня самых выгодных клиентов. Я даже прощаю ему вечные подлые розыгрыши. Но когда дошло до Риты… А она только-только стала замечать мое существование, — горько прибавил он.

— Рита? — переспросил бог.

— Рита Генри… Она работает у нас в конторе. Изумительная девушка!

— Понятно, — вставил Иип и показал нос стрекозе, вертевшейся поблизости.

— Вот тут-то мне бы и нужна была помощь. Так что сделай, что можешь, хотя толку будет немного — ведь твой предел…

— Один доллар и девяносто восемь центов, — подхватил бог. — Ладно. Я проведу здесь, в этом лесу, весь день и весь вечер в созерцании места, где находился бы мой пупок, если бы я появился на свет, как простой смертный. Доверься великому (хоть и мелкому) богу Иипу. Прощай.

И он скрылся в траве.

Вернувшись с прогулки поздно вечером, Уилл безрадостно улегся в постель, убежденный, что помощь ценой в один доллар и девяносто восемь центов наверняка не разрешит волнующую его проблему, даже если будет исходить от бога.

Несмотря на мрачные мысли, он так устал и изнервничался, что сразу же заснул, но через полчаса проснулся, разбуженный звонком. Ничего не видя спросонья, он накинул поверх пижамы халат и открыл дверь.

На пороге стояла девушка.

— Рита! — прошептал Уилл. — Наконец-то!

Она взяла его за руку.

— Меня словно какая-то сила толкала… Я не могла не прийти… Мы созданы друг для друга…

Наутро Уилл подобрал с полу клочок бумаги. Это была газетная вырезка; на полях бисерным почерком было написано: «От благодарного (в пределах 1,98 доллара) бога Иипа».

А краткая рекламная заметка гласила: «При современных ценах все химические соединения, из которых состоит организм человека, можно купить всего лишь за 1 доллар 98 центов».

Перевод: Н. Евдокимова

Саймон Флэгг и дьявол

После нескольких месяцев напряженной работы по изучению бесчисленных выцветших манускриптов Саймону Флэггу удалось вызвать дьявола. Жена Саймона, знаток средневековья, оказала ему неоценимую помощь. Сам он, будучи всего лишь математиком, не мог разбирать латинские тексты, особенно осложненные редкими терминами демонологии Х века. Замечательное чутье миссис Флэгг пришлось тут как нельзя кстати.

После предварительных стычек Саймон и черт сели за стол для серьезных переговоров. Гость из ада был угрюм, так как Саймон презрительно отверг его самые заманчивые предложения, легко распознав смертельную опасность, скрытую в каждой соблазнительной приманке.

— А что, если теперь вы для разнообразия выслушаете мое предложение? — сказал наконец Саймон. — Оно во всяком случае без подвохов.

Дьявол раздраженно покрутил раздвоенным кончиком хвоста, будто это была обыкновенная цепочка с ключами. Очевидно, он был обижен.

— Ну что ж, — сердито согласился он. — Вреде от этого не будет. Валяйте, мистер Саймон!

— Я задам вам только один вопрос, — начал Саймон, и дьявол повеселел. — Вы должны ответить на него в течение двадцати четырех часов. Если это вам не удастся, вы платите мне сто тысяч долларов. Это скромное требование — вы ведь привыкли к неизмеримо большим масштабам. Никаких миллиардов, никаких Елен троянских на тигровой шкуре. Конечно, если я выиграю, вы не должны мстить.

— Подумаешь! — фыркнул черт. — А какова ваша ставка?

— Если я проиграю, то на короткий срок стану вашим рабом. Но без всяких там мук, гибели души и тому подобного — это было бы многовато за такой пустяк, как сто тысяч долларов. Не желаю я вреда и моим родственникам или друзьям. Впрочем, — подумав, добавил он, — тут могут быть исключения.

Дьявол нахмурился, сердито дергая себя за копчик хвоста. Наконец он дернул так сильно, что даже скривился от боли, и решительно заявил:

— Очень жаль, но я занимаюсь только душами. Рабов у меня и так хватает. Если бы вы знали, сколько бесплатных и чистосердечных услуг оказывают мне люди, вы были бы поражены. Однако вот что я сделаю. Если в заданное время я не смогу ответить на ваш вопрос, вы получите не жалкие сто тысяч долларов, а любую — конечно, не слишком дикую — сумму. Кроме того, я предлагаю вам здоровье и счастье до конца вашей жизни. Если же я отвечу на ваш вопрос — ну что ж, последствия вам известны. Вот все, что я могу вам предложить.

Он взял из воздуха зажженную сигару и задымил. Воцарилось настороженное молчание.

Саймон смотрел перед собой, ничего не видя. Крупные капли пота выступили у него на лбу. Он отлично знал, какие условия может выставить черт. Мускулы его лица напряглись… Нет, он готов прозакладывать душу, что никто — ни человек, ни зверь, ни дьявол — не ответит за сутки на его вопрос.

— Включите в пункт о здоровье и счастье мою жену — и по рукам! сказал он. — Давайте подпишем.

Черт кивнул. Он вынул изо рта окурок, с отвращением посмотрел на него и тронул когтистым пальцем. Окурок мгновенно превратился в розовую мятную таблетку, которую черт принялся сосать громко и с явным наслаждением.

— Что касается вашего вопроса, — продолжал он, — то на него должен быть ответ, иначе наш договор недействителен. В средние века люди любили загадки. Нередко ко мне приходили с парадоксами. Например: в деревне жил только один цирюльник, который брил всех, кто не брился сам. Кто брил цирюльника? — спрашивали они. Но, как отметил Рассел, словечко «всех» делает такой вопрос бессмысленным, и ответа на него нет.

— Мой вопрос честный и не содержит парадокса, — заверил его Саймон.

— Отлично. Я на него отвечу. Что вы ухмыляетесь?

— Я… ничего, — ответил Саймон, согнав с лица усмешку.

— У вас крепкие нервы, — сказал черт мрачным, но одобрительным тоном, извлекая из воздуха пергамент. — Если бы я предстал перед вами в образе чудовища, сочетающего в себе миловидность ваших горилл с грациозностью монстра, обитающего на Венере, вы едва ли сохранили бы свой апломб, и я уверен…

— В этом нет никакой надобности, — поспешно сказал Саймон.

Он взял протянутый ему договор, убедился, что все в порядке, и открыл перочинный нож.

— Минуточку! — остановил его дьявол. — Дайте я его продезинфицирую. Он поднес лезвие к губам, слегка подул, и сталь накалилась до вишнево-красного цвета. — Ну вот! Теперь прикоснитесь кончиком ножа… гм… к чернилам, и это все… Прошу вас, вторая строчка снизу, последняя — моя.

Саймон помедлил, задумчиво глядя на раскаленный кончик ножа.

— Подписывайтесь, — поторопил черт, и Саймон, расправив плечи, поставил свое имя.

Поставив и свою подпись с пышным росчерком, дьявол потер руки, окинул Саймона откровенно собственническим взглядом и весело сказал:

— Ну, выкладывайте свой вопрос! Как только я на пего отвечу, мы отправимся. Мне надо посетить сегодня еще одного клиента, а времени в обрез.

— Хорошо, — сказал Саймон и глубоко вздохнул. — Мой вопрос такой: верна или не верна великая теорема Ферма?

Дьявол проглотил слюну. В первый раз его самоуверенность поколебалась.

— Великая — чья? Что? — глухим голосом спросил он.

— Великая теорема Ферма. Это математическое положение, которое Ферма, французский математик семнадцатого века, якобы доказал. Однако его доказательство не было записано, и до сего дня никто не знает, верна теорема или нет. — Когда Саймон увидел физиономию черта, у него дрогнули губы. — Ну вот, ступайте и займитесь!

— Математика! — в ужасе воскликнул хвостатый. — Вы думаете, у меня было время изучать такие штуки? Я проходил тривиум и квадривиум[1], но что касается алгебры… Скажите, возмущенно добавил он, — этично ли задавать мне такой вопрос?

Лицо Саймона окаменело, по глаза сияли.

— А вы предпочли бы сбегать за сто двадцать тысяч километров и принести какой-нибудь предмет величиной с гидростанцию Боулдер Дэм, поддразнил он черта. — Время и пространство для вас легкое дело, правда? Что ж, сожалею, но я предпочитаю спой вопрос. Он очень прост, успокаивающе добавил Саймон. — Речь идет о положительных целых числах.

— А что такое положительное число? — взволновался черт. — И почему вы хотите, чтобы оно было целым?

— Выразимся точнее, — сказал Саймон, пропустив вопрос дьявола мимо ушей. — Теорема Ферма утверждает, что для любого положительного целого числа n больше двух уравнение xn+yn=zn не имеет решения в положительных целых числах.

— А что это значит?..

— Помните, вы должны дать ответ.

— А кто будет судьей — вы?

— Нет, — ласково ответил Саймон. — Я не считаю себя достаточно компетентным, хотя бился над этой проблемой несколько лет. Если вы явитесь с ответом, мы представим его в солидный математический журнал. Отступить вы не можете — проблема, очевидно, разрешима: теорема либо верна, либо ложна. И пожалуйста, никаких фокусов с многозначной логикой. За двадцать четыре часа найдите ответ и докажите, что он правильный. В конце концов, человек… виноват, дух… с вашим развитием и огромным опытом может за это немного подучить математику.

— Я вспоминаю, как туго мне приходилось с Евклидом, когда я изучал его в Кембридже, — печально заметил дьявол. — Мои доказательства никогда не были верны, а между тем истина лежала на поверхности: достаточно было взглянуть на чертеж. — Он стиснул зубы. — Но я справлюсь. Мне случалось делать и более трудные вещи, дорогой Мистер Саймон. Однажды я слетал на отдаленную звезду и принес оттуда литр нейтрония ровно за шестнадцать…

— Знаю, — перебил его Саймон. — Вы мастер на подобные фокусы.

— Какие там фокусы! — сердито пробурчал дьявол. — Были гигантские технические трудности. Но не стоит ворошить прошлое. Я — в библиотеку, а завтра в это время…

— Нет, — жестко перебил его Саймон. — Мы расписались полчаса назад. Возвращайтесь точно через двадцать три с половиной часа. Не буду торопить вас, — иронически добавил он, когда дьявол с тревогой взглянул на часы. Выпейте рюмку вина и, прежде чем уйти, познакомьтесь с моей женой.

— На работе я никогда не пью, и у меня нет времени знакомиться с вашей женой… во всяком случае, теперь.

Он исчез.

В тот же миг вошла жена Саймона.

— Опять подслушивала у дверей! — мягко упрекнул ее Саймон.

— Конечно, — сдавленным голосом проговорила она. — И я хочу знать, дорогой, действительно ли труден этот вопрос. Потому что, если это не так… Саймон, я просто в ужасе!

— Будь спокойна, вопрос труден, — беспечно ответил Саймон. — Не все это сразу понимают. Видишь ли, — тоном лектора продолжал он, — всякий легко найдет два целых числа, квадраты которых в сумме тоже дают квадрат. Например, 3^2+4^2=5^2, то есть просто 9+16=25. Ясно?

— Угу!

Она поправила мужу галстук.

— Но никто еще не мог найти два куба, которые при сложении тоже давали бы куб, или более высокие степени, которые приводили бы к аналогичному результату, — по-видимому, их просто нет. И все же, торжествующе закончил он, — до сих пор не доказано, что таких чисел не существует! Теперь поняла?

— Конечно. — Жена Саймона всегда понимала самые мудреные математические положения. А если что-то оказывалось выше ее понимания, муж терпеливо объяснял ей все по нескольку раз. Поэтому у миссис Флэгг оставалось мало времени для прочих дел.

— Сварю кофе, — сказала она и ушла.

Четыре часа спустя, когда они сидели и слушали третью симфонию Брамса, дьявол явился вновь.

— Я уже изучил основы алгебры, тригонометрии и планиметрии! торжествующе объявил он.

— Быстро работаете! — похвалил его Саймон. — Я уверен, что сферическая, аналитическая, проективная, начертательная и неевклидовы геометрии не представят для вас затруднений.

Дьявол поморщился.

— Их так много? — упавшим голосом спросил он.

— О, это далеко не все. — У Саймона был такой вид, словно он сообщил радостную весть. — Неевклидовы вам понравятся, — усмехнулся он. — Для этого вам не надо будет разбираться в чертежах. Чертежи ничего не скажут. И раз вы не в ладах с Евклидом…

Дьявол застонал, поблек, как старая кинопленка, и исчез. Жена Саймона хихикнула.

— Мой дорогой, — пропела она, — я начинаю думать, что ты возьмешь верх!

— Тес! Последняя часть! Великолепно!

Еще через шесть часов что-то вспыхнуло, комнату заволокло дымом, и дьявол опять оказался тут как тут. У него появились мешки под глазами. Саймон Флэгг согнал с лица усмешку.

— Я прошел все эти геометрии, — с мрачным удовлетворением произнес черт. — Теперь будет легче. Я, пожалуй, готов заняться вашей маленькой головоломкой.

Саймон покачал головой.

— Вы слишком спешите. По-видимому, вы не заметили таких фундаментальных методов, как анализ бесконечно малых, дифференциальные уравнения и исчисление конечных разностей. Затем есть еще…

— Неужели все это нужно? — вздохнул дьявол.

Он сел и начал тереть кулаками опухшие веки. Бедняга не мог удержать зевоту.

— Не могу сказать наверное, — безразличным голосом ответил Саймон. Но люди, трудясь над этой «маленькой головоломкой», испробовали все разделы математики, а задача еще не решена. Я предложил бы…

Но черт не был расположен выслушивать советы Саймона. На этот раз он исчез, даже не встав со стула. И сделал это довольно неуклюже.

— Мне кажется, он устал, — заметила миссис Флэгг. — Бедный чертяка!

Впрочем, в ее тоне трудно было уловить сочувствие.

— Я тоже устал, — отозвался Саймон. — Пойдем спать. Я думаю, до завтра он не появится.

— Возможно, — согласилась жена. — Но на всякий случай я надену сорочку с черными кружевами.

Наступило утро следующего дня. Теперь супругам показалась более подходящей музыка Баха. Поэтому они поставили пластинку с Вандой Ландовска.

— Еще десять минут, и, если он не вернется с решением, мы выиграли, сказал Саймон. — Я отдаю ему должное. Он мог бы окончить курс за один день, притом с отличием, и получить диплом доктора философии. Однако…

Раздалось шипение. Распространяя запах серы, поднялось алое грибообразное облачко. Перед супругами на коврике стоял дьявол и шумно дышал, выбрасывая клубы пара. Плечи его опустились. Глаза были налиты кровью. Когтистая лапа, все еще сжимавшая пачку исписанных листов, заметно дрожала. Вероятно, у него пошаливали нервы.

Молча он швырнул кипу бумаг на пол и принялся яростно топтать их раздвоенными копытами. Наконец, истощив весь заряд энергии, черт успокоился, и горькая усмешка скривила его рот.

— Вы выиграли, Саймон, — прошептал черт, глядя на математика с беззлобным уважением. — Даже я не мог за это короткое время изучить математику настолько, чтобы одолеть такую трудную задачу. Чем больше я в нее углублялся, тем хуже шло дело. Неединственное разложение на множители, идеальные числа — о Ваал!.. Вы знаете, — доверительно сообщил он, — даже лучшие математики других планет — а они ушли далеко от вас — не добились решения. Эх, один молодчик на Сатурне — он немного напоминает гриб на ходулях — в уме решает дифференциальные уравнения в частных производных. Но тут и он спасовал, — дьявол вздохнул. — Будьте здоровы.

Черт исчезал очень медленно. Видно, он таки изрядно устал.

Саймон крепко поцеловал жену. Но она, с недовольной гримаской всматриваясь в лицо мужа, витавшего где-то в облаках, спросила:

— Дорогой, что еще неладно?

— Нет, ничего… Но, понимаешь, я хотел бы ознакомиться с его работой, узнать, насколько близко он подошел к решению. Я бился над этой проблемой не менее…

Он не договорил и изумленно вытаращил глаза: дьявол вновь очутился в комнате. У него был очень смущенный вид.

— Я здесь забыл… — пробормотал он. — Мне нужно… ах!

Он нагнулся над разбросанными бумагами и начал их бережно собирать и разглаживать. — Эта штука захватывает, — сказал он, избегая взгляда Саймона. — Прямо не оторваться! Если бы только мне удалось доказать одну простенькую лемму! — Увидев, что на лице Саймона вспыхнул жгучий интерес, он потупил взор, как бы прося извинения. — Послушайте, профессор, проворчал дьявол, — я не сомневаюсь, что и вы потрудились над этим. Пробовали ли вы непрерывные дроби? Ферма, несомненно, пользовался ими, и… Будьте добры, оставьте нас вдвоем.

Последние слова были обращены к миссис Флэгг. Черт сел рядом с Саймоном, подоткнув под себя хвост, и указал на листы, испещренные математическими знаками.

Миссис Флэгг вздохнула. Погруженный в раздумье дьявол вдруг показался ей очень знакомым: он почти не отличался от старого профессора Аткинса, коллеги ее мужа по университету. Стоит двум математикам углубиться в изучение какой-нибудь мучительной и заманчивой задачи, и они…

Она покорно вышла из комнаты с кофейником в руке. Несомненно, предстояла долгая, утомительная конференция. В этом миссис Флэгг была уверена. Ведь недаром она была женой известного математика.

Перевод: Д. Горфинкель

Пьян — мертвецки

Не так это просто — поставить в тупик опытного патологоанатома, а удивить его вообще вряд ли возможно. Ибо тот, кто повидал на своем веку множество самых изощренных форм поругания человеческого тела, кажется, уже не способен испытать потрясение.

Однако несколько недель назад я принимал весьма активное участие в завершении одного дела. Случилось так, что я вынужден был заглянуть в его суть гораздо глубже, чем этого требуют большинство подобных случаев. И представьте: я запутался в собственных эмоциях, как несмышленый котенок, играющий с клубком пряжи.

Следствие вел лейтенант Эйдер — и, надо сказать, не без головной боли. Несколько лет мы проработали с ним бок о бок. И хотя формально я не связан с Норфолкской городской полицией, госпиталь Пастера — единственное лечебное учреждение в округе, имеющее в своем штате полную ставку патологоанатома. Ее-то и занимает д-р Джоэль Хоффман, неженатый мужчина средних лет, ваш покорный слуга. А холост я, скорей всего, потому, что слишком предан своему занятию. Поскольку ближайшая криминологическая лаборатория находится в ста пятидесяти милях отсюда, Эйдер время от времени обращается ко мне с просьбами произвести вскрытие и сделать какие-нибудь анализы — работу, которую не в состоянии выполнить как следует местный следователь по делам о насильственной смерти, натуральная марионетка в руках наших политиканов.

В действительности все началось пятнадцать месяцев назад, и свидетелем этого начала я оказался совершенно случайно, ничуть не подозревая о возможных последствиях. В тот день лейтенант вез нас на машине с южной окраины города, где несколькими часами ранее произошла поножовщина. Случай был простейший, без какой-либо особой подоплеки: нож для разделки мяса всадили в легкое человеку. Уже по дороге домой в машине вдруг заговорила рация, сообщив об аварии недалеко от того места, где мы находились. Эйдер решил взглянуть. По его мнению, подчиненным только на пользу идет, если начальство изредка застает их за работой. Это не позволяет им, так сказать, излишне расслабляться.

Пример был столь же банален, сколь и возмутителен, и относился к разряду «убийство в законе». На месте происшествия мы увидели огромный, с откидным верхом, аляповатый автомобиль, плохо державшегося на ногах водителя и оглушенную горем женщину, склонившуюся над телом своего ребенка, мальчика лет восьми.

Когда мы подошли, виновник трагедии бурно выражал протест, адресуя его толпе, но в основном — двум полицейским офицерам из патрульной машины с застывшим на лицах суровым выражением.

— Я не пьян! — разглагольствовал он хрипловатым голосом. — У меня диабет, мне инсулин нужен. Ну, допустим, парочку я пропустил, но я трезв абсолютно!

От мужчины разило спиртным, но действия не выдавали в нем пьяного. Феномен довольно распространенный: шок от случившегося в мгновение выветрил хмель из его мозгов, так что стороннему человеку могло показаться, что он вполне владеет собой.

Я занялся ребенком. Надежды не было ни малейшей. Минут через пять появилась «скорая», но смерть наступила еще раньше. Мать, привлекательная, со вкусом одетая женщина, стояла на коленях. Смертельно бледная, она застыла, словно в трансе. Это была как раз та опасная стадия, предшествующая мгновению, когда из глаз прольется благословенная влага.

Я так и не поинтересовался подробностями происшествия. Очевидно, мать с сыном стояли и ждали на перекрестке зеленого света. На поводке мальчик держал собачонку. В этот момент щенок вырвался вперед. И прежде чем женщина успела что-либо сделать, ребенок оказался на проезжей части. Поскольку все случилось на перекрестке, малыш так или иначе должен был остаться жив: закон на сей счет достаточно строг. Но автомобиль двигался с превышением скорости, водитель был нетрезв. В общем, история, старая, как мир.

Эйдер стоял и безучастно смотрел на санитаров, вносивших крошечный трупик в машину «скорой помощи». Желваки на его лице ходили ходуном.

— Я знаю и убийцу, и его авто, — сказал он мне сдавленным голосом. — Рано или поздно он должен был кого-то погубить. Законченный тип. Хорошо бы нам хотя бы на этот раз его арестовать.

Я внимательно взглянул на того, о ком шла речь. Упитанный, отлично одетый, со здоровым загаром, эдакий сияющий благополучием мужик. Таких прищучить сложновато. Скуластая физиономия, мешки под глазами. Румянец уже вернулся на его щеки, но он все еще, казалось, нервничал, хотя и держался довольно надменно, будто так и ждал от нас зуботычины, и уже готов был бежать жаловаться на грубиянов полицейских.

— Вы не имеете права обвинять человека в том, что у него диабетическая кома, лейтенант, — произнес он с вызовом. — Вы уже прибегали к подобным приемам, да присяжные не купились. Не забывайте, что перед вами — Горден Вэнс Уитман, а не какой-то трусливый сопляк. За меня есть кому заступиться. Так что пришить мне дело вам вряд ли удастся.

— Вы пьяны, — промолвил Эйдер. — И еще. Вы забыли добавить к вашему достопочтенному имени титул «Третий».

— Черта лысого — пьян. Диабетическая кома.

Его крошечные глазки горели лукавым огнем.

Я перевел взгляд на лейтенанта. Тот с отвращением пожал плечами.

— Мы уже несколько раз ловили его за рулем в таком состоянии. Он и людей сбивал — правда, не насмерть. И у него действительно диабет: ты же знаешь, симптомы почти такие же. Суд недостаточно хорошо разбирается в этих нюансах, а шайка высокооплачиваемых адвокатов сделает все, чтобы окончательно сбить с толку присяжных.

— Присяжные — ребята что надо, — улыбнулся Уитман, слегка покачиваясь. — Мне надо принять лекарство.

С показным хвастовством он вынул из кармана флакон, открыл его и сунул в рот таблетку. Я заметил надпись на этикетке: это был один из недавно введенных в практику препаратов — заменитель инсулина для людей, чей возраст превышает сорок лет.

— Все дело в избытке сахара в крови, — произнес он, убедившись, что неплохо сыграл на публику.

— Кажется, вас не очень волнует, что погиб ребенок, — обратился к нему я, с трудом, сдерживая желание двинуть изо всех сил по его изумительным коронкам.

— Ну как! Я, понятно, сожалею, — ответил он скорбным тоном. — Так я ж не виноват. Мальчишка ни того ни с сего погнался за этой придурковатой собакой.

— Это вас не оправдывает, — выпалил Эйдер. — Не будь вы накачаны и если бы не давили на газ, вы вполне успели бы остановить машину. Ребенок был сбит на перекрестке.

— Если я и ехал с превышением, — принялся объяснять Уитман, — так это все из-за комы. Я вообще отключился на мгновение и, должно быть, нажал на газ.

— Позаботься хотя бы о том, чтобы он за руль никогда не садился, — напомнил я Эйдеру.

— Ладно, — устало отозвался тот. — Родителям мальчика от этого не легче, Ты, сынок, и половины пока не знаешь. Давай-ка выберемся отсюда. Об остальном похлопочут Бриггс и Гербер.

— Погоди, — сказал я. — А про нее забыли?

Эйдер вздрогнул:

— Ты прав. Я уже совсем чокнулся.

Мы взглянули в ее сторону. Она все еще была на коленях, но теперь обеими руками прижимала к груди собачонку и раскачивалась из стороны в сторону. Из ее горла вырывался низкий горький стон; несчастное маленькое животное, прижимаясь к человеку, пронзительно и жалобно скулило, вторя.

— Послушай, — сказал мне Эйдер. — Ты и Бриггс сажайте ее в нашу машину и везите домой. Сообщите мужу, вызовите врача.

Я не стал возражать. Мне с трудом удалось поднять ее на ноги и довести до полицейской машины. Рядом сел Бриггс, и мы тронулись. Издаваемый ею стон становился все громче, и тут она разразилась душераздирающими рыданиями. Само по себе это было к лучшему, хотя и несколько пугало своей несдержанностью.

У меня не было ни одного живого пациента уже лет десять. Я работаю исключительно с трупами. И тем не менее я всегда ношу с собой саквояж на первый случай. Сейчас он оказался как нельзя кстати. Пришлось повозиться, пока мне удалось дать ей успокоительное. Я не забуду той поездки: женщина, ее изысканное платье, перепачканное в уличной грязи, аккуратный грим на лице и безумная гримаса отчаяния… Да еще этот жалкий щенок, его безостановочный скулеж, временами доходивший до визга…

Она дважды отталкивала меня и пыталась выпрыгнуть из машины.

— Пустите меня! — кричала она. — Куда они отвезли Дерри? Пустите меня! Пустите!

В конце концов мы привезли ее домой и позвонили мужу, профессору колледжа. По дороге он заехал за семейным врачом, и только тогда я смог оставить свой пост. На обратном пути Бриггс высадил меня у госпиталя, где уже успело поднакопиться дел. Но работа не отвлекла меня: случившееся никак не шло из головы. Интересно, неужели доктора так и не могут привыкнуть к подобным вещам? Я, как никогда, теперь понимал преимущество того, что полностью отказался от лечебной практики. Равнодушным при этом оставаться попросту невозможно. На протяжении нескольких последующих дней я всякий раз вздрагивал, вспоминая о той женщине, о постигшем ее горе.

Прошло еще немного времени, и Эйдер поведал мне невеселую историю человека по имени Гордон Вэнс Уитман Третий. Это был плейбой среди «тех, кому за пятьдесят», причем количество миллионов в его бюджете в цифровом исчислении почти соответствовало его возрасту. Одновременно он был знаменит огромным числом судебных тяжб, связанных с его именем. Причем в молодости он был не намного лучше. Но самым поразительным в его биографии был факт предвидения, которым обладал его отец, старый хитрый разбойник предыдущего поколения — планка морали для Уитмана Второго была установлена еще ниже, нежели это бывает в наши дни. Он вложил наследство Гордона в создание «вечного» треста, и теперь сынок мог всласть пользоваться доходами, не прикасаясь к основной сумме. Подобные трюки, охраняющие неправые деньги безответственных лиц вроде Гордона, запрещены законом в большинстве штатов, но — увы! — не в моем. А доходы были баснословными, и ни одна, пусть даже самая малая, часть этих денег не могла уйти на сторону или пропасть бесследно. Все уловки, известные современному закону, были пущены в ход ради достижения этой цели.

Уитман, как это водится в таких случаях, поочередно заключал браки с несколькими шоу-девицами, и каждая при разводе уносила с собой по жирному куску от его заранее распределенных дивидендов. Многочисленные обвинения юридического свойства предписывали ему уплату штрафов, общая сумма которых составляла уже не один миллион, но взыскать их с ответчика было совершенно невозможно благодаря прошлым махинациям Уитмана-старшего, покойника.

Одним словом, Эйдер не питал особых надежд на то, что в этот раз, в отличие от предыдущих, ему удастся отдать Уитмана под суд.

Ну, а я… У меня было слишком много своих дел, чтобы следить за тем, как в нашем обществе свершается еще одна несправедливость: нелепое, оставшееся без наказания убийство ребенка. Кажется, Уитмана надолго лишили водительских прав, и к общему списку был присовокуплен еще один штраф. Ему удалось отклонить обвинение в нетрезвом вождении машины, поскольку анализы крови у нас запрещены. На выручку снова пришел диабет. А что касается того, как он передвигался, — так ведь всегда найдется желающий водить машину за хорошую плату. Через какое-то время некие крупные специалисты установили, что состояние его здоровья уже в норме и не вызывает тревоги, и этот «образцовый гражданин» даже, возможно, вернул себе права, точнее, право вновь калечить людей на дорогах.

Я случайно наткнулся на газетную заметку о нем (в его жизни всегда была масса сюрпризов). Еще одна женитьба, на этот раз — на какой-то звездочке. По-видимому, он предпочитал маленьких и рыжеволосых. Появлялась четвертая по счету миссис Уитман. Я вспомнил раздраженное замечание Эйдера:

— Еще несколько жен — и, может, этот тип окончательно лишится сил и желания водить автомобиль. Тогда и дети в округе погибать станут не так часто.

Со времени изложенных событий прошло больше года. Казалось, они уже навечно канули в прошлое, как вдруг недавно, около месяца назад, история Уитмана получила неожиданное развитие, да еще какое!

Эйдер позвонил мне поздно вечером во вторник. В запертой комнате на третьем этаже дома был обнаружен труп мужчины. Никаких признаков насилия. Более того: ни малейших следов присутствия в комнате посторонних. Впечатление такое, будто пострадавший в одиночку, за запертой дверью, сильно надрался, после чего вытянулся на диване и уснул. Но вместо того, чтобы проснуться с раскалывающейся головой и бунтующим желудком, не проснулся вовсе.

— Так вот, уважаемый усопший есть не кто иной, — со зловещим удовлетворением в голосе произнес Эйдер, — как наш старый знакомый Гордон Вэнс Уитман Третий.

— Нормально, — заметил я. — Ну, а я тут каким боком могу помочь?

— Понимаешь, мы здесь, в управлении, все до ужаса любознательные. И нам хотелось бы выяснить, от чего же скончался этот подонок.

— Давайте сфотографируйте там все, как обычно, а потом привезите тело ко мне, — ответил я. — До завтра, скорей всего, из больницы вообще не выйду. В любом случае, судя по твоему рассказу, это инсульт или инфаркт миокарда.

— Похоже, — согласился Эйдер. — Но у меня на такие вещи нюх, понимаешь? Так что давай убедимся наверняка. Идет?

— Ладно. Привези труп, и я сегодня же проведу вскрытие.

Конечно, тогда еще и подумать никто не мог об убийстве: запертая дверь и все прочее. В жизни загадок бывает куда как меньше, чем в книжках Джона Диксона Карра.

Около пяти вечера полицейские привезли тело, а с ним и некоторые подробности и фотоснимки. То, что Уитмана нашли так быстро, было еще удачей. Одна из его многочисленных подружек давила на звонок до тех пор, пока не убедилась, что разбудить его не удастся. Тогда она решила позвать хозяйку, сдававшую квартиры, которая в свою очередь сообщила в полицию. Взломали дверь и увидели, что Уитман мертв. А остальное предстояло рассказать мне. После вскрытия. Мы все ожидали, что причина смерти — нечто скородействующее, массивное, обычное в таких случаях. Тут-то меня и подстерегал сюрприз, каких я давно уже не чаю.

Дело в том, что медицинское вскрытие, если его производить по всем правилам, — штука длинная, сложная и утомительная. Основная часть «программы», по сути, производится на столе и представляет собой то же самое, что и операция на живом, находящемся под действием анестезии, пациенте, то есть требует той же аккуратности и тщательности. Никаких размашистых ударов ланцетом и лихих разрезов! На все — про все у добросовестного патологоанатома уходит от трех до шести часов времени. Этап микроанализа, который носит чисто лабораторный характер, может длиться несколько недель, поскольку порой включает химическое, бактериологическое, токсикологическое исследование — и еще Бог знает какое, чему и имени-названия нет.

Предварительный осмотр тела свидетельствовал в пользу какого-то нарушения дыхательных функций: лицо было серым, губы — синими. Такое состояние называется синюхой, или цианозом. Сама процедура вскрытия предполагает определенную последовательность действий, поэтому я начал с черепной коробки. Ткани мозга были без видимых изменений, сгустки крови тоже отсутствовали, что уже исключало кровоизлияние.

Далее, согласно очередности процедур, я исследовал полость грудной клетки — и сразу же напал на золотую жилу. Мне бросился в глаза внешний вид легких: явный отек и следы сильнейшего раздражения. Я склонился над трупом с трехкратной лупой в руках и, приблизив лицо к легким, мгновенно почувствовал необычный запах — едва заметный, затхлый такой запах свежескошенного сена на фоне резкого, ни с чем не сравнимого смрада соляной кислоты.

А ведь я вполне мог этого не заметить. Нет, обнаружить, конечно, удалось бы, но лишь после долгих часов лабораторного анализа. Если вам доводилось служить в армии, вы уже никогда не сможете забыть этот запах лежалого сена. В первые месяцы 1942 года, когда никто не исключал возможности газовых атак, — всех солдат, и особенно тех, кто, как и я, служили в медсанбате, специально обучали распознавать важнейшие виды отравляющих газов. Такой запах был характерен для фосгена, ядовитого химического вещества, введенного в практику в период первой мировой войны. Несколько глубоких вдохов — и человек, слегка откашлявшись и ощутив небольшое стеснение в груди, спокойно отправлялся по своим делам, и лишь позже падал и умирал совершенно, казалось, внезапно. Фосген — штука хитрая и действует в разных случаях неодинаково, образуя и скапливая в легких соляную кислоту. Ужасная мерзость этот газ.

Как я уже говорил, передо мной была настоящая головоломка: человек, погибший от действия фосгена в запертой изнутри комнате. Я поэтапно завершил вскрытие, и на этом мою работу с формальной точки зрения можно было считать выполненной. Но когда мне перепадает от лейтенанта что-нибудь особо интересное (а случается это довольно редко) и в больнице нет неотложных дел, — я предпочитаю лично встретиться с Эйдером. Иногда и от меня кой-какая польза бывает. В конце концов, я всегда могу молча выслушать любого, кому надо выговориться.

В общем, Эйдер отвез меня в свое отделение, где меня ждала еще одна неожиданность. Я предполагал, и это было вполне разумно, что фосген накачали в комнату откуда-то снаружи. Никакого другого объяснения, казалось, и быть не могло. Но я ошибся. Несколько простейших анализов показали, что в таком количестве газ в помещении не присутствовал. Невероятно, но впечатление складывалось такое, будто ядовитое вещество было введено непосредственно в легкие жертвы. В других местах его следы обнаружены не были. Выходит, преступник должен был воспользоваться баллоном с газом, да еще и трубкой или маской впридачу. Вот вам и новая загадка!

Но Эйдер решил временно оставить в покое именно эту деталь. Мы принялись размышлять об источнике ядовитого вещества, поскольку решить такую задачу было проще. Баллон газа достать не так легко — в любой и каждой аптеке его не купишь. В то же время не представляет труда приготовить небольшое количество яда самому, но уж во всяком случае не в таком виде, который бы позволил закачивать его в легкие человека.

Лейтенант проверил все находившиеся поблизости военные городки. И мы не очень удивились, узнав, что ни в одном из них не хранится интересующее нас вещество. Применение газа в военных целях уже почти нигде не практикуется. Все, что у них было — это учебные наборы для демонстрации характерных запахов новобранцам. В количествах совершенно безопасных. С единственного крупного военного склада химического оружия нам уверенно сообщили, что весь фосген — кстати, содержащийся там в больших резервуарах — на месте.

Но ведь оставался неразгаданным еще и вопрос о мотивах преступления, вызвавший у меня и у Эйдера мрачную усмешку. Ясное дело — у Гордона Вэнса Уитмана Третьего была куча врагов. Их было, правда, не столь много, как у покойного Адольфа Гитлера, но все же предостаточно. Денежные интересы сразу пришлось отбросить: Уитман не имел ни одного наследника. В случае его смерти огромный капитал превращался в нечто подобное фондам Рокфеллера или Форда. А это означало, что и судившиеся с Уитманом не получали ни цента компенсации ни теперь, ни когда-либо в будущем.

Работа в полиции — занятие, как правило, скучное. Убит господин Уитман. Ни самого преступника, ни способа убийства мы пока не знали. Так что оставалось докапываться до мотивов. Эйдеру и его ребятам предстояло тщательно проверить список из двадцати лиц, которых можно было подозревать прежде всего. У каждого из этих людей были веские причины испытывать к покойному ненависть. На этой стадии следствия я отошел от дела: меня уже ждали — не могли дождаться в госпитале. Однако я не переставал раздумывать над загадкой фосгена. Я пытался решить ее и так, и эдак все те несколько недель, пока люди Эйдера бегали от одного подозреваемого к другому.

И в конце концов их усилия были вознаграждены. Исключенными из списка оказались все, кроме одной особы. Подозрение падало именно на нее. Как ни странно, но лейтенант поначалу даже сомневался, стоит ли вносить ее имя в список. Однако те принципы, которыми руководствуются опытные полицейские офицеры, все еще достаточно тверды, и имя этой женщины появилось рядом с другими. Это была горничная, убиравшая в основном в коридорах здания. Что касается комнат, то за их чистотой должны были присматривать сами жильцы.

Она назвалась миссис Тэлбот, но после первой же проверки было установлено ее подлинное имя — Элеонора Олденбергер. Выпускница колледжа, вдова известного профессора, в самом недавнем времени она перенесла тяжелейшее нервное потрясение. Лежала в больнице, а выписавшись, через какое-то время стала работать горничной. У Эйдера только промелькнула догадка, что ее появление в данном конкретном здании может быть не случайным, — и он стал искать возможные связи между ею и Уитманом. Долго эти поиски не продлились. Уж если у кого и были причины не жаловать своей любовью покойного — так прежде всего у миссис Олденбергер. И мы тут же вспомнили малыша, сбитого машиной пятнадцать месяцев назад.

Его звали Дерри, это был единственный ребенок Олденбергеров. Потеря сына, несомненно, ускорила и смерть профессора. Мизерная сумма, выплаченная по страховке, ушла на оплату лечения вдовы: нервные срывы нынче обходятся недешево. Компенсация за нанесенный ущерб, согласно разбирательству, возбужденному еще профессором, составила триста тысяч долларов, но при этом невыплаченными оставались гораздо большие суммы по предыдущим решениям суда.

Когда Эйдер все это мне выложил, я взглянул ему прямо в глаза и сказал: — Если это действительно она его порешила — так тому и быть. Почему бы тебе не прекратить следствие прямо сейчас?

Эйдер ни на секунду не отвел взгляда.

— Я офицер, полицейский. Сделать этого я не могу. Я не судья, и тебе это хорошо известно. — Но тут лукавая улыбка чуть тронула его губы. — Конечно, я сделаю все, чтобы узнать, каким образом она это совершила. Но если доказательств окажется недостаточно, сердце мое не разорвется от горя. — Он помолчал. — Потерять сына, потом мужа, и все из-за этого подонка… Кто способен бросить ей обвинение?

— Как она выглядит? — спросил я.

— Ты сам ее видел. Женщина лет сорока, кажется. Я пока что встречался с ней только у нее на работе, и на ней было надето… Ну, в общем, как на всех уборщицах. Сильно подозреваю, что это в целях маскировки. Но я прекрасно запомнил пару проницательных голубых глаз, никак не соответствующих нынешнему занятию их хозяйки. Собираюсь теперь поговорить с ней в домашней обстановке. Пошли вместе?

Я был рад его предложению. И хотя я ничуть не приблизился к решению загадки с фосгеном, мне все же было интересно с ней повидаться — ради нее самой. Каким бы ни был ее замысел, в нем виделся холодный и расчетливый ум — как, впрочем, и жестокость приговора Минервы.

Она жила в крошечной и очень опрятной комнатке на Орэйндж-Гроув. Я заметил, что Эйдер смущается в ее присутствии. На ней были отлично скроенные брюки серого цвета и бледно-голубая блузка. Одежда подчеркивала стройную, хотя и не худую фигуру, которая могла принадлежать, скорее двадцатипятилетней, нежели сорокапятилетней женщине. Взглянув на ее волосы, Холмс назвал бы ее «положительной блондинкой»: они были светлыми, но с необыкновенным, «светящимся» переливом. Держалась она совершенно спокойно.

С почти неприличной в таких случаях холодностью она настояла на том, чтобы мы выпили мартини. Когда мы уселись с бокалами в руках, она устроилась на большой софе, по-кошачьи подобрала под себя ноги и одарила нас слабой улыбкой.

— Приступим к следствию? — едва, слышно произнесла она.

Внешне она была абсолютно невозмутима. Я доктор, и мне хорошо известно, что порой делается в душе человека при безупречной выдержке. И я понимал: нервы этой женщины напряжены до предела, она находится буквально на грани истерики.

Эйдер не стал церемониться. Видно, он тоже уловил ее состояние и решил действовать натиском.

— Почему вы скрыли от нас ваше настоящее имя?

На этот раз она не стала прятать улыбки.

— Что вы, лейтенант! Я ведь занималась крайне непрестижной работой — на это меня толкнула нужда. Для чего же мне было выставлять напоказ свое подлинное имя? Чтобы молва закрепила за мною репутацию опустившейся женщины?

— Но вы остановили свой выбор на этом здании намеренно. Хозяйка дома сообщила, что вы несколько раз звонили ей по телефону. Почему вы решили работать именно в этом месте? Не для того ли, чтобы почаще встречаться с Уитманом?

— Вам, конечно, известно, — любезнейшим тоном заметила она Эйдеру, — что я не обязана отвечать ни на один из ваших вопросов, пока здесь не будет сидеть адвокат. Но мне нечего скрывать. Меня устраивает расположение здания. Как вы теперь можете убедиться, оно находится недалеко от моей квартиры, и я без труда добираюсь туда пешком. У меня слишком расшатаны нервы, чтобы садиться за руль. Такси мне тоже не по карману. А все же — почему вы подозреваете меня в убийстве Уитмана?

— Послушайте, миссис Олденбергер, — сказал Эйдер, — нам ведь известно о том происшествии с Дерри. Напомню: я и доктор Хоффман оказались там сразу после того, как эта свинья Уитман…

Тетерь она смертельно побледнела, но, перебив Эйдера, вновь заговорила спокойно и ровно:

— Так, значит, вы тоже согласны, что он был свиньей?

— Разумеется. И я всецело на вашей стороне. Но я никогда не пойду на то, чтобы оправдать убийство.

— Потрудитесь сначала доказать его, — вспыхнула она. — Насколько я понимаю, комната была заперта изнутри.

— Зато фрамуга над дверью была приоткрыта. Вы пользуетесь небольшой лестницей, когда протираете рамы и двери в холлах. Это правда?

— Да. Мой рост — всего пять футов и шесть дюймов, как видите.

— Вы брали лестницу в тот день?

— Брала. Выходит, я влезла к Уитману через фрамугу и погубила его?

Эйдер нахмурился.

— Не думаю. Лестница для этого недостаточно высока. Я сам измерял.

Она взглянула на него с деланным, насмешливым испугом.

— Боже мой, перед кем это я хвастаю своим ростом?

— Нам неизвестно, как вы это совершили. Пока неизвестно. Вы наверняка сначала выяснили, где он живет, после чего приложили все усилия, чтобы получить там работу горничной. И каким-то образом умудрились наполнить его легкие ядовитым газом. Фосгеном, если быть точным. Нам осталось узнать, как вы этого добились. Разгадка — дело времени.

Она подняла свои идеально подведенные бровки и, казалось, еще глубже ушла в мягкие подушки. Вот сейчас, судя по внешнему виду, она полностью расслабилась, хотя на виске у нее продолжала беспокойно биться крошечная жилка.

— Фосген? Да я не уверена, смогу ли правильно написать это слово, хотя и прослушала в колледже курс общей химии. А что касается моей нынешней работы… У меня было полное нервное расстройство — возможно, это вам тоже известно. Я несколько недель пролежала без движения. Когда поднялась, поняла, что все еще не в состоянии заниматься умственным трудом. Поэтому мне и пришлось подыскать себе несложную физическую работу. Вот и все. У меня элементарно не хватит сообразительности, чтобы приготовить ядовитый газ и наполнить им комнату.

— Приготовить? Зачем? — выпалил Эйдер. — Когда можно купить!

Она заметно напряглась, поняв, что допустила промах.

— А что, у нас действительно можно в любой момент пойти и купить ядовитый газ? — спросила она, просияв. — Я и не знала. Однако, джентльмены, уже достаточно поздно, и если вы не возражаете…

После этого мы ушли: делать у нее нам больше было нечего. Напряжение ее достигло предела, но сломить ее так и не удалось. Я чувствовал, что ближайшие дни тоже не принесут ничего нового, и это не давало мне покоя.

Но, обуреваемый обычным своим любопытством, я уже был не в силах выкинуть все из головы. Поэтому назавтра же я добился первого своего настоящего успеха. Я сделал ставку на имя Олденбергер. Когда-то мне наверняка попадались на глаза статьи этого человека. О чем в них шла речь? И я вспомнил: Олденбергер был виднейшим специалистом в области биохимии. К нему часто обращались за консультациями представители крупных военных химических центров.

Не теряя времени, я связался с ближайшим из таких центров, и это принесло ошеломляющие результаты. Все! Загадка была решена, хотя оставался еще один маленький вопрос. И поставлен он был Эйдером, который сам того не подозревал. В первый и единственный раз мне пришлось кое-что утаить от лейтенанта. Я попросил, чтобы мне показали список химикатов, которыми пользуются горничные в известном здании во время работы. Среди прочих веществ, конечно же, оказался четыреххлористый углерод для выведения пятен с мебельной обивки. И я решил нанести визит миссис Олденбергер по собственной инициативе.

В этот раз она встретила меня в простом платье — ну, то есть неброском таком, понимаете? — хотя и не из дешевых. Эта со вкусом сшитая одежда убедила меня в том, что она вовсе не терпит такую уж нужду и пошла работать горничной не из-за нехватки денег.

Увидев ее снова, я осознал, насколько привлекательной женщиной она была. Теперь рядом со мной не сидел Эйдер — и она держалась более естественно. Как я и подозревал, ее непоколебимость и внешняя твердость, продемонстрированные во время нашего первого визита, были не чем иным, как средством защиты.

Мной все больше овладевали эмоции. Я уж был уверен, что знаю разгадку тайны, но теперь… Теперь моя уверенность вдруг куда-то улетучилась.

Я взял из ее рук предложенный бокал, и несколько минут мы проболтали ни о чем. Я уже стал терять всякую надежду на то, что узнаю истину: эта женщина была абсолютно спокойна. Видимо, совесть ее больше не мучила: в результате долгих раздумий она пришла к заключению, что вины за ней нет.

Выдержанная, но и не замкнутая, она обладала редким талантом владеть своею незаурядной внешностью, словно неким мощным, ошеломительным и молниеносным оружием. Я был перед ней беззащитен. Откровенно говоря, такое положение меня начинало устраивать.

Беседы ни о чем тоже рано или поздно кончаются. И тут я сделал решительный шаг:

— Я совершенно точно знаю, как вам это удалось.

Легкая тень прошла по ее лицу.

— Вы для меня представляли большую опасность, нежели офицер, — сказала она. — Мой муж иногда хвалил вас как хорошего специалиста. Кажется, мы тогда говорили с ним о новых методах выявления отравлений морфином.

Должно быть, в этот момент я залился краской. Вот уж чего никак не ожидал от нее услышать!

— Благодарю. Я тоже кое-что знаю о научных трудах профессора. С его именем связан один весьма пикантный случай, произошедший в военном центре. Возможно, он и с вами об этом поделился. Разгадка кроется в пристрастии Уитмана к спиртному. Любому химику известно, что если человек с повышенным содержанием алкоголя в крови хорошенько нанюхается четыреххлористого углерода, то эти два вещества вступят в реакцию, и при этом образуется фосген, один из самых ядовитых газов, которые применялись в военных целях. Я думаю, дело было так: вы обильно смочили какой-нибудь лоскут пятновыводителем и при помощи швабры или другого достаточно длинного предмета поднесли его — через фрамугу — к лицу спящего Уитмана. Вы стали на лестницу — и нет проблем! Потребовалось две-три минуты, не больше. Если бы в это время кто-то появился поблизости, вы могли тут же вернуться к выполнению своих прямых обязанностей — при помощи той же тряпицы на швабре. К тому же, как горничная, вы наверняка знали, что коридоры дома днем, как правило, пустынны. — Я взглянул на ее бледное, маловыразительное в этот момент лицо. — Я прав? Мы говорим без свидетелей. Почему бы вам не признаться?

Она сидела передо мной, такая беззащитная и милая, что все мое существо прониклось состраданием к ней.

— Все произошло не совсем так, — промолвила она дрогнувшим голосом. — Я воспользовалась удочкой. Руфус, мой муж, очень любил ловить форель. Он и Дерри научил рыбной ловле… — прерывисто добавила она и на секунду отвернулась от меня.

— Вряд ли это дело подлежит разбору в суде, — сказал я. — Сомневаюсь, чтобы присяжные…

— Нет! — воскликнула она. — Не говорите так! Я потеряла от горя рассудок. Я превратилась в чудовище. Мне до сих пор кошмары снятся, я не могу забыть, как держала эту жуткую тряпку у лица человека… Спящего, беспомощного… — Она выпрямилась на стуле. — Я уже написала признание. Можете приглашать сюда лейтенанта.

К моему собственному изумлению, я принялся страстно возражать. Поток слов так и срывался с моих губ. Совершенно безосновательно я уверял ее в том, что состава преступления тут нет и я ни за какие награды не пойду в суд. И что Эйдер понятия не имеет о пятновыводителе. Она улыбалась, глядя на меня, как на младенца.

Она призналась во всем сама и теперь ждала судебного разбирательства. Я раздобыл самого лучшего в нашем штате адвоката. Я был глубоко убежден, что она действовала в состоянии аффекта. Этой линии мы и придерживались до самого конца. Суд присяжных вынес оправдательное решение.

За те долгие недели, пока шло судебное разбирательство, мы с ней очень сблизились. Вот уж не подозревал, что мне придется когда-нибудь жениться на женщине-убийце! Да ведь я говорил вам в самом начале, что опытного патологоанатома удивить не так-то просто.

Перевод: С. Николаев

Абсолютный слух

Если человек охраняет имущество стоимостью в несколько миллионов, он не может позволить себе даже малейшей оплошности. А Данни Флинн допустил серьезную ошибку.

Конечно, если в течение трех лет работы не случилось даже такой малости, как пьяный, от которого пришлось бы оградить своих подопечных, то нельзя поставить человеку в упрек, что он ослабил бдительность. Поэтому, когда хорошо одетый мужчина подошел к нему на пустой автостоянке, Флинн навострил свои настороженные голубые глаза вперед, но упустил из виду тыл. Когда вдруг стало понятно, что происходит нападение, тертый экс-полицейский потянулся за своим кольтом 38 калибра, но сделал это недостаточно быстро. Громила, подкравшийся сзади, ударил первым, и Флинн упал на асфальт, выведенный из строя одним из экспертов Ларраны.

Примерно в этот момент на стоянке появилось и ценное имущество — девятилетние близнецы Борофф, музыкальные гении; их специальность — Бетховен, но они также на короткой ноге и с Бартоком, и с Шопеном. Минут двадцать назад они закончили концерт и пришли на стоянку, рассчитывая найти «дядю Данни» у машины. Тот должен был отвезти их домой, в поместье отца в Палос Вердесе.

Вместо этого, прежде чем они сообразили, что происходит, три незнакомых человека в черных масках-чулках набросились на них, мгновенно надели им на головы мешки из коричневой бумаги и втащили в машину Флинна.

— Не шевелиться и заткнуться! — грубо сказал один из похитителей. — Вас никто не тронет. — Когда Саша Борофф с возмущением схватился за пакет, пытаясь стянуть его с головы, ему крепко связали руки. Его сестра Таня захныкала, услышав это, мальчик с еще большей яростью попытался освободиться. Но все было бессмысленно; что могли поделать два испуганных ребенка против трех взрослых мужчин.

Полиция занялась этим делом раньше, чем планировали похитители, благодаря крепкому черепу Флинна. Он быстро пришел в себя, поднял тревогу. Смотритель автостоянки был найден в темном углу, ему не так повезло: у него было сотрясение мозга.

Что ж, было большой удачей получить сообщение так быстро, но ситуация от этого не менялась к лучшему. Операцию по похищению Ларрана разработал очень тщательно и ничего не упустил. Буквально ни одной детали. Он выбрал идеальные жертвы, нападение было быстрым и точно рассчитанным по времени, придумал великолепный механизм получения выкупа без риска — момент, на котором срывается большинство преступников, — и легко мог улизнуть.

Вы, конечно, помните этих ребятишек. Саша и Таня Борофф — брат и сестра, музыкальные вундеркинды. Она — пианистка, он — скрипач. Такие же, как Менухин и Итурбис несколько лет назад.

Саша и Таня близнецы; их отец Николай Борофф — крупный авиаконструктор и промышленник. Он стоит по крайней мере пять миллионов долларов и испытывает большую привязанность к каждому центу. Но нужно этому парню отдать должное, я думаю, он предпочел бы скорее потерять их все, чем испортить одному из детей музыкальное будущее. Он вдовец, который пытается быть отцом и матерью одновременно и преуспевает в этом.

Сейчас Борофф большой человек в этих краях, и, когда он получил известие, в полиции началось столпотворение. Все, начиная с комиссара и кончая мной, последним детективом-новобранцем, были в запарке. Все, что мы пока имели, это рассказ Флинна и машину, брошенную преступниками в десяти милях от концертного зала.

Следующие двадцать четыре часа были безумными. Мы спали урывками, такой сон не удовлетворил бы даже котенка. Мы, конечно, представляли дальнейшее развитие событий. Будет доставлено требование выкупа, или Бороффу позвонят из телефона-автомата. Вместо этого, к нашему изумлению, прибыл сам Саша. Ребенок остановил на Сепулведе машину и попросил, чтобы его подвезли домой. Однако водитель поступил мудро и доставил Сашу в полицию. Бороффа сразу же известили, а мы начали расспрашивать мальчика. Он был весьма толковый ребенок, но мало что мог рассказать. После покушения похитители везли их на машине около часа, потом затолкали в лифт в каком-то доме и запрятали в квартире. Их держали в комнате с задвинутыми шторами, поэтому никто из них не смог бы сказать, в каком районе находится здание.

Вместо того чтобы связаться с Бороффом обычным образом, Ларрана задумал держать Таню и отпустить ее брата в качестве посланника. Он, должно быть, рассудил, что Саша сумеет убедить отца в серьезности их намерений и тем оказать дополнительное давление на случай, если Борофф соблазнится потянуть время, пока полиция найдет зацепки. Они сказали мальчику, что если двести тысяч долларов не поступят быстро, то каждый день по одному из гениальных пальчиков Тани будет отсылаться папе до тех пор, пока он не заплатит.

Таким образом, Сашу, после того как его продержали в укрытии в квартире весь четверг, ночью потихоньку вывели через заднюю дверь с мешком на голове, отвезли в центр города на Сепулведу, где его и нашли.

Метод выплаты выкупа оказался весьма изобретательным. Он оставлял полиции мало шансов для выработки контрмер. В пятницу, ровно в полдень, телефон Бороффа прозвонит определенное количество раз. Никто не должен отвечать. Сашу проинструктировали относительно нескольких возможных способов, каким Борофф должен доставить деньги. Один телефонный звонок означал, что должен быть использован первый способ, два — второй и так далее. Каждый из способов был замысловат и достаточно сложен, так что мы не могли взять под контроль все возможные ключевые места одновременно. Один из способов в особенности носил печать выдающегося ума.

Деньги должны быть оставлены в мужском туалете на железнодорожном вокзале в половине первого — всего лишь полчаса спустя после телефонного звонка, что не давало нам достаточно времени для установления надзора. Мы должны были оставить деньги в мелких, непомеченных купюрах в одной из кабинок, там, где случайный посетитель не мог на них наткнуться. В потоке входящих и выходящих на протяжении дня людей было бы трудно определить того единственного, кто вошел бы в кабинку и, скрытый от всех глаз, положил деньги под пальто. Он наверняка будет мелкой сошкой, каким-нибудь юным воришкой, нанятым для этой части работы и ничего не знающим про остальное. Кроме того, похитители наверняка оставят одного или двоих поблизости, чтобы быть уверенным, что за этим нанятым парнишкой нет слежки.

Два других плана были такими же ловкими, и было похоже, что похитителям удастся забрать выкуп не пойманными.

Это дело было хорошей учебой для меня. Меня только что повысили, переведя из регулярного моторизованного патруля в отделение сыска. Удачный арест одного преступника, произведенный мною, был причиной такого продвижения. У меня нет технического образования, которое теперь имеют высшие чины в полиции. Большинство полицейских в гражданской одежде — выпускники факультета подготовки полицейских Калифорнийского университета. Я не имею представления о химии или астрофизике. Единственное, в чем я действительно разбираюсь, это в музыке. Я люблю музыку, от Эллы Фицджеральд до Рената Тебальди; от Еллоу Дог Блюз до сонаты для скрипки-соло Баха. Я не умею читать ноты или играть хотя бы на губной гармошке. Я просто люблю музыку.

Что и говорить, трудно представить, чем Бетховен может помочь сыщику-новобранцу, но именно это мне обеспечило второй крупный успех. И самое смешное, совсем не я расколол это дело; маленький Саша разложил передо мной все факты, и все они хорошо подходили друг к другу. Мне потребовалось только давать Сашиным мыслям нужное направление.

В пятницу утром я присутствовал на пристрастном допросе мальчика. Никто не ожидал, что он сможет существенно помочь в поисках квартиры, где все еще держали Таню. Ведь он ничего не видел. Так что после нескольких довольно поверхностных вопросов мои начальники передали мальчика мне, больше для того, чтобы предоставить новобранцу возможность попрактиковаться в допросах, чем для получения каких-то результатов. Они, естественно, просили его описать мужчин и интерьер квартиры — малозначимая информация на тот момент. Но пока сержант Маннинг задавал эти вопросы, я придумал совсем другой подход и теперь применил его. В первую минуту Саша не мог понять, в чем дело, потом его глаза вдруг засияли, как маяки.

— Теперь ты понял, — сказал я. — У тебя абсолютный слух, так? Я читал об этом тогда, когда ты и твоя сестра исполняли бетховенский цикл. Так вот, ты должен был слышать что-то помимо шума — какой-то звук, увязываемый с музыкальной нотой, что поможет нам найти Таню. Вспоминай. Крепко подумай.

Я помнил, что эти маленькие музыканты, даже с мешками на голове, все равно имеют большие уши. А этот был не просто музыкант, а один из тех музыкальных самородков, которые могут назвать любую ноту в гамме или даже четверть тона между ними. Такие люди обладают тем, что музыковеды называют «абсолютным слухом».

Ребенок очень старался, видно, помимо музыкального таланта он имел хорошие мозги.

— Вы правы, — взвизгнул он, его толстенькое личико сияло. — Там был телефон, это во-первых. Он дважды звонил. Я точно помню. Чуть выше ноты «си». Нет двух телефонов, которые бы имели одинаковый звонок, наш дома — «ля диез».

— Хорошо, — подхватил я. — Что еще?

Его пухлые щеки напряглись от усилия.

— Ну, еще лифт, на котором мы поднялись. Когда мотор включился, это было почти «ре диез». То есть, это когда он начал двигаться, а до того это было четверть тональный бемоль. Я уверен, что где-то в здании есть второй лифт. Из квартиры было хуже слышно, но я уверен, он звучал как «фа», чуть выше.

— Прекрасно! — воскликнул я. — Но нам нужно что-нибудь вне здания, если возможно. Чтобы определить район. Гудок фабрики или, может быть, железнодорожный переезд.

— Я не припоминаю чего-либо подобного, — сказал он в свойственной ему довольно формальной, книжной манере говорить. — Хотя подождите. Где-то рядом там должна быть школа. Я слышал, как звенел звонок на утренние занятия, на перерывы. И днем тоже, в четверг.

— Какой тон у звонка? Это бы очень помогло.

— Позвольте подумать. — Он закрыл глаза и стал производить какие-то мурлыкающие звуки. — Есть! — почти закричал он. — Школьный звонок между «до» и «ре бемоль». Я помню, мне хотелось, чтобы они настроили его пониже или повыше немного. Это ужасно раздражало. Впрочем, я не выношу диссонанс.

Но сферу поисков эти находки не сужали, потому что в Лос-Анджелесе школ почти так же много, как и машин. Но потом Саша вспомнил нечто действительно важное. Оказалось, что перед тем, как приехать в укрытие, они миновали какой-то транспорт, который гудел, а не звучал, как обычный автобус или трамвай. Это был важный момент, потому что в городе осталась только одна троллейбусная линия. По остальным маршрутам ходят автобусы и трамваи. Так что теперь я знал: нужное нам место находится недалеко от Шестой улицы, в какой-то точке вдоль нее.

К тому времени у нас оставалось всего три часа до того момента, когда должен был последовать звонок, разумеется, если похитители придерживаются своего графика. Поэтому я посадил Сашу в конспиративную машину, и с сержантом Маннингом и тремя детективами, следовавшими сразу за нами, мы начали прочесывать пять школ — начальных и средних, которые находились в пределах слышимости от Шестой улицы в разных частях троллейбусной линии, к счастью, не очень длинной.

Их администрация принимала нас за сумасшедших, но сделала нам одолжение, коротко прозвонив школьными звонками. Им, вероятно, понадобилась вооруженная охрана, чтобы удержать учеников от попытки сорваться домой при первом же звонке.

В третьей школе, услышав звонок, Саша замер и сказал:

— Вот этот, мистер Гамильтон, — все еще между «до» и «ре». Ужасно!

Теперь мы должны были прочесывать район в поисках многоквартирного дома с двумя лифтами. Таких больших домов оказалось немного, мы нашли шесть, прежде чем мальчик услышал и опознал тон звука лифта. И здесь мы чуть не дали маху, из-за ужасной спешки едва не забыв попробовать служебный лифт. По мне, он шумел точно так же, как и все остальные, но Саша торжествующе воскликнул:

— Слышите! Начал чуть ниже «фа», потом перешел чуть выше на чистую ноту. Как будто его настроили — правда, странно? Так редко бывает с естественными звуками.

Теперь настал момент поговорить с управляющим зданием, но от него было мало толку. По крайней мере в дюжине квартир этого большого дома в последние несколько дней сменились жильцы. А что касается посетителей, то в такое большое здание с черным входом можно было ночью незаметно провести целую роту.

Но если бы нам пришлось проверять все квартиры, снятые в течение последнего месяца, нам бы не хватило времени. На деле же, однако, этого не потребовалось, тоже благодаря Саше. Мы потихоньку проходили по коридору четвертого этажа. Вдруг мальчик застыл и сделал нам знак затихнуть.

Я слушал, но не слышал ничего определенного, кроме слабых фоновых шорохов, как слуховой эффект в морской раковине, что бывает во всех домах. У Саши же уши были как у рыси.

— Там! — прошептал он, указывая на дверь 416, всего в нескольких футах от нас.

— Ты уверен, парень? — прошипел сержант Маннинг. — Если мы ворвемся не в ту квартиру, бандиты смекнут, в чем дело, и тогда произойдет черт знает что.

— Конечно я уверен, — пропищал Саша. — Я знаю, потому что…

— Если он говорит, то это точно, — вставил я свое грошовое мнение, — можете положиться. Лучше не тратить лишнего времени, сержант.

Маннинг холодно взглянул на меня, как бы сказав: «Я займусь тобой позднее, салага». Потом он отодвинул Сашу с линии огня. Моя роль была окончена, и если это не та квартира, то мои рейды с сыскной командой прекратятся тоже.

Маннинг и его ребята мастерски выбили дверь тяжелыми ботинками, — почти сорвав ее с петель. Внутри, застигнутые врасплох, находились Ларрана и его банда. Прежде чем их глаза окончательно вылезли из орбит от удивления, детективы защелкнули на них наручники.

Маленькая Таня тоже была здесь, и в полном порядке. Более того, она, похоже, очаровала всю банду.

Когда все было кончено, у меня оставалась пара вопросов к Саше.

— Мне бы хотелось узнать, — спросил я его, — как так получилось, что ты запомнил все эти разрозненные музыкальные звуки. Не может же быть, что ты специально запоминаешь все, что слышишь каждый день, — или это так?

— Нет, — признался он почти с сожалением. — Но понимаете, мистер Гамильтон, я обычно практикуюсь по крайней мере шесть часов в день. Когда они меня заперли без моей скрипки, было ужасно скучно. И поэтому я начал извлекать те музыкальные уроки, какие были возможны в данных обстоятельствах. Я регистрировал любые тончайшие звуки, особенно если тон был необычным. Я не собирался использовать эту информацию, конечно; просто, чтобы заняться чем-нибудь и держаться в пределах своей профессии. Только когда вы начали спрашивать меня, я понял, что у нас есть хороший материал для работы.

У меня оставался последний вопрос.

— Как ты определил квартиру? Я не слышал никаких звуков. Это должно было быть что-то очень слабое и тонкое.

Он слегка покраснел.

— Да, это был слабый звук, но я боюсь, вы будете разочарованы.

— Почему же?

— Ну, потому что после того, как я определил все эти звуки неодушевленных объектов, таких как лифты и телефоны, мне следовало бы продолжить в том же духе, — он смущенно улыбнулся, — но дело в том, мистер Гамильтон, что я услышал Танин голос — вот и все!

Ну, а мне приписали большую заслугу, чем следовало, потому что, как вы видели, основную работу проделал Саша. Я также получил два бесплатных билета на исполнение детьми Борофф Крейцеровой сонаты. Великолепная игра — поистине они довели этот опус до совершенства!

Перевод: Я. Виноградов, О. Виноградова

Барабанщик

Содержание его снов резко и неожиданно изменилось. Очаровательная девушка, которую он преследовал по залитому лучами солнца саду, бесследно исчезла. Он искал ее всюду и, так и не найдя, впал в отчаяние, поскольку лишь во сне мог наслаждаться обществом молоденьких стройных девушек. Он уже собирался было выследить одну из ее призрачных сестер, когда впервые заметил, что небо сильно потемнело. Перед глазами поплыла странная, почти неуловимая для взгляда дымка, которая стала медленно, но неумолимо опускаться на окружавший его игривый и беззаботный мир. Солнце превратилось в едва различимое, маслянисто-багровое пятно, в мгновение ока придав веселому ландшафту непривычный и даже зловещий оттенок.

В последнее время подобные перемены происходили с ним все чаще. Безмятежная и счастливая в ярком свечении Земли Снов, к нему приходила его давно забытая юность, и он забавлялся, наслаждаясь притоком божественных сил и ничем не сдерживаемой свободы, что было достижимо теперь, увы, лишь в сновидениях. Однако постепенно — сначала лишь изредка, а в последнее время все чаще — в этом упоительном, пьянящем плавании в ночи стали происходить внезапные перемены настроения, превращавшие его переживания в сплошную пытку.

Вот и сейчас его со всех сторон окружали порожденные сном миниатюрные, а то и просто крохотные создания, разбегавшиеся в разные стороны подобно муравьям в струе ядовитого аэрозоля; уносясь на своих бесшумных ножках, они оглушали пространство сливавшимися воедино воплями страха, хором призывая спасителя: «Барабанщик! Барабанщик!»

Барабанщик! Он в очередной раз вспомнил его, а вспомнив, опять испугался. До него с отчетливой и безрадостной ясностью наконец дошло, что теперь он сам стал объектом преследования, оказался низверженным со своего величественного пьедестала, делавшего его повелителем царства снов, в бездонную пропасть выматывающего душу страха. Вместо того, чтобы своенравно управлять окружавшими его со всех сторон крохотными существами, он сам куда-то мчался, едва ли не летел, скрываясь от неведомого ему преследователя, который не был простой смертью, но именно от своей загадочной сущности становился еще более страшным и кошмарным.

Как и в прошлые разы, он куда-то бежал, выматываясь до такой степени, что все его тело превращалось в единый комок полыхающей, агонизирующей плоти; ему приходилось, задыхаясь и захлебываясь рыданиями, укрываться от таинственного врага, устремляясь к спасительному покрову родного дома. В самое последнее мгновение он каким-то чудом успевал заскочить в него, захлопнуть за собой дверь и… проснуться. Он лежал, насквозь промокший от липкого, холодного пота, с дико бьющимся сердцем, но уже бодрствуя — о, как радовался он этому пробуждению! — и чувствуя себя в безопасном окружении собственной постели.

Некоторое время он продолжал находиться в состоянии полной неопределенности, расходуя драгоценные секунды на то, чтобы разобраться, что же за существо гналось за ним. Оглушенный и одновременно изумленный отравленными воспоминаниями, он оглядывался вокруг себя, боясь устремить взор прямо перед собой и вместе с тем холодея при одной лишь мысли о том, что ему и в самом деле удастся разглядеть то, что доселе было столь тщательно от него сокрыто.

Там, на дальнем краю подернутой дымкой, воображаемой территории, таилось громадное красное существо, волосатое и зловеще-неуклюжее, с яростной одержимостью пытавшееся сокрушить его порожденное сном жалкое убежище. Громадные передние лапы диковинного зверя были устремлены ввысь, а все тело раскачивалось из стороны в сторону, пока оно преследовало свою жертву.

Словно погруженный в клейкую массу собственного страха, он видел, как сужается окружавшая его зона безопасности.

Какой-то шанс на спасение у него, однако, все же сохранялся. Ему надо было спрятаться. Вон за тем деревом — откуда оно появилось? — с толстым стволом. Он проворно юркнул за него и, задыхаясь, обнял его спасительную, покрытую шершавой корой древесную плоть. На какое-то мгновение он почувствовал себя в безопасности, но тут же заметил, что кора начала терять свою былую жесткость, становясь все более гладкой и прохладной. Дерево стало чуть поблескивать, преображаясь у него на глазах, а потом сделалось почти прозрачным, будто отлитым из слегка дымчатого стекла. И теперь Барабанщик отчетливо видел его…

Согбенная, напряженная фигура чудовища выпрямлялась во весь рост, лапы триумфально взметались ввысь — спящий тоже словно сбрасывал с себя охватившее его мимолетное оцепенение и судорожно извивался, всей душой желая в такие мгновения взмыть ввысь.

И в тот же миг у него за спиной вновь раздавался хриплый рев. Гонка продолжалась…

На какие-то секунды возможная лишь во сне легкость движений вселила в него надежду на спасение. Он с размаха бросился вперед, уверенно перелетал над канавами, заборами, стволами деревьев и реками, без малейшего усилия проносился над испещренными препятствиями холмами, склоны которых вздымались перед ним почти вертикальной стеной. Его ноги отыскивали спасительную тропу в непостижимом хитросплетении колючего кустарника, и он гигантскими прыжками преодолевал уходящие в небо барьеры, возникавшие буквально из ничего и преграждавшие ему путь. Никто не мог бы сравниться с ним по легкости и гибкости движений, он был готов потягаться с самим солнцем, плавно скользившим по небу, отталкивая летящими ногами весь мир; в такие мгновения он был подобен самому богу Меркурию…

Но вскоре омерзительные хрипы Барабанщика вновь стали доноситься до его ушей, а нежные зыбучие пески, заполонившие Землю Снов, все сильнее замедляли его отчаянный бег. Каждый шаг теперь давался ценой громадного напряжения сердечной мышцы, пока он пересекал поросшие мокрой травой луга, опустевшие улицы, захламленные комнаты, по которым никогда не ступала нога человека, длинные-длинные коридоры, за изгибами которых притаились застывшие в готовности к прыжку кошмарные чудовища.

Он продолжал борьбу, подстегиваемый страхом неминуемой гибели, пересекал громадный подвал — черный и промозглый, осклизлый пол которого загромождали проржавевшие части невообразимых механизмов.

И постоянно ощущал непосредственно у себя за спиной глухой топот косолапого Барабанщика, преследовавшего его с неумолимой настойчивостью.

Спящий внезапно принял решение — совсем простое, но ранее почему-то ускользавшее от его внимания. Там, впереди, прямо у него по курсу, находилась отвесная скала, с которой он сможет броситься вниз и нырнуть в воду, оставив своего преследователя с носом.

Задыхаясь, он принялся карабкаться по каменистому склону, со все большим трудом извлекая ноги из сырой, вязкой грязи. Добравшись до вершины, он издал торжествующий крик, символизируя этим вызов, который он бросал Барабанщику, и в следующее мгновение с ликованием в сердце кинулся в бездну, в глубине которой меж стенами узкого ущелья бесновался пенящийся матово-черный поток.

Несколько часов длился этот тошнотворно убыстряющийся полет, пронзительный свист в ушах попросту сводил его с ума, но наконец дикая река взметнулась ему навстречу и приняла его в свое чрево. Наконец-то он понял, что это свершилось. Он словно свалился в тесную и все более сужавшуюся расщелину между страницами своей любимой и давно забытой книги — «Сказки братьев Гримм» — и весь напрягся, ожидая встречи с обжигающим пламенем ледяной воды.

Но получилось почему-то так, что он оказался по пояс в затхлом болоте, тогда как его усталый мозг продолжали терзать булькающие вопли Барабанщика.

А потом он увидел впереди себя железнодорожное полотно, по которому стремительно несся вытянутый, длинный, обтекаемый предмет, весело искрящийся огнями и грохочущий по стыкам рельс. Вот промелькнули окна пассажирского вагона, похожего на фоне неба на яркую цветную вспышку жгучего пламени. Вагон был заполнен изысканно одетыми людьми, которые беззаботно отхлебывали из своих стаканов какие-то напитки и весело болтали. При виде этого зрелища его сердце наполнилось безотчетной, щемящей тоской.

Если его спасут, то он сможет присоединиться к безопасной и счастливой массе пассажиров, а нет — тогда погибнет под громадными грохочущими колесами. В следующее мгновение он увидел себя лежащим на шпалах, съежившегося между рельсами и ожидающего того момента, когда пыхтящий локомотив сокрушит его своей немыслимой, убийственной массой.

Однако состав неожиданно заскрежетал проржавевшим, старомодным стальным скотосбрасывателем и остановился в нескольких ярдах от его лица. Все огни тотчас погасли, а сам он резко вскочил на ноги и побежал вдоль темных вагонов, колотя во все двери и крича: «Помогите! Впустите меня! Пожалуйста, пожалуйста, ради Бога, впустите меня!» В ответ не послышалось ни звука — разве что доносились глухие, монотонные шлепки подтекающего масла, едва различимое шипение вырывающегося наружу пара, да ехидное, злобное похохатывание клапанов.

И снова этот неумолимый, странно-ритмичный топот когтистых лап: Луб-ДУП! Луб-ДУБ! Прекратив свои тщетные мольбы, он снова сорвался с места и уже не глядел на поезд, который, словно по дразнящей иронии судьбы, вспыхнул всеми своими огнями и вновь устремился вперед — в мир безопасности и света.

Где-то в глубине его сознания зловещий голос повторял бессмысленную фразу, которая эхом вторила топоту ног Барабанщика: «Систола! Диастола! Систола! Диастола!» Неведомый голос презрительно насмехался над ним, пока спящий человек летел вперед, следуя непостижимым даже ему самому курсом.

Он уже почти выхолостил все скудные запасы своих сил, и в этот момент, как, впрочем, и всегда, впереди показались знакомые огни родного дома, радостные и дружелюбные — там его поджидало спасительное убежище надежных каменных стен.

Он вскарабкался по ступеням крыльца, чувствуя на спине разгоряченное хриплое дыхание преследовавшего его попятам Барабанщика. Мохнатая когтистая лапа скользнула по его обнаженной шее, разрывая воротник рубахи, и от этого внезапного прикосновения он почувствовал, как сердце вновь переполняется ощущением дикой, леденящей паники. Но вот дверь захлопнулась, отсекая путь его грозному преследователю, и он побрел по длинному, темному коридору к своей спальне. Вот закрылась очередная тяжелая дверь, щелкнула задвижка, и он, сотрясаясь от раздиравших грудь отчаянных рыданий, рухнул на кровать, застыв в неподвижной позе.

Еще никогда враг не подбирался к нему столь близко, и пока он лежал, тихо вздрагивая от обессиленного плача и едва различимых, бессвязных фраз благодарности и признательности судьбе, в приближающемся рассвете чудесного утра постепенно стали проступать то четче вырисовывавшиеся, то снова расплывавшиеся очертания знакомых предметов. Вся его одежда промокла от пота; сердце нестройно подрагивало, но снаружи, из сада, доносилось все более громкое чириканье вьюрков, хотя теперь он уже не спал — и был в безопасности.

Едва осознав это, он почувствовал, как его захлестнула мучительная от своей безудержной мощи волна облегчения, и он позволил себе безмятежно разметаться на смятых простынях.

— Это все вчерашняя проклятая жирная пища, — пробормотал он себе под нос. — Не надо было даже прикасаться к ней…

И тут же замер, отказываясь верить в чудовищный кошмар. Что это? Чьи тяжелые шаги ступают там, в холле?

Что-то шло по коридору, приближаясь к дверям спальни, и сердце его вдруг забилось в унисон звукам чуть поскрипывающих половиц.

В следующее мгновение раздался оглушительный треск, и массивная дверь разлетелась прямо по центру, словно была сделана не из дерева, а из мокрой картонки. Волосатая лапа, на которой отчетливо прорисовывались тугие мускулы, яростно протиснулась в проломанное отверстие и принялась ощупывать пространство перед собой.

Он закрыл глаза. Грохот сердцебиения нарастал в безумном крещендо. Забравшись под одеяла, съежившись подними и цепенея от страха, он почувствовал, хотя, разумеется, ничего не мог видеть, прыжок Барабанщика, опустившего свое грузное тело на его слабо вздымавшуюся грудь.

От этого внезапного соприкосновения с грубым и лохматым существом биение его сердца замерло, словно подчинившись повелительному взмаху руки невидимого регулировщика жизненного движения. Какое-то бесконечно долгое мгновение он чувствовал усевшееся у него на груди существо и ощущал теплое зловоние его дыхания, вырывавшегося из угрожающе подрагивающих ноздрей.

Из этого второго сна, который, казалось, обманным путем перенес чудовище в его реальный мир, спасения уже не было. Две пучины — одна черная и холодная, а другая пурпурная и теплая — внезапно нахлынули на него, словно вступив между собой в безмолвную и бесполезную тяжбу. Он осознал — правда, уже слишком поздно — что именно уселось ему на грудь, но знание это пришло вместе с окончательным воцарением торжества темноты, ввергнувшей его в ночь, конца которой не было и никогда не будет.

Обнаружили его в то же самое утро. На груди его, аккуратно вобрав когти и мягко урча, покоился большой персидский кот Белшазар, который мирно дремал в теплых лучах солнца, освещавшего перекосившееся от невыносимой боли лицо его хозяина.

Врач поставил диагноз — тромбоз сердечной мышцы. Это действительно означало смерть.

Перевод: О. Коняева

Спаситель

Это была самая большая и сложная машина изо всех, когда-либо созданных человеком, только комплекс — вспомогательные сооружения — занимал целых два квартала, уходя на сотни футов в глубь земли. В сердце находились пятьдесят огромных электронно-вычислительных машин. Каждую тысячную долю секунды они должны были решать тридцать тысяч частных дифференциальных уравнений. Энергия, которая требовалась этой машине, чтобы успешно работать с массой в М фунтов, определялась широко известной формулой: Е=МК^2.

И при этом не была, как в уравнении Эйнштейна, скоростью света; но она, тем не менее, составляла настолько большую величину, что только один источник энергии мог использоваться в данном случае — термоядерная реакция, основанная на слиянии ядер водорода.

Проектирование машины и разработка теории ее эксплуатации заняли тридцать лет, сооружение — еще десять. Она обошлась в три миллиарда долларов, и эта сумма должна была быть погашена тринадцатью странами в течение ста лет.

Как и атомную бомбу, эту машину нельзя было испытать по частям; лишь полная, окончательная сборка позволила бы установить, чем закончится все предприятие: успехом или провалом.

В нужный момент планировалось использовать образец массой в 1 миллиграмм. Это была самая большая, сложная, дорогостоящая, очаровательная и опасная машина, которая когда-либо была построена. А двое людей решили разрушить ее. Для этого им пришлось бы высвободить большое количество термоядерной энергии. Это был единственный выход в сложившихся обстоятельствах. Решение было принято скрепя сердце. Возможно, следовало бы связаться с властями в Вашингтоне, поскольку машина, хотя и была продуктом международного сотрудничества, территориально размещалась в Калифорнии; однако это было опасно, учитывая острую нехватку времени. Бюрократическая робость вполне могла бы послужить причиной роковой задержки. Поэтому, зная все возможные последствия, двое ученых сделали то, что, по их мнению, следовало сделать. Машина вместе с несколькими блоками вспомогательного оборудования, включая уникальные компьютеры, испарилась. Сами они спаслись на скоростном самолете.

Стенограмма предварительного слушания

Соединенные Штаты против д-ра Карнота

Соединенные Штаты против д-ра Кента

14 апреля 2015 г.

(выдержка)

Судья Кларк. Откуда этот человек мог знать правила эксплуатации машины, в то время как она никогда не испытывалась?

Доктор Карнот. Теория широко обсуждалась во многих научных изданиях и даже в научно-популярных журналах. Он же был разносторонним специалистом. Кроме того, вовсе необязательно было понимать теорию; в ней могли разобраться не более 40–50 человек во всей стране. Он, должно быть, видел многочисленные фотографии приборов управления. Процедура запуска машины очень проста; любой инженер может управлять нониусом.

Судья Кларк. Думаю, вам следует рассказать суду обо всем, что произошло, с самого начала. Ваша непонятная скрытность вызвала множество домыслов. Вы понимаете, что, если будете признаны виновным, то предстанете перед уголовным судом ООН.

Доктор Карнот. Да, Ваша честь. Я понимаю.

Судья Кларк. Очень хорошо. Продолжайте.

Доктор Карнот. В тот вечер на объекте не было никого, кроме нас с доктором Кентом. Совершенно случайно мы решили проверить кое-какие мелкие неполадки в токоподводящих шинах. К нашему удивлению, когда мы зашли на пост управления, машина работала.

Судья Кларк. Как вы определили, что машину кто-то использует?

Доктор Карнот. Мы с доктором Кентом были невероятно поражены. Из показаний приборов мы поняли, что этот человек, кто бы он ни был, задействовал колоссальное количество эргов — то есть, энергии. Во много раз больше, чем осмелились бы использовать мы за многие месяцы. (В этот момент вставил свой вопрос сенатор Кинг.)

Сенатор Кинг. Как он попал на объект? Как насчет системы безопасности?

Доктор Карнот. Как вам известно, машина находится под международной юрисдикцией, и работы над ней финансируются ООН. Поскольку между участниками нет никакой конкуренции в военной области, работа носит чисто научный характер и ни одна страна не может быть лишена права доступа. Конечно, комплекс защищен от психически ненормальных; но этот человек работал на нем в должности техника 5-го класса и должен был знать, как обмануть инфракрасные и другие системы сигнализации.

Судья Кларк. Давайте не будем уклоняться от сути дела. То, как он попал туда, не столь уж важно в данный момент. Важно то, что вы хорошо знаете, кто он такой. Раньше же вы утверждали, что не имеете на этот счет никаких сведений. Как это прикажете понимать?

Доктор Карнот. Я был вынужден лгать.

Судья Кларк. Вынуждены?

Доктор Карнот. Да, Ваша честь. Я надеюсь, что все прояснится чуть позднее в ходе моих показаний. Сейчас же разрешите мне объяснить, в какое затруднительное положение мы попали. Машина определенно работала, и причем с момента пуска прошло уже около 8 минут. Мы не могли быть уверены в том, что она сработает, — я имею в виду, в том объеме, который был запрограммирован незваным гостем; но теория разрабатывалась весьма тщательно, и все расчеты, на которые, как вам известно, ушли многие годы, были как следует проверены. Особенностью машины, связанной с необходимостью решения тысяч сложнейших дифференциальных уравнений, является невозможность прекращения или поворота вспять ее работы без опасности для целого штата, а возможно, еще большей территории. Сочетание колоссальных энергий и поворота пространственно-временного континуума, которое должно иметь место по теорий, может уничтожить все живое на сотнях квадратных миль, По этой и другим причинам мы никогда не планировали проведение экспериментов с массами более 1 грамма.

Судья Кларк. Разъясните нам, пожалуйста. Разве нельзя было просто выключить машину? Отключить энергопитание?

Доктор Карнот. Если теория верна, то да. Но я позволю себе провести аналогию с размыканием электрической цепи, по которой протекает ток силой в миллионы ампер: ток пробивает зазор, образуя вольтову дугу, которую очень трудно бывает погасить. В данном же случае речь идет не о миллионах ампер, а об энергии, сопоставимой с той, которую испускает большая масса солнечного вещества. Короче говоря, единственным способом предотвратить завершение этой операции было высвобождение такого количества этой энергии, которой оказалось бы достаточно для разрушения большей части комплекса. Это, по крайней мере, могло спасти населенные районы. Не забывайте, что в нашем распоряжении было всего 12 минут, чтобы выбрать направление действий.

Судья Кларк. Но вы даже не были уверены в том, что машина сработает, то есть, что он останется в живых. Тем не менее, вы намеренно стерли с лица Земли объект стоимостью три миллиарда долларов.

Доктор Карнот. Мы просто не могли рисковать, Ваша честь. Если бы он остался в живых и успешно завершил намеченное, всему миру грозила бы невообразимая опасность. Даже с философской точки зрения она была бы больше, чем может охватить ум человека.

Судья Кларк. Но до сих пор никто из вас обоих не разъяснил этот вопрос. Суд все еще находится в полном неведении. Кто был этот человек и что он пытался сделать?

Доктор Карнот. До настоящего времени мы не были готовы давать показания. Но если из зала будут удалены все, кроме вас, президента и нескольких высокопоставленных официальных лиц, я постараюсь ответить на все вопросы. Все дело в том, что, как вы увидите в дальнейшем, значительная часть общественности может вполне одобрить то, что попытался совершить этот человек. Неизвестно, удастся ли убедить непрофессионалов — людей, не привыкших к научным абстракциям, — в том, какая опасность заключалась в его намерениях. Я могу лишь надеяться, что суд примет это к сведению. Я должен также дополнительно сообщить, что мы с доктором Кентом всерьез задумывались над тем, чтобы вообще отказаться от дачи дальнейших показаний, а просто-напросто признать себя виновными в умышленном разрушении машины. В таком случае, если бы вы решили передать нас для уголовного расследования в ООН, нам, возможно, пришлось бы поступить точно так же, значит ваши записи пришлось бы уничтожить. Единственной причиной, побуждающей нас давать показания, является отнюдь не стремление спасти свою жизнь, а надежда на то, что мы сможем внести свой вклад в конструирование новой машины. А также в дальнейшую разработку проблем, связанных с ее эксплуатацией, Широкой общественностью, я имею в виду.

Судья Кларк. Я должен принять вашу позицию со всей серьезностью, это очевидно. Итак, вы настаиваете на том, чтобы зал был освобожден от большинства присутствующих, а трансляция заседания прекращена? Пресса, выдающиеся ученые, сенаторы — разве они недостаточно подготовлены для того, чтобы выслушать ваши показания?

Доктор Карнот. Я имею в виду, что чем меньше людей будут слышать меня, тем меньше вероятность нежелательной утечки информации. Я уверен, что суд придет к такому же заключению, когда выслушает мои показания до конца.

Судья Кларк. Ну, хорошо. Пусть выведут из зала суда всех присутствующих, кроме президента, членов Совета национальной безопасности и председателя Исследовательского комитета Конгресса. Все электронное оборудование будет отключено; зал будет окружен электронной завесой. Объявляется перерыв на 2 часа, до 15.00.

Предварительное слушание

(продолжение)

Судья Кларк. Мы готовы выслушать ваши показания, доктор Карнот.

Доктор Карнот. Ваша честь, могу ли я получить от вас стопроцентную гарантию, что никто за пределами этого зала не может услышать нас?

Судья Кларк. Да. Электронный занавес, который, как утверждают ваши коллеги-ученые, подавляет радиоволны любой длины, включен на полную мощность.

Доктор Карнот. Если я в ваших глазах выгляжу чрезмерно осторожным, то, как вы впоследствии убедитесь, тому есть серьезные причины.

Судья Кларк. Надеюсь. А теперь не соблаговолите ли сообщить нам, что вы на самом деле имеете в виду? Кто был этот человек? Кстати, еще не выяснили, кто он такой? Нет? И что же он такое замышлял, что вы так перепугались?

Доктор Карнот. Его имя не имеет значения; оно было в записке, которую он оставил.

Судья Кларк. В какой записке? Вы ничего не говорили о записке. Суд старается установить личность этого человека, и все время…

Доктор Карнот. Простите меня, Ваша честь. Мы считали, что эту часть наших показаний следовало придержать до настоящего момента. Этот человек оставил записку, в которой объяснялось, что он собирался сделать с машиной времени.

Судья Кларк. Так что же?

Доктор Карнот. Он настроил машину на перемещение на две тысячи лет назад. Это потребовало огромного количества энергии. Видите ли, это зависит не только от массы, но и от времени.

Судья Кларк. Две тысячи лет!

Доктор Карнот. Совершенно верно, Ваша честь. Это само по себе очень плохо. Одно дело послать назад во времени небольшую массу или стерильное насекомое, но даже в данном случае есть трудно предсказуемые опасности. Настоящее сложнейшим образом связано с прошлым — вытекает из него, по сути дела. Это все равно, что изменить истоки реки: небольшие изменения в истоке могут повлечь за собой колоссальные последствия в устье. Даже переместить его миль на пятьдесят. А тут современный человек в мире двухтысячной давности — откровенно говоря, мы просто не можем себе представить, что он мог натворить. Кажется невероятным, что он мог изменить ваше сиюминутное бытие, и тем не менее, по теории вся наша Вселенная могла бы стать совершенно другой или просто прекратить существование. Не спрашивайте меня, где и как.

(В этот момент свой вопрос задал профессор Пирениан из Совета национальной безопасности.)

Пирениан. Почему вы с доктором Кентом не послали другого человека наперехват? Ваш посланник, несомненно, мог настроить машину так, чтобы попасть туда первым и убрать нарушителя до того, как он сможет что-либо сделать.

Доктор Карнот. Мы думали об этом даже в те несколько минут, которые были в нашем распоряжении. Но мы боялись, что весь этот мир может исчезнуть до того, как мы остановим безумца. Поверьте мне: здесь кроются умопомрачительные парадоксы; никакие математические споры не могут разрешить их, только эксперимент. Мы не могли рисковать, вот и все.

Пирениан. Вы, конечно, правы. Господа, может быть, нам следует порадоваться тому, что вместо нас там оказались доктор Карнот и доктор Кент.

Доктор Карнот. Вы до сих пор еще не представляете подлинной опасности. Все, что я изложил, применимо лишь к случайному путешествию в далекое прошлое, совершаемому из внезапного побуждения, когда у человека нет конкретных намерений. А у Майкла Наусса был свой особый план — дикий, безумный и, тем не менее, в своем роде изумительный. Такой, который безрассудно, не задумываясь о последствиях, поддержала бы мировая общественность, или, по крайней мере, значительная ее часть. Я имею в виду эту страну и государства Европы, но не Азию, в большей ее части. Кроме того, он установил нониус с абсолютной точностью, что делало его план еще более реальным.

Судья Кларк. Что же он намеревался сделать?

Доктор Карнот. Согласно записке, этот человек захватил с собой магазинную винтовку и пять тысяч патронов. Он собирался, не более и не менее, а именно освободить Иисуса Христа из рук римских легионеров. Короче говоря, предотвратить распятие. И кто скажет, что он не добился бы своего, имея при себе современное оружие? А что тогда? Последствия могли быть ошеломляющими. Если отбросить христианскую догму, утверждающую, что Иисус должен был умереть за наши грехи, какое воздействие это оказало бы на будущее, на весь ход истории, как светской, так и религиозной? Может быть, Иисус сам не дал бы этому безумцу спасти себя, но разве можно быть уверенным в этом? Если вы спросите первого встречного сейчас, в 2015 году: надо ли нам спасти Иисуса Христа от распятия, то что он ответит? На чьей стороне он окажется? На нашей или на стороне Майкла Наусса? Вот почему мы с доктором Кентом разрушили машину, и вот почему мы сейчас стоим перед этим судом. Мы полагаем, что слушание не должно быть предано гласности. Решение за вами. Мы уже приняли свое в тот вечер.

Перевод: Ю. Копцов, А. Ельков

Фанатик

Они лежали на холме. Внешне они абсолютно не подходили друг к другу: он был лохматый и неопрятный брюнет, коротышка, и в его глазах горел фанатичный огонь нетерпимости; она же была безупречна в идеально чистом летнем платье, этакий эталон холодной нордической блондинки.

Солнце нырнуло за горизонт — казалось, от прикосновения раскаленного докрасна диска земля задымилась.

— Сейчас ты увидишь, — пробормотал он.

— Если бы я не успела узнать тебя, я бы решила, что ты говоришь серьезно.

— Я говорю чертовски серьезно. Достаточно серьезно, чтобы начать принимать меры, и не откладывая. — Он недоуменно оглядел ее. — А я-то думал, ты все поняла. Что ты не такая, как все эти чурбаны в баре.

Огонь в блеклых глазах под тяжелыми бровями загорелся еще ярче.

— Я должен был это понять, — сухо сказал он. — Сам виноват: вообразил, будто встреченная в баре девица может, для разнообразия, иметь хоть каплю мозгов. Так вот, Юнис…

— У мужиков в баре мозги есть, сколько они ни пей, — перебила она, — а женщины, конечно, из другого теста. Так, да? А если уж хочешь знать правду, так это не в моих мозгах сомневаться надо, а в твоих — раз ты в самом деле веришь, что…

— Тихо, — оборвал он. — Вот они. Смотри и узнаешь кое-что. Если только тот еще здесь.

Из пещеры вылетали нетопыри — казалось, их тут миллионы, хотя опытный натуралист определил бы их число менее чем в десяток тысяч. И все-таки стая, похожая на вырывавшийся из пещеры столб густого дыма, поражала воображение, напоминая гигантские стаи странствующих голубей, затемнявших небо Америки еще столетие назад.

Джерри в бинокль изучал края тучи. Вдруг он схватил девушку за руку, краем сознания отметив упругость ее тела: великолепный образец, мельком подумал он. Крепкая, как молодая кобылица, разве что поглупее. А жаль — он-то надеялся, что они будут союзниками.

— Смотри! — почти крикнул он. — Там, правее остальной стаи — видишь группу из восьми… нет, девяти нетопырей? Взгляни — что ты заметишь?

Он протянул ей бинокль, но она отмахнулась.

— Я вижу и так, — спокойно сказала она, на миг сузив огромные голубые глаза.

— Ну? — нетерпеливо спросил он. — Да или нет?

— Просто летучие мыши, по-моему.

— Черт! — рявкнул он. — И зачем только я теряю время?! Я же говорил тебе, на что надо смотреть… а теперь они слишком далеко. — Он почти с отвращением посмотрел на девушку. — Ты что, в самом деле не видела разницы?

— Бога ради, Джерри, я же не специалист! Я ничего не знаю о летучих мышах! Все летали — вверх-вниз…

— Черта с два. Одна из них парила. Как ястреб. Я ее в третий раз вижу. Она на самую малость крупнее, может быть, немного другого цвета. Это все неважно, конечно, но вот то, что она парила — важно. Нетопыри этого не умеют. Они не парят. Может быть, потому, что ночью нет восходящих воздушных потоков, которыми пользуются птицы; может быть, просто потому, что в парении невозможно охотиться за насекомыми. Как бы там ни было, а нетопыри не парят!

Он вытащил из кармана распухшую записную книжку в картонном переплете и что-то в ней подчеркнул. Закрыв ее с видом человека, принявшего окончательное решение, он заявил:

— Готово. У меня достаточно данных. Теперь пора что-то делать.

— Данных про что? Не про эти же мелочи, которые…

— Не «про что», а «о чем», — с раздражением поправил он, почти не слушая, и яростно продолжил: — Мелочи! Значит, ты вчера плохо слушала и ничего не поняла. Животные чрезвычайно негибки в некоторых аспектах своего поведения. А я то пса вижу, который никогда не вертится на месте перед тем, как лечь; то голубя, что никогда не дергает головой; то летучую мышь, которая не порхает, а парит…

— Ты просто помешался на своей идее, — возразила она. Потом осторожно-успокаивающе погладила его по плечу и добавила: — Неужели тебе никогда не хочется просто развлечься?

Он недовольно отстранил ее руку и заметил почти про себя:

— Женщины — что кошки. Когда у парня есть время и желание, им вдруг позарез надо мыть голову или навестить мамочку. Но стоит ему заняться действительно важным делом, И в них тотчас пробуждается страсть. Погоди, крошка, вот разберусь с этим делом, там узнаешь, что такое…

— Сама не понимаю, почему я трачу на тебя столько времени, — фыркнула девушка. И немного погодя ласково добавила:

— Джерри, а ты не хотел бы сходить к доктору?.. Он кисло ухмыльнулся.

— Говори уж прямо — к психиатру. Или как там сейчас говорят — к дуропевту…

Он невесело, сухо засмеялся.

— Собственно, я сам не понимаю, какого черта я пытаюсь разбудить людей, трачу силы. Любая другая культура, пусть самая чужеродная для людей, будет улучшением, потому что хуже быть уже не может. Наверно, я просто не люблю, когда меня водят за нос. Даже если они держат всех нас за идиотов…

— Господи! — воскликнула она. — «Они»!

— В прошлый раз я все сделал неправильно, — продолжал он, не обращая на нее внимания. — Я их вскрывал. Пытался сличить органы и все такое. Но какой из меня зоопатолог! И — проклятье — не к кому обратиться за помощью! Я даже послал в санитарное управление образец кроличьей крови. Попросил проверить на туляремию. Я надеялся, они заметят, что с кровью что-нибудь не так. Но эти придурки просто сообщили, что туляремии нет. То есть если в крови и было что-нибудь необычное, надо, видимо, быть к нему готовым и копать глубже, а не просто проделывать рутинную работу.

— Может быть, у низших животных есть свои уроды и просто непохожие на всех особи? — предположила она.

— Сколько-то наверняка. Но я наблюдал слишком много отклонений! И теперь я возьмусь за дело по-другому.

— Как же именно?

— Если я тебе скажу, ты побежишь в полицию или сделаешь что-нибудь еще в том же духе, — возразил он. Но в его голосе звучала надежда, и девушка поняла, что ему очень хочется с кем-нибудь поделиться.

— Я никуда не побегу, обещаю. Расскажи.

— Ну ладно… Тогда предположи, что некоторые из этих животных совсем не животные, как я уже сказал, а что-то вроде шпионов. Не спрашивай, откуда они; но откуда бы они ни были, они очень разумны. В чужом обличье они могут пробираться практически куда угодно и изучать нас: нельзя забывать, что животные бывают не только дикие, но и домашние. Я понимаю, что это звучит сюжетом банального рассказика из журнала фантастики — но ведь истина обычно по сути банальна. Ладно, пусть они знают свое дело, пусть они умны; пусть некоторые — может быть, большинство из них — скорее умрут, чем заговорят. Но во всяком обществе есть слабые, и если стресс или угроза будут достаточно сильны, эти слабые могут сломаться. Как только я заставлю кота, или белку, или, скажем, летучую мышь заговорить — по-английски, — планы этих существ рухнут, и это несомненно.

Она смотрела на него, широко распахнув голубые глаза.

— Ты хочешь сказать, что собираешься пытать животных?! Чтобы заставить их говорить?!

— Я же говорил, что ты расшумишься.

— Джерри, ты разве не понимаешь — это же просто болезнь!..

— Еще бы. Как у Пастера, когда он говорил о микробах. Как у Энштейна, когда он говорил об искривленном пространстве. Как…

— Но другие животные — которых ты… разрезал… Где ты их взял?

— Я ведь говорил, что живу в Редвудском каньоне. Говоря грубую правду — в хижине. А называя все до конца своими именами — в хибаре. Тут уж одно из двух: или налаживать личную жизнь, или спасать неразумное человечество. Так вот, в каньоне полно живности: кролики, суслики, сумчатые крысы-гоферы, олени, еноты, белки, бурундуки, ящерицы, лисы, ласки, куницы — кого только нет. И вот когда я вижу животных, которые отличаются от нормальных — я говорю не о больных или окрашенных необычно, — я пытаюсь их поймать или подстрелить. Признаться, пока я не много узнал таким образом, и к тому же был неосторожен, а некоторые из моих соседей имеют обыкновение совать нос не в свои дела. Они на меня донесли — меня оштрафовали и вынесли предупреждение. Старая история, — добавил он с горечью, — всякий раз, когда пытаешься кого-нибудь спасти, можешь быть уверен, что эти же люди тебя и распнут. Ну да теперь-то я знаю, что мне делать, и добьюсь своего — у меня будут доказательства на магнитной ленте и кинопленке, и это убедит их всех.

— И ты действительно считаешь, что если станешь пытать всех этих животных, ты заставишь кого-нибудь из них заговорить по-английски? И даже запишешь на пленку…

— Да, — твердо кивнул он и похлопал по записной книжке в кармане рубашки. — Вот это доказывает, что я прав. Сотни случаев. Кошки, которые не вылизывают Некоторые части тела, потому что не могут принять позу, естественную для каждого котенка. Петухи, которые дерутся, но в интервалах драки не клюют и не роют землю. Крот, который не откусывает головы пойманных червей… Я мог бы продолжать часами. Я понимаю, что некоторые из них были обычными животными с какими-то отклонениями от нормы. Но спустя какое-то время развивается инстинкт, если хочешь, нюх на чужих. Сотни биологов видели то же, что видел в своих путешествиях Дарвин, но он единственный разглядел за фактами систему… Я же увидел систему в естественных, казалось бы, отклонениях. Я, конечно, могу ошибаться, но вероятность того, что я прав, очень велика. Если мир не будет предупрежден, за разведкой может последовать и захват. Но если мы будем готовы…

Она некоторое время молча смотрела на него, потом жалеюще покачала головой.

— А тебе не приходит в голову, — заметила она, — что такие твои шпионы прежде всего не дали бы себя поймать?

— Наоборот! Они же не знают о моих намерениях и подозрениях и могут специально зайти в ловушку, чтобы получить возможность изучать людей вблизи.

Это ее на минуту озадачило, но потом она сказала:

— А с другой стороны: ты не боишься, что, если они шпионы и захватчики, они могут тебя убить? Если ты подберешься к их секретам?

— Могут, — хмуро согласился он. — Но я надеюсь на то, что, будучи шпионами, они не имеют оружия; согласись, вряд ли имеет смысл рисковать попасть, допустим, под машину, чтобы тот, кто наткнется на тело, обнаружил некие странные предметы, животным не положенные… Как я понимаю, они тут пока в основном для сбора информации. Есть, конечно, риск, что они могут общаться на большом расстоянии; но риск не слишком большой, не то у меня уже были бы проблемы с теми, кого я поймал или подстрелил раньше. Во всяком случае, других они предупредили бы.

— Похоже, у тебя на все найдется ответ, — сухо сказала она. — И ты намерен теперь мучить всяких маленьких зверюшек.

— Почему обязательно — маленьких? Я видел, например, оленя, который не был оленем, медведя, который прошел мимо меда и головы не повернул…

— Я могу прийти… посмотреть? Он был заметно удивлен.

— Посмотреть?.. Но я думал… это неприятное дело, я не отрицаю. Я должен это сделать — но ты… — Он замолчал и жестко посмотрел на нее. — Это что — проявление скрытого садизма? После всех этих жалостливых протестов хочется — просто разнообразия ради — крови и визга зверюшек? Вот что, барышня, прощайте; мы с вами друг друга не поймем. Оставим эту тему — и помните, это не я к вам подошел, вы сами напросились на знакомство. Уходите, меня от вас тошнит!

Она встала — высокая, гибкая, очаровательная, с безупречным профилем Снежной Королевы.

— Вы очень глупый и несправедливый человек. Я вас ненавижу!

Она удалилась с видом императрицы.

— С кем только не столкнешься… — мрачно пробормотал он. — И вот таких я пытаюсь спасти? Вот ведь, такая на вид милая, чистенькая… А, к черту ее! Наверно, это просто болезнь, и она ничего не может с собой поделать; ладно, но только не в моей лаборатории — достаточно скверно уже то, что мне приходится делать грязную работу, незачем устраивать из таких вещей спектакль…

Было уже совсем темно. Он неуклюже поднялся и побрел к своему драндулету. Почему-то он был уверен, что она сидит в машине — до города было далековато. Но она ушла. Он несколько раз позвал ее по имени, но она не отозвалась. Наконец он пожал плечами, завел мотор и укатил.

На следующее утро Джерри, стиснув зубы, готовился начать долгое и достаточно неприятное «исследование». Отвратительное, прямо сказать, исследование — но так же как некогда другой фанатик, Джон Браун, был готов убивать правых и виноватых в своем крестовом походе против рабства — борьба с рабством сама по себе была достаточным оправданием любого действия, так и Джерри полагал, что высокая вероятность правоты его предположений оправдает истязание беспомощных животных.

Сомнений хватило лишь, чтобы начать с того из пленников, в чьей сущности он сомневался меньше всего. Ведь мышь, скажем, хоть и вела себя необычно для грызуна, с меньшей вероятностью могла быть шпионом — хотя Джерри и говорил себе, что это глупая предубежденность, не обязательно соответствующая истине. Равным образом ему было бы трудно заставить себя мучить по-диснеевски симпатичного кролика. Конечно, нечестно, что тот, с кого он решил начать — молодой енот, — должен быть принесен в жертву лишь из-за своей бандитской наружности, так удачно дополненной черной маской на морде. В таком деле, Джерри понимал это, судить по внешности нелепо; жуликоватый, хитрый енот может оказаться просто зверем с поведенческими аберрациями, а милая мышка с блестящими глазками-бусинками, вполне возможно, являет собой главного вражеского агента. Но надо же с кого-то начать!..

Джерри натянул толстые перчатки, вытащил енота из клетки и не без труда привязал его к массивному столу, специально оборудованному для этой цели. Обездвиживать зверя совершенно, как делается при тонких операциях, необходимости не было; для операций, кстати, применяется и обезболивание… Все, что было нужно Джерри, — это лишить животное возможности вырваться.

Затем он зажег маленькую бутановую паяльную лампу и приблизился с ней к пленнику.

— Я знаю, что ты понимаешь меня, — обратился он к еноту, — так что притворяться нет смысла. Ничто не остановит меня, чтобы медленно сжечь тебя заживо — если только ты не ответишь мне по-английски, кто ты, кто тебя послал и зачем, и подробно. Теперь мы друг друга понимаем, верно?

При звуках его голоса енот перестал биться в стягивающих его ремнях и взглянул на Джерри яркими дикими глазами. Затем он возобновил попытки вырваться, хрипло дыша и тихо ворча.

— Как хочешь, ты сам выбрал. Значит, остается только болезненный способ, — произнес Джерри лишенным выражения голосом. Его лоб вдруг покрылся испариной. — Может быть, ты не знаешь, как обжигает огоны Может, на твоей планете не бывает несчастных случаев с ожогами? А может, в своем естественном виде ты не умеешь испытывать боль или даже умеешь не испытывать ее сейчас? Может быть, ты тогда попытаешься изображать, что тебе больно, но я знаю, как проверить это, — и не скажу тебе, как. Если ты не можешь испытывать боль — я буду знать, что прав, и с тем большими усилиями стану… доискиваться правды… Впрочем, начнем сначала.

Он подкрутил горелку — пламя превратилось в голубой конус. Быстро провел огнем по левому уху енота. Зверь зарычал и затем издал тонкий, пронзительный визг, тряся головой и дергая ухом.

— Больно, да? — сказал Джерри. — Это был только маленький пример. Поверь, когда я буду держать пламя возле самой твоей кожи, боль станет непереносимой… если ты вообще чувствуешь что-нибудь.

Я должен помнить свой долг, сказал он себе. Нельзя поддаваться жалости. Когда начну его жечь, надо будет считать пульс и сердцебиение. Он не догадается об этом, даже если попытается симулировать боль. А если пульс участится, я буду знать, что ему больно и он может сломаться, заговорить.

Он был уже готов обжечь левую переднюю лапу животного, но тут позади открылась дверь. Он резко обернулся, чувствуя, как падает сердце. Если какой-нибудь чересчур любопытный сосед увидит это…

— Ты! — вырвалось у него. — Я же сказал…

— Я должна была прийти, — проговорила она. Затем посмотрела на связанного енота, и ее голубые глаза вспыхнули негодованием. — Ах ты, бедняжка! Да ведь он же еще совсем маленький! Но почему ты взял — его?..

— Если это для тебя важно или если ты понимаешь, о чем речь, — этот енот не полоскал свою еду, если, заметь, не знал, что я за ним наблюдаю. Лучше уйди — тебе не понравится то, что сейчас будет. Но когда он заговорит, тебе придется хорошенько передо мной извиниться.

— Я не уйду, — отрезала она.

— Я могу тебя вышвырнуть.

— Тут даже замка на двери нет, — заметила она, с презрением оглядывая хижину.

— Оставайся, если хочешь. Но предупреждаю: если попытаешься вмешаться, я забуду, что ты — девушка, и ударю тебя.

Он подошел к еноту и поднес паяльную лампу к его лапе. Истязуемое животное издало пронзительный, почти человеческий вопль.

— Ну что, похоже на енота? — спросил он. — Клянусь богом, ничего подобного в жизни не слышал! Ты все еще хочешь спорить?

— Как его крик может быть нормальным — ты же его пытаешь! Ты должен прекратить это, Джерри.

— Нет, — ровным голосом ответил он. — Сегодня я добьюсь своего.

Он опять поднял орудие пытки.

И тогда енот заговорил. Его голос, в противоположность преступному выражению морды, был мягким и хорошо поставленным. Но при этом не по-человечески звучным.

— Это бесполезно, — проговорил он. — Я больше не могу. И в любом случае он и впредь неизбежно будет представлять собой проблему.

— Я согласна, — ответила Юнис, и Джерри, открыв рот, резко обернулся. И увидел направленный ему в лицо маленький автоматический пистолет.

— Не все из нас замаскированы под низших животных, — объяснила девушка. — Стоило тебе копнуть поглубже…

И она выпустила три пули в голову Джерри.

Перевод: П. Вязников

Ценный товар

Когда лейтенант Гаррет услышал звонок, вызывающий его в контрольную рубку, первая мысль была, что умер капитан. Чем еще можно объяснить волнение в голосе мичмана? Гаррет соскочил с койки, промчался по коридору к рубке и, просунув голову в дверь, раздраженно спросил:

— Что случилось, Луи? Лекарство не помогло? Капитан у…

Альварец посмотрел на него так ошеломленно, что лейтенант не окончил предложение.

— Лекарство? — переспросил юноша. Казалось, его мысли были где-то далеко-далеко. — Нет, шкипер в порядке. Я хотел бы изменить курс. Вы можете принять меня за сумасшедшего, лейтенант, но, клянусь всевышним, через несколько часов мы протараним С-2. Он летит всего в четырех градусах от нашего курсового вектора.

— С-2! Не говори чепухи! Последний С-2 был убит одиннадцать, нет, постой, четырнадцать лет назад. У тебя галлюцинации, парень!

— Мне тоже сначала так показалось. Но затем парус появился на микроэкране. И если у меня не галлюцинации, это очень большой парус. Чертовски большой.

Лейтенант протяжно свистнул. Понятно почему.

Начиная с 1870 года тот китолов или вообще любой, кому удавалось найти большой кусок таинственной субстанции под названием амбра, считал себя счастливчиком. Он мог продать кусок амбры за огромную сумму. Точно так же в 2270 году космонавт, которому удавалось добыть С-2, мог считать себя счастливчиком. Однако С-2, или Солнечный Странник, попадался гораздо реже и стоил несравненно дороже самого большого куска амбры.

Первый Солнечный Странник был замечен в 2164 году, и это открытие произвело грандиозный переполох в научном мире. Сама мысль о том, что живое существо могло жить и расти в безвоздушном, пронизанном смертельной радиацией пространстве с температурой, равной абсолютному нулю, казалось чудовищной. И несчастные космонавты с межпланетного корабля «Алеут», которые обнаружили первого Солнечного Странника и доставили на Землю несколько фотографий, подтверждающих существование удивительного организма, до самой своей смерти могли бы носить клеймо обманщиков или, в лучшем случае, шутников, пытавшихся сыграть шутку над человечеством.

Однако после того как еще несколько Солнечных Странников было замечено в космосе, стало невозможно отрицать факт их существования. Отрицать правду — неблагодарное занятие.

С-2, подобно португальскому кораблику земных морей, состоит из маленького желеобразного тела, к которому прикреплен парус. Увлекаемый давлением солнечного света. Солнечный Странник путешествует по всему космосу. Питается С-2, очевидно, космической пылью, подобно китам, питающимся планктоном. Солнечный Странник обладает способностью сворачивать или перекашивать свой парус и таким образом управлять космическим полетом. Поскольку С-2 не имеет мышц, этот процесс происходит исключительно медленно, и, может быть, поэтому никому еще не удавалось наблюдать его. Даже самый сильный световой ветер не может соперничать с гравитационным полем, поэтому Солнечный Странник появляется только в тех районах космического пространства, где давление протонов на его парус превосходит гравитацию материи.

Так как все попытки связаться с таинственным организмом потерпели неудачу. Галактический Совет с превеликой неохотой признал Солнечных Странников животными низшего порядка, без сколько-нибудь выраженного мышления и разрешил охоту на них.

Парус Солнечных Странников, который и был причиной их огромной коммерческой ценности, состоял из вещества, не встречающегося больше нигде во всей Галактике. Тонкий и легкий, несравненно тоньше самой изящной паутины, он был прочнее всех известных синтетических материалов, начиная с гамма-нейлона и кончая дюретт. Только самые мощные механические ножницы, сделанные из особого сплава) могли резать материю паруса. Он был огнестойкий, непромокаемый и не поддавался воздействию никаких химических реагентов, даже самых концентрированных. Кроме того, материя паруса была почти идеальным проводником электричества с сопротивлением, близким к нулю при любой температуре. И наконец, этот удивительный материал сверкал, подобно радуге, под излучением с любой длиной волны, начиная с космических лучей и кончая самыми длинными радиоволнами. Для чего бы он ни употреблялся — для точнейших прецизионных инструментов или вечерних платьев жен и дочерей мультимиллионеров, — материал был настолько редким и пользовался таким спросом, что цены на него устанавливались на публичных аукционах.

Все попытки воспроизвести его искусственным путем в лаборатории потерпели неудачу; и многие считали, что причиной неудач было время, С-2 требовалось по крайней мере тысячу лет, чтобы вырастить свой изумительный парус. Это был исключительно медленный процесс, парус рос молекула за молекулой, под лучами самых разнообразных звезд, в абсолютной пустоте космического пространства — создать подобные условия в лаборатории было невозможно.

Так что волнение в голосе Альвареца было легко объяснимо. Помимо драмы находки и преследования, перед умственным взором юноши открывались новые горизонты. Он видел прелестное лицо Джулии Марлоу, отец которой, старший член Галактического Совета, не позволил бы ей выйти замуж за нищего мичмана. Девушке нравился высокий мужественный юноша, темноволосый и атлетического сложения; но она тратила только на косметику больше, чем он зарабатывал. Джулия была прелестна, весела, умна и добра, однако воспитание сказывалось, и она никогда не считала, что с милым и в шалаше рай.

Но теперь, когда юноша получит треть суммы от продажи громадного паруса Солнечного Странника…

Голубые, холодные как лед глаза Гаррета внимательно рассматривали растущее изображение С-2 на экране.

— Клянусь богом, ты прав! Трудно поверить, но это действительно Солнечный Странник! Луи, мой мальчик, ты знаешь, что означает для нас эта штука.

Лейтенант отлично понимал, что означала «эта штука» для него лично. Он слишком долго засиделся в своем звании и скоро должен быть уволен в отставку на мизерную пенсию. Первоклассный офицер, храбрый сообразительный и знающий каждый грязный трюк космических схваток, он обладал только одним крупным недостатком — вспыльчивостью. И это помешало его военной карьере. Широкоплечий и коренастый, с глазами, которые каждую секунду могли вспыхнуть яростным огнем, он всегда предпочитал действия словам — король в драке, он не мог предвидеть более чем на десять минут вперед.

— Понимаю ли я, — ответил мичман на вопрос Гаррета. — Этот парус означает для нас миллион долларов, или треть каждому из нас. Если выживет капитан, — быстро добавил он. — И тогда я попрошу Джулию выйти за меня замуж.

— Отлично! — машинально ответил лейтенант. Он был занят мыслями о своей доле. Ему больше не придется думать о том, как бы прожить на мизерную пенсию, или о том, где бы найти работу. Теперь перед ним открывалась роскошная жизнь: вино, женщины, песни — впрочем, он обойдется без песен; шелест крупных кредиток казался ему самым мелодичным звуком в мире.

— Ну, — спросил Альварец, улыбаясь во весь рот, — чего мы ждем? Я слышал, что прямое попадание лазерным лучом вон в то большое синеватое пятно недалеко от центра убивает его мгновенно. И никакого риска повредить парус — впрочем, вряд ли вообще можно повредить его.

— Верно. Курс на сближение. Через час С-2 будет в пределах досягаемости лазерного луча. Подумать только, первый Солнечный Странник за целых четырнадцать лет! — глаза лейтенанта алчно блеснули. — Они, очевидно, почти все вымерли. Сказалась, наверно, и охота за ними в первые годы. А может быть, они собрались в какой-нибудь другой галактике, и те немногие, которые попадаются на глаза людям, залетели в нашу Галактику случайно. — Наклонившись к видеоэкрану, лейтенант несколько минут манипулировал ручками микрометра и, наконец, заметил с удовлетворением: — По моим измерениям площадь паруса около пятисот квадратных футов. Кроме того, последний Солнечный Странник был добыт так давно, что мы сумеем продать нашего не за миллион — об этом и речи быть не может, — а, по крайней мере, за два миллиона долларов. В противном случае я готов съесть эту медузу целиком, кроме паруса, даже без хлеба!

Мичман повернул рукоятки, и космический корабль начал быстро приближаться к Солнечному Страннику. В этот момент из громкоговорителя внутренней связи донесся слабый, но отчетливый голос капитана:

— Лейтенант Гаррет, явитесь немедленно в мою каюту. И Альварец тоже.

— Смотри-ка, — заметил юноша, — новое лекарство подействовало! Похоже, что кризис миновал. Это лекарство или убивает, или ставит на ноги, сказали врачи и оказались правы. Если бы не инъекция, он был бы уже мертв — помнишь, в каком он был состоянии?

— Поистине сегодня счастливый день, — сказал лейтенант. — Краткий экскурс в учебник медицины, и ты спасаешь жизнь шкипера; тебе поистине везет, сынок. Ну-ка, поставь корабль на автопилот, и пойдем сообщим капитану о нашем Солнечном Страннике. Такая приятная новость завершит лечение.

Когда они вошли в каюту, капитан Линг поздоровался с ними и с трудом сел на койке; глаза у него лихорадочно блестели, и он тяжело дышал.

— Снаружи что-то есть, — сказал он почти шепотом. — Я только что воспринимал его мысли.

Вошедшие смотрели на капитана широко открытыми от удивления глазами.

— Чьи мысли? — спросил, наконец, юноша.

— Солнечного Странника, — ответил капитан тихо. — Разве вы его не заметили? Хороши же вы двое — пока я болел, вы… впрочем, не надо обижаться. Может быть, он еще слишком далеко. Во всяком случае, один Солнечный Странник передавал другому:

«Скоро я погибну. Убийцы совсем рядом и преследуют меня. Мы не можем связаться с ними, и они всегда убивают нас не знаю почему. Прощай».

Я не расслышал имени. Его контакт был так далеко, где-то в другой галактике. Тем не менее они тут же установили связь через гигантскую пропасть в миллионы световых лет.

— У вас галлюцинации, капитан, — сказал Гаррет. — Вы отлично знаете, что еще ни разу не удавалось установить контакт с Солнечными Странниками. Да они и не способны на мышление, это просто низшие животные — космические медузы. Странные и красивые, это верно, но с интеллектом не выше, чем у дождевого червя.

Линг выпрямился, его губы искривились.

— Так, значит, вы заметили Солнечного Странника?

— Так точно, сэр, — неохотно признался лейтенант и посмотрел на капитана пристальным взглядом. — Как вы знаете, сэр, телепатия возможна между человеческими существами. Ее невозможно контролировать, но она существует. Вы, должно быть, схватили обрывки моих мыслей или мыслей Луи. Я не вижу другого объяснения.

Капитан не знал, что ответить; он все еще был под воздействием лекарств и не мог сосредоточиться. Его тело тяжело опустилось на подушки, и он вздохнул.

— Может быть, вы правы, но необходимо убедиться в этом, — его голос приобрел металлические нотки человека, привыкшего к повиновению. — Я запрещаю убивать этого Солнечного Странника. Это приказ.

— Но капитан, — запротестовал Гаррет, — С-2 официально объявлен животным низшего порядка, и на него разрешена охота. Ваш приказ, сэр, является незаконным. Кроме того, сэр, вы, несомненно, представляете себе, насколько велика коммерческая ценность С-2. Ваша доля будет по крайней мере…

— Не меряйте всех на свой торгашеский лад, — огрызнулся капитан. — И не забудьте, лейтенант, что я командую этим кораблем.

Если мой приказ кажется вам незаконным, то вам известен устав: исполнить приказ и обжаловать его по прибытии на базу. Очень жаль, что мне приходится напоминать об этом офицеру с вашим опытом.

— Но ведь он улизнет от нас! — сердито возразил Гаррет. — Может быть, у вас достаточно денег и вам наплевать на целое состояние, которое летит под самым нашим носом, но я не собираюсь упустить этот шанс. Мы здесь трудимся круглые сутки, в то время как эти парни на Земле зарабатывают спекуляциями в день больше, чем я за весь год! Ведь нам больше никогда не представится такой случай!

Глаза Линга сузились и приобрели жесткое выражение, но он ответил спокойно:

— Вы можете некоторое время следовать за ним. Возможно, мне еще раз удастся вступить с ним в контакт.

— Я уверен, что это новое лекарство, капитан, — сказал Альварец. — Вы были в безнадежном состоянии, и мы решили рискнуть и впрыснули вам дозу Психического Энергизатора. Оно и вызвало Галлюцинации.

— Но это было все так отчетливо и так логично, — сказал Линг как будто про себя. — Они живут очень медленно по сравнению с нами, путешествуя из одной вселенной в другую, пролетая через чудовищно большие пропасти, разделяющие их. Мы еще не имеем технических средств для этого. Солнечные Странники избегают скоплений материи; может быть, именно этим объясняется их редкость. Они не могут противостоять даже слабому гравитационному полю. У них такая маленькая масса — проходят многие тысячелетия, прежде чем они вырастают до своих нормальных размеров, питаясь крошечными частицами космической пыли. Их мысли слишком медленны для нас, и их движения тоже. Они просто не успевают вовремя послать сигнал с просьбой о пощаде. Беспомощные — как это ужасно! Если бы только можно было записать их речь… мы могли бы прокрутить запись с любой скоростью… но мысли… — Капитан устало закрыл глаза.

— Каким образом вы предполагаете вступить в контакт с Солнечным Странником, сэр? — угрюмо спросил Гаррет. — Мы не можем вечно следовать за ним, в конце следующего месяца мы должны прибыть на Ригель-3.

— Я не знаю, — признался капитан. — У меня болит голова, и я совершенно не соображаю. — Внезапно его глаза открылись, и в них вспыхнул какой-то странный огонь. — Впрочем, такой способ есть. Вы должны впрыснуть мне еще одну дозу этого нового лекарства.

— Но, капитан, — запротестовал Альварец, — это слишком рискованно. Один раз вам повезло. Стоит ли искушать судьбу?

— У меня нет другого выхода. Если это лекарство увеличивает чувствительность нервных клеток и каким-то образом синхронизирует их с мысленными процессами С-2, я должен попробовать еще раз.

По крайней мере на моей совести не будет убийства высшего разумного существа. И не только разумного, но и благородного. Если бы вы только могли почувствовать всю глубину его разума, чистоту мыслей. В нем нет ненависти; чистый дух…

— Я тоже был бы чистым, если бы летал в межпланетном пространстве один-одинешенек, — вставил Гаррет. — Но, к сожалению, я живу на Земле, а для этого требуются деньги, и немалые.

— Вы не даете отчета своим словам, лейтенант, — сказал Линг. — Я не верю, что вы такой жестокий. Да, Солнечные Странники не могут ничего делать — у них нет органов для физических движений, но зато какой разум! С-2, в контакте с которым я был, решал математическую задачу. Математика — моя специальность, но я вконец запутался после первых пяти постулатов! Только подумайте, как много мы могли бы узнать о них! Теорема, над которой он работает, призвана объединить электричество, гравитацию, магнетизм, атом — на первый взгляд это кажется дикой комбинацией, но я верю этому. Я действительно верю этому!

— Далеко не вся математика имеет практическое значение, — сказал Гаррет.

— Верно. Но подумайте только об одном. Они решили проблему связи! Путем какого-то обмена мыслями они получили возможность беседовать через расстояния, о которых мы даже не имеем представления, — многие миллионы световых лет! Когда от взрослого Солнечного Странника отпочковывается крошечный — назовем его «сын» — именно так они размножаются, — они летят в разные стороны на протяжении многих тысячелетий. Ускорение их полета ничтожно — всего 0,00001 метра в секунду, но оно постоянно, и скорость непрерывно растет. И вот отец и сын совершенно свободно разговаривают через огромное разделяющее их пространство. Подумайте, как важно было бы для нас такое открытие! Скорость света достаточна только для связи внутри нашей крошечной солнечной системы. И мы не можем выбраться за ее пределы из-за отсутствия связи. — Капитан снова выпрямился, и его холодные глаза остановились на подчиненных. — Но я не обязан убеждать вас в своей правоте. Мичман, сделайте мне инъекцию этого нового лекарства. Это приказ!

Юноша посмотрел на лейтенанта, тот нахмурился, затем пожал плечами.

Реакция после повторной дозы лекарства наступила гораздо раньше. Как только капитан оправился от укола, он сказал:

— Вы сами сможете убедиться. Если я слышу С-2, то и он может слышать меня. Я попрошу его — я попрошу его дать нам сигнал.

— Капитан, но это безумие, — запротестовал Гаррет. — Какой сигнал может дать нам Солнечный Странник? Он не может разговаривать — не может пускать сигнальные ракеты…

— Я попрошу его свернуть парус.

Гаррет заколебался.

— Хорошо, мы будем следить за ним, — ответил он наконец.

И вот они снова сидят в контрольной рубке, наблюдая за парусом Солнечного Странника. Прошел час, затем другой, и мысли о деньгах начали все прочнее и прочнее овладевать ими.

— Миллион долларов! — сказал Альварец.

— Гораздо больше. По крайней мере два миллиона.

— И вся эта сумма ждет нас снаружи, не в силах скрыться. Интересно, понимает ли он, что его ожидает? Впрочем, даже если и понимает, он не может убежать от нас. Давление света так мало, что он не успел еще развить большую скорость. Два миллиона долларов!

Внезапно лицо юноши оцепенело, и глаза уставились на указатель микрометра.

— Нет, этого не может быть!

— Что случилось? — спросил лейтенант, с сожалением отрываясь от мыслей о дворце удовольствий на Ригеле-2, где деньги могли купить радости, неизвестные на Земле.

— Он сворачивает парус! Клянусь богом, он… посмотрите! Он сворачивает парус! Нужно немедленно сказать об этом капитану. — Юноша протянул руку к микрофону и вдруг почувствовал, как сильные пальцы лейтенанта тисками сжали его запястье.

— Подожди. Мы должны убедиться в этом. Подождем еще немного и потолкуем.

Но они молчали — смотрели на парус, который медленно сворачивался, подобно закрывающемуся на ночь цветку. Когда все сомнения в том, что Солнечный Странник действительно принял сигнал капитана, исчезли, Альварец снова потянулся к микрофону. И снова тяжелая рука лейтенанта легла ему на плечо.

— Слушай, — сказал он каким-то странным голосом, и юноша с удивлением посмотрел на лейтенанта. Его лицо было угрюмо, челюсти крепко сжаты. — И запомни, что я буду отрицать, что говорил с тобой об этом. Так вот, эта штука действительно посылает сигнал в ответ на просьбу капитана. Ну и что? Что из того, что у этого куска слизи есть чуточку разума? Но он не такой, как мы, он не человек — просто какая-то космическая медуза. Что бы ни говорили эти мудрецы из Совета Единой Вселенной, я не собираюсь называть каждый кусок желе своим братом только потому, что ему известна таблица умножения. Давай рассуждать просто: вот наши состояния, роскошная жизнь — и никаких лишений. Ты согласен отказаться от всего этого?

— Н-но, — с трудом выговорил юноша. — Но проблема связи. Она тоже может принести нам целое состояние.

— Не говори глупостей! Ученым понадобится много лет, прежде чем они раскроют секрет космической связи Солнечных Странников. И после этого им понадобится еще больше времени, Чтобы создать аппарат, дублирующий органы связи С-2. А ведь мы даже не знаем, как подействует это лекарство на другого человека, сумеет ли он вступить в контакт с Солнечным Странником. Вполне вероятно, что к тому времени, когда проблема будет полностью решена, у нас будут длинные седые бороды — если не умрем от старости. — Он повернулся и посмотрел прямо в глаза юноши. — Я сам буду говорить с капитаном, а ты только поддержи меня — о'кей?

Альварец заколебался, но ответил наконец:

— О'кей.

Они вошли в каюту и остановились у дверей под лихорадочным взглядом капитана.

— Жжет, — пробормотал капитан. — Это ваше лекарство жжет мои внутренности. Мне плохо… — Наконец капитану удалось сесть на койке. — Ну? Что случилось? Вы, наверное, все видели? С-2 передал мне, что он свернул свой парус.

— Мне очень жаль, капитан, — сказал Гаррет, глядя прямо в глаза капитану, — но ничего не произошло. Мы неотрывно следили за Солнечным Странником, но не заметили ничего, даже отдаленно похожего на ответный сигнал. Наоборот, он еще больше развернул свой парус и начал двигаться в сторону — пытается скрыться, очевидно. Но двигается слишком медленно. Животная реакция, несомненно… Низшее животное, инстинктивно пытающееся спастись. У вас просто галлюцинации от лекарства. Верно, Альварец?

Смертельно бледный юноша ответил:

— Совершенно верно, капитан. Мы не заметили никаких признаков разумного поведения у С-2. Весь этот мысленный обмен с Солнечным Странником — просто галлюцинации. Жаль, очень жаль, — и юноша вздохнул.

— Я так и знал, — сказал капитан с горечью в голосе, обессиленно падая на подушки. — Всего лишь галлюцинации… Ну что ж, идите добывайте свои доллары. Я и так уже помешал вам. Хватайте свои миллионы!

— Наши миллионы, — поправил его Гаррет. — И это удивительно большой экземпляр. Вы сможете купить на свою долю то имение, о котором вы так часто говорили, — еще останется куча денег.

— Уж лучше бы мой бред оказался действительностью. Во всяком случае, моя совесть чиста.

Выйдя из каюты, лейтенант и мичман посмотрели друг на друга.

— Его совесть чиста, — пробормотал лейтенант. — А моя совесть не стоит семисот тысяч долларов. — Он положил руку на плечо юноши. — У вас есть поговорка, которая очень мне нравится: «Бери, что тебе нравится, — и плати».

— Да, я знаю, — сказал Альварец после некоторого раздумья. — Мой отец часто повторяет ее. И мама всегда говорит ему: «Верно, но, когда приходит счет, он может оказаться слишком большим». — Казалось, что его лицо, свежее и румяное, постарело на десятки лет.

— С другой стороны, — задумчиво ответил Гаррет, — иногда счет не приходит совсем.

Перевод: И. Почиталин

Петля

Майор Хьюг Морли вновь проснулся ни свет ни заря. Морщась от боли, перенес искалеченное тело в инвалидное кресло, подъехал к боковому окну и принялся ждать Геринга, который на рассвете всегда проползал мимо дома к ручью.

Всякий раз при виде Геринга Морли улыбался и говорил себе, что придумал ему отличное имя. Оно как нельзя лучше подходило большой гремучей змее, такой же толстой, как Геринг, и такой же забавной. Умудренную жизненным опытом пятифутовую змею толщиной с человеческую руку жизнь научила сторониться людей. Поэтому он старался держаться подальше от двуногих созданий.

Гремучая змея совершала свое ежедневное путешествие на водопой. Год выдался засушливым, и дикие животные были вынуждены заходить в сады и на фермы, где были ручьи. Единственная приемлемая дорога, по которой Геринг мог добраться до ручья, лежала через ранчо.

— Минута в минуту! — радостно прошептал майор. — По нему часы можно сверять.

Морли знал, что гремучая змея с такой же пунктуальностью в полдень будет возвращаться мимо дома. В доме, кроме самого Морли, жили только его сестра Грейс и ее муж Малькольм Лэнг.

У Морли имелись все основания ненавидеть деверя. В прошлом году как всегда пьяный Лэнг на скорости 65 миль в час влетел во двор и сбил его. Удар оказался настолько сильным, что Хьюг пролетел футов 20 по воздуху и врезался в стену амбара. Если бы старые доски не прогнили от времени, то Морли наверняка бы погиб. Сейчас, прикованный к инвалидному креслу и терзаемый страшными болями, он часто спрашивал себя: а зачем нужна такая жизнь? Перед аварией Хьюг Морли был сильным мужчиной, вел активный образ жизни, любил охоту и рыбалку. Сейчас же не мог без посторонней помощи даже спуститься со своего второго этажа, не говоря уже о том, чтобы пойти на охоту.

Морли остался на всю жизнь калекой, а виновник трагедии, Малькольм Лэнг, отделался легкой царапиной на лбу. Машина после аварии была разбита вдребезги, пьяный же водитель остался цел и невредим.

Авария была последним и самым отвратительным поступком зятя-алкоголика. Женившись на Грейс, он сделал жизнь майора Морли невыносимой. Отец оставил майору с сестрой большое наследство. Морли, человек азартный, быстро проиграл свою долю на бирже. Он с радостью принял приглашение Грейс погостить у нее на ранчо, да так и остался. Грейс, высокая румяная и полная женщина, до 32 лет жила одна, и Хьюг рассчитывал, что она так и умрет старой девой. Ему жилось на ранчо вольготно, и он уже начал строить планы, как бы воспользоваться ее деньгами и вернуть свое состояние. Но его мечтам не было суждено сбыться. Неизвестно откуда взявшийся Малькольм Лэнг быстро завоевал сердце волоокой красавицы.

Помешать Лэнгу он не сумел. Грейс не интересовало, любит ее Малькольм или нет. Она даже убедила себя в том, что этот алкоголик послан ей судьбой для исправления. Для Морли наступили тяжелые времена. А тут еще авария, в результате которой он превратился в калеку. Естественно, отношения Хьюга с зятем были, мягко говоря, натянутыми. Они часто ссорились, и Грейс в большинстве случаев становилась на сторону мужа.

После аварии страховая компания каждый месяц выплачивала майору 200 долларов. Выплаты должны были продолжаться до самой смерти Морли, однако ему требовался постоянный уход, который стоил намного дороже. Так что майору приходилось жить у сестры и мириться с присутствием ненавистного зятя. Его ненависть к Малькольму росла с каждым днем.

Несколько месяцев Морли лихорадочно искал выход. И вот в один прекрасный день ему пришла мысль… убить зятя. Но как инвалиду, не способному передвигаться без посторонней помощи, убить крепкого, здорового мужчину? Конечно, он отлично стрелял и легко мог подстрелить Лэнга из окна, но ему хотелось навсегда избавиться от мерзавца зятя и при этом остаться на свободе. Майор долго размышлял над проблемой, и тут на помощь пришел Геринг. Все очень просто, необходимо только свести в нужный момент гремучую змею и ее жертву. В голове Хьюга Морли созрел идеальный план убийства.

Морли решил расправиться с Малькольмом сегодня. Грейс собиралась ехать в город за покупками, а Лэнг должен был остаться дома и присматривать за ним. Через полчаса после отъезда сестры он наверняка напьется как сапожник. Виски расширит сосуды, и яд быстро разнесется по телу…

Позавтракав быстрее, чем обычно, майор подъехал к одному из передних окон. Лэнг вышел во двор с бутылкой дорогого виски, удобно устроился в шезлонге и поднес бутылку к губам. Он пил, как обычно не закусывая.

Не прошло и часа, как покрасневший от виски и солнца Малькольм Лэнг уже громко храпел.

Через пару часов наконец показался Геринг, возвращавшийся с водопоя. Морли сидел у бокового окна в полной готовности. В руках он держал 9-футовую удочку с нейлоновой леской, на конце которой заранее сделал петлю.

От внимания майора не укрылось странное поведение змеи. Она сделала несколько незапланированных остановок, приподнимала треугольную головку и беспокойно оглядывалась по сторонам. Дважды громко шипела и яростно извивалась.

Ему понадобилось приложить немало усилий, чтобы высунуть удочку в окно и опустить петлю в нужное место. От неожиданности Геринг замер. Он поднял головку и сердито загремел погремушками. Морли ловко надел петлю на треугольную головку и отодвинул леску дюймов на 15, после чего крепко затянул петлю.

Взбешенная змея начала яростно извиваться. Хьюг Морли принялся крутить спиннинг, поднимая рептилию в воздух. Ему предстояло внести змею в комнату через боковое окно и опустить на Лэнга через переднее.

Медленно отъезжая от окна, Морли постепенно втащил бешено извивающуюся змею в комнату, затем повернул кресло на 90 градусов и быстро поехал к переднему окну, стараясь держаться подальше от рептилии.

Майор высунул удочку со змеей из окна, подъехал вплотную к подоконнику и начал осторожно опускать разъяренного Геринга на шезлонг, на котором мирно храпел Малькольм Лэнг. Змея медленно опустилась на грудь Лэнга, мгновенно дала волю гневу и с молниеносной быстротой укусила его в грудь, потом в шею и лицо.

Пьяный Малькольм шлепнул себя по лицу, наверное, подумав, что это надоедливая муха, и снова громко захрапел.

Морли позволил Герингу еще раз укусить Лэнга. Яд начал действовать почти мгновенно. По телу зятя пробежали судороги.

Теперь Хьюгу Морли предстояло избавиться от убийцы. Он привязал к концу палки острый перочинный нож с открытым лезвием. Необходимо втянуть змею в комнату, изловчиться и перерезать леску на ее теле.

Майор медленно поднял змею к окну, упер конец удочки в подлокотник и потянулся за палкой с ножом. Притихший было Геринг неожиданно сильно дернулся. Леска не выдержала внезапного рывка и порвалась. Геринг упал на землю и с куском лески около фута длиной, волочащейся за ним по земле, быстро скрылся в кустах.

Майор Морли, побледнев от страха, смотрел вслед змее. Но немного поразмыслив, успокоился. Змеи так сильно трутся брюхом о землю, что никакая леска, какой бы прочной она ни была, долго не выдержит.

Морли знал о единственном слабом месте своего плана, но был бессилен что-либо сделать. Наблюдательный человек мог удивиться, узнав, что гремучая змея изловчилась укусить Лэнга в лицо и шею, когда тот лежал не на земле, а в шезлонге. Правда, шезлонг находился почти в горизонтальном положении, и большая змея могла достать до лица человека, особенно если ее сильно разозлить. Главное, что доказать обратное невозможно.

Когда Грейс приехала из города и нашла в шезлонге мертвого Малькольма, тело которого уже начало раздуваться, было много слез и рыданий. Слава Богу, смерть не исказила его лицо страданием.

Приехавший на место трагедии шериф только удивленно пожал плечами.

— Никак не пойму, зачем гремучей змее кусать человека, который спокойно спит в шезлонге… Правда, Лэнг мог раздразнить ее палкой или бросить камень. Но даже если он ее чем-то разозлил, все равно странно… — Шериф недоуменно покачал головой, и его лицо посуровело. — В этом году в наших краях гремучих змей развелось видимо-невидимо. Послезавтра мы проводим на них охоту. Если не возражаете, захватим и ваше ранчо. Лоусоны, Вилерсоны и Харперы уже согласились.

— Не думаю… — торопливо начал Хьюг Морли, но Грейс прервала брата.

— Конечно, мы согласны, — кивнула она. — Жаль только, что вы не догадались устроить охоту раньше, до того, как бедный М… Малкольм… — И Грейс снова зарыдала.

— Вы что-то хотели сказать? — повернулся шериф к майору Морли.

— Только то, что бедной Грейс едва ли сейчас захочется, чтобы по ранчо с громкими криками бродила толпа незнакомых людей. Впрочем…

Морли пожал плечами и подумал: а чего ему, собственно, бояться? К тому времени, когда они найдут Геринга, если его вообще когда-нибудь найдут, петля наверняка перетрется. Конечно, лучше бы не рисковать, но слишком горячие протесты могут вызвать у шерифа подозрения.

— Значит, договорились, — обрадовался шериф. — Ну тогда, кажется, все. Мне пора.

После отъезда шерифа Морли несколько минут хмуро смотрел ему вслед, но потом морщины разгладились. Ясно, что шериф Доусон ничего не заподозрил. Его просто немного удивили необычные обстоятельства трагедии, и только! Конечно, жаль, что Грейс так быстро согласилась. Но и здесь ему ничего не грозит. Охотники перебьют множество гремучих змей и еще больше других, невинных рептилий, но умудренные жизненным опытом хитрые старики вроде Геринга зароются поглубже и переждут облаву. К тому же охота состоится послезавтра. Геринг же, если не сегодня, то наверняка завтра, избавится от лески и оставит ее где-нибудь в кустах.

Около трех часов дня большая толпа людей с мотыгами, цепами и дубинками добралась до ранчо Грейс. Ружья имелись только у нескольких пожилых охотников. Охотники растянулись длинной цепью и с громкими криками неторопливо двинулись через кусты, топая ногами и тыкая палками во все норы. Шедшие впереди, конечно, были в высоких сапогах и поэтому бесстрашно раздвигали ногами высокую траву. Часа через два крики стихли вдали, и охотники перешли на ранчо Харперов…

Внешне Грейс вела себя вполне спокойно. Она никогда не ждала от жизни многого, но сейчас внезапно поняла многочисленные преимущества свободы, когда можно распоряжаться своим временем и деньгами.

Хьюг Морли тоже повеселел. Он не сомневался, что теплые отношения, существовавшие между ними до замужества Грейс, быстро восстановятся. Теперь, наученный горьким опытом, он обязательно защитит сестру от новых охотников за деньгами. До появления Лэнга несколько местных ухажеров пытали свою удачу с Грейс, но ни у одного из них, за исключением шерифа Доусона, не было шансов. Даже такая неразборчивая женщина, как сестра майора, отказывалась выходить замуж за местных парней. Шериф мог бы стать мужем Грейс, но время сыграло с ним злую шутку. На его беду, в тот самый момент, когда он принялся было ухаживать за Грейс, появился Малькольм Лэнг, который ловко воспользовался своей молодостью и привлекательной внешностью. Так что неприятностей сейчас следовало ждать только от Доусона, но тот пару лет назад женился и, следовательно, не представляет опасности, с довольной улыбкой подумал майор. А остальные клоуны пусть стараются, сколько влезет! Сейчас он прекрасно знает, насколько высоки ставки в этой игре, и приложит все усилия, чтобы помешать сестре вновь выйти замуж. И для достижения этой цели он ни перед чем не остановится.

На следующий день после охоты неожиданно приехал шериф Доусон. Сказав Грейс, что у него к майору серьезный разговор, он поднялся на второй этаж.

— Доброе утро, шериф, — поздоровался внутренне насторожившийся, но внешне невозмутимый Хьюг Морли. — Что-то случилось? Почему вы вернулись?

— Во время вчерашней охоты нашли кое-что интересное, — загадочно ответил Доусон и обвел взглядом комнату. Его серые глаза остановились на двери в чулан. — Правда, кроме меня, на находку никто и не обратил внимания. Я, наверное, тоже не обратил бы, если бы меня не терзал вопрос: почему гремучая змея укусила спящего в шезлонге Лэнга?

Внутри у Морли все оборвалось. Ему, правда, удалось сохранить невозмутимое лицо.

— Дело в том, — произнес майор, слегка растягивая слова, — что дикие звери живут своей собственной жизнью и не следуют правилам, которые придумали для них люди. Какие-то ученые, протирающие штаны в кабинетах, решают, что должны и чего не должны делать змеи, но никто не в состоянии объяснить самим змеям, что от них требуется. Разве я не прав? Вы же сами много времени проводите на свежем воздухе и знаете, какие фокусы порой способны выкидывать зверюшки.

— Знаю, но на один фокус они точно не способны, — последовал сухой ответ. — Гремучие змеи, к примеру, не носят ремни. Во время охоты мы нашли змеиную кожу, сброшенную совсем недавно — не больше одного-двух дней назад. А сейчас держитесь за стул. Примерно посередине у нее нейлоновая петля… петля из нейлоновой лески, на которую ловят рыбу… Кстати, я слышал, что вы раньше были помешаны на рыбалке.

Сердце у майора Морли заколотилось так бешено, что он испугался, как бы оно не выскочило из груди. Ситуация была критическая и ухудшалась с каждой минутой.

— К чему это вы клоните? — возмутился он, стараясь не выдать охватившего его страха.

— Знаете, о чем я сейчас подумал? — ответил вопросом на вопрос Доусон. — Если я загляну в этот чулан, то, вполне возможно, найду леску, из которой была сделана та самая петля. Думаю, что леска просто порвалась, и где-то осталась вторая половина.

Несмотря на охвативший его ужас, Морли по-прежнему удавалось сохранять внешнюю невозмутимость. Только сейчас до него дошло, какого дурака он свалял! Только сейчас до него дошло, почему Геринг в тот день так нервничал. Морли вспомнил, что у него поменялся даже цвет. В день убийства Лэнга Геринг был не таким ярким, как всегда, а каким-то тусклым. Любой идиот на его месте догадался бы, что змея вот-вот сбросит кожу и поэтому нервничает. Он должен был догадаться об этом и перенести убийство на другой день. Но с другой стороны, откуда ему было знать, что леска порвется в самый неподходящий момент и Геринг уползет с куском нейлона? Простое невезение! Никакой бы прорицатель не сумел предсказать такой поворот событий.

— Ну и что теперь будет? — спокойно поинтересовался майор, пристально глядя на собеседника. — Я арестован? Что вы собираетесь со мной делать?

— Я знаю, что должен с вами сделать, — ответил шериф, и Морли внутренне задрожал от страха.

Двусмысленность ответа оказалась страшнее прямой угрозы, прозвучавшей несколько минут назад.

— У вас замечательная сестра, майор, — как ни в чем не бывало продолжил шериф Доусон. — Боюсь, она не выдержит, если потеряет и вас сразу после гибели Лэнга. Поверьте, она легко может вас потерять. Вам ни за что не выйти сухим из воды, если полиция узнает о леске и сопоставит находку со странными обстоятельствами смерти Лэнга… — Да, — задумчиво повторил шериф, — у вас замечательная сестра, майор. Да и ранчо уютненькое. По крайней мере, мне нравится… Кстати, вы, наверное, еще не слышали, что я развожусь, — сообщил он, рассеянно глядя в потолок. — Мы с женой не ладили с самого начала.

Морли заскрипел зубами от едва сдерживаемой ярости. У него зачесались руки, так ему хотелось совершить еще одно убийство!

— Грейс очень хороший человек, — наконец согласился он совершенно спокойным голосом, как будто речь шла о погоде. — Но я не уверен, что она захочет вновь выходить замуж. После Малькольма ей наверняка захочется пожить одной.

— Выйдет, если вы замолвите за меня словечко, — уверенно заявил Доусон. — Я не Лэнг, ужиться со мной легко. Если меня нормально кормят и хорошо относятся, то лучше Доусона не найти человека на всем белом свете. Я знаю, как высоко вас ценит Грейс и как внимательно прислушивается к вашим советам. Как вы скажете, так и будет. Любой человек, за которого вы замолвите словечко, будет пользоваться ее расположением. — Шериф перевел взгляд на потолок. — Змей часто ловят петлей, привязанной к палке. Никто, кроме меня, не обратил внимания на то, что это рыбацкая леска. Никто ничего не заподозрит… если я буду держать язык за зубами. А я не стану сажать в тюрьму шурина. Да и его сестра, моя жена, не позволит мне этого сделать. Конечно, я спрячу змеиную шкуру в надежном месте. Сами понимаете, вещица прелюбопытная. Сухая змеиная кожа может пролежать много лет и не испортится. Сообразительный человек, если ему кое-что напомнить, легко разберется, что к чему. Не думаю, что дело дойдет до этого, но все может случиться. Учтите, для убийц не существует срока давности. Даже через много лет он будет оставаться убийцей. Но если вы, как я уже сказал, поговорите с Грейс…

— Я поговорю с сестрой, — хмуро пообещал майор. — Только через несколько дней.

— Ну и прекрасно, — широко улыбнулся Доусон. — Кстати, я, как и Лэнг, не дурак выпить, но никогда не напиваюсь до потери сознания и не собираюсь спать у вас под окном. Но на всякий случай, пожалуй, перенесу ваши рыболовные снасти на первый этаж. Только не подумайте, что я их забираю. В любой момент, когда захотите половить рыбу, они к вашим услугам. Да и я, честно говоря, всю жизнь мечтал о хороших удочках и спиннингах… Ну ладно, по-моему, мы с вами славно поболтали, но мне пора спускаться вниз. Грейс, кажется, печет яблочный пирог…

Хьюг Морли угрюмо смотрел вслед шерифу. Какой ужас! После всех волнений и трудов он попал из огня в полымя и променял алкоголика Лэнга на хитреца Доусона!

Перевод: С. Мануков

Саламандра

Картина — яркое абстрактное полотно — совсем высохла и была готова принять первый слой лака; Вальдес взял в руки пульверизатор и остановился в полуметре от холста. Он уже положил палец на кнопку, когда услышал за спиной скрип паркетной половицы.

Художник развернулся с быстротой молнии. Человек с револьвером в руке, приблизившийся бесшумными шагами, одобрительно хмыкнул:

— Хорошая реакция.

Вальдес не отрывал взгляда от короткоствольного револьвера того вида, который популярен среди банкиров. Оружие было направленно ему в лицо, и зияющее дуло казалось достаточно широким, чтобы пропустить поезд метрополитена. Будучи художником, он тут же оценил всю иронию оптического эффекта — подобные иллюзии порождаются возрастающим страхом. Он отступил на пару шагов, положил пульверизатор на маленький столик возле мольберта и сухо поинтересовался:

— Кто вы? Что вам нужно?

Незнакомец улыбнулся без радости на лице. Он был молод, хорошо, но неброско одет, что не часто свойственно людям этого типа. Его можно было принять за выпускника юридического факультета или врача-практиканта, если не обращать внимания на некоторые черты, не ускользнувшие от искушенного взгляда художника. Глаза были холодными; они не скрывали возбуждения человека необузданного, человека, которому, соответственно, случается расплачиваться за свою необузданность. Они также выдавали чудовищный эгоизм, ненависть к обществу, неуемную жажду власти, которая толкает к действию. Еще деталь, возможно, менее изобличающая: манера курить короткими частыми затяжками, словно сигарета была врагом, коего надо было скорее уничтожить.

— Кто я? — переспросил он, опуская оружие. — Ну, приятели меня называют Стэн.

Он хохотнул, не меняя выражения лица.

— Правда, у меня нет приятелей; и когда они мне понадобятся, я не к тебе обращусь.

— Ладно, Стэн, взаимно. Теперь скажи, чего тебе нужно. Денег? Чересчур лестное предположение: я художник, а не торговец подержанными автомобилями.

— Речь не о бабках, старик. Я что, смахиваю на вора-неудачника? Речь о том эскизе, который ты вчера набросал в Силь-Пойнте — ты ведь сделал эту небольшую работу?

В настороженном взгляде Вальдеса мелькнуло понимание, тут же сменившееся удивлением.

— Как ты об этом узнал?

— Твоя жена много болтает, — ответил Стэн, прикуривая новую сигарету. — Через то и стало известно. У парикмахера она рассказывала всему свету, что ее муж сделал набросок «таинственного корабля», за несколько минут до того, как тот, едва отойдя от пирса, взорвался и затонул.

Он вынул сигарету изо рта, поискал обо что затушить, и не найдя ничего в пределах досягаемости, уронил на пол. Окурок упал на носок хорошо начищенной туфли, и он стряхнул его на паркет, натертый воском. В этом не было ничего нарочитого, просто он привык именно так относиться ко всему, что его окружает.

— Почему ты столько молчал, прежде чем рассказать? — спросил он.

— До того как я прочел газету вчерашним вечером, — ответил Вальдес, — я не подозревал, что эта история может заинтересовать полицию. Жаль, что я не отправился к ним сразу.

— Нам нет. Понадобилось время. Босс высмотрел тебя в бинокль, но это не дало ни имени, ни адреса. К счастью, целая куча людей горит желанием ему помочь; парень набит монетами, все его любят, когда он дает такую команду. Вот и разузнали, что ты не обращался к копам вчера вечером. Твоя жена сказала, что ты не захотел отвлекаться, пока не закончишь картину. На твой взгляд, это могло подождать один день. Для нас это неплохо, что касаемо тебя, тут совсем другая история. Итак, где набросок?

Вальдес сжал губы, но колебался лишь несколько секунд. Он не был настолько глуп, чтобы спорить с человеком, подобным Стэну. Он имел дело, несомненно, с садистом. Такому типу нужен лишь предлог, чтобы отпустить поводья. Спор мог закончиться избиением рукояткой револьвера или чем хуже, художник не имел желания проверять. Он направился к маленькому столику, взял альбом для набросков и протянул Стэну. Тот принял его со всеми предосторожностями: сигарета осталась во рту, свободная рука касалась револьвера на поясе.

— Неплохо, — сказал он, перелистывая страницы. — Послушай, старик, хотел бы я встретиться с этой длинноволосой малышкой.

Он добавил несколько недвусмысленных замечаний по поводу других прелестей модели, и Вальдес напрягся. В нем не было ничего от ханжи, он ценил красоту тела и как художник знал все изгибы и выпуклости, формирующие женскую фигуру. Но насмешливое восхищение Стэна отдавало скабрезностью. Стэн сунул альбом под мышку, прикуривая очередную сигарету. Интересно, спросил себя Вальдес, на сколько ему хватает пачки? Хотелось надеяться, что в историях о вреде курения достаточно правды. Раку легких лучше бы выбрать этого парня.

— А вот и оно, — воскликнул Стэн, вырывая из альбома набросок корабля. — Жаль, что у тебя такое хорошее зрение, Вальдес. Ты нарисовал троих людей на палубе. А вообще-то их должно было быть только двое.

Он грустно покачал головой.

— Патрон не ошибся; вы, художники, повсюду все зарисовывающие, представляете настоящую угрозу. Необходимо было убедиться; ему хватило одного взгляда, чтобы зародились подозрения. «Надо срочно отыскать этого парня, — сказал он. — Никогда не знаешь, что они там могут нарисовать. Может быть, уже и поздно». И это едва не стало поздно, старик. Вот только тебе приспичило закончить картину, прежде чем копы набросятся на тебя с расспросами. А твоя жена не хотела, чтобы ты медлил. Женская интуиция, старик. Следовало к ней прислушаться.

— Набросок у тебя, — заметил Вальдес с горечью. — Бери и уходи.

Стэн снова улыбнулся — оскал хищника, более пугающий, чем словесная угроза.

— Ты не очень гостеприимен; лучше бы тебе следить за словами. Я не люблю людей, которые со мной невежливы.

Он бросил окурок в лицо художника; окурок попал в щеку, и Стэн засмеялся своим беззвучным смехом.

— Набросок я заберу, а вот память у тебя не отнимешь и язык не вырвешь.

Стэн помолчал мгновение, нехороший блеск оживил тусклые глаза.

— Слушай, а это идея. Очень интересная идея, а, старик?

Вальдес слегка побледнел, но промолчал. Нужно действовать очень, очень осторожно, не стоит изображать героя. Не исключено, что, в случае необходимости, придется даже спровоцировать его на выстрел, все-таки это лучше тех маленьких радостей, которым этот тип, похоже, предпочитает предаться. И Мария! Нужно тем или иным образом избавиться от парня до того, как она вернется от парикмахера.

— Нет, это не решит проблемы, — сказал Стэн с сожалением в голосе. — Даже если бы художники не умели писать. Но я боюсь, что ты-то написать сумеешь; или набросаешь другой рисунок.

— Ладно, — сказал Вальдес спокойным тоном. — Как ты намереваешься поступить со мной?

Он это хорошо знал, но любой способ выиграть время уместен. Минуты, которые проходили, являлись отсрочкой, и каждая могла предоставить необходимый шанс.

— Тебе что, рассказать в подробностях? Не выдумывай, старик. Босс велел уладить дело с тобой. Как только копам станет известно о третьем человеке на борту, речь пойдет уже не о несчастном случае, а о преступлении. И потом там страховка: такая связка бабок, какую ты ни разу в своей жизни не видел.

— Чего же ты ждешь? — сухо спросил Вальдес.

Время шло; Мария вот-вот вернется. Нужно было спровадить убийцу до ее прихода, даже если это будет стоить нескольких минут жизни. В свое время один из Вальдесов стоял во главе великой Армады; в семье трусости себе не позволяли. Нельзя допустить, чтобы Мария столкнулась с этим убийцей.

— Я жду твою жену, — ответил Стэн. — Она должна скоро прийти. Там у парикмахера одна из моих подружек слышала ее слова.

Стэн выдержал паузу, надеясь насладиться отчаянием, но Вальдес никак не отреагировал; лишь краткая вспышка блеснула в глазах. Лицо убийцы омрачилось почти детским разочарованием. Он приблизился к самому большому полотну, вызывающе подбоченясь.

— Что за штука? Похоже, что-то горит.

— Это саламандра, — ответил Вальдес.

Потом, заметив, что тот не понимает, пояснил:

— Мифическая рептилия, которая живет в огне.

— Да что ты говоришь? По мне, это просто мазня.

Он вынул сигарету изо рта и вдавил в холст, выбрав самое пламенеющее место на картине. Лак под окурком быстро оплавился, затем огонек погас, оставив пятна дегтя на ярких красках полотна. Вальдес поморщился.

— Для художника ты неплохо устроился, — заметил Стэн, пройдясь по студии.

Это была просторная комната почти без мебели, очевидно, бывший чердак, поскольку под сводом двускатного потолка имелось огромное слуховое окошко. Сами окна были маленькими и надежно перекрывались ржавыми прутьями решетки. Ничто не загромождало комнату, только тюбики с краской на маленьком столике, палитра и холсты на подрамниках и мольбертах.

— А ты не можешь не впутывать мою жену в эту историю? — спросил Вальдес.

Ему было трудно говорить твердым голосом, приходилось бороться с бессмысленным желанием умолять убийцу. Это было совершенно бесполезно; парень лишь упивается чужим унижением и отчаянием.

— Я ей почти ничего не сказал, она не знает, сколько человек было на борту корабля. К тому же, это не прямое свидетельство, а с чужих слов. Для суда оно ничего не значит. У вас нет необходимости убивать и ее.

— Босс не собирается доводить дело до суда, — улыбнулся Стэн. — Если у копов возникнет хотя бы подозрение, что на судне побывал еще кто-то, ему крышка. Но подожди, старик, — кто говорит об убийстве? Я всего лишь хочу задать Марии несколько вопросов, и если она не знает ответов, ничего с ней не станется. Босс даже специально предупредил: «Делай, что хочешь, Стэн, только не трогай маленькую женушку этого парня». Босс очень чувствителен к таким вещам.

И снова Стэн засмеялся своим беззвучным смехом.

— Я тебе не верю, — сказал Вальдес.

— Ладно, не верь.

Стэн с жадностью принялся за десятую сигарету. В ярком свете, падающем из-под крыши, Вальдес заметил, как напрягаются и играют под кожей желваки. Он уже наслаждался предстоящим убийством, для художника в этом не было сомнения.

Он оказался в отчаянном положении; не было даже окна, в которое можно выпрыгнуть; чертовы решетки! А слуховое окошко? И обезьяна не сумеет до него добраться. Он не в силах спасти Марию.

И в этот момент во входную дверь позвонили. Сердце Вальдеса остановилось. Он узнал сигнал — два коротких звонка. Без сомнения, Мария опять забыла ключ. Хотя, нет, дверь осталась незапертой, ведь Стэн смог войти. Значит, это не Мария.

— Кто это? — спросил Стэн.

— Откуда мне знать? — ответил Вальдес. — Надеюсь, полиция.

— Рассказывай, старик. Всего лишь полчаса назад твоя жена говорила, что ты собираешься к копам только завтра.

— Возможно, я передумал и сходил к ним прямо перед твоим визитом.

Стэн полоснул его острым взглядом, затем улыбнулся с напускным спокойствием.

— Ты просто пытаешься выиграть время; это, наверняка, твоя жена. Ну ладно, стой, где стоишь. Как уже говорилось, я всего лишь задам ей несколько вопросов. Постарайся ничего не испортить. Если ты высунешься, я пристрелю ее прямо на пороге — понял, старик? Потом займусь тобой. Так что будь паинькой.

Это была ложь. Вальдес знал: они оба обречены. Единственная причина, по которой Стэн не убил его сразу, заключалась в том, что он хотел избежать длительного промежутка между двумя выстрелами. Два выстрела подряд повышают его шансы уйти незамеченным.

Стэн находился уже в вестибюле. Теперь Вальдес имел возможность выскользнуть в боковую дверь, но это мало что давало. Стэн вполне мог выстрелить в Марию до того, как он успеет обогнуть дом.

Сжав кулаки до боли, он еще раз обежал глазами студию. Ищущий взор остановился на маленьком столике с красками и заметил не только их. В голове мелькнула мысль вместе с печальным воспоминанием о давнем происшествии, в котором он по неосторожности едва не погиб. Он бросил быстрый взгляд на полотно с саламандрой, пославшей ему тайный знак. Подсказка пришла вовремя.

Но он не может рисковать, если Мария войдет в комнату первой, это чересчур опасно. Он напряг слух, чтобы разобрать, о чем говорят на крыльце. Он узнал голос. Это не Мария, а Джордж, который разносит газеты. Значит, Стэн вернется один, и очень скоро. Итак, у него был хороший шанс.

Одним прыжком Вальдес достиг столика. Схватив пульверизатор, кинулся в прихожую и там, что есть силы, вдавил кнопку. Облако бесцветного лака с едким запахом заполнило воздух. Он не отпускал пальца, пока не послышались шаги возвращающегося Стэна. Затем быстро отступил вглубь студии и присел за одним из мольбертов. Великое небо, лишь бы лак не рассеялся чересчур быстро или далеко — пусть будет в самый раз!

Жадно затягиваясь своей последней сигаретой, убийца вошел в облако лака. Это должно было стать его концом.

— Какого дьявола!.. — начал Стэн, но не закончил фразы.

Раздался взрыв и сразу же за ним душераздирающий вопль мучительной боли. Вальдес рискнул выглянуть из-за мольберта и увидел, как пылающий воющий факел мечется по прихожей в поисках выхода. За ним завивались языки голубоватого пламени, облизывающие стены и пол и даже дотягивающиеся до двери в студию; лак на одном из полотен начал угрожающе дымиться. Вальдес поспешил сбить огонь тряпкой.

Потом он позволил себе упасть в кресло; смертельная бледность покрывала его лицо. Снаружи донесся приглушенный ропот возбужденной толпы. (Как быстро приходят люди, когда в них уже нет нужды!). И тут в ушах зазвучала подлинная музыка: Мария с порога выкрикивала его по имени.

Перевод: И. Логинов

Примечания

1

Два цикла средневекового образования; тривиум — грамматика, риторика, диалектика; квадривиум (повышенный курс после тривиума) — арифметика, геометрия, астрономия, теория музыки

Content

Артур Порджес
РАССКАЗЫ

Муха

Погоня

1,98

Саймон Флэгг и дьявол

Пьян — мертвецки

Абсолютный слух

Барабанщик

Спаситель

Фанатик

Ценный товар

Петля

Саламандра

Примечания