Блюмин Георгий Зиновьевич

Юность Татищева

Сыну Ивану

Путь в Болдино

(вместо предисловия)

Я шел в Болдино, к Татищеву. В сущности, путь не столь долгий: с Ленинградского вокзала столицы — электричкой до станции Подсолнечная. А там, пройдя по старинному русскому селу Солнечная Гора, нынешнему райцентру Солнечногорск, вышел на Таракановское шоссе и еще через несколько километров — налево, на согретое солнцем взгорье, к деревне Сергеевка. Тут вздохнул и огляделся: Русь, былинная, могучая, бескрайняя, расстилалась яркими полями и темными от лесов холмами — Алаунская гряда, место красоты замечательной! И как наполнилась свежим ветром грудь, так сердце исполнилось гордости за малый осколок Подмосковья, в котором волей судеб отразилась вся Россия.

И в памяти моей, памяти жителя конца двадцатого столетия, уставшего немного от грома и грохота улиц и машин, стали являться имена живших и творивших здесь гениальных русских людей.

Если провести к их незримым жилищам незримые линии, то каждая будет длиною не более десяти километров — это отсюда, от взгорья у деревни Сергеевка.

На севере — подмосковное Тригорское. Да, да — удивительно перекликается Псковская страна поэзии Пушкина с этим вдохновенным краем. Один из стихотворных отрывков великого поэта расшифровывают так:

Если ехать вам случится

От Тригорского на Псков,

Там, где Пуговка струится…

На место зашифрованных А. С. Пушкиным псковских географических названий легко встают подмосковные:

Если ехать вам случится

От Покровского на Клин,

Там, где Лутосня струится…

Подмосковное Тригорское — это три горы, господствующие над окрестным пейзажем: Спасская, Доршевская и Бобловская. На вершине первой — село Спас-Коркодино хранит имя: Денис Иванович Фонвизин. На гребне Бобловской горы воздвиг храм науки Дмитрий Иванович Менделеев. И тут же храм поэзии, ибо выше по реке Лутосне находится Шахматово, центр страны поэзии Александра Блока. В менделеевском парке у деревни Боблово под шорох шагов дочери Менделеева рождались в душе поэта строфы «Стихов о Прекрасной Даме». Доршевская гора приютила деревеньку Бабайки, где изобретатель радио русский физик Александр Степанович Попов провел первый в этих местах сеанс радиосвязи Бабайки — Боблово (сестра Попова была замужем за племянником Менделеева).

На юго-востоке — село Мышецкое поэта-партизана Дениса Васильевича Давыдова. На востоке — Обольяново-Подьячево, помнящее Льва Толстого; Ваньково, где работал художник В. М. Васнецов. На юге — чеховская Истра. На юго-западе — село Никольское-Сверчки, родина гениального крепостного зодчего Якова Бухвостова. Там же деревня Чепчиха, где вырос поэт Аполлон Николаевич Майков. На северо-западе лежит город Клин: Чайковский, Гайдар…

Я пошел на северо-запад от Сергеевки. Ведь туда уводит самая давняя из выбранных мною линий памяти — к имени Василия Никитича Татищева. Он — словно родоначальник и провозвестник великих русских имен этих мест, связавший в судьбе своей науку с трудом литератора, а Псковщину — с Подмосковьем, ибо родился он на псковской земле, а погребен в земле здешней…

Деревня Сергеевка осталась левее, я вошел в лес. Дорога, узкая и неровная, пролегла среди лесной чащи. Острые шипы малинников цеплялись за рубашку, а позади, над Сергеевским полем, изнемогал в глубинах голубого неба от бесконечных трелей жаворонок. Иногда мой путь пересекался болотистыми падями, потом тропа вновь выбегала на сухой пригорок. Я шел к Татищеву.

…Помню Свердловск, громадный, промышленный, многолюдный. Вдоволь набродившись по городу, оказался в центре, у здания музея, где начинался прежний Екатеринбург. И тут увидел отлитые на железе буквы, так поразившие меня своим смыслом: «…основан капитан-порутчиком Василием Татищевым в 1721 году». Вот так: явился русский капитан-поручик в угрюмый Каменный Пояс, выстроил тут город. И подарил своему городу, прощаясь с ним, свою библиотеку в полторы тысячи книг. Да еще назвал Каменный Пояс Уралом, да еще провел тут границу между Азией и Европой, да еще открыл гору Благодать, что исполнена «преизрядной железной руды, которой во всей Сибири лучше нет… Оная старанием бывшего над заводами главного начальника Татищева в 1734 году обретена, и великие заводы построены…»

Святые бастионы памяти человеческой… Они возвышаются над веками, а века ложатся полупрозрачными покрывалами на события и судьбы людские, и подчас невозможно уже и разглядеть отчетливо некогда ясную, как день, жизнь. Кик реставраторы снимают слой за слоем на старой картине, чтобы проникнуть к первозданной живописи, так трудно иногда добраться до сути сквозь пелену веков. Но это всегда необходимо сделать: уважению к минувшему учили нас великие умы во все времена…

Кончилась чаща, исчезла тропа. Я вышел на Взгорье Длинных Трав. Богатырски широкое и крутое, оно было сплошь покрыто молодой и свежей травой. Тонкие травы росли здесь очень густо и параллельно земле, образуя огромные шелковистые косы. Внизу, за деревней Леонидово, расстилалась озерная равнина. Слева, за прудом, виднелись дома деревушки Муравьеве. Пруд в узкой части справа был перехвачен плотиной, очень старой плотиной, но она продержалась века, поскольку давний хозяин посадил по обеим ее сторонам березы. Могучие стволы частью засохли, частью упали в воду, но корни этой плотинной аллеи продолжали прочно удерживать грунт. Идя берегом Леонидовских прудов к плотине, увидел я с удивлением высокие, зеленые стрелы аира. Аромат его нежно и терпко витал над берегом. И вода была от этого целебного растения чистой и прозрачной. И заросли аира, и старые березы заставляли предположить присутствие мудрого и ученого человека, некогда тут жившего, а теперь иронично и смело глядевшего сквозь века в лицо пришельца-потомка…

На жизнь Василия Никитича Татищева пришлось шесть царствований. И пожалуй, столько же раз постигала его опала. Властители не могли постичь ни благородства и бескорыстия служения Татищева Родине, ни широты его знаний, ни светлого бесстрашия суждений и сопровождавшейся всегда успехом практической деятельности. Не один Екатеринбург (Татищев не любил этого названия, он именовал свой город по-русски Екатеринском) — рождением ему обязаны в итоге и Пермь, и Оренбург, и Ставрополь на Волге. Кстати, последнему Татищев хотел дать имя «город Просвещение», и в нынешнем нашем социалистическом городе Тольятти этот идеал Василия Никитича находит свое воплощение. А географические «ландкарты», им составленные, благодаря которым обрели реальные черты целые прежде незнаемые области России, а «практическая геометрия» Татищева, а блестящий ум дипломата, столь высоко оцененный Петром Великим при заключении мира со Швецией после двадцатилетней Северной войны!..

Я миновал мелкий кустарник на противоположном берегу Леонидовских прудов, и вновь открылось зрелище великолепное. То был Дубовый партер — пространство, ограниченное с двух сторон громадными зелеными дубами и липами. Выше, где перспективно сходились линии деревьев, виднелись бугры старого фундамента. Здесь стоял когда-то дом с бельведером, обращенный фасадом к нижнему пруду у Леонидова. Легко вообразить тут и исчезнувшие куртины, и бьющие из мрамора фонтаны, и ступени, нисходящие к пруду. А вокруг старого фундамента бело-золотыми огоньками расцветали россыпи мелких маргариток. Еще несколько шагов, и я в Болдине.

А. С. Пушкин говорил о «странных сближениях». Нижегородское Болдино Пушкина и подмосковное Болдино Татищева. Символ могучего, вдохновенного творческого труда. Их разделяет век, их сближает любовь к России. И тот, и другой под надзором. Только к Татищеву в Болдине еще приставлена и рота солдат от сената. И здесь создавался «Лексикон» — первый русский энциклопедический словарь и «История Российская» в пяти томах, тоже первая, к которой, по просьбе Татищева, написал вдохновенное посвящение Михайло Ломоносов. А Пушкин заметил: «Обращусь ли к истории отечественной? что скажу я после Татищева?..»

Я вижу в Болдине небольшие пруды, я вижу те старинные погреба, что выложены внутри мрамором, я вижу несколько уцелевших давних строений. Это от эпохи Татищева. И я думаю, что современный совхоз, где живут сегодняшние труженики Болдина, — это тоже от Татищева, от его знаний и трудов, завещанных потомкам. И должен здесь возникнуть татищевский музей!

И снова — «странные сближения».

В километре от Болдина — большое благоустроенное село Шахматово. Нет, не блоковское Шахматово (хотя оно отсюда лишь в нескольких километрах), которое еще предстоит восстановить, а Шахматово — село-соименник, принадлежавшее некогда старинному роду Татищевых. В крайнем доме встретил меня шахматовский старожил Егор Никитич Новожилов. Только он, мне сказали, может указать тропинку в лесу, ведущую отсюда к могиле Татищева. Помнит Егор Никитич последних дореволюционных владельцев Болдина: немца Фихтера, что строил тут дорогу длиной в четыре версты до нынешнего Ленинградского шоссе, а в 1916 году, когда запахло революционной грозой, продал Болдино русской барыне Анне Владимировне Зиминой. Вздыхает сокрушенно: к Татищеву прежде часто ходили, теперь почти нет, — и указывает на поле за избой: «В конце поля увидишь тропку, по ней смело иди, в одном месте в лесу она раздвоится, бери правее».

Вхожу опять в лес, но уже совсем не такой, что был за Сергеевкой. Здесь он выше, громаднее, шумит сердито и жутковато. Всего километр до погоста Рождествено, а идти трудно, напряженно. Вот неширокий, но очень глубокий овраг пересек дорогу — спускаюсь вниз, перешагиваю темный студеный ручей. На склоне явились невиданные оранжевые цветы — граненые стебли, огромные венчики. Сыро. Бурелом. Шумят ели, березы, липы. Но расступаются деревья и пропадают; передо мной — золотая поляна. Она вся в лютиках. За нею — столетние кусты сирени и небольшой погост, уставленный решетками и крестами. Кажется он странным вдали от жилья. Но окрест погоста стоят девять деревень, из них Горбово, Залесье и Пустые Меленки, что за Сестрой-рекой, уже относятся к соседнему Клинскому району.

Надгробье Татищева я разыскал среди могил с трудом. Оно сделано из камня-известняка и стоит среди погоста без всякой ограды, стесненное со всех сторон чужими, вкривь и вкось поставленными решетками…

Он лечил с великим успехом от разных болезней крестьян окрестных сел им самим приготовленными настоями трав с сосновым соком. Позже отправил рецепты лекарств в Академию наук в Петербург. И сам расчислил день своей смерти.

Так умирал Яков Вилимович Брюс, тоже сподвижник Петра I, боевой командир Татищева, друг его и учитель, математик и астроном, потомок шотландских королей, родившийся в России, в городе Пскове. Василий Никитич в последний раз видел Брюса в усадьбе Глинки под Москвой, навестив старшего друга перед второй своей поездкой на Урал в 1734 году. Яков Брюс умер 64 лет от роду. В таком же возрасте умер Татищев. С изумительной ясностью мысли и твердостью духа. Накануне смерти верхами отправился он с внуком Ростиславом к погосту Рождествено. Выслушали в церкви литургию. И велел Татищев солдатам, его сторожившим, вырыть могилу возле могил отца и матери. Воротясь домой, в Болдино, нашел у дверей фельдъегеря из Петербурга с указом о своей невиновности и с орденом Александра Невского. «Завтра умру», — сказал курьеру и отправил орден обратно. На станке, подарке Петра Великого, сам выточил ножки для гроба. И умер на другой день, призвав к себе перед кончиной сына Евграфа Васильевича, невестку и внука.

…Камень надгробья почернел, выбит ветрами и ливнями, ведь ему два с половиной века. Но на гранях видны еще буквы. Встаю на колени и долго всматриваюсь в надписи. Вот что удалось мне прочесть на надгробье Татищева 7 июня 1981 года. На большой торцевой стороне, в головах: «…Никитичъ Тати… въ 1686 году апреля 19 дня. Вступление въ службу 1704 года… прохождение чиновъ…»

На левой боковой грани время стерло почти все: «…Швеци… 1724 году въ… церемониймейстеръ… въ 1732…»

На правой боковой грани: «…генерал-бергамейстеръ заводов…тайный советникъ и въ томъ чину былъ въ Баренбурге и въ Астрахани губернаторъ… и въ Болдину 1750 году скончался июля 15-го дня».

Да, в Швецию он ездил с важнейшим государственным поручением Петра Первого, был обер-церемониймейстером при коронации Анны Иоанновны, а Баренбург — так писали слово Оренбург. А вот что доносит давнее предание: «…Определен по имянному указу в Астрахань губернатором, где будучи, исполнял имянное высочайшее повеление, описывал чрез искусных людей неизвестные места и сверх вверенной ему должности сочинял всей той губернии ландкарту, которую по сочинении отослал в Правительствующий Сенат и в Академию Наук, а потом трудился над сочинением Российского гражданского лексикона и Истории, а в 1744 году по прошению его за болезнью от службы уволен в дом свой»[1]. Так написал в своей родословной в самом конце XVIII века внук Татищева, бывший при нем в Болдине в детские годы.

19 апреля 1886 года в Петербургской Академии наук состоялось торжественное собрание в память двухсотлетней годовщины со дня рождения Татищева. «Мы, русские, часто забываем места, где покоится прах наших великих предков, — сказал на нем историк-академик К. И. Бестужев-Рюмин. — В самом деле, кто помнит сейчас затерянный в лесах погост Рождествено, где был погребен Татищев…»

В тот же день, 19 апреля 1886 года, на торжественном собрании в Казанском университете историк Д. А. Корсаков, знаток восемнадцатого века, так сказал в своей речи о Татищеве: «Наряду с Петром Великим и Ломоносовым он являлся в числе первоначальных зодчих русской науки… Татищев по своему обширному уму и многосторонней деятельности смело может быть поставлен рядом с Петром Великим». «Почти революционный призыв» находил в сочинениях Татищева Г. В. Плеханов и писал о нем: «…Татищев является как бы главою многочисленного рода просветителей, очень долго игравшего влиятельную и плодотворную роль в нашей литературе». И называет вслед за В. Н. Татищевым имена Н. Г. Чернышевского и Н. А. Добролюбова. В то далекое время смело высказывает Татищев свои мысли: «Благоразумный человек и в убожестве довольнее, нежели глупый в богатстве и в чести». И мы уже забыли о том, что вошедшие в пословицы нашего времени крылатые выражения «человеку нужно век жить, век и учиться» и «человеку ученье свет, а неученье тьма есть» — эти выражения принадлежат Татищеву.

…Через месяц я вновь шел в Болдино. Я сделал и нес на плечах привинченную к железной стойке памятную доску. Снова от Сергеевки — через леса и овраги, через Болдино и Шахматово — вышел к погосту Рождествено. Стойку с доской врыл у надгробья, слева, у куста. Белой краской на черном поле доски написал: «Василий Никитич Татищев. 19(29) апреля 1686—15(26) июля 1750. Русский ученый-энциклопедист, географ, историк, филолог, писатель, математик, геодезист, металлург, этнограф, палеонтолог, дипломат, основатель Свердловска (Екатеринбурга) и Оренбурга, сподвижник Петра Великого».

Глава 1

Учитель

Иоганн Орндорф, иноземец из Нарвы, стоял на носу большого купеческого струга «Кром», шедшего с попутным ветром в псковскую землю. Немчич продрог под холодным майским ветром в своем кафтанишке из тонкого сукна, и купец Русинов, хозяин «Крома», распорядился выдать спутнику овчинный тулуп да видавшую виды баранью шапку. По Нарве-реке и по Чудскому озеру шли на веслах, а как вошли в озеро Псковское, задул северный ветер, напрягся парус, и тяжелый, глубоко сидящий струг двинулся бойчее, рассекая высоким носом студеную волну. Иноземцу не было и двадцати пяти, ростом невысок, худощав, подбородок выступал вперед, а пытливые серые глаза внимательно и живо следили далекую береговую линию. Ветер трепал длинные, до плеч, и прямые русые его волосы, но Яган, как звали его на судне, не обращал внимания на ветер: прислонясь к борту и пристроив на деревянном брусе записную книжку в переплете из грубой кожи, он вычерчивал свинцовым карандашом маршрут струга.

Была солнечная весна 7194 года от сотворения мира[2].

Хозяин-купец Иван Русинов, конечно, не стал бы заботиться о худородном немчиче из Нарвы по своему рассуждению и разумению. Русиновы во Пскове не беднее купецких сынов Сырниковых или Поганкиных, и палатами богаты и достатком. Не в первый раз и не первый год ходит и на веслах, и под парусами Русинов на отцовском «Кроме», выстроенном на верфи, что на Пскове-реке, искусными псковскими мастерами. Возит в Нарву, как то делали отец его и дед, хлеб да рыбу, лен да кожи, меха да воск. Хоть и под шведом ныне Нарва, а никогда в Ганзейский союз не входила и со Псковом давних торговых связей не рвала. И везли купецкие струги в древний русский город у слияния Псковы и Великой соль и цветной металл, оружие и сукна, вина и бумагу. Вот и «Кром», дома белым лебедем реявший над водой, теперь зарылся в озерную волну носом, тяжело груженный белым железом для храмовых куполов и бочками со сладкими заморскими винами.

Просил Русинова добыть в Нарве ученого человека псковский дворянин Никита Алексеевич Татищев. Небогат Татищев: в Выборе именье малое, всего двадцать душ крепостных, и еще в Островском уезде, в сельце Боредках, восемь душ да три ветхих деревянных строения. Рядом с богатыми русиновскими хоромами в самом Пскове скромен дом, который вот уже два года строит в городе Никита Алексеевич. Но Татищев — дворцовый служащий, царский стольник, а значит, маршал при столе государевом. Как-никак пятый чин после боярина, окольничего, думного дворянина и думного дьяка. Великий государь-царь и великий князь Феодор Алексеевич пожаловал в свои стольники Никиту Татищева весною 1682 года, незадолго до ранней своей кончины. Вот эта-то близость Татищева к престолу («что стольник, что престольник» — так говаривали на Руси) и еще псковская всегдашняя приязнь к Москве и побудили купчину уважить просьбу Никиты Алексеевича.

В Нарве псковские гости не забывали спрашивать на торгу местных людей, нет ли грамотного, разным наукам и языкам ученного человека, который бы согласился учить детей у псковского дворянина за дармовой харч и за скромное жалованье. Совсем уже собрались было восвояси, когда пришел к Русинову этот самый Яган, чтобы продать диковинную трубку с циркулем, коими ход небесных светил угадывать можно. Купец трубу не купил, но свел немчича на струг и долго с ним там говорил. Выведал, что Орндорф с ранних лет покинул родную Нарву, работал помощником у самого великого Гюйгенса, когда тот создавал в Париже свою знаменитую машину, учился в университетах Европы. И так и сяк повертел в руках Русинов показанные Орндорфом дипломы с печатями университетов в Лейдене, Бредах и Упсале. Заставил Ягана сказать по-шведски, по-польски, по-немецки. И убедясь в познаниях немчича, принял его на струг. Иоганн только сбегал попрощаться с отцом и сестрой и явился на пристань одет, в чем был, с сундучком дорожным, обитым крымскою кожею, а внутри зеленым сукном. Лежали в сундучке подзорные трубы, компас, ландкарты и еще хитрые принадлежности и инструменты, назначения которых Русинов не знал. А сверху — несколько книг в добрых переплетах с потертым золотым тиснением.

В Псковском озере причалили на ночлег к Малому Талабскому острову. Гребцы все собрались возле хорошо говорившего по-русски немчича и слушали до полуночи рассказы его о том, как коронуют шведских королей в Упсале, как найти верный путь по звездам в широком, как море, озере и как чеканит по серебру невиданной красоты кувшины в Гданьске славный мастер Христиан Паульзен Первый. Когда совсем стемнело, команда струга заснула возле погасающего костра, а Иоганн Орндорф сошел на каменистый берег, где стояла ветхая часовня, и долго и грустно глядел на север…

Поутру сонный Русинов отмахивался от взволнованного чем-то немчича, который держал в обеих руках извлеченный из сундучка прибор и убеждал купца повременить с отплытием, стращая его будто бы надвигающейся грозой. Встающее солнце освещало румяным светом спокойную и ровную гладь озера, утренний попутный ветерок обещал приятное и скорое плаванье. Русинов ждать не захотел, надеясь к полудню достичь устья Великой, распорядился выбирать якорную цепь и выводить струг из уютной бухты, укрытой с севера высоким утесом. Сам запретил гребцам песни петь и ушел в шатер на носу досыпать, поставив к рулю лучшего рулевого Веденея Тарутина. Вскоре лишь мачта поскрипывала под парусом, полным ветра, да журчала озерная вода у крепких бортов. Орндорф от завтрака отказался, разгрыз только черный сухарь, выпив кружку студеной родниковой воды, и ушел на корму, вглядываясь в серое марево на горизонте. Через три часа о корму разбилась первая волна.

Гроза налетела мгновенно. Спокойное доселе озеро вздыбилось громадными волнами. Солнце скрылось совершенно за черной тучей. Завеса дождя смешала небо и воду, рдяные ветки молний окружили тяжело нагруженное судно, превратившееся в скорлупку на бешено крутящихся волнах. Порывы ветра достигли такой силы, что парус убрать не успели: с третьим порывом оглушительно затрещала мачта и рухнула вместе с парусом за борт, едва не потопив струг. Вместе с Веденеем Тарутиным повис на руле немчич Иоганн Орндорф, стараясь удержать струг носом к волне. Упав на колени в залитом водою шатре, пытался молитвой умилостивить Илью-пророка купец Иван Русинов. Гроза миновала так же быстро, как и пришла. Но большие волны продолжали раскачивать судно, и густой туман внезапно заполнил все окрест, едва пробиваемый солнечными лучами, рисовавшими в его сплошном молоке причудливые радуги. Спокойным оставался один иноземец. Хоть и был он молод, а его слушались и незаметно для самих себя ему подчинялись. Распорядился он убрать обломки мачты, перевязать обрывками холста ушибы и царапины. По счастью, никого из людей не смыло за борт и не зашибло насмерть. Посоветовавшись с командой, решил не двигаться, покуда туман не сгонит, а принести на палубу двух поросят и привязать тут, дабы визгом своим упреждали нечаянный встречный струг или лодку от столкновения. Но хозяин уже пришел в себя и слышать не хотел о задержке. Приказал гребцам садиться на весла и двигаться вперед, не глядя на туман. Те нехотя согласились, поглядывая на Ягана, который вынул компас и карту и, поднося их близко к глазам, то и дело давал команды Тарутину.

Нелегко было сыскать устье реки Великой в таком тумане. Несколько раз сквозь туман проглядывали незнакомые очертания берега, и все на струге начали уже думать, что окончательно заблудились. Однако плыли и плыли вперед. Наконец туман стал редеть, и проступили справа по борту мертвые глыбы известняка. Волнение утихло, струг шел вверх по Великой. Купец Русинов обнял продрогшего в сыром тулупе немчича: «Кабы не обещался Никите Ляксеичу, не отдал бы, оставил бы, оставил бы у себя лоцманом!» В серых, широко поставленных глазах Орндорфа разгоралась улыбка, ответил, плохо выговаривая «р»: «Благодарности не стоит, рад был помочь друзьям из России».

— Друзьям? Ведь родом ты из Нарвы, для нас — иноземец, веры не русской, не православной…

— Нарву захватила у России сто лет назад Швеция, однако ведают все, что это исконно русское село Нарвия, кое упомянуто еще таковым в двенадцатом веке. В Упсальском университете новгородская летопись мною читана, по ней и Дерпт значится как град Юрьев, отстроенный Ярославом Мудрым в тысяча тридцатом годе. А Иван-город, немцами контр-Нарвою именуемый, заложен Иваном Третьим Васильевичем. В Европе знают, что сей берег моря Балтического неправедно от России отторгнут, да, Швеции угождая, помалкивают. Помнят и великие подвиги в сих местах князя Александра Невского.

При имени Невского купец и бывшие с ним торговые люди перекрестились на блестевшие под солнцем купола Снетогорского монастыря.

Картина была великолепной. Потрепанный бурею струг медленно приближался к Пскову. Бледно-зелеными дымами вставала весна по обоим берегам Великой. На ее высоком правом берегу храм Рождества белел над темными монастырскими стенами, хранившими еще на себе следы приступов и Батория, и Густава Адольфа. Тут, в двух верстах от древнего, гордого и неприступного Пскова, чувствовалась уже его сила, воля и величие. Множество небольших судов и лодок под цветными парусами скользило по реке вверх и вниз. Торжественные колокольные звоны упруго разносились в сладком весеннем воздухе. А вдали, в голубизне неба, светло и стройно рисовался Троицкий собор.

Купец Русинов говорил собравшимся на палубе людям: «Как в Псков придем, отслужу благодарственный молебен в Троицком за спасение душ наших, «Крома» и товаров». Покосился на стоявшего у борта Ягана, подумал: «Немчич горд зело, от денег отказался. Ну, да сбудем его скоро с рук господину Татищеву. Пущай с ним канителится». Еще не причалили к берегу, как узнали причину благовеста: стараньями великих государей Иоанна и Петра и правительницы Софьи утверждены Польшею вечно за Россией вся левобережная Украина, Смоленск, Киев, Новгород-Северский, 57 городов по Черный лес и по Черное море.

На пристани невысокий молодой крестьянин в белой праздничной рубахе и старом армяке протолкался через толпу к Русинову. Купчина было отмахнулся от поклонившегося ему в пояс простолюдина, но тот назвался Иваном Емельяновым, дворовым человеком стольника Татищева. Русинов оживился, поймал за рукав живо глядевшего по сторонам немчича: «Никите Алексеевичу передашь. А с ним — наш поклон и почтение. Пускай за товаром присылает». Ухмыльнулся, поглядев на прямо стоящего Ивана: «Не больно богат твой господин, видно, не дождусь его к себе». Иван, между тем, не слушая более купчину, вскинул легко на плечо сундучок Орндорфа и повел приезжего за собою по улице прочь от пристани.

Позади остались тяжкие скрипы наплавного моста, шум многоголосой толпы, гулко отдающийся под сводами ворот Власьевской башни. Раз лишь один они остановились, покуда Иван объяснился с двумя стрельцами, придирчиво оглядевшими нерусский наряд Орндорфа. Потом стрельцы важно удалились в каменную караульню, а путники прошли по широким ступеням меж двух Пушечных шатров: один у княжьего двора с великой псковской артиллерией — пищалями Медведем, Трескотухою и Грозною, другой — с малыми орудиями, славно служившими своему городу не один десяток лет. За белокаменной стеною блистал многоцветьем и позолотой куполов Довмонтов город. Над Детинцем словно горело второе солнце: так жарко светились в синеве золотые главы Троицкого собора с ажурными высокими крестами. Площадь Старого торга да и весь город пронизывал тонкий запах расцветающей сирени.

Улицею Великой вышли к Васильевской горке. Тут — стена Среднего города. Под новым застеньем — глубокий ров с водою, над ним качались на цепях дубовые мостки. Храм Василия на Горке окружали молодые зеленеющие липы. И сюда, и в соседнюю игрушечной красоты церковку Анастасии Римлянки во Кузнецах стекался к обедне народ. Шли богатые люди в широком, доходящем до икр шелковом, суконном или парчовом платье, кафтаны застегнуты широкими застежками, украшенными жемчугом и золотыми кисточками. На головах у некоторых, несмотря на тепло, — высокие собольи шапки. Длинные рукава, столь же длинные, как сами кафтаны, один засучен, другой опускается, иногда оба завязаны назади. Жены богатых людей чинно двигались в широких опашенях, расширяющихся книзу от рукавов, сделанных из тонкого белого сукна, рукава длинные. Опашень впереди донизу застегнут золотыми или серебряными пуговицами, иногда величиною с грецкий орех. На голове — низкие меховые шапочки. Жены мещан и купцов отличались тем, что покрыты были как бы свадебной фатою с концами, сложенными накрест на груди. В веренице неспешно шествующих псковичей можно было увидеть и дворянских жен, одетых в шугай с длинными рукавами и богатыми застежками до колен. Потупя глаза, шли девицы простых обывателей, их две длинных косы перевиты были лентами, а высокие железные каблуки окрашены различными цветами.

Миновали короткую улочку Враговку. Здесь, на взгорье, строил себе дом Никита Татищев. Дом скромный, на невысоком каменном фундаменте — рубленная из сосновых бревен изба с четырьмя трубами, двор, обсаженный молодыми деревцами, конюшня, сараи, погреб. Куда татищевскому дому до богатырских купецких хором Сергея Поганкина, что в пять этажей поднялись над всей округой вровень с крестами церквей! Но прячет купец несметные богатства, от пожаров хоронится, помнят тут недавнее народное восстание, когда гудел сполошный колокол и рдели угольями в ночи хоромы богатеев. Все закрыто каменными сводами, малые окошки забраны толстыми решетками, двери заперты железными засовами да заложены еще изнутри толстыми деревянными брусами. Живут купцы на высоких гульбищах, в просторных деревянных хоромах на самом верху этой многовечной каменной башни. Слюдяные узорные оконницы льют слабый свет на немыслимой красоты печи, облицованные поливными цветными изразцами.

Через два часа нарвский гость Татищева, чисто выбритый, умытый с дороги и отобедавший, сидел за большим дубовым столом напротив хозяина в единственной пока отделанной комнате, которую стольник приспособил под свой кабинет. Перечел Никита Алексеевич выписанные латынью дипломы приезжего, но более интересовался извлекаемыми из известного уже сундучка хитроумными приборами и инструментом. Орндорф обстоятельно изъяснил назначение всякого:

— Сей знатный прибор есть изобретение учителя моего Христиана Гюйгенса, сделанное им вместе со знаменитым Гуком. Именуется термометр. Вот часы, к коим следует еще маятник приделать, — тоже Гюйгенсово открытие.

Никита Алексеевич глядел, удивлялся, подперев рукою рано начавшую седеть голову.

— Скажи мне, ученый человек, отчего ты во Псков решился приехать. Ну, купца старанье мне понятно: не иначе будет просить меня вымолить у государей послабленье налогов для него. Ведь небогат я, казной не одарю. Токмо желаю детей своих наукам обучить, отечеству нашему на пользу.

— Мне деньги не надобны. Тут мое богатство, — Орндорф показал на книги. — Изучал я в Упсальском университете историю и теологию, в библиотеке тамошней во множестве хранится историй российских древних и прочих полезных книг. А где еще проникнуть в русскую историю возможно, как не во древнем и славном городе Пскове?

— Разумно сие. А скажи мне, как батюшку твоего зовут? Принято на Руси уважаемых людей по имени-отчеству называть. Нравишься ты мне, скромен и умен, а таких Татищевы всегда уважали.

— Отца имя Вильгельм. И скажу еще, почему решился сразу к вам, Никита Алексеевич, в службу определиться. Знаю по книгам древним, что ведете свой род от Рюрика, от князей Смоленских. Прельщает меня мысль познанья свои углубить, служа вам.

— Псковичи, Яган Васильевич, — люди строгие и справедливые. Явись ты во Псков еще тридцать — сорок лет назад, вряд ли бы тебя в город впустили, и не сидеть бы нам за этим столом вместе. В те недавние времена ежели кто из иноземцев получал дозволение ехать на Москву, то впускали его через одни ворота, а через другие выпускали, без малейшей задержки в городе, а тем паче речи быть не могло о постоянном жительстве. А мимо Детинца провозили с завязанными глазами. Сколь много жалоб ушло в столицу от псковичей, когда блаженной памяти государь Алексей Михайлович разрешил в городе заводить строения иноземным купцам. Горько сетует псковская летопись на тот случай, когда однажды приехал во Псков какой-то немчич из Москвы в 1632 году и велено ему было рвы копать около Пскова, и ходил он вольно един возле града. Оттого, а более от храбрости безмерной псковских людей и верности их отечеству, двадцать шесть нападений ворога выдержали стены Пскова, и один только раз, в 1240 году, незадолго до великих побед Александра Ярославина Невского, изменою Твердилы город был взят и насильно отворен для иноземцев… Род же Татищевых воистину древний, от Рюрика, и сослужишь ты мне добрую службу, написав историю рода нашего на латыни; приходский же дьячок в Боредках перепишет оную по-русски. Сын мой первый Иван, трех лет отроду, пусть учится при тебе. На других учителей да на школы денег не скопили. Девятнадцатого апреля бог дал мне второго сына. Родился недалече от Острова, в сельце наследственном Боредках[3], двадцать шестого крещен в сельской приходской церкви и назван Василием. Жена, голубушка Фетинья Андреевна, как занемогла родильною горячкою, так и по сей день лежит в Боредках под присмотром моей еще няньки Акулины Ивановой. Так что завтра думаю я ехать в Остров.

— Для меня всякое путешествие отрадно. — Орндорф встал, улыбнулся Татищеву. — Хотя и зело хотелось рассмотреть попристальнее Псков. Ну, да вашей милостию надеюсь еще побывать в городе. Что до предложения быть историографом рода Татищевых, то счастлив этим заниматься, хотя надо родиться русским, чтобы писать российскую историю. Коли не смогу осилить труд сей, передам знания свои и цель эту новорожденному сыну вашему Василию. Иван, полагаю, пойдет дорогой отца и будет человеком военным.

— Ин быть по-твоему! — Улыбка тронула и суровое лицо Татищева. Он тоже поднялся, подошел к Орндорфу, осматривая его костюм. — Одежда твоя, Яган Васильич, полегче нашей будет и сукна хорошего, да больно сшита чудно. Слыхал я, что молодой наш царь Петр Алексеевич на Москве такое платье носит и ближних людей так одевает, чем в боярах великое неудовольствие породил. Тридцатого мая пойдет ему лишь пятнадцатый год отроду, а чует сердце служивого человека: ему вести отечество наше. Так что, неровен час, и мне еще доведется пощеголять в заморском платье на старости лет.

Из Пскова тронулись в путь поутру, едва зазолотились кресты на церквах. Пара сытых коней легко взяла с места просторную карету, жалованную за службу еще отцу Никиты Алексеевича, ярославскому воеводе. За тридцать лет и за сотни верст карета пообтерлась, много раз поправлялась, но все еще радовала спорым ходом и удобством. Особые войлочные подножки и откидные спинки кресел позволяли двум путешественникам свободно вытянуть ноги и не утомлять на колдобинах шеи и спины. Татищев со счастливо обретенным учителем разместились внутри кареты, Иван Емельянов расположился на облучке, рядом с кучером. В карету поставили дорожную железную шкатулку, сундучок и завернутый в холстину плетеный ларец с провизией.

Пока ехали по Пскову, учитель рассказывал о своих предках, что когда-то приехали в Нарву из южной Германии. А Никита Алексеевич указал на Мирожский монастырь, собор которого построен еще до нашествия татар на Русь, и нарочно остановил карету, чтобы гость мог лучше разглядеть надвратную церковь Стефана, только что возведенную, сиявшую новыми красками.

Проехав полсотни верст к югу от Пскова, путешественники встретились вновь с рекой Великой. Обедали в Острове, и тут восхитился учитель пригожестью здания церкви Преображения и огорчился нищетою простого люда, бедностью приреченских лачуг этого старого псковского городка.

В Острове нечаянно встретили блестевшую лаком богатую карету. И долго беседовал Никита Алексеевич с приехавшим сюда из Пскова командиром одного из регулярных полков, квартировавших в городе, — Билимом Романовичем Брюсом. Оба сына Брюса родились в Пскове. Оба — пятнадцатилетний Яков и семнадцатилетний Роман — теперь в Москве, в потешном войске царя Петра. А сам Вилим Романович приехал в Россию молодым поручиком из Шотландии вместе с отцом — потомком шотландского короля Роберта I в 1649 году. Отец Билима Романовича умер в Пскове в 1680 году — тут он тоже командовал полком. Командиром роты у полковника Брюса, участвовавшим вместе с ним в русско-польско-литовской войне 1654–1667 годов, был дядя Никиты Алексеевича — поручик Петр Алексеевич Татищев, псковский уроженец.

Никита Алексеевич Татищев после смерти отца остался беспоместным. Так уж случилось, что отец его Алексей Степанович, родом москвич, начал службу в чине жильца в Туле в 1638 году, имея лишь небольшую вотчину — сельцо Басаргино в Дмитровском уезде, к северу от Москвы. Чин стольника получил при царе Алексее Михайловиче в 1647 году, а в 59-м послан был в Ярославль воеводою. Умер, оставив троих детей — сынов Федора и Никиту и дочку Наталью. Басаргино унаследовала Наталья, Федор нес службу с поместья, Никита, не имея земли, состоял с 1678 года жильцом и нес службу поочередно то при дворе, или столе государевом, то в походах, в государевом полку.

В год смерти отца Алексея Степановича умер дальний родственник, представитель псковской ветви Татищевых, — Татищев Василий Петрович, из уездных дворян. Был на службе воинской в 1667 году под Борисоглебском, а в 1680-м — в Новгороде, в полку боярина и воеводы князя Ивана Андреевича Хованского. У Василия Петровича остался единственный сын Степан, младенец сирота (мать умерла родами). Тогда-то и получили право на долю наследства Федор и Никита Татищевы в Псковском уезде. Такова была воля Василия Петровича, чтобы приняли братья Татищевы участие в судьбе малолетнего сына. Было у Василия Петровича сто душ крестьян в Выборе, на речке Милье, в 90 верстах от Пскова, и еще двадцать крестьянских семей, из коих одна значилась в бегах, — в сельце Боредках и окрестных деревеньках Татищево, Дубки и Петрово, что под Островом. Братья подали прошение в Вотчинную контору, но вышел отказ: статья 68 главы XVI Соборного уложения 1649 года запрещала дворянам Московского уезда наследовать поместья во Пскове и в Великом Новгороде. «Статья сия челобитью неприлична, — пишет Никита Татищев в новом прошении, — поелику поместья и вотчин не токмо оных, но ниже ни единые чети земли николи не имел». Наконец Никита получил 300 четей[4] земли и сельцо Боредки да еще двадцать выборских душ. В самом же Выборе поселился Федор с женою, которые, будучи бездетными, приняли на себя заботы о малолетнем Степане. Так перешел Никита Татищев в разряд псковских дворян, оставаясь дворцовым служащим. Женившись в 1681 году на Фетинье Андреевой, получил он за женою в приданое сельцо Колакшино и деревню Горки в Вышеградском стане Дмитровского уезда под Москвою.

…К сельцу Боредки вела длинная аллея из одних только лиственниц. Ее посадил тут прадед Василия Петровича в 1573 году. Тогда воротился Григорий Иванович Татищев из похода на Каменный Пояс. Теперь, по весне, старые лиственницы источали нежный аромат распускающихся ветвей. Двухэтажный барский дом, сильно обветшавший, стоял над прудом, обсаженным кругом березами. Три островка зеленели над темной водою. Окна нижнего этажа были заколочены досками, тут никто не жил. Второй этаж опоясывали лоджии, в нем жила семья Никиты Алексеевича и немногочисленная прислуга, привезенная сюда из-под Москвы. Один флигель обращен был в людскую избу, и его занимали две крестьянские семьи Емельяновых и Костентиновых. Другой специально приготовили для учителя. Прежде в нем были мастерские и кузница. Позади погребов в поле стояла на каменном фундаменте ветряная мельница о двух поставах. При мельнице — ветхая изба с сенями, сарай и конюшня, крытые тесом, птишная изба с двором, крытая тесом, а двор соломою. Справа гнулись к воде над неширокой речкой старые ветлы.

Не доезжая десятка саженей до крыльца, карета стала. Никита Алексеевич ступил на землю, поздоровался с немногочисленной своею дворнею, обступившей приезжих, и велел няньке Акулине вести себя к Фетинье Андреевне и к детям. Кучер Егор Костентинов повел лошадей в поводу к конюшне распрягать, а Иван принялся переносить вещи: хозяйские — в дом, учителевы — во флигель. Выпив кружку парного молока, поднесенную женой Ивана, степенной и красивой Марьей, Орндорф пошел мимо флигеля направо, спустился к реке. В закатных розовеющих лучах лежало озимое поле. За рекою был древний погост. Сельская церковь, белая и отчетливая, стройно красовалась на фоне заката, как будто близкая. Шесть лет назад в ней отпели Василья Петровича и увезли для погребенья в Печеры. Тут же крестили недавно сына Никиты Алексеевича — новорожденного Василия Татищева.

На берегу учитель обнаружил родник. Виднелась в его устройстве искусная рука давнего художника. Передняя стенка выложена была красным камнем, на дне прозрачного небольшого водоема шевелились песчинки от невидимых кристальных струй. Учитель присел на камень, умыл студеной водой лицо. Поднявшись, увидел на граните камня, на котором сидел, красиво высеченные рукою неведомого художника цифры: 6888.

— Дивишься на письмена сии? — Голос Никиты Алексеевича раздался рядом, он спускался по тропе, кафтан расстегнут, лицо оживлено встречей с семьей. — По сказаниям обывателей здешних, которые разно рассказывают, но более верю, которые представляют тако: поспешал чрез Боредки отряд псковичей к московскому князю Дмитрию Ивановичу, Донским прозванному. Имели они краткий тут отдых, и один ополченец — славный псковский мастер Кирилл, что незадолго Троицкий храм во Пскове возвел, вырезал на камне сем время, вовек для России памятное, коли побил Дмитрий-князь Мамаеву орду на Куликовом поле. Те, кто вернулись из великого сего похода и померли от ран, схоронены на погосте, что за рекою зришь.

— Здорова ли хозяйка, как дети? — Орндорф отер лицо платком, на длинных волосах блестели капли воды.

— Дети спят уж, а Фетинья Андреевна зело увидать тебя желала, так что, отдохнув, поутру приходи тотчас в дом.

Вошли во флигель. Большая русская печь была протоплена поутру и теперь еще излучала тепло. От этого в комнатах было сухо и уютно. Комнат было всего две. В первой стоял на столе стеклянный граненый флакон с орешковыми чернилами, ящик с красками, в беспорядке раскиданы всюду гусиные перья. В углу, на сундуке, аккуратными стопами сложены книги. Стены увешаны были ландкартами польскими, немецкими, шведскими, голландскими. Между прочими внимание привлекала большая карта Руси начала века, изданная Герритсом в 1613 году в Амстердаме, а при ней — план Москвы, каким он был рисован сыном Бориса Годунова Федором Борисовичем. Тут же был и план трех московских градов, прилегающих к Кремлю, срисованный дедом Никиты Алексеевича с прежнего чертежа, и надпись: «Великому государю, царю и великому князю Алексею Михайловичу божьей милостью самодержцу всея Руси, Владимирскому, Московскому, Новгородскому; царю Казанскому, царю Астраханскому, царю Сибирскому; государю Псковскому; великому князю Смоленскому, Иверскому, Угорскому, Пермскому, Вятскому, Болгарскому; также государю и великому князю Новгорода Нижних земель, Черниговскому, Рязанскому, Полоцкому, Ростовскому, Ярославскому, Белозерскому, Угорскому, Обдорскому, Кондинскому и всей северной области властителю; государю земель Иверских, Карталинских и Грузинских царств и земель Кабардинских, Черкасских горских княжеств и многих областей Государю и Управителю. Три московских града, к крепости прилежащие, каковыми они были при благоденственном правлении блаженной памяти великого государя, царя и великого князя Бориса Федоровича всея Руси, расположены и измерены».

Подошли и к карте Великого княжества Литовского, каким было оно два с половиною века назад. Тогда воинственные литовские князья вышли на юге к Черному морю, а на западе захватили русские земли вплоть до Можайска. Города Гродно, Брест, Слуцк, Житомир получили Магдебургское право. Под власть Литвы попала Смоленская земля, Ржев и Торопец. И только Псков могучим и неприступным островом от Невы-реки и до Великих Лук выделялся на этой карте, заносчиво нарисованной в Каунасе. Псков, никогда не сломленный и не покоренный остров русской земли.

Утром учитель церемонно представился хозяйке поместья. Фетинья Андреевна, еще бледная после болезни, с красивым и приветливым лицом, окруженным белоснежным платом, приятно, по-московски, беседовала с гостем. Иван, немного подичившись, пошел учителю на руки и вскоре уже не отставал от него ни на шаг. Даже крошечный Василий потянул из колыбельки пухлые ручонки и заулыбался, когда учитель поиграл перстами над его личиком. Нянька засуетилась, поправила пеленку, пригладила редкие каштановые волоски над большим челом младенца: «Великий человек будет, помяните мое слово…»

После завтрака обошли все именье, заглянули в сарай, где хранил Никита Алексеевич еще из Тулы привезенные мортирки да пищали малые. Был он великий знаток артиллерии, особенно уважительно отзывался об этом роде войск, покуда слабо развитом в России. Отлично рисовал и чертежи делать умел, особливо по части крепостей и фортификации. Тут Орндорф, придирчиво оглядевший чертеж, не смог даже сделать замечаний: все было точно и каллиграфично, с высоким искусством сделано. Царь Федор Алексеевич, умерший лишь двадцати лет отроду, успел привить стольнику своему любовь к виршам (Никита Алексеевич хранил книгу стихов Овидия Назона, на латыни изданную в Гамбурге, — подарок молодого царя), пристрастие к лошадям и артиллерийскому делу. Были при столе государевом два искусных пушечных мастера из Мекленбурга — Лука и Христиан, после смерти царя невежеством боярским изгнанные. От них многому выучился Никита Алексеевич, и книги те немецкие хранил и всюду с собою возил.

За два часа до обеда пришел в Боредки дьяк Никон из заречной церкви, поклонился Татищеву, на Орндорфа не поглядел даже, но Никита Алексеевич руки им соединил, сказал: «Вместе вам трудиться, ибо иметь желаю историю рода своего». В той же горнице, во флигеле, усадил обоих за стол, положил стопу бумаги, перья, начал диктовать. Дьяк старательно выписывал русские буквы, Орндорф, часто задумываясь, быстро записывал диктуемое по-латыни.

«Род Татищевых начало ведет от князя Святослава Смоленского, природного Рюриковича, от сына его князя Глеба Святославича и внука Дмитрия Глебовича. У князя Дмитрия Глебовича — второй сын княж Иван Шах».

«У Ивана Шаха четыре сына было: Юрья, Федор, Семен и Дмитрий Соломерские. От Юрьи Соломерского и пошел наш род. Сын его, Василий Юрьевич, родился в конце XIV века, послан был наместником в Новгород великим князем Московским Василием Дмитриевичем. Не понравился Василий Юрьевич новгородцам, и прозвали они его Татищем, значит — большим разбойником. Тако гласит преданье. Отселе фамилия Татищев пошла. Другое преданье иначе толкует. Когда шел князь литовский на Псков, порешили псковичи выставить на псковской дороге дружину в тыщу человек. Собралось девять сот воинов. И тут Василий Юрьевич привел сотню вооруженных своих людей на подмогу, до тыщи. И стал после этого писаться Дотыщев, а потом — Татищев.

Но уму и сердцу моему ближе третье преданье, его почитаю справедливейшим: был учинен новгородцами заговор против великого князя Московского, но Василий Юрьевич разрушил замышление и был прозван Татьищем, значит — разыскавшим разбойников».

«От Василья Татищева — две ветви древа родословного идут, от сынов его — Федора меньшого и Федора большого, от коего Татищевы московские и псковские пошли. В книге 1573 года кому государь царь и великий князь Иван Васильевич пометил давать жалование, в том числе Афанасью да Ивану Ивановым детям Татищевым по 15-ти рублев».

«Михайло Игнатьевич Татищев пал жертвою неправедной в Смутное время. Вместе с Василием Шуйским, Голицыным и иными был во главе заговора супротив Лжедмитрия Первого и убил Басманова, защищавшего вход во дворец. При царе Василии Шуйском был воеводою в Новгороде. Новгородцы заподозрили Михайлу Игнатьевича в измене Шуйскому, был он выдан Скопиным толпе и растерзан в 1609 году».

«Брат его Юрья Игнатьевич из тех, которые в 1618–1619 годах, в приход литовского королевича, были на Москве в осаде, и за ту осадную службу пожаловал их государь и великий князь Михайло Федорович, велел им дати из их поместий в отчину по своему государеву указу, в том числе стольники расписаны по полкам и между прочими Юрья Игнатьевич…»

«Дед мой родной Степан Лазаревич Татищев. В разрядной книге 1618 году значит того году апреля в 18-й день государь царь и великий князь Михайло Федорович указал быти на своей государевой службе в Украинном разряде по полкам для обереганья от приходу крымских и ногайских людей, в том числе и ему, Степану, в Волхове воеводой. В 1627–1630 годах был на военной службе в Троице-Сергиевом монастыре. Имя его написано в возной грамоте, какова дана ему на Кинешемское поместье в 1633 году октября в 14-й день, поместной ему оклад 1000 четвертей, денег 90 рублей, а в боярской же книге 1640 году против имени его отмечено «умре», а в котором точно году, не написано».

«Отец мой Алексей Степанович Татищев. В смотренных списках 1638–1641 годов писан в жильцах и был в тех годах на службе в Туле в полках боярина и воеводы князя Ивана Борисовича Черкасского да окольничего и воеводы князь Василья Петровича Ахамашукова-Черкасского. В записной книге 1646 года написано: марта в 17-й день государь царь и великий князь Алексей Михайлович пожаловал из житья в стряпчие, в боярских книгах 47, 58, 68, 75, 76-го годов — в стольниках, и, как значится в смотреных списках, был на службах во 1646 годе в Ливнах и в Белегороде в полку боярина и воеводы князь Никиты Ивановича Одоевского, во 1655 годе под Дубровною в полку онаго ж князя Одоевского, во 1668-м — в Севске в полку боярина и великого князя Григория Семеновича Куракина. Оклад ему в вышеописанных боярских книгах написан 550 четвертей, денег 25 рублев, ему ж за литовскую службу 1654–1655 годов придачи 75 четвертей, денег 6 рублев, за службу 1664–1665 годов — придачи ж 130 четвертей, денег 9 рублев».

Никита Алексеевич дожидался, пока кончат скрипеть перья, и глядел задумчиво в раскрытое настежь окно. Учитель первым поставил точку, залюбовался военной выправкой хозяина. Становой кафтан простого сукна обрисовывал ладную широкоплечую фигуру служивого человека, привыкшего и к коню, и к пешему строю. Соединенные за спиною руки, большие и грубые, обвыкли ко всякого рода работе. Коротко остриженные, с проседью волосы, черные усы, смуглое лицо с раскосыми слегка карими глазами, одновременно симпатичное той особой добротой, которая бывает присуща многим русским лицам. Не медом была военная служба в чине жильца, когда по команде ротмистра выступил он со своим отрядом навстречу туркам из осажденного Чигирина. Темна была степь украинская от тысяч турок, да еще 40 тысяч крымских татар присоединились к турецкой армии. Лежал на сухой августовской траве Никита Алексеевич с разрубленным саблею турка плечом, от жажды стонал. Но побили тогда командиры русской армии Ромодановские и гетман Самойлович нехристей, погнали их прочь из Украйны. Долго выздоравливал Татищев, а когда снова принял командование над отрядом, опять подошла к городу Чигирину турецкая армия во главе с визирем Кара-Мустафой. Видно, не впрок пошел туркам разгром Ибрахим-паши. И вновь бился с ворогом в двух сраженьях Никита Татищев, и не взять было туркам Чигирин. В 1681 году кончилась война, и вернулся жилец Татищев в Москву, и произведен был в стольники…

— Прошу теперь, господа писари, отобедать чем бог послал, — Татищев вышел из флигеля, за ним — Орндорф. Дьяк Никон заглянул воровато в соседнюю комнату флигеля, где была спальня учителя. Простая кровать железная, сундучок под лавкой, но на столе, на крюках вдоль стен — трубы зрительные, угломеры, циркули, линейки. Диковинные часы с раскачивающейся медной ослепительного блеска бляхой зашипели вдруг и ударили звучным боем. Дьячок закрестился поспешно, почти бегом выбрался наружу.

К обеду приехал из Выбора Федор Алексеевич с шестилетним Степушкой. Маленький Иван тотчас повел Степушку знакомить с учителем. За столом собралась вся семья. Дьяк проговорил-пропел молитву: «Помилуй мя, боже, по велицей милости твоей и по множести щедрот твоих насыти мя…» Обед у Татищевых был прост, как обычно: щи, каша, караси в сметане, пироги. Да наливка сладкая, на кленовых цветах настоянная, от которой учитель один отказался вежливо, зато дьячок прикладывался поминутно, нахваливая. В окна второго этажа старого дома врывался аромат лиственничной аллеи и многоголосый птичий щебет. Федор Татищев, недавно побывавший в столице, рассказывал дворцовые новости.

— Государь Иван Алексеевич умен, но тих и смиренен, как батюшка его покойный. Двадцать лет ему отроду, а печален и молчалив. Царевна-правительница Софья Алексеевна мир установила для России со всеми государствами. А Ивана-царя женила 9 генваря 1684 года на Прасковье Федоровне Салтыковой. На свободе юный царь Петр. Дружен зело с иноземцем Лефортом, обучился от него голландскому языку. И вышагивают у Петра солдаты потешные в немецком платье в подмосковных селах Преображенском да Семеновском. Сам бьет отменно в барабан, сам из пушек палит, сам с топором строил крепость правильную малую Пресбург на Яузе. А недавно ведь смирен шел с братом Иваном пешком из Москвы в Звенигород, в Савино-Сторожевский монастырь. Нынче ж обучается от поручика Франца Тиммермана геометрии и фортификации и зело преуспел в деле сем. На Пресне недавно ученье произвел и палил изо всех пушек. Любимец Софьи-царевны князь Василий Васильевич Голицын назначен великим канцлером. Без противуречий правит Софья Алексеевна государством, и замыслен ею на будущий год поход против крымского хана. Войско поведет Голицын.

Рассказывал Федор о своевольстве стрельцов, о том, как повинились они за бунты свои, и отдан ныне Софьею Стрелецкий приказ в ведение Щегловитому. Потом, когда дьяк ушел в церковь, а учитель увел детей к себе во флигель, поделился с братом думами своими о бесполезности для России крымского похода, ибо коварны и жестоки татаровья, ненадежны гетманы и не женское это дело войны весть.

Отдохнув после обеда, занялись братья хозяйством. На мельнице побывали, в кузнице, на конюшне, оглядели огороды и поле. Никита Алексеевич сам, помогая Егору, перековал лошадей, поправил крыльцо. А потом вновь собрались во флигеле. И теперь уже оба брата вспоминали историю татищевского служивого рода.

Сам Федор Алексеевич был пожалован стольником у царицы Прасковьи Федоровны. В 1683 году был на военной службе в Троице-Сергиевом монастыре и в селе Павловском, как великие государи Иван и Петр изволили идти в Саввин монастырь. В эти годы разумность правительницы Софьи Алексеевны произвела доброе влияние на все дела российские. По Руси шло каменное строительство. Больше трех тысяч каменных домов выстроили в 80-е годы в Москве. Процветали торговые дела и предпринимательство крестьянское.

В обоих Чигиринских походах сражались Татищевы: Иван Михайлович, Федор Юрьевич, Андрей Юрьевич, Алексей Михайлович.

«Андрей Юрьевич Татищев. В 1659 годе был на службе вместо отца своего в Конотопском походе, в полку А. Н. Трубецкого; в 1678–1679 годах — в Чигиринских походах; в 1680 годе — в Путивльском походе в полку В. В. Голицына; в 1683-м — в Троицком походе».

«Яков Иванович Татищев. В 1641-м служил в Туле, в 1646-м — в Белегороде; в 1656 годе был в Рижском походе в полку царя Алексея Михайловича. А в 1665–1667 годах был на Воронеже воеводою. В 1671 годе ходил в Низовой поход в полку князя Юрия Алексеевича Долгорукого…»

«Яков Алексеевич Татищев. Во Псковских десяти я х значит году 1631-го в недорослях трех лет. До 1649 года значит по Пскову и был на службах в 1650-м в Новегороде в полку Ивана Никитича Хованского, в 1656 годе — в Глубоком, под Бресью и в Верховичах в полку Ивана Андреевича Хованского; под именем его написано: отпущен в Ярославль воеводою, а во 1665 годе написан в Московских дворянах и был в Великих Луках в полку окольничего и воеводы князя Петра Алексеевича Долгорукого. Значится по Пскову, по выбору, оклад ему 930 четвертей, и под именем его написано: в 1679 годе умре».

«Брат его Петр Алексеевич. Во Псковских десяти я х значит 1631 года в недорослях семи лет. А в 1649 годе написано: с прожиточных поместий и вотчины поместными и денежными окладами не верстаны, в том числе и он, Петр Татищев».

…За три года, что прожил в Боредках под Островом Никита Алексеевич с семьею, далеко не отлучаясь, родился у него и у Фетиньи Андреевны третий сын, Никифор. За три этих года немало событий пронеслось над Русью — близилась новая эпоха, и все это чувствовали. Закончился без пользы тяжкий крымский поход. Сослан был гетман украинский Самойлович и избран Мазепа. Юный Петр упрекал главнокомандующего Василия Голицына, который вскоре вновь неудачно выступил против хана крымского. В народе говорили о подкупе Голицына ханом. Софья, самодержавно правившая семь лет, замыслила убийство единокровного брата своего Петра. Еще прежде был дан ему яд, от которого страдал он многие годы. Петру приписывали намерение истребить православие. Но юный царь успел скрыться от убийц в ночь на 9 августа 1689 года в Троице-Сергиев монастырь. В течение одного лишь месяца Россия приняла Петра. Голицына сослали, бунтовавшие стрельцы покуда покаялись, Софью заключили в Новодевичий монастырь. 10 сентября в Москве царь Иоанн уступил брату все правление.

В том же году отправлены воеводами: в Кашин — Иван Юрьевич Татищев, в Торопец — Федор Алексеевич Татищев и в Бежецкий верх — Никита Алексеевич Татищев. В конце сентября 1689 года, перед отъездом к месту нового назначения, братья Никита и Федор направились в Михайловскую губу, чтобы предстать перед царицей Прасковьей Федоровной, с которой находились в свойстве: мачехой царицы была Анна Михайловна Татищева. Отец царицы Прасковьи Федоровны, жены Иоанна, Федор Салтыков, овдовев, женился вторично на дочери Михайлы Юрьевича Татищева.

Михайло Юрьевич был, пожалуй, единственным богатым человеком из служилого рода Татищевых. Все у него в жизни ладно складывалось вплоть до удачного замужества дочки. Стольником был он с малых лет, с 1636 года. Через десять лет служил он уже в Туле, в полках воеводы Якова Куденетовича Черкасского и Григория Семеновича Куракина, следующие два года — вместе с полком Куракина стоял в Ливнах. В 1655 году переведен в полк Никиты Ивановича Одоевского под Дубровною, а в 1661 году сражался в Губаревском походе в полку Юрия Алексеевича Долгорукого. Отмечен за смелость царем Алексеем Михайловичем во время похода царя на Яна Казимира. Помнят Михайлу Юрьевича в Севске и под Глуховом. И вот-вот быть ему боярином, первым в татищевском роду. Где только нет в северной Московии поместий, жалованных ему за службу. Богатые хоромы стоят в Дмитровском уезде, в селах Пятница-Берендеево и Никольское-Сверчки. И берет к себе в стольники царица Прасковья всех родичей свойственника.

Этой осенью, потеряв умершую во младенчестве долгожданную дочь, пережив все потрясения схватки Софьи и Петра, царица с дозволения супруга, царя Иоанна, поехала смотреть дворцовые села, ближние и дальние. Торжественно встреченная в Пскове, царица на два дни остановилась по пути в Москву в обширной вотчине Михайловская губа.

В слободе Тоболенец братья Никита и Федор Татищевы узнали, что царица остановилась в светелке, в братском корпусе Святогорского монастыря, и отправили посыльного доложить о своем прибытии. Сами, одетые в шитые серебром праздничные кафтаны, ждали у Афанасьевских ворот. Богат был монастырь, один из самых славных на Руси. Колокольный звон большой звонницы Успенского храма слышали по праздникам в Выборе и в Опочке, в Боредках и в Белье. Каменное кружево собора повторено в верхнем поясе каменной стены монастыря. Вся Синичья гора, увенчанная храмом, — в осеннем золоте лип. В лихую годину нашествия Стефана Батория, когда пал соседний старинный город Воронин, мужественно отбивший несколько приступов иноземных полчищ, стены Святогорья укрыли надежно и неприступно уцелевших защитников Воронима. Здесь отслужило молебен опочецкое стрелецкое войско и двинулось отсюда в 1663 году вызволять от поляков псковские города Невель и Себеж. Шли тогда в войсковом строю Яков Алексеевич да Михайло Юрьевич Татищевы…

Ворота отворились, и встречать прибывших вышел молодой стольник в таком же нарядном кафтане, что и на братьях.

— Государыня царица Прасковья Федоровна ждет вас у себя в палате, — произнес торжественно белокурый молодец, глядя поверх голов Федора и Никиты.

Однако вместо обычного поклона братья, переглянувшись, подошли поближе к встречавшему и хлопнули разом его по плечу.

— Ты что же, господин стольник, своих уж не признаешь? Аль на царских хлебах заелся? Не в родню, брат, — Татищевы во все века родством дорожили!

Молодец от неожиданности схватился было за саблю, да вдруг покраснел густо и застыл с виноватою улыбкою.

— Веди к царице, племянничек, — ободряюще проговорил Никита Алексеевич, входя первым в ворота монастырские.

Отца встретившего братьев Венедикта Татищева (а это был именно он) Алексея Михайловича, своего двоюродного брата, Никита Алексеевич знал еще по Чигиринским походам. После того командовал Алексей Михайлович гарнизоном стрелецким в Троице-Сергиевом монастыре, а ныне состоял в мастерских палатах Кремля московского судьею.

Лестница в светелку была прибрана и устлана ковром. Узкий ход наверх наполнялся светом множества свечей, уставленных в старинные медные светильники, ввинченные в стены. Венедикт, гремя саблею, пробежал вперед, отворил тяжелую, в железных полосах дверь. В маленькой чистенькой светелке, освещенной сквозь узорчатые слюдяные оконца ласковым осенним солнышком, стояла миловидная Прасковья Федоровна в накинутой на плечи собольей шубке. Длинные черные локоны свободно рассыпаны по плечам. К приезду царицы в светелке наскоро устроили камин, где тлели еще угольки, тонко позванивая. У старого киота, на лавках у стен, на столике и спинке походного трона — богато вышитые царскими знаками темные платы. Венедикт поклонился царице и встал у окна. Сбросили шапки и поклонились в ноги и братья Татищевы.

— Ну вот и вижу опять стольников наших славных Татищевых. Как поседел ты, Никита Алексеевич, а братец твой возмужал и похорошел. — Прасковья кокетливо выставила вперед мягкий сафьяновый башмачок, присев на краешек трона. — Тебе, Федор Алексеевич, ехать со мной. Хочу поглядеть Великие Луки, а оттоле ехать на Торопец и далее в Москву. Вот и поедешь до Тороппа в моем царском поезде.

Федор поклонился вновь, поблагодарил.

— Что дети твои, Никита Алексеевич, не пора ли их в мои стольники зачислять? Государь Иоанн Алексеевич говорить изволил, что-де давно не видит тебя в Москве. Однако службу твою помнит, и воеводство твое в Бежецком верху — его указ.

— Спасибо, государыня. — Никита Алексеевич смело глядел на царицу. Спросил: — А как здоровье его величества царя Петра?

При имени Петра царица улыбнулась.

— Братья государи всегда в дружбе пребывали, да вот здоровьем господь не равно их одарил. Хворает свет мой Иван Алексеевич, а ведь всего-то двадцать четвертый год ему. — Белоснежные тонкие пальцы царицы сотворили крестное знамение. — А Петр, как говорят в народе, и умом силен и топором крепок. Две недели тому явился во дворец с солдатами потешными да иноземцами — всех моих провидцев-богомольцев разогнали. Женили государя Петра, да царица Евдокия не удержит его возле себя, хоть и на сносях уже и наследника ждет.

— Каков край здешний Псковский показался государыне? — спросил Федор Алексеевич.

— Псков сам — град дивно чудный, богатый и обширный. Стогны просторны, улицы и дома богаты. Детинец могуч и благолепен церквами святыми. Как мне сказали, церковь псковская основана тут княгиней Ольгой.

— «Прииде блаженная Ольга близ реки, глаголемый Великия, и бывши ей на конец реки Псковы…» — начал цитировать Степенную книгу Никита Алексеевич.

Прасковья Федоровна оживилась, стала рассказывать:

— Псковский архипастырь Пимен отвел нас на сей раз к погосту Выбуть, двенадцать верст на юг от Пскова по Великой-реке. Сказывают, что там родина святой княгини Ольги. И тоже из Степенной книги рассказывал о том, как близ веси Выбутская Ольга перевозила через Великую суженого своего Игоря, как тут полюбил он ее. Сюда приезжали они потом не раз из Киева. Видели мы сани княгини Ольги. Видели остров на Великой, разбивший реку на два протока: один имя носит Ольгины слуды[5], другой — Ольгины ворота. На правом притоке Великой — реке Черёхе, где она сливается с рекою Кебь, родился в селе Будятино Ольгин внук князь Владимир…

Так не забудь, Никита Алексеевич, как сыновья-то подрастут, присылай их на Москву стольниками к нам. Татищевы всегда угодны при нашем дворе.

— Более чести, не во гнев тебе будь сказано, государыня, ежели дети мои отечеству нашему угодны будут, во славу его и честь жизни отдадут. Мечта моя — наукам выучить Ивана, Василья и Никифора, дабы трудами своими силу России приумножили.

— Ну, будет, поговорили, — царица поднялась с трона. — Венедикт, скажи монахам, что пора начинать службу о здравии обоих царей, пуще — Иоанна Алексеевича. Сама в церковь иду. — И накинула плат.

Федор и Венедикт, поддерживая Прасковью, стали спускаться вниз. Никита Алексеевич шел позади, подталкиваемый в спину ругающим его юродивым. На монастырском дворе Прасковью окружили стольники, девки ближние, монахи, певцы и комедианты, сопровождавшие царицу в путешествии. И вся процессия стала медленно подниматься по высоким каменным ступеням к гудящему колоколами Успенскому собору.

Так и стали они по указу Петрову, три Татищева, воеводами в Тверском краю. Подобно упругому луку выгнулась «Татищева линия» в сторону севера, оградив древнюю Тверь и лежащую за нею Москву. Федор Татищев принял Торопец — древнюю столицу славян-кривичей. Эта западная точка «Татищевой линии» выдержала веком раньше, подобно Пскову, осаду армии Батория. Сожгли тогда торопчане весь посад и ушли в крепость, сделав ее неприступной. Федор принял воеводство, когда в Торопце да на Великолукском тракте стояли четыре роты городских стрельцов. Докатывались сюда вести из Москвы, из Стрелецкого приказа, о больших переменах. Сочувствовали стрельцы торопецкие своим московским товарищам. И жило еще в их среде имя бывшей правительницы Софьи Алексеевны, хотя строжайше было запрещено имя это в делах поминать…

Никита Алексеевич к зиме перевез семью в Бежецкий верх. То был уезд Московского государства, северная точка «Татищевой линии». Край, богатый реками и озерами, плодородными землями. Еще за пятьсот лет до приезда воеводы Никиты Татищева собирал в Бежичах дань новгородский князь Святослав, даром что укрылись сюда, в густые леса, новгородские беженцы, давшие имя краю этому. Было чем платить дань княжескую: в лесах обилие норки и куницы, лис и горностая, в озерах Ямном и Берестове — карп, карась, вьюн и красноперка. Плыли новгородцы по водным путям Бежецкого верха к Волге, везли оттуда хлеб и прочие товары. На западе пролегал ведомый всем Мстинско-Тверецкий путь, посередине — водная дорога из Мологи в Медведицу, на северо-западе шел Мологинский путь. От кого боле страдали жители этих мест, сказать трудно, ибо нападали на них татаровья и литовцы, а в 1272 году пришел тверской князь Святослав Ярославич и оставил от Бежичей уголья да пепел. Ушли отсюда люди на двадцать верст к югу и основали крепость Городецко[6]. Век спустя Бежецкую пятину Новгородской земли присоединил к Москве князь Василий Дмитриевич. Хватили горя через край: голодали и нищенствовали, земли бросали, шли на юг. А земля считалась порозжей землею государя царя и великого князя.

В недавние времена нагрянул сюда отряд польско-литовский под началом пана Красовского из подмосковного Тушинского лагеря Лжедмитрия И. В тот памятный 1610 год враг оставил от Городецко одни развалины. Ныне же поведено было Татищеву строить валы вокруг города и принять под начало десять станов Бежецковерхского уезда: Антоновский, Березовский, Верховский, Городецкий, Ивановский, Каменский, Мещерский, Пироговский, Полянский и Ясницкий. Сверх того — приселья Еськое и Максимовское да волости Лесоклинскую, Сулежскую и Дорскую. В работы по строительству укреплений употребить стрелецкую роту и оброчных крестьян, а охотников и рыбаков не трогать, дабы рыбу и меха везли к царскому подворью в Москву.

По прямой от Городецко, и двадцати верст не будет к юго-востоку, — в городе Кашине стал на воеводство Иван Юрьевич Татищев, двоюродный брат Федора и Никиты. Тверское княжество, а с ним и кашинские земли, выделилось когда-то из переславльских земель Владимиро-Суздальского княжества. В 1288 году полки великого князя владимирского Дмитрия Александровича в союзе с московскими, ростовскими и новгородскими выступили против тверского князя Михаила Ярославича, переправились через Волгу и подошли к Кашину. Девять дней шла осада Кашина, но город выстоял, хотя очередная междоусобица «кругом все пусто сотвори». Усердием ханов татарских дробилась Русь на княжества: чем мельче, тем лучше захватчикам. Появилось и Кашинское удельное княжество. Правда, одним из первых вступило оно в союз с Москвой, и теперь уже тверской князь напал на Кашин, мстя своим же за этот союз.

Так, в 1372 году тверской князь в союзе с Литвой и Польшей пошел на Москву через Кашин, окрестности которого «посетил» также огнем и мечом, а с города взял «великий окуп». Два раза еще осаждали город тверские полки — в 1403 и в 1405 годах. И много зла сотворили кашинцам продажами и грабежами посаженные здесь тверские наместники. Всегда были кашинцы патриотами отечества: в 1380 году на поле Куликовом кашинский князь был в засадном полку в составе русских сил, одолевших Мамая. Явился в город и Лжедмитрий в 1609 году с польским войском. Разорение Кашина вызвало прилив могучего народного движения против интервентов. Тут, в Кашине, было в 1611 году сборное место для военных отрядов князя Дмитрия Михайловича Пожарского, и среди дружин, пришедших к Москве, был и кашинский отряд. С того времени Кашин стал крепостью Московии. На горе поднялся укрепленный кремль, окруженный речкою Кашинкой и глубокими рвами. Над ними гремели цепями подъемные мосты, внизу темнела глубокая вода. Близ кремля встали посады купцов и ремесленников, а от посада протянулся вал, на котором, как на горе, срубили высокую, из сосновых бревен городскую стену с башнями. Кашинцы славились умелыми оружейниками; в мирные дни они искусно выковывали железные части сох, кос и серпов. По всей Руси расходились здешние медные кувшины, братины и кружки, что делались на кружечном дворе. Расписывали иконы, чеканили серебряные оклады, дубили кожи. Приехавший в Кашин спешил купить отменные чулки на местном торгу да запастись хмельным медом кашинского производства. Между тем на улицах по осени была такая непролазная грязь, что прибывший в Кашин в 1650 году царь Алексей Михайлович, на что уж был безгневен, приказал «город сделать и всякие городовые крепости, по дорогам мосты мостить и дороги чистить, гати гатить крепкие тотчас».

В воеводском доме, в кремле, нашел Иван Юрьевич Татищев донесение своего предшественника, кашинского воеводы, о пожаре 1676 года, после которого остались в городе лишь две соборные церкви да небольшое число посадских и монастырских слободок на опольях. Богаты были лишь вотчины бояр и монастырей. Кашинский Сретенский женский монастырь еще в XV веке получил жалованную грамоту на обширные земли и большое число крепостных крестьян. Нищий крестьянин не только обязан был платить непосильный оброк, но еще и отрабатывать барскую запашку. Бежали крестьяне от гнета на юг, пустели деревни. Но великий талант простого русского человека не мерк и под гнетом. Трудами народных умельцев вырастали дивные церковные здания, кремлевские башни, и изумлял разумом своим и даром природным сын крепостного крестьянина из вотчины здешнего Макарьевского монастыря Палладий Роговский[7].

…Васенька Татищев сдружился крепко с таким же, как он, трехлетним мальчуганом Петрушею Дмитриевым. Хотя и был Петруша сыном бедного крестьянина, а Васенька — воеводский сын, вместе бегали по осеннему подворью, лазали на голубятню, прятались от няньки Акулины за обмолоченными снопами в риге. Никита Алексеевич сыну давал полную свободу и смотрел снисходительно на дружбу с малышом простолюдином. Тут, в Бежецком верху, получил Никита Алексеевич пожалованье за службу — сельцо Беленицы. И покуда не ударили холода, семья воеводы жила здесь, не спеша перебраться в городской дом.

Усадьба в Беленицах была старая, но дом каменный с башенкой наверху под кованым прапором. Эта башенка особенно обрадовала учителя, который тотчас устроил в ней обсерваторию. Коли ночь выдавалась безоблачной, наблюдал до утра густозвездное небо и на карте, где были означены созвездия, прочерчивал ход небесных светил. Уже Иван легко выговаривал вслед за Яганом Васильевичем мудреные названия звезд, знал арифметику и латинские глаголы. Но более изумлял всех домашних памятью и любознательностью маленький Васенька. Бывает, забудет Иван урок, а случившийся тут младший братец возьмет и подскажет. Вот и сейчас учитель занимается с Иваном по-польски и по-немецки, а Васеньку, одев потеплее, отсылает во двор, побегать до обеда по воздуху. Васенька тайком бежит к сараю, забирается внутрь по ему одному известному лазу. Тут у отца хранятся фурьерские алебарды, длинноствольная фузея со сломанным замком и полугривенковая медная пищаль. В таинственной полутьме мальчик играет в войну. Оседлав пищаль, командует целить в дальний угол, откуда идут неприятельские полки. Но вот раздается голос няни Акулины, она ищет питомца, и Васенька потихоньку вылезает из сарая, бежит по опавшей листве в яблоневый сад и оттуда уже отзывается. Няня ловит его за ручку, сажает на скамейку, поправляя перепачканный кафтанчик на беличьем меху, выговаривает малышу за проказы его строго и вместе любовно. Васенька тоже любит свою старую няньку. Когда ввечеру маменька Фетинья Андреевна поцелует их с Иваном на сон и уйдет в соседнюю комнату, где спит маленький Никифор, он дождется, покуда заснет Иван, выберется из постели и бежит в каморку к няне послушать сказку. Потом, уже сонного, приносит его на руках старушка Акулина Евграфовна обратно и укладывает заботливо в постельку.

— Акулина, можно я побегу к Петруше? — спрашивает Васенька.

— Сбегай, да гляди под ноги, не упади, да чтоб искать вас, пострелов, не пришлось, играйте тут, возле дома.

Васенька не слушает наставлений няньки, он уже сполз с высокой скамьи и несется к воротам. Тотчас за воротами начинаются деревенские избы. Бедные и покосившиеся, они топятся «по-черному», стены изнутри на вершок прокопчены. Зато снаружи сосновые бревна обложены камышом, обмазаны глиной и побелены. Кто и когда принес этот необыкновенный обычай в эту тверскую деревню у Больших озер — неведомо. Может, поселившийся тут сто лет назад с семьею малороссиянин с далекой реки Днестр. Дважды в год, на весеннего и осеннего Юрья, избы белятся разведенною в воде белою глиною, пласт которой выступает под торфом на склоне оврага за деревней. Отсюда и название — Беленицы.

Изба Дмитриевых стоит близко к усадьбе, сразу за пожелтевшими кустами барбариса. Васенька заглядывает в низенькое оконце, но сквозь мутный бычий пузырь ничего не разглядеть.

— Барин к нам пожаловали, — слышит он голос Петрушиной матери, и ему странно, почему эта высокая женщина в бедной одежде опускает наземь у порога связку дров и кланяется ему.

Петруша, худенький, светловолосый и голубоглазый, штанишки подвязаны веревочкой, на плечиках — худой армячок, рад Васенькиному приходу. Он выскакивает из избы, едва заслыша разговор, и Васенька радостно обнимает друга. Странно они смотрятся рядом: худой, в залатанной одежке крестьянский малыш и упитанный, розовощекий, в славном кафтанчике сынок воеводы.

— Мы к тятеньке пойдем, он рыбу ловит, — говорит Петруша матери и тащит за руку Васеньку туда, где за дорогой, за небольшим, зеленым еще лужком синеет озеро.

Рыбацкий труд издревле служит источником жизни для здешних крестьян. Попадает беленицынский судачок и к воеводскому столу в Городецко, и даже к царскому — на Москве. Покуда ребята бежали к озеру, из-за кустов появился челн, причалил к берегу, и четверо мужиков потянули из воды намокшую сеть. Дмитриев, Петрушин отец, тут за главного. По его команде вытянули сеть на бережок, принялись выбирать рыбу. Трепетали на траве красноперые окуньки, били хвостами упитанные судаки, и щука открывала зубастую пасть. Дмитриев велел складывать рыбу, а сам присел возле горки напасенного на берегу хвороста, стал разводить костер, готовить обед. Тут-то и подбежали к нему мальчики. Петруша едва не опрокинул котельчик с водой, отец поймал его за вихор, привлек к себе. С другого боку прижался к рыбаку Васенька.

— Дядя Митрий, дядя Митрий, дай юшки попробовать! — Васенька разгорячился, темные, слегка раскосые глазенки блестят, на щечках румянец, шапка сбилась набок.

— Эх, милок, нельзя тебе нашей юшки, ведь маменька заругает меня, коли ты дома обедать не станешь. А какую рыбку любишь?

Васенька знает, как называются рыбы, учитель Яган Васильевич заставляет его чуть ли не каждый день повторять их названия и по-русски, и по-немецки, и по-польски.

— Самый вкусный линь, — говорит он Петрушиному отцу, вспоминая, как таяли во рту кусочки этой рыбы еще летом, в Боредках.

— Линь-то, Васенька, и у нас водится, да только об эту пору уходит он на дно, зимовать. Ловиться он начинает в мае месяце, когда черемуха цветет и вода прогревается. Потом, в конце июня, бывает у него нерест, тут ловить нельзя.

— Нерест, — повторяет Васенька незнакомое слово и еще плотней прижимается к сильной руке Петрушина отца.

— Не будет нереста, не будет у линя деток, и вся рыба переведется.

— Васенька, — доносится с дороги голос матушки Фетиньи Андреевны, и все рыбаки оставляют дело и снимают шапки. — Васенька, иди скорее обедать!

Васенька вздыхает, с неохотой отрывается от рыбака, машет ручкой Петруше. Петрушин отец кладет в берестяной кузовок двух судачков: «Ha-ко, снеси маменьке». И Васенька торопится тропинкою, оглядываясь поминутно на дымок костра, над которым кипит уже в котельчике вода и варится вкусная юшка.

Вечером оба брата, Иван и Васенька, делают урок, заданный учителем. Иван штудирует арифметику, а маленький Васенька листает «Азбуку» Ивана Федорова, что издана сто лет назад в Остроге. Васенька уже может разобрать кое-что из написанного и выписать гусиным пером, ставя поминутно большие кляксы, буквы, красиво нарисованные на страницах «Азбуки». Губы Васенькины шевелятся, он читает по слогам: «Сказание. Како состави святый Кирилл философ азбуку, по языку словеньску. И книги преведе, от греческих на словеньский язык».

Но самое сладкое время начинается для Васеньки, когда в доме все улягутся, а он прокрадется в каморку к Акулине Евграфовне, заберется к ней на застланный лоскутным одеялом сундук и слушает сказки, на которые его старая няня великая мастерица. Порой Васеньке делается страшно, и он укутывается с головою в одеяло, но лишь только умолкает нянька, его кудрявая головка вновь показывается, в глазах одно любопытство и никакого сна. Горит недвижно лампадка под образом, няня гладит морщинистой рукою Васенькину головку, нянина тень в чепце пугающе колеблется на стене, и голос ее пропадает, а только чудные образы встают в детском воображении: «Дедушка мой еще сказывал об отце своем, как оставил он псковскую землю и записался в рать славного богатыря Ермака Тимофеевича, коего государь-царь Иван Васильевич послал Сибирскую землю воевать. Велика рать собралась тогда на Москве, да захотел Ермак Тимофеевич взять с собою в Сибирь только триста человек. Самых могучих, самых ловких, ратному делу обученных. И попал в дружину Ермакову дедов отец. Отковали тогда московские кузнецы триста доспехов богатырских, и ушли молодцы во Сибирскую землю, за Каменный Пояс».

— Няня, а где этот Каменный Пояс?

— Вырастешь, Васенька, бог даст, увидишь и ты землю необъятную и горы те, стеною каменной закрывшие от нас Сибирь. Много полегло там русских воинов, а деда моего отец воротился и до ста лет прожил у нас, под Псковом, и много дивного сказывал. Будто живет там под землею зверь мамонт, громаден, черен и страшен, и два рога имеет и может двигать этими рогами, как захочет. Пища зверя мамонта — это сама земля, и ходит он под землею, рогами своими пролагая себе пути. И когда идет этот зверь под землею, то земля подымается от того великими буграми, а позади его остаются глубокие рвы и леса рушатся наземь, и целые селения проваливаются в те рвы, и люди гибнут. И если встретит зверь мамонт реку, то плывет через нее, а потом скоро опять под землю уходит, ибо дышать чистым воздухом не может и погибает. И множество костей, а то и цельных замерзших трупов находят в Сибири этого зверя. И нет спасенья остякам, вотякам и тунгусам, когда зверь тот под землею идет, как только выйти с поспешностью из жилища на поляну и лечь наземь, лицом вниз и ждать, покуда земля замрет…

Наутро, после завтрака, маменька Фетинья Андреевна никак не может выпроводить Васеньку погулять. Хоть и очень хочется Васеньке на озеро, где Петруша Дмитриев, он знает, смолит с отцом лодки, однако не хочет он отставать от старшего брата и торопится вслед за Иваном по лестнице в башенку, где учитель Яган Васильевич будет спрашивать урок.

В узкое и высокое окошко хорошо видны и озеро, и заозерная даль, и часовня на сельском погосте. В другое окошко, словно пушечный ствол, упирается черный телескоп с множеством хитроумных винтиков и колес. Яган Васильевич поднимает Васеньку на руки и сажает его на высокий стул возле телескопа. Затем берет в руки острую палочку и пишет ею на навощенной доске задачу по арифметике. Палочка переходит в руки Ивана, и тот осторожно выписывает решение задачи. На столике у первого окна аккуратно разложены книги. Тут и славянские грамматики Лаврентия Зизания и Мелетия Герасимовича Смотрицкого, «Риторика» архиепископа Макария, древнерусские жития святых, писанные Пахомием Логофетом. В черных кожаных обложках с медными замками лежат на полках «Поэтика» Скалигера и «Поэтика» Аристотеля, рядом — рассуждение византийского писателя IX века Георгия Хировоска «О образех» вместе с «Изборником Святослава Ярославича 2073 года». За книгами Максима Грека стоят «Азбуки» Ивана Федорова и трактат «О писменах» черноризца Храбра. А вот изданная Мамоничами в Вильно в 1586 году, за сто лет до рождения Васеньки, «Грамматика словеньская языка». И еще множество книг, сложенных прямо на полу, у стены, по астрономии, истории, праву, математике, механике, торговому делу, рудознатсгву, ботанике. Изданных в разные годы в Вильно, Париже, Лондоне, Стокгольме, Варшаве, Чехии, при Киево-Могилянской академии. На латыни, по-русски, по-гречески, по-польски, по-немецки. Когда по осени перевозили на шести подводах книги из Боредков в Беленицы и один из мешков с книгами свалился с телеги в быструю речку Медведицу под Залазином, Иоганн Орндорф не мешкая кинулся с моста в студеную воду. Едва выловили его тогда мужики из реки, но руки учителя крепко держали мешок с книгами, которые перво-наперво и были просушены на веревочках у печи в ближней деревне.

Между тем Иван закончил решение задачи, и Васеньке доверяется отполировать доски. Он берет кусок войлока и до блеска натирает две небольшие доски, чтобы на них вновь можно было писать стилом. Яган Васильевич надевает очки в круглой железной оправе и начинает задавать вопросы.

— Скажи мне имя свое.

— Иван Никитин Татищев.

— А ты, чадо? — Орндорф видит нетерпенье Васеньки и обращается к нему.

— Василий Никитин Татищев, — лепечет Васенька и заливается счастливым смехом. При этом фамилию Татищев выговаривает как Татисчев. Учитель поправляет Васеньку, но тот упорно твердит: «Татисчев, Татисчев…» Спор учителя и малыша прерывается появлением в дверях башенки Никиты Алексеевича и Фетиньи Андреевны. Никита Алексеевич целует сыновей, здоровается с учителем.

— Ин пусть себе говорит Татисчев. Ведь Васенька у нас пскович, а под Островом все тако звук «щ» произносят. Ведь ты у нас пскович, Васенька?

— Псковить, тятя, — ликует малыш, бросаясь на шею к отцу, приехавшему нежданно-негаданно из Городецко.

— А Ваня москвич, правда?

— Москвить, — лепечет Васенька, и сильные отцовы руки поднимают его под самый сводчатый потолок башенки и сажают там на крепкую дубовую полку, где размещены у Орндорфа пыльные чучела птиц и мелких зверушек. Васеньке страсть как любопытно наверху, он быстро осваивается, лезет в самый угол, и оттуда весело поблескивают его озорные глазенки. Никита Алексеевич тоже улыбается жене:

— Мы ведь с тобой, Фетиньюшка, московские, а вот Васенька — самый что ни на есть псковитянин. Вот так вышло: два москвича породили псковича. Слезай, сынок, собирайся в путь, Яган Васильевич, поедем в Кашин. Воеводу Ивана, слышь, на новую службу отправляют государи, в Рыльск, в полк боярина и воеводы Алексея Семеновича Шеина. Брат Федор обещался быть из Торопца в Кашин и сродственник наш московский Михайла Юрьевич Татищев с женою. В Городецко оставляю за себя на неделю завоеводчика Лаврова Вячеслава. Прислан он ко мне из Вологды, службу знает. Будет нужда, гонца пришлет в Кашин, всего-то сто верст.

…До Сонковой пустоши добрались благополучно. Отсюда дорога поворачивала на юг, на Киасову гору, и углублялась в дремучий лес. Беспечной, беззакатной зарею, опрятно и тихо вставали над мглой болот осенние леса. Короток осенний день, и Никита Алексеевич то и дело подгонял кучера. Впереди ехали два стрельца в зеленых кафтанах, далее все та же ярославская карета, в ней Никита Алексеевич с женою и сыном Иваном, позади — легкая повозка, запряженная серою лошадкою, учитель правит, а рядом, вцепившись ручонками в учителев кафтан, сидит неугомонный Васенька. Замыкают группу еще двое верхозых стрельцов. Лесная дорога завалена опавшей листвой, осенней метелью замело все рытвины и колдобины, экипажи катятся споро и мягко. Фетинья Андреевна с сыном дремлют, Никита Алексеевич поглядывает на дорогу да покрикивает на кучера. Учитель рассказывает Васеньке, указывает кнутовищем то вправо, то влево, а Васенька жмется к Ягану Васильевичу и слушает, слушает.

«У пустоши Сонковой, что проехали, на речке Сить стояла храбрая дружина князя владимирского Юрия Всеволодовича. И шла сюда татарская рать, и вел ее зело громадный и страшный хан Бурундай. Ночевал тут в лесу Юрий Всеволодович, а поутру скачут к нему славные богатыри русские Георгий и Леонид, что в дозоре стояли, зовут на холм подняться. Поднялся князь на холм, видит: кругом сила татарская несметная, за ночь все дороги перекрыли, не уйдешь. Правда, брался вывести дружину князя через болота старец Зосима, что жил тут одиноко многие годы. Но не таков был князь Юрий, чтоб дать ворогу дорогу, хотя бы на каждого русича и по сту врагов приходилось. Обнялся князь с витязем-соименником Георгием и с богатырем могучим Леонидом, разделили они дружину на три отряда и ударили на три стороны по татаровьям. До поздней ночи шла битва, и пали русичи за родную землю. Только и татаровья множества своих недосчитались, и хана Бурундая лишились и дале не пошли. Так рассказывает летопись».

— А когда это было? — спрашивает Васенька.

— Известно доподлинно, что 4 марта 1238 года, «тако году начало бысть», — пишет летописец.

— А год начинается в сентябре. — Васенька помнит это с учителевых слов.

— В то далекое время на Руси начало году считали с марта…

За Киасовой горой, на берегу реки Кашинки, путников ждали посланные воеводой Иваном Юрьевичем стрельцы — двенадцать человек верхами и при оружии. Не перевелись еще лесные разбойники в округе, их веселые свисты и клики не раз заставляли Никиту Алексеевича вынимать и оглядывать пару пистолетов, прихваченных в путь. Но все обошлось благополучно. Вот в ранних сумерках появилась громада собора Сретенского монастыря, проехали слободские избы, подъемный мост через ров и въехали в кремль. Стены его так и не восстановили после пожара, но выстроили каменных домов десятка два. Возле одного из них, воеводского, стоявшего вплотную к соборной церкви Петра и Павла, спешились стрельцы, а путники сошли на землю из экипажей.

В большом покое воеводского дома, озаренном сотней свечей, сошлись за столом братья Федор, Никита и Иван, а с ними приехавший из Москвы сродственник Михайла Юрьевич Татищев. У последнего кафтан блестит серебряной да золотой ниткой, на перстах кольца дорогие, говорит, как старший, а братья-воеводы слушают да кивают.

— Государю-царю Петру Алексеевичу восемнадцатый год идет, а бояре уж отказались от попыток вразумить его, на старое русское благочестие настроить. Молод, да в делах государственных мужествен. Иноземца Франца Лефорта с Кукуя-слободы за друга и советника чтит, денщика своего Алексашку в офицеры произвел. С патриархом святейшим Иоакимом говорит, как будто равный, и свое гнет. Дума боярская приговорила: выдать царю Петру восемь тысяч рублев на корабельные надобности. На воевод Татищевых не гневается, а на многих других, мздоимцев и лиходеев, зело гневен и перевешать грозит. И так порешил молодой государь: чтобы воеводам долее двух лет на одном месте не сидеть. Проводим сегодня на военную службу Ивана, а там и вам, Федору и Никите, ждать новых назначений. Свойственница наша государыня-царица Прасковья Федоровна зовет стольниками к себе детей Татищевых, коим от семи до двенадцати лет исполнилось. Я помогу, если что покуда на московской земле обживутся. Славно для рода нашего, коли будут Татищевы при главных событиях государственных. А события грядут великие…

Глава 2

В начале славных дел Петра

В конце июня 1693 года ходячий за дела помещика Татищева человек Тимошка Соболевский отправился из Дмитровского уезда в уезд Московский, имея ряд серьезных поручений от барина. Тимошка был ловок и упрям, легок на ногу, характер имел веселый и вольный, но хозяйское дело исполнял точно и в срок. За десять лет службы у Михайлы Юрьевича Татищева Тимошка, хоть и был он самого что ни на есть простого крепостного звания мужик, а выбился в конторские люди и ведал теперь теми двумя десятками крепостных мастеровых, коих отпускал Михайло Юрьевич на оброк. С 1691 года, как пожаловали великие государи цари и великие князья Иоанн Алексеевич и Петр Алексеевич в бояре Михайлу Татищева, прибавилось работы и у Тимошки. Перво-наперво завел боярин в селе своем Пятнице-Берендееве крепостной театр, чем вызвал на себя не только гнев боярской думы, но и расположение молодого государя Петра Алексеевича, посулившего самолично нагрянуть к Михайле, когда дела позволят из Москвы отлучиться. Петровы родичи Нарышкины храмы дивной красы стали строить на Руси, и Михайло Юрьевич тотчас велел искать среди своих многочисленных теперь мужичков каменных дел мастеров. Правда, крестьяне его больше к землепашеству склонны были, рожь да коноплю растить в северной Московии, однако решил боярин: быть того не. может, чтоб не сыскались умельцы по каменному строительству в его вотчинах.

И первым ударил челом боярину по. делу тому, крепостной соседней деревеньки Никольское-Сверчки, что на речке Чернушке, Яков Григорьевич Бухвостов. Принес дощечки из липы, на коих храмы да палаты боярские, башни и дворцы кремлевские искусно и тонко углем обозначены. «Где узрел сие? — удивился Татищев. — Ведь ты, Якушка-холоп, окромя Сверчков и курной избенки своей нигде, почитай, и не бывал!» — «Во сне увиделось, — простодушно отвечал Яков, и голубые глаза его глянули смело и горячо в лицо боярину. — Кабы мне товарищей в помощь, такие бы палаты возвел на земле, чтобы по воздуху, по небу синему летели».

В тот час как раз надумал Михайло Юрьевич сельскую домовую церковь выстроить в Пятнице-Берендееве. Чтобы невелика была, но пригожа и внутри обширна. Якушке дал в помощь, по его выбору, каменщиков-односельчан Мишку Тимофеева и Митрошку Семенова. В полгода Яков сделал чертеж, напилили белого камня на берегах Истры-реки, камень тот резьбою диковинной покрыли и храм возвели на взгорье, при доме боярском, до того благолепный и пригожий, что, как леса сняли, Татищев руку поднял, чтобы перекреститься, да так и замер, пораженный красотой постройки. Потребовал Якушку, которого староста и приволок за волосья, толкнул к ногам боярским. Но Михайло Юрьевич Якушку обнял, прослезился и рубль серебряный дал. И отпустил его на оброк, чтобы Русь украшал и славил трудами своими. Яков Бухвостов с товарищами своими прежде в Кунцевскую вотчину отправились, где жил в селе Фили родной дядя царя Петра боярин Лев Кириллович Нарышкин. Тут он строить замыслил храм великолепный и нарядный, на что пожалованы были червонцы из казны царской. Внизу, в подклете, поднялась церковь Покрова, а над нею вырос храм Спаса Нерукотворного. Делал здесь Яков с товарищами галерею-гульбище, да так сделал, что и арки галереи, и широкие лестницы тоже устремились ввысь, в небо. Трудились дмитровские умельцы тут и над белокаменными резными деталями, создав богатое каменное кружево церкви, оттенившее красный кирпичный фон стен. Честна, мерна, стройна и благочинна встала церковь Покрова в Филях над Москвой-рекой. Дивным было и внутреннее убранство храма. Допущен был Яков Бухвостов наблюдать за искуснейшей работой резчика и художника иконостаса Карпа Ивановича Золотарева, который выполнял всякие государя живописные дела беспрестанно: трудился и в Ново-Иерусалимском монастыре, и в Оружейной палате, и в художественной мастерской при Посольском приказе, который во главе много лет состоял.

Белорусские мастера принесли в Москву искусство высоких рельефов, от них взял Карп Золотарев свою технику. Гирлянды растений, перевитых лентами и украшенных бантами, колонны и рамы разных масштабов, картуши, волюты и раковины окружили иконы живой игрой света и тени. Над иконами трудились Иван Безмин и Богдан Салтанов — учитель Золотарева. Храмовую икону Спаса Нерукотворного писал знаменитый иконописец Оружейной палаты Кирилл Уланов. А в иконный лик архидиакона Стефана вложил художник черты лица царя Петра. Здесь учился Яков Бухвостов искусству возводить храмы «под колоколы», заключая в один объем и церковь, и колокольню. Пять куполов филевского храма так устроены, что с какой стороны ни глянь, увидишь словно три золотые звезды, увенчанные ажурными золочеными крестами. Пламя, золотое пламя бросилось ввысь по апсидам, волютам колонн, решеткам окон, куполам и застыло вдруг, чаруя взор красотой, освежая душу песней, укрепляя сердце гордостью. Карп Иванович высоко оценил дар природный Якова Бухвостова из Берендеевского стана Дмитровского уезда, и пошел Якушка-мастер заключать подряды на строительство стен монастырских в Новом Иерусалиме, Успенских соборов в Рязани и Астрахани. А тут еще боярин Петр Васильевич Шереметев в подмосковном селе своем Спасском решил выстроить церковь Спаса Нерукотворного образа.

И сделал Петр Шереметев ставку свою на Якушку Бухвостова. В мыслях было: не одному царскому дяде Льву Нарышкину столь богатый храм у себя заводить, авось и мы не лыком шиты да и деньги найдутся. Десять лет минуло, как схоронил Петр Васильевич своего отца Василья Борисовича Шереметева — воеводу русского, выкупленного из крымского плена. Был при отце, помнит он, молодой жилец Борис Татищев… Написал Петр Васильевич к боярину Михайле Татищеву просьбу отпустить к нему Якушку Бухвостова со товарищи храм построить. Татищев просьбе старого боярина внял и послал в Спасское Тимошку Соболевского с поручительством за Бухвостова. Одновременно Тимошке указано было сыскать Бухвостова, на каком бы деле он ни состоял, и передать ему задание боярское и волю помещичью.

Тимошка надел кафтан служебный, обулся в сапоги да захватил с собой в запас пару лаптей. Перекрестясь на Якушкину церковь в селе, пошел по дороге на деревню Лопотово, откуда возили камень по Истре-реке на строительство Воскресенского монастыря. Отсюда на плоту спустился он через Горки, Сафонтьево и Сокольники к самому Воскресенскому и увидел в лучах вечерней зари и громадный храм, и Рождественскую церковь, и купол крипты — церкви подземной. Кругом монастыря вздымалась почти законченная строительством каменная стена с кровлею и переходами на арках. Восемь многоярусных шатровых башен венчало ее, наименованных в память башен древнего Иерусалима: Дамасская, Давидова, Елизаветинская… Пока Тимошка дивовался на открывшееся перед ним зрелище, высокорослый мастер, — кудри перехвачены тесьмою, — придирчиво оглядывал привезенный камень, остукивая каждую плиту молоточком. Тимошка подвинулся к нему, завел разговор. Мастер оказался родом из Белоруссии по имени Василь Заборский. Отец его пришел сюда в самом начале строительства. Патриарх Никон сразу отличил Петра Заборского[8] среди прочих резчиков по камню и велел ему устроить на Истре каменной резьбы и керамик разных завод. Белорусское искусство наследовали русские мастера из Ярославля, Дмитрова, Старицы, Острова. Много труда отдал величию Нового Иерусалима Петр Заборский, пришедший на Истру от неманских истоков, и схоронен недавно у монастырской стены, на московской земле…

О Якове Бухвостове слыхал Василь от мастеров, будто видели его на торгах в Рязани, где решалось, с кем заключать подряд — с Бухвостовым или с Осипом Старцевым, что Крутицкий терем строил в московском Кремле. И будто отдали подряд Бухвостову. Тут же, в Ново-Иерусалимском монастыре, возвел Бухвостов стены и заканчивает надвратную церковь, а сам должен вскорости быть непременно, ибо без него боятся каменщики выкладывать последние яруса башен и церкви. Тимошка подумал и остался тут ждать беспокойного своего односельчанина, поругивая его втихомолку.

Тимошка поглядел еще раз на здешнюю «реку Иордан» — Истру, на растущий возле монастыря могучий дуб, именуемый по подобию иерусалимского «дубом Маврийским», прошел «Гефсиманским садом» — молодой еще рощею и зашагал по дороге, обсаженной молоденькими липками, в Никулино, которое по велению Никона, замыслившего создать здесь величественный Новый Иерусалим, называлось уже сорок лет «Скудельиичьим селом». Заглянул и в Елеонскую часовню, где сквозь золоченую решетку можно было полюбоваться деревянной моделью старого Иерусалима, чертежами палестинского храма, изданными в Риме и во Флоренции, и книгами, что привез с православного Востока монах Троице-Сергиева монастыря Арсений Суханов. В Никулине устроены были кузни и подсобные мастерские. Золотари и резчики по дереву, обжигальщики и плотники, кирпичники и мастера связного дела жили тут в специально для них выстроенных избах, что ставил еще крепостной мастер Аверкий Мокеев из Калязина, великий мастер каменных дел, поставленный патриархом вести все строительство. Большой плотницкой артелью командовал Иван Яковлев сын Корела, мастер из Осташкова. А сын его, Иван Иванович Корелин, до тонкостей ведал диковинное пока на Руси стекольное дело. Тимошка разыскал стоявшую на отшибе, за гороховым полем, избу, где жили крепостные мастера стольника Волынского — братья Михайловы и Филипп Папуга: они возводили под наблюдением Якушки Бухвостова надвратную церковь, и обойти эту избу вернувшийся мастер Татищева не мог.

Соболевский ступил на плоский серый камень, служивший порогом, и надавил на отполированный до белого блеска огрубелыми пальцами мастеров металлический кружок над дверной ручкой. Поднялась внутренняя железная закладка, и дверь тяжко повернулась в массивных петлях. В полутемных сенях, оглашаемых воркующими под крышею голубями, стояли бочки с красками и лаком, у стен стопками лежали изразцы, полуприкрытые холстиной. Отворив внутреннюю дверь, Тимошка вошел в горницу, разделенную печью и перегородкой на две половины. Первая служила кухнею и столовой, во второй мастера работали над чертежами и отдыхали. Вот и теперь широкий стол придвинут был к самому окошку, из которого по причине теплого времени и для лучшего свету совсем была вынута рама с бычьим пузырем, и в последних лучах заходящего солнца Филипп Папуга изучал тонко и подробно прорисованный чертеж церковного здания, от подвалов и служб до креста. Тимошка знал Папугу еще по Москве, когда тот работал на Яузе — складывал стены «стольного града Прешпурга» под дробь барабанов и клики Петрова потешного войска.

— Здравствуй, Филипп Назарьич, — проговорил, войдя в избу, Тимошка. — Дозволь у тебя ночь переночевать да день передневать.

Папуга поднял нехотя голову, вгляделся в вошедшего, узнал.

— Боярским ходокам наше почтение. Чай, лавку-то не пролежишь, а харчишки у нас не бог весть какие, а все казенные. Куда путь держишь, Тимофей?

— Ищу вот Якова-мастера нашего, не слыхал ли чего про него?

— Якова Григорьича? Э, брат, он теперь высоко взлетел и еще выше подымется, если боярин твой крылья ему не отобьет. Слышь-ко, неделю тому были тут голландские и польские знатные мастера, на наши онучи и лапти поглядывали да посмеивались, а как увидали монастырские башни, что мы с Яковом Григорьичем строили, так и прикусили языки и чтобы непременно подать им того великого архитектора, что придумал такое. Да только Яков с ребятами своими на Рязань ушел. И то: оброк-то в срок плати боярину, не то жена с малыми детьми по миру пойдут. Вот и набрал себе подрядов, благо силу имеет пока что. — Папуга встал из-за стола, показал Тимофею чертеж. — Гляди, коль славно все расчислил, хоть и грамоте не обучен. А младшой-то Михайлов нову краску придумал, зелену с золотом, и изразцом тем главный храм украсил; день и ночь трудился, а оброк во срок не уплатил. Сам барин Волынский приезжал, да велел дать Менке-то пятьсот батогов, чтоб, значит, не заносился шибко. Тут на погосте и схоронили Менку-то… Так что лавка слободна, ночуй…

Широкое лицо Филиппа порозовело, отер пальцами маленький нос крючком и слезинку сморгнул. Вынул из печи квасную тюрю, поставил в котелочке перед Тимофеем. Тот котомку развязал, положил на стол полоску сала, крупной темной солью посыпанную.

— Ишь ты! — удивился Папуга. — Боярский харч получше нашего будет. — И к столу подсел.

— А расскажи, Филипп Назарьич, про Петра-царя, — сказал Тимошка тихонько и быстренько перекрестился на дальний угол избы. — Ить ты, почитай, совсем близко видал его.

— Доводилось, как же. — Филипп отрезал тоненький кусочек сала, положил на хлеб.

— А вправду ли, что будто обличье у него сатанинское и будто рога у него на лбу цирюльник всякую пятницу спиливает? — Тимошка круглил глаза и тюрю перестал хлебать.

— Эко ты брех-то собачий повторять горазд! — Папуга сдвинул брови к переносью. — Я те зла не желаю, а гляди, за такие речи и на дыбу попасть недалече…

Помню, я свод воротный складывал в Преображенском. Подбежал ко мне худой, высокий, глаза веселые и давай выспрашивать, как это своды выводят, чтобы не падали наземь. А потом и сам камни ворочал да мне до вечера подсоблял. Я-то поначалу думал, что это кто из денщиков царских и ругнул его даже пару раз по-простому. А он ничего, смеется только. А тут второй такой же длинный объявился: кафтан с золотыми бляхами, на голове — шапка из волос чужих — парих зовется. Этого-то я знал и прежде, двинул он мне раз в скулу, когда поклониться в срок не успел. Да… Александр Меншиков по прозванию, из подлого люда, а куды там, не подступись… Так вот этот второй кланяется моему подручному в ноги: ваше, мол, царское величество, извольте к столу иттить, откушать, и еще что-то, по-немецкому. Я так и обмер и кувалду из рук выронил. А Петр-то Алексеич, государь, крепко так меня за плечи обнял: трудись, говорит, Филипп Папуга, во славу российскую. Поискал чего-то в кармане, не нашел да и рванул с мясом три пуговки золотые с кафтана Меншикова, мне отдал. «За науку спасибо», — говорит. Две-то пуговки мы артелью пропили в тот же вечер во здравие государево, а одну сберегаю, и детям своим завещаю беречь… Красив молодой царь лицом, кудри черные, станом тонок, в руках силушка великая. И высок-то вытянулся, в сажень, пожалуй, будет. С нами-то прост, а гляди, как заморские послы уважительно говорят с ним — ума палата. Сам, вишь, чертеж сделал и церковь поставил на дороге из Преображенского в Немецкую слободу. По нашему каменному делу — мастер, да и по корабельному успел. Плотники сказывали, что строили с ним корабль на Переяславском озере; там он себя подшкипером переяславского флота называл. И в Архангельске запросто с гамбургскими матросами пировал.

Долго не темнело июньское небо над Истрой. Уж отзвонил вечерню колокол монастырский, огни погасли, лишь кое-где дымились костры у дороги, там под телегами ночевали мужики. Пришел с работы мастер Леонтий Михайлов, старший брат засеченного насмерть Евмена, молчаливый, с неподвижным лицом и густо обсыпанной сединою черной бородой. Подсел к столу, тоже стал слушать разговор. Весь день был на сенокосе, на речке Колоколенке.

— Кончим тут стену монастырскую, велено уже нам идти на Москву, полковую избу Сухаревскому стрелецкому полку строить. Государь велит, чтобы каменное украшение было над Троицкой дорогой, где начало оной. Стрелецкой-то полк Сухарева Лаврентия первый ушел тогда к Петру Алексеевичу в Троице-Сергиев монастырь… Мы с охотою бы, кабы Яков-то Григорьич с нами пошел. Уж больно хорош мастер, с нами добр, ить такой же крепостной чин, что и мы.

— Якушку от вас забрать приказано. — Тимошка Соболевский слушал Папугу с разинутым ртом, а теперь, вспомнив боярский наказ, заважничал. — Про то боярин Татищев ведает, что ему с холопьями своими делать.

Филипп сплюнул, убрал котельчик, полез на печь. Михайлов, так же молча, бросил армяк на лавку у стены, лег. А Тимошка, поругиваясь, устроился на лавке возле окна, сапоги снял, завернул в кафтан и положил под голову. На главном куполе собора уже светлела новая заря.

Два дня еще ждал Бухвостова конторщик Тимошка, а поутру на третий день двинулся в путь с попутным обозом к боярину Шереметеву, опасаясь прогневить хозяина промедлением в делах. Филиппа и Леонтия просил строго наказать Бухвостову, коли вернется, не медля ни одного дня идти в Спасское. Сам к вечеру добрался в Дедово, заночевал, поутру вдоль речки Нахабинки снова вышел к Истре, у деревни Зеленьково. Поругавшись и поторговавшись с мужиками, нанял лодку и спустился на ней до самого устья истринского, где острым углом входила Истра в реку Москву. Вот и усадьба Шереметевых. Среди корабельных сосновых рощ приютилась деревенька Уборы, дальше — село Спасское. В Уборах Тимошка остановился на ночлег, узнал, что боярин Петр Васильевич дома, и утром, вычистив кафтан и сапоги, отправился к боярским хоромам. Только боярин Петр Васильевич человека от Татищева не принял, желая прежде видеть Бухвостова, дабы договор с ним на строительство церкви заключить.

Между тем Бухвостов, вернувшись к Ново-Иерусалимскому монастырю и не отдохнув с дороги, отдал строителям все распоряжения и поспешил с Михайлой Тимофеевым и Дмитрием Семеновым в Спасское. На крыльцо шереметевского дома взошли поздно вечером, разбуженный боярин сам вышел к ним и велел было уже вести мужичье на конюшню для порки, но узнал вовремя, что за люди пожаловали. Тут же приказал подать бумагу и чернила и, пока ходили за тем и другим, расспросил подробно у Якушки, сможет ли тот храм Спаса Нерукотворного образа возвести, да такой, чтоб краше и благолепней нарышкинского храма в Филях был. Яков сузил серые глаза, оглядел подворье, холм тот, где храм должен встать, будто что-то увидел, и глаза его заголубели, как всегда при волнении с ним бывало.

— Могу, боярин!

— Да чтобы в срок небольшой, вишь, немолодой я уже, а сам хочу видеть искусство твое знаменитое. Хватит десяти годов?

— В пять управимся! — Яков тряхнул светлыми кудрями. — А то и в два.

— Гляди, ловлю на слове. Мне чем скорей, тем лучше. Пиши договор на два года!

Тут только прибежал Тимошка Соболевский, Якову кулаком погрозил, но ругаться при боярине не посмел. Его-то и посадил Петр Васильевич писать бумаги, благо у Тимошки почерк ровный и витиеватый.

«…Сделать все добрым мастерством и твердым, чтоб было прочно, а будет в том нашем каменном деле от нашего нерадения и худого дела, опроче пожару, будет какая поруха в 20 лет и то порушенное дело починить и сделать заново нам, подрядчикам, мне, Якову, с товарищи, своими каменными всякими припасы и безденежно»[9].

В первый год Яков должен был возвести нижний ярус: куб-четверик, окруженный полукружиями алтаря и притворов. Волны притворов плавно обогнула галерея с низким парапетом. Сверху храм повинен был глядеться цветком с четырьмя лепестками и квадратной сердцевиной. Но Яков в год не уложился. И Шереметев затеял тотчас судное дело. Тут и заступничество Татищева не помогло: за неграмотного Якова руку к договору приложил Тимошка Соболевский, и поручился он же за всех Татищевых людей от имени боярина.

Бухвостова найти было трудно. Поехали за ним и в Москву, и в Рязань, и в Астрахань. И писали Шереметеву многочисленные холопья: «Поймать себя он, Якушка, не дал и от их посыльных людей ушел». После сам явился к Петру Васильевичу, повинился и новый договор заключил. И снова, могуче увлеченный другими творениями, не сдержал обязательств. Теперь уже посадили его в колодничью палату за решетку и приговорили бить кнутом нещадно. Но Шереметев, видя пригожесть начатого храма и великое благолепие Якушкина чертежа, в 1694 году писал сам в Приказ каменных дел: «Понеже засечь могут того Якушку-мастера насмерть, об наказании я не челобитчик». В краткий срок храм поднялся над Москвой-рекой, окруженный каменной, с богатой резьбою оградою. Церковь и колокольня — в одном объеме, «под колоколы». В пять ярусов. А каменная резьба, будто скульптура: тут и висячие двойные гирьки, и резные гребешки, и гроздья винограда, и лопнувшие гранаты, и листья с каплями росы, и акантовые листья коринфских капителей. Знал Яков Бухвостов тайны северорусских деревянных многоярусных церквей, ведомы ему были и секреты возведения храмов в Белоруссии, на Украине, в Польше, в Голландии. До всего допытывался, во все русскую великую душу вкладывал. Сам приказывал, сам чертил и рисовал все убранство, сам добывал строительные материалы, сам людей набирал. Особливо отличал белорусских мастеров, что и под долгим игом Литвы и Польши сохранили высокое изначальное искусство рельефной каменной резьбы.

…В конце лета 1694 года, на праздник спаса, явились в Спасское в дворцовой карете четыре стольника от царицы Прасковьи Федоровны звать боярина Петра Васильевича к царскому столу, в Измайлово. Шереметев вышел к царским посланцам в богатых боярских одеждах: синяя шелковая рубаха ниже колен в поясе стянута парчовым кушаком с золотыми кистями, на ногах — легкие сапожки из беличьих шкурок, серебряной ниткой прошитые. Борода до пояса и черные еще волосы спускались до плеч. Стольники поклонились боярину. Все четверо — совсем еще мальчики, и боярин подумал, что могли бы прислать за ним кого-нибудь и посолиднее. Самый младший, в ловко скроенном кафтанчике, и вовсе не поклонился, а только с интересом разглядывал холеную боярскую бороду в кольцах-завитках.

— Кланяться надобно, отрок, — сказал Шереметев младшему из гостей, — чин почитать.

— Сам кланяйся, — дерзко и звонко проговорил мальчик, — у тя, вишь, какое брюхо толстое, стало быть, полезно лишний раз поклониться.

— Предерзостно говоришь, чадо, кабы ты не царский посланец, для пользы твоей велел бы высечь тебя розгами. Кто таков, как прозываешься?

— Татищев Василий, — отвечал стольник. — Да и все мы тут — Татищевы.

— Помолчи, Вася, — дернул за рукав его стольник постарше. — Летами мал, стало быть, неразумен. — Еще раз поклонился: — Артемон Федоров Татищев, а это мои товарищи.

— То-то, — боярин смягчился. — Вам всем вместе не набрать моих годов. А что, и вправду все твои родичи? Сколько тебе, старшему?

— Мне восемнадцатый год пошел, а это, — Артемон стал представлять других стольников, — Татищев Степан, четырнадцатый год ему, Татищев Иван, двенадцатый год, а он вот — Иванов братец Василий, восьмой год всего.

— Ишь ты, мал, да удал. Строптивость, брат, до хорошего не доведет. Вон боярина Михайлы Юрьича Татищева человек Якушка Григорьев — архитект знатный, а сбежал от меня неведомо куда… А ты чей сын будешь?

Вася между тем подбежал к высокому окну и выглядывал в сад.

— Мы Никиты Алексеевича сыновья, — отвечал за Васю Иван, — Дмитровского уезда.

— Знаю, знаю воеводу Никиту Татищева, ныне, кажись, в Поместном приказе служит?

— Батюшка с нами три года как приехал сюда, в Дмитровском уезде в маменькиной деревне жили, а батюшка — хороший геодезист, потому Поместный приказ дал ему поручение работать в уезде для розыску, меры, межевания и учинения чертежа Богоявленского и других монастырей. Братец наш младший Никифор с маменькой в Горках живут, в Вышеградском стане, под Дмитровом, и учитель Яган Васильич с ними…

— Вот где ты немецкого духу-то понабрался. — Петр Васильевич поймал Васю за плечо. — Давно в стольники пожалован, Василий Никитич?

— А отколь у тебя, боярин, столько белок по саду бегает? Им бы орешков, дай я покормлю… — Вася вывернулся из-под руки. Опять за Васю отвечал степенно Иван:

— Как родилась у государя Иоанна Алексеевича дщерь, благоверная царевна Анна Иоанновна, в прошлом годе, так нас с братом Васей и пожаловали в стольники. А вот Степан — сиротка, сын покойного Василья Петровича Татищева, псковского дворянина.

— Как же, знаю от покойного батюшки Василья Борисовича: в том тяжелом бою с крымскими татарами под Волынью в 1660 году был он воеводою вместе с Алексеем Никитичем Трубецким. Окружили отца татаровья, сотни две одного его, бился он храбро и пал, израненный, к ногам своего коня… Ну, да прошу к столу, господа стольники, там и говорить свободнее.

Когда сели все за стол, уставленный яствами, боярин продолжал:

— Уж нацелилось татарское копье в грудь батюшкину, но тут пробился к нему молодой русский жилец по имени Борис Яковлевич Татищев, из полка Трубецкого. Разрубил татарское копье саблею пополам и многих врагов побил, но и самого его связали и вместе с батюшкой свезли в Крым, в Бахчисарай, где ставка ханская. После допроса бросили Бориса Татищева в подвал крепости Чуфут-Кале, пробовал он бежать, но пойман был и казнен в том же году. А батюшку допрашивал сам хан татарский Ислям-Гирей. Составили тогда татары посланье царю, мол, отпустим воеводу Шереметева, только верните нам Казань и Астрахань, дали батюшке подписать, но Василий Борисович бросил бумагу прочь. И потом двадцать один год томился в крепости Чуфут-Кале, что в Бахчисарае. Выкупили его мы слепым и больным, но не сломленным. — Петр Васильевич перекрестился, гости — вслед за ним. — И приезжал хоронить батюшку отец Бориса Татищева, Яков Иванович, что был воронежским воеводою. Да… Служили и псковские Татищевы под Витебском при дяде моем Василье Петровиче, храбрые воины. Так доложите, зачем пожаловали ко мне. Ведь в Уборах я редкий гость, кабы не храм строить, так и не приехал бы сюда. — Боярин повернулся к Артемону как к старшему.

— Сорок дней, как преставилась государыня всея Руси Наталья Кирилловна. Потому обед будет в Измайлове, званы все бояре московские.

— Ведаю: правит отныне полновластно государь Петр. А мужеска особа на престоле России ох как надобна. Я ведь помню, как царские потешные набирались, и мои мастеровые мужики подались тогда в Преображенское. А ныне: полк Бутырский, полк Семеновский и Преображенский — эти два теперь лейб-гвардейскими поведено называть, Лефортов полк… Сам Петр Алексеевич нынче себя показал командиром в Кожуховском походе — искусно бились две русские армии, не по старинке, как во времена боярина Василья Голицына. Только с голоду мерли в Крымских степях, числом брали, а искусство армейское молодой наш государь первым развивать начал. Бог даст, и наследника Алексея Петровича государь вырастит столь же преданным отечеству. Как здоровье наследника, господа? Что матушка царевича, царица Евдокия Ларионовна?

— При царице больше состоит сестра Петра Алексеевича, царевна Наталья Алексеевна и немецкие учителя, таково желание государя. Пятый год уже пошел наследнику, а ростом, видно, будет с батюшку, — отвечал на вопрос боярина Артемон.

— Да, клещами сжимают Россию, с севера — швед, с юга — турок. К Европе скоро и не пробиться будет. Когда с Польшей вечный мир заключили, обещались с турками да татарами крымскими воевать — и Польше обещались, и Римской империи обещались. Что толкуют на Москве — не будет ли нового Крымского похода?

— Россия пойдет на шведов и их победит! — вдруг звонко произнес Вася и стукнул кулачком по столу.

Шереметев заулыбался.

— А вдруг и правду самые юные уста произнесли? Нам со шведом тягаться трудненько, но вот подрастет стольник Вася и, глядишь, побьет шведов. Побьешь, Василий Никитич?

— Побью, если царь Петр Алексеевич даст мне свой полк и свои корабли.

— А ты и корабли видал?

— Я их и рисовать умею, с парусами и веслами, и боты и шнявы, и каравеллы. Мне учитель показал. И сам я видел, как царь Петр на боте, что нашел в Измайлове, по Яузе под парусами ходил. Меня брала с собой царица Прасковья Федоровна глядеть нынешним летом. — Вася раскраснелся и вилкой в воздухе чертил контуры воображаемого корабля.

— И каков же бот у царя Петра? — с интересом спросил Шереметев.

— Тятенька говорил, что мне было только два годика отроду, когда царь Петр уже катался на этом ботике по Яузе. Мы тогда еще в Пскове жили.

— У нас в Пскове и большие купецкие корабли есть, — заметил Степан. — Ты же, Вася, знаешь.

— Купецкие не такие. Хоть и большие, а у Петрова ботика целых четыре пушки есть, он хоть и не очень большой, а военный. И очень красивые медные дощечки прибиты к бортам и к корме, так и сверкают на солнце. И мачты с парусами русскими и латинскими. И матросы в синих чулках, черных штанах и в башмаках с пряжками. А самый главный матрос Меншиков, и царь Петр его больше всех любит, потому что Меншиков смелый и большой-большой в вышину, почти как сам царь. Только у Меншикова совсем нет красивой бороды, как у тебя. — Вася дотронулся осторожно рукой до боярской бороды и засмеялся. — Ты поедешь с нами, а не то государыня Прасковья Федоровна на тебя прогневается, да и нам достанется на орехи, что тебя не привезли. Да, ведь я просил тебя дать мне орехов, белок покормить!

Тут засмеялись все, а Вася схватил из рук лакея корзинку с орешками, побежал в сад кормить белочек.

Шереметев не спешил подниматься из-за стола, всматривался в три пары молодых глаз, продолжал неспешный разговор:

— Хоть и тяжел я стал на подъем, а поеду к Ивану Алексеевичу и Прасковье Федоровне, государям нашим. Ивана Алексеевича, царя то есть русского Ивана Пятого, видеть мне пришлось в последний раз недалече отсюда, в Петровском. Деревню эту еще Петрово-Дальним зовут. Освящали там церковь Успенскую. Так они с сестрицею стояли у алтаря при освящении — Иван Алексеевич и правительница Софья-царевна. Царь-то все кашлял, а потом к народу обратился и умную такую речь держал. Да, видно, кончатся на Иване Алексеевиче русские цари Иваны. Петрово время грядет. Вот и храмы взять: много окрест Спасского моего церквей стоит, любо-дорого поглядеть в ясный день. А и тут ломается все к новому. В селе Дмитровском, к примеру, недавно возвели храм во имя святого Дмитрия Солунского, покровителя славян. А отчего так? Оттого, что триста лет минуло со времени Куликовской битвы, когда великий князь Дмитрий Иванович побил Мамая во славу Руси и во имя будущего ее. Сколь дивные храмы строились у нас до татарского прихода, до рабства нашего! Двум Дмитриям обязана Русь спасением своим: князю Дмитрию Ивановичу и воеводе Дмитрию Боброку-Волынскому, чей полк засадный спас сражение в пользу россиян. И все вы Татищевы, коих зрю перед собой, родились к сему славному трехсотлетию, и вам умножать славу и силу Руси. Да, так вот церкви: Дмитровская, хоть и новая, а как будто до Петра построена — так строили на Руси издревле. Успенская в Петровском уже под колоколы выведена, вместе храм и колокольня, нарышкинская в Филях — это уже петровское время, новое, невиданное. А я мыслю красу ту стократно усилить, чтобы новое царствование государя Петра Первого ликованием и благолепием храма моего Спасского почтить и отметить. Ваш татищевский мужик Якушка Бухвостов один сие мое желание выполнить может. Гляди-ка, какую красу почал возводить. Да в Рязань убег… Оставил мне тут каменных дел подрядчика Бакрова. Да что Бакров. Ругаюсь с ним, спорю, а все вдвоем не осилим того, что Якушка-мужик враз сообразит. Ну да я его возверну, не будь я боярин Шереметев. Что ж, господа стольники, пора и в путь собираться. Поутру раненько тронемся вместе на Москву. Пойду хозяйство передам сыну, а вы сад мой поглядите и ночуйте во флигеле, все там для вас приготовлено.

— Спасибо, боярин Петр Васильевич — за хлеб, за соль, только нам пора обратно. Велено тебя звать, а самим сразу возвращаться. Не взыщи с царевых слуг, — Артемон по праву старшего поклонился и простился с Шереметевым.

В два часа пополудни карета, запряженная четвернею, выехала с шереметевского подворья в селе Спасском. Скоро миновали село Дмитровское, что в Горетовом стане, и въехали на высокий берег Истры. Артемон, Степан и Иван сидели в карете, неугомонный Вася выпросил позволение сесть рядом с кучером, молодым стрельцом Егором Пшеничниковым, и во все глаза оглядывал окрестность. А местность была красоты необычайной.

Дорога шла по протяженному высокому взгорью. Слева тянулось просторное ячменное поле, замыкавшееся полоской леса. Справа была зеленая бездна: край взгорья круто нисходил к долине реки, поблескивала под лучами августовского солнца Истра, а за ней открывались глазу все новые и новые дали, перелески, поля, впадины и холмы. На повороте дороги увидел Вася оставленный далеко позади цветной шатер и белоснежную стать Дмитровской церкви. До тридцати колоколенок насчитал Вася на ближних и дальних холмах окрест, все они обозначали какую-то определенную деревню, и Егор безошибочно называл их по именам, ибо езживал тут и в прежние годы.

— А отчего, Егор, у тебя под козлами пистолеты? — спрашивал вдруг Вася, заглядывая под ноги кучеру, где стоял ящик, и в нем на колдобинах погромыхивало железо.

— Про все вам ведать надобно… Ну а нападут, неровен час, лихие люди? Мне ведь вас, стольников, оборонять приказано.

— Ну кто тут на нас нападать станет? Ведь уже и Москва скоро. Егор, позволь мне в седле проехать. Ну хотя бы до моста…

Егору не терпится поскорее домой воротиться, но Вася упрям, и кучер останавливает лошадей. Пока он выводит из упряжки кобылку буланой масти, идущую под седлом, Вася соскакивает с козел, бежит вокруг кареты и открывает дверцу. Артемон откладывает в сторону «Куранты»[10], где читал о военных планах Турции и о фейерверке в Венеции, и выходит из кареты, чтобы узнать о причине остановки. Степан и Иван спят, прижавшись плечами друг к другу. Поняв, что происходит, хотел, было, поругать Васю, но уж больно хорошо на воле, и Артемон ложится в траву, на теплый пригорок и глядит в небо на кучевые облака. Потом карета снова трогается, Васе строго наказано ехать позади кареты, и он, очень уверенно держась в седле, едет неспешной рысью на буланой лошадке, и кажется ему, что мир стал еще шире и интереснее с высоты седла. Ветер треплет русые волосы, круглое по-детски лицо оживлено, на щеках веселые ямочки, темные глаза поблескивают восторгом. Но вот дорога постепенно спускается вниз, на луг, и Вася видит с седла, как на мосту засуетились мужики-стражники: за переезд и переход реки берется пошлина. За Истрой — владенья бояр Одоевских, и «мостовые деньги» — одна из статей дохода боярского. И суета на мосту понятна: карета богатая, не иначе боярин знатный едет, не поскупится. Откуда им знать (сюда ехали другой дорогой), что едут четверо юных стольников двора царя Ивана V, что расчетливая царица Прасковья Федоровна дала в путь стольнику Артемону всего тридцать копеек, — пускай, мол, бояре содержат посыльных. Хорошо это все знает Егор и потому к мосту не едет, а направляет смело коней к известному ему броду, и те легко выносят карету на противоположный берег Истры на глазах у раздосадованной стражи. Он еще дает возможность лошадям напиться и запрягает вновь буланую кобылку.

Вася забирается в карету. Артемон отирает платком мокрое от брызг Васино лицо и волосы, проснувшиеся Иван и Степан расспрашивают Васю, где они едут и долго ли еще добираться до дому. Теперь Вася просит Артемона дать ему «Куранты», он хочет читать братьям новости.

Карету трясет на лесной дороге, читать трудно, но Вася медленно произносит «книжные слова», так не похожие на обыкновенную речь. Васе пришлось уже побывать однажды в Посольском приказе, и он видел там самый старый экземпляр «Курантов» — он вышел в 1621 году. Особая приказная группа находилась в приграничном польском местечке Столбцы, там отбирался и переводился материал из зарубежных газет, из частных писем официальных русских людей, что были за границей отечества. «Столбцы» — это длинные и узкие листы бумаги, на коих писалась газета, отсюда и названье местечка. Из Столбцов материалы, тщательно отобранные, шли в Москву, и «Куранты» переписывались в 20–30 экземплярах на столбцах и передавались царю и самым ближним людям.

За Никольским-Урюпином, что на речке Липке, по причине размытия дождями плотины свернули к Ильинскому. Тут пришлось отдать царские тридцать копеек за переправу через Москву-реку. Далее путешественникам встретилась захудалая деревенька Жуковка с бедными мужичками-плотниками и покривившимися курными избушками. На горе вспыхнуло красностволье высокого бора, повеяло терпкой свежестью сосны. Длинные вечерние тени легли на дорогу от стройных стволов. И деревня здешняя именовалась Борихой. Еще восемь верст — и выбрались на старую Смоленскую дорогу. Здесь Вася вновь перебрался на козлы к Егору. Тот, жалея, лошадей не погонял, карета неспешно катилась по пыльной дороге. Вася вглядывался в начинавший слегка темнеть воздух, путь был безлюден, воображенье рисовало таинственные и странные картины…

— Егор, расскажи, пожалуйста, страшную историю.

— Не знаю я страшных историй, Василий Никитич, я ведь еще и жил-то мало на свете.

— Все равно, Егор, ты ведь такой большой и сильный. Ну, если ты сам не знавал ничего такого, так, верно, отец твой знал и тебе рассказывал.

— Отец-то много чего повидал, это верно, Он ведь тоже был московский стрелец, как я.

— А Стеньку Разина он помнит?

— Стеньку Разина, Степана Тимофеевича то есть, весь народ русский помнит. Хоть и не гоже про то сказывать царскому стольнику, а молод ты еще, малец совсем, и душа покуда чистая, светлая. Расскажу я тебе, Вася, историю, что от отца Гаврилы Ивановича слышал в детстве. Было это с ним годов с двадцать пять назад. Собрали их тогда, стрельцов московских, две сотни, и голова стрелецкий Василий Пушечников повел их на город Арзамас, и пушки с собой велено было взять. А в Арзамасе стоял в ту пору воевода князь Долгорукий с рейтарами, драгунами и иноземными наемными войсками. Во всей округе поднималось крестьянское восстание, и бежали от Стеньки Разина в Арзамас, в осадное сиденье, в сентябре 1670 года стольники и стряпчие, дворяне московские и жильцы арзамасские, помещики и вотчинники, дворяне и дети боярские. И вот что чудно: более других грозен был воеводе Долгорукому крестьянский отряд, коим командовала старица Алена. Да-да, монахиня, родом из Арзамаса. Ее так и прозвали в народе — Алена Арзамасская. Не было пощады от ее воинов мучителям простого люда. И сказывали, будто ведунья она и оттого не берут ее ни сабля, ни пуля. Была она дочь крепостного крестьянина, в монастыре грамоте обучилась и врачеванию. Говорила так на сходках народных, что шли под знамена Разина все новые сотни. Ее отряд был уже в десять тысяч человек и стоял в городе Темникове. Туда и пошел князь Долгорукий со своими из Арзамаса. Отец позже пришел — не больно спешили московские стрельцы, простой народ ждал Степана Тимофеевича на Москве… Быть бы князю разбиту, кабы не предали Алену, что с малым отрядом осталась в Темникове: главная сила вышла навстречу войску Долгорукого. Сожгли ее живой в срубе. Отец видел, сказывал: просила она перед смертью, чтобы храбро бились за свое счастье простые люди, тогда повернут князья вспять. Сама перекрестила по русскому обычаю сперва лоб, потом грудь и спокойно взошла на костер…

— Егор, а за что бьют и мучают простых людей? Ведь часто мужик умней своего господина. Вон Бухвостова Якова вся Русь знает.

— А у батюшки твоего, стольник Вася, много ли крепостных?

— Ну, если с маменькиным приданым, так душ пятьдесят наберется.

— То-то, что душ… Живая ведь душа, человеческая, а кто в этом разбирается?

Егор хлестнул лошадей, карета въезжала в Кунцево — вотчину Льва Кирилловича Нарышкина. Уже совсем стемнело, когда проехали западную заставу столицы и через Арбатские ворота въехали в Москву.

…При дворе царицы Прасковьи Федоровны было уже двести стольников, а она набирала все новых. Васе и Ивану жилось здесь неплохо, только скучали они по отцу да по маменьке. Когда не было приемов царских или поручений каких, Вася спешил ходить по Кремлю и любоваться его красотами. Рядом с царским двором у Боровицких ворот строился новый двор для царской семьи. Вблизи причудливо пестрели Патриаршие палаты. За ними, у Рождественской церкви, вздымалась колокольня Ивана Великого. Вася любовался украшенной кровлей собора, потом шел вдоль Кремлевской стены, за которой бежала река Неглинка. Проходил Троицкое подворье, ворота близ Каменного моста через Неглинку, дворы Симеона Микитовича и Дмитрия Ивановича Годуновых. Дальше располагалось обширное зернохранилище, в котором берегли великий запас зерна на любой случай осады. Тут стена поворачивала на юг, и за Никольскими воротами был мост через специально прорытый канал, что соединял Неглинку и Москву-реку. За самой большой и красивой Фроловской башней был Арсенал и Крутицкое подворье, дворы князей Сицкого и Мстиславского, дальше — поставленные покоем здания судов по разным делам, тут же и Посольский приказ, в нем разрешались все иностранные дела. Правее, если от Фроловских ворот идти, стоит Вознесенский монастырь, тут хоронят цариц. За ним — Чудов монастырь и старый государев двор, где жил Борис Федорович Годунов, когда стал царем. За Посольским приказом, левее того места, где висит Царь-колокол весом в 200 пудов, — собор Михаила Архангела, где погребают всех царей. И храм Благовещения Марии, собор о девяти башнях, коих кровли, как и на всем храме, покрыты золоченой медью, при том что и крест наивысочайшей из глав сделан из чистого золота. В Воскресенском монастыре Вася Татищев впервые издали увидел царя Петра. Служили панихиду по новопреставленной государыне царице Наталье Кирилловне. Утомленно и печально стоял перед аналоем царь Иван, позади него белело из-под черного монашеского покрывала лицо бывшей правительницы Софьи, перед иконой Вознесения Христова крестился брат умершей царицы, грузный и широкоплечий Лев Кириллович Нарышкин, а у самого намогильного камня стоял, прямо глядя перед собой, очень высокий юноша в царских ризах. Красивое круглое лицо, очень смуглое, в желтизну, падающие до плеч черные, слегка вьющиеся волосы. И глаза — страшные и загадочные. Их разглядел Вася, подойдя поближе вслед за Прасковьей Федоровной. Сверкающие, зеленоватые глаза, из которых лились слезы. Этот высокий юноша не дождался конца службы, обнял порывисто царя Ивана, который был ниже его на две головы, и пошел быстро к выходу. На пороге бросил боярам царское одеяние, а сам, как был в длинной куртке, коротких штанах и стоптанных башмаках, сел в карету и уехал.

Ввечеру того же дня Петр появился в Измайлове. Был уже другим, в парике, окруженный ближними людьми. Сердечно приветствовал царицу Прасковью Федоровну, улыбнувшуюся ему голубыми глазами, расцеловал детей ее Екатерину, Анну и Прасковью, недолго посидел в трапезной, где собрались бояре и окольничие. Закурил глиняную трубку, выпустил клуб дыма прямо в лицо боярину Шереметеву и повел всех ближних в Виноградный сад, в терем расписной, где на полу прямо расстелили карты Сурожского и Черного морей и повели речи про Турцию и про Азов. Заметил Васю, в дверях стоявшего, и пальцем вдруг поманил, но Вася испугался и убежал подальше в сад.

Он любил Измайловский сад, насаженный здесь еще при Алексее Михайловиче в регулярном европейском стиле. Детскому воображению повсюду рисовались битвы храбрых русских дружин с врагами. Вон на холме лежат позеленевшие стволы пушек. Вася знает, что стволы их рассверлены, положены тут для красы, а чудится ему, что рядом лежит раненый артиллерийский поручик и командует вести огонь по неприятельской коннице. Кусты, специально остриженные искусным садовником Колем, окрашенные сентябрем в разные цвета, — словно разномастная конница, атакующая холм. Вася, как опытный полководец, понимает, насколько важно удержать позиции на холме, и спешит на вершину, чтобы заменить раненого поручика и отбить атаку. Но начинается дождь, и Вася бежит с холма в сторону речки Серебровки, где высятся царские хоромы из могучих дубовых брусьев. Хоромы расширяют и перестраивают, это теперь уже дворец, увенчанный вышкою — купольным бельведером. Дворец красив, он стоит на острове, но Вася не любит тут бывать из-за вечных толп юродивых и предсказателей, что живут в пристройках, ибо царица Прасковья Федоровна оказывает им покровительство. Прячутся юродивые только тогда, когда наезжает царь Петр — на охоту ли, на совет ли с ближними людьми, что всегда проходит в Думной палате Мостовой башни, или просто проведать племянниц.

С вышки, куда маленького стольника сторожа дворца пропускают беспрепятственно, открывается чудный вид всего Измайлова. Сверкают равнины озер и прудов с многоцветными островами, белеет ограда, в которой живет многочисленная челядь придворная, аркада-переход связывает дворец с двухъярусной, украшенной нарядной резьбой по белому камню церковью Иоасафа-царевича. Ее строил-перестраивал каменных дел подмастерье Макаров Терентий, родом из Пскова. Против церковной ярусной шатровой колоколенки — пятиглавый Покровский собор, сооруженный на манер кремлевского Успенского собора. Строили его, Вася знает, на зыбком песке, и мастера сумели сложить стены его крепости необыкновенной. Отсюда, с вышки, особенно радуют глаз цветные, желто-зелено-синие, изразцы вокруг глав соборных. Разбегаются строгим рисунком аллеи-перспективы, а в конце центральной аллеи стоит обыкновенный амбар, стены выкрашены свежей краской, и блестит новая крыша. Этот амбар пуст, но сохраняется особо в угоду царю Петру: здесь царь несколько лет назад нашел нечаянно забытый всеми ботик, сам починил его, оснастил парусами и водил по прудам Измайлова, держа под прицелом пушечек потешные роты, маршировавшие по берегам. Хорошо видны сверху оба Измайловских сада: Виноградный и Просянский, в них терема-беседки, галереи-гульбища, разукрашенные, затейливые. За ними в полуверсте высокий забор окружает лесную чащу, где держат многих разных животных, — это царский зверинец, а возле него выстроен изысканный домик, тут готовят лекарства из врачебных растений, что специально выращивают на огородах. Близ зверинца, в саду, царем Федором Алексеевичем устроен «павильон» — веселый и запутанный лабиринт из дорожек, откуда не скоро выберешься…

Но более всего в Измайлове Васе по душе дворцовая библиотека. Здесь, в угловой высокой палате, сложены на полках и просто на полу сотни разных книг, и отпечатанных, и рукописных, на разных языках. Книги и летописи свозились и бросались тут как попало, и только недавно царь Петр Алексеевич, увидав пыльное это хранилище, велел немедля в систему согласовать и книги те в приятный порядок привесть, для чего и приставлен к этому делу дьяк из собора, а Вася добровольно ему подсобляет. По завершении этой работы велено книги все передать в Славяно-греко-латинскую академию. Часы напролет проводит Вася Татищев над книгами, с одинаковым наслаждением читая стихи и летописные тексты, немецкую грамматику и изданную на латыни геометрию.

Зимой Василия и Ивана Татищевых отпускают на побывку домой, к родителям. Двоюродный дядя братьев Алексей Михайлович Татищев, постельничий царя Иоанна Алексеевича, дает им своего кучера и свой экипаж — небольшую, теплую карету на полозьях. Бородатый стрелец открывает Дмитровские ворота, возница щелкает кнутом, и возок легко скользит зимним путем на север от Москвы…

Дмитров-городок на реке Яхроме — почти ровесник Москве, и основал его тоже Юрий Долгорукий. С давних пор поселились тут и в окрестностях служилые люди Татищевы: в Вышеградском, Лутосненском, Берендеевском станах. Вместе с дмитровцами они храбро отражали нашествие ворога в 1610 году, защищая стены кремля, укрываясь в Успенском соборе и в Борисоглебском монастыре. В Дмитровском уезде родилась и мать Васи, Ивана и Никифора Татищевых Фетинья Андреевна. Потом получила в приданое сельцо Колакшино и деревню Горки в Вышеградском стане. Тут теперь, когда принял Никита Алексеевич новое назначение, и жили. Коли муж к воинской службе приписан, ничего не поделаешь: не успев обвыкнуть на одном месте, надобно готовиться к переезду.

Сельцо, то есть обветшалый деревянный дом в один этаж и хозяйственные службы, стояло на правом берегу реки Волгуши, деревня — в полуверсте южнее. Когда Вася увидал родные маменькины места, сердце его печально заныло. В самом деле, трудно было обрадоваться, глядя на унылый ряд избушек среди оснеженных холмов и низкий дом с заваленным снегом садом, через который вела единственная расчищенная дорожка к дому. Кучер распрощался и уехал в деревню, а Вася с Иваном оказались в жарко натопленных комнатах на попечении старой няньки Акулины Евграфовны.

Расцеловались с младшим братом Никифором. Тому пошел шестой год, всем был хорош, и читал, и писал уже изрядно, но хромал, приволакивал ножку — следствие младенческой хвори. Ждала братьев дома и новость: три дня назад родилась у них сестрица Прасковья. Так решили назвать ее в честь царевны Прасковьи, родившейся в том же году. Никита Алексеевич был в Дмитрове по делам службы, а маменька Фетинья Андреевна еще не вставала с постели после родов и только издали благословила сыновей. Помогали в доме Иван и Марья Емельяновы, приехавшие из Боредков, с Псковщины. Им, как родным, обрадовались Вася и Иван. А к няне Акулине приступили тотчас с вопросами: скоро ль приедет папенька, и где учитель Яган Васильевич? Няня все спешила накормить ненаглядных питомцев своих да радовалась, какие они вытянулись большие да совсем самостоятельные стали. А батюшка Никита Алексеевич должен непременно к рождеству быть, а учитель-то с дозволения Никиты Алексеевича в Москву уехал, да, видать, разминулся с учениками-то своими, а уехал он, чтобы новую науку привезть сюда из латинской школы московской. Так говорила Акулина Евграфовна, а сама все приглаживала да охорашивала сидевших перед нею трех братьев. Потом повела их в теплую горенку за большой русской печью, стала укладывать спать. Когда улеглись, перекрестила и, уходя уж, спросила Васю:

— А помнишь, Васенька, ты и заснуть не мог без сказки старой своей няньки Акулины? Теперь вот Никите сказки сказываю, а все вспоминаю, как ты-то слушал меня подолгу.

— Ах, нянечка, не уходи без сказки! Я все помню: и про Ивана — царева сына, и про зверя мамонта…

Никифор и Иван тоже стали просить, и няня осталась. Присела у Васиного изголовья, подумала, морщинки разгладились на ее добром лице.

— Это еще от деда своего тоже слышала. При царе Алексее Михайловиче было. Шли, значит, два стрельца с войны в слободу к себе. День идут, два идут, притомились, а путного ночлега не сыскать. Вот приходят в село. А на краю села — избушка, старенькая да ветхая, а рядом — новая, пятистенная, просторная и высокая. В старой-то избе большая семья живет: дед со старухой, да два сына, да две невестки, да внуков пятеро. Просятся стрельцы на постой, но куда там поместиться. А новая изба пустехонька стоит. Дивно это стало стрельцам; чего это так теснятся и мучаются люди, а жило пустое стоит. Просятся они, значит, у хозяев в новую избу переночевать. Те говорят: пожалуй, ночуйте, да только упредить мы вас должны вот об чем. Страху много по ночам в избе этой. Те, известно, притомились, и не робкого десятка. Что нам, говорят, страхи, мы вон каких страхов на войне натерпелись, небось не спужаемся. И пошли в ту пустую избу ночевать. А на всякий случай, перед тем как идти, спросили у хозяев, какие они, страхи-то. Те отвечают, что только улягутся спать, как в полночь вдруг шибко так завоет в трубе, и голос чей-то ясно трижды повторяет: кидаюся, кидаюся! Ну, известно, после того все наутек, так и живут в старой негодной избе…

Никифор и Иван уже мирно спали. Нянька укрыла их, поднявшись с низкой скамейки, на которой сидела. Один Вася сидел в постели, подтянув одеяло к самому подбородку, зачарованными глазами глядел на няню.

— Ну что же, Акулина, что же дальше было?

— Так вот, — совсем тихим голосом продолжала рассказ свой она, — стрельцы-то поели, чего бог послал, да и отправились в ту избу спать. И только заснули они на лавках, как разбудил их страшный вой в печной трубе. Оба проснулись и слышат, как кто-то тоскливо так и громко говорит: кидаюся! кидаюся! Те, знамо дело, оробели в темноте-то. Один быстро так сапоги натянул, мешок схватил да наутек. А второй замешкался, обуться-то быстро не успевает. А тут в третий раз: кидаюся! Подхватился стрелец с лавки, впотьмах налетел на печь и в сердцах как крикнет: ну и кидайся! Туг звон большой раздался, будто что-то тяжкое упало из трубы, и засветилось в печи золотое сияние, аж глазам больно. Глядит стрелец, а в печи целая горка золотых монет. Еле докликался товарища своего. Вытряхнули они из мешков-то пожитки да набрали туда золота, и хозяевам еще осталось… Вот так-то, милый Васенька. А теперь спи, голубок.

Акулина Евграфовна крестит Васю и уходит в соседнюю горницу, унося с собой свечной огарок. Вася слушает шум вьюги за стеной и мирно и сладко засыпает. Ему снится избушка в лесу, он сам в стрелецком кафтане хочет войти, а дверь не открывается. Потом пропадают и лес, и избушка, и встают в сновидениях златоглавый Кремль, Посольский приказ, весь изукрашенный причудливой белокаменной резьбой. В приказ входят иноземные послы, один диковинней другого, и все по очереди кланяются Васе в пояс.

…Никита Алексеевич Татищев, воротясь из Дмитрова, где он составлял ландкарту уезда и межевание проводил монастырских, дворянских и крестьянских земель, стал собираться на войну. Хоть не было покуда никакого указа на этот счет из столицы, а знал от родича — боярина Михайлы Юрьевича, что не раз уже собирал царь Петр боярскую думу, чтоб решить: воевать с турком или повременить. Кесарь римский, король польский, патриарх иерусалимский — все просили Петра положить конец единовластию турок на Черном и Средиземном морях. Опустошали южнорусские степи крымские татары, бывшие в турецком управлении. Один Лефорт, по слухам, склонял царя пробивать для России выход к северным морям. Но вся Москва уже толковала о новом крымском походе. И Никита Алексеевич велел коня ему готовить, достал из сундука старое кольчужное оплечье, что не раз выручало еще при Чигирине, саблю да пистолеты. Фетинья Андреевна и те немногие домашние, что не разлучались с Татищевыми в их переездах, плакали. А тут объявил наконец думный дьяк Андрей Андреевич Виниус всенародно в Кремле о сборе ратных людей под Белгородом и под Севском для «промысла над Крымом». Начальствовал ими воевода боярин Борис Петрович Шереметев, — сто тысяч было к началу весны под его знаменами. Потом узнали: возглавив треть этого войска, боярин Алексей Семенович Шеин осадил Азов. И был под его командой простой бомбардир Петр Алексеев — государь всея Руси Петр Алексеевич…

Никита Алексеевич был уже со своими ратными людьми в Дмитрове, готовый выступить под Севск, где и при прежних царях стояли на русских рубежах Татищевы. Вдруг получил он указ из Москвы от главного начальника столицы, князя кесаря и величества Федора Юрьевича Ромодановского состоять при прежней службе, понеже немного есть у государя людей, зело искусных в фортификации, геодезии и строительстве, а сие дело государю по занятии им турецких крепостей весьма понадобится. Ушел в Азовский поход Иван Емельянов, ушел и его односельчанин Егор Костентинов — это псковичи. Ушел рыбак Дмитриев и полсела родных ему Белениц, что в Тверском краю, крестьяне разных Татищевых из деревень Дмитровского уезда в Подмосковье. Встала в ратный строй крестьянская Русь, потому что не могла она больше хиреть, отрезанная от морских торговых путей, великая нация, надменно презираемая Западом. Теперь у нее был молодой вождь, сильный, отважный и умный. И она пошла за ним.

…Стольник Иван в казенной кибитке уехал опять в Москву нести службу при дворе царя Ивана, а за Васю попросила Фетинья Андреевна царицу Прасковью Федоровну, чтобы он побыл еще немного с матерью. Отпуск домой Васе продлили, и он с согласия маменьки отправился в Дмитров под надзором кучера, чтобы известить отца об указе Ромодановского.

До Дмитрова было всего пятнадцать верст, но дорогу то и дело пересекали разливы маленьких речек, а мост через Яхрому снесло весенним половодьем, поэтому ехали чуть ли не весь день. Вася вдоволь налюбовался красотой Алаунской возвышенности — темными зубчатыми лесами на гребнях высоких холмов и глубокими низинами, где струились еще по-вешнему бурные воды. Солнце широким веером косых и длинных лучей, пробивавшихся сквозь облака, словно шагало по холмам. Когда приблизились к Дмитрову, навстречу стали попадаться груженые телеги, что тянулись дорогою на ярмарку в село Рогачево. За земляным валом кремля засияло золоченое пятиглавье Успенского собора. Тут же, в кремле, была и служба по межеванию земель, где Вася и увидал отца, склонившегося с циркулем над картами. Сыновний доклад выслушал с улыбкой, вздохнул: «Вишь, Вася, стар стал твой отец и в поход государев негоден». Уведомлен был Никита Алексеевич обо всем прежде Васина приезда, и еще три недели назад ушли его люди с полками к Москве. Появленью сына обрадовался: помогать будет, не зря ведь учил наукам. Вот взять, к примеру, Николо-Пешношский монастырь, что на речке Пешносе. Велик и богат монастырь, еще при царе Иване Васильевиче Грозном щедро одарен землею. И ныне вдруг пожалования, и еще — тысячами паломников несомые дары — «пешая ноша», откуда и названье монастырю. Но не прекращаются споры в Поместном приказе монахов с соседними землевладельцами — помещиками Дмитриевым-Мамоновым, Чадаевым, Щербатовым. Клянутся главному межевателю Никите Алексеевичу, что и те земли их, и эти тоже, на евангелии клянутся, поднесенном в дар монастырю еще Алексеем Михайловичем, отцом царя Петра. Не гнушаются и крестьянскими жалкими наделами. Это все в одном только уезде, а сколько таких уездов по России… И объясняет науку межевания Никита Татищев сыну своему Васе, чтоб тот после отца дело то по справедливости вершить мог, если велят, то и во всем неоглядном отечестве. И радуется сыновней понятливости.

…Иоганн Орндорф в скорбном молчании стоял перед небольшим портретом в тонкой деревянной раме. Вася хорошо знал, чей это портрет. Его всегда возил с собой учитель и, приехав на новое место и получив свой угол, непременно извлекал портрет со дна сундучка и укреплял на стене на самом видном месте. Но сегодня внизу стоял букет цветов, а на рамку была наброшена шелковая черная ленточка. Вася не виделся с учителем несколько месяцев, ему очень хотелось расспросить Ягана Васильевича, чем тот занимался в Москве, и самому рассказать о себе, о том, как он помогал отцу в Дмитрове, но его смущало молчание воспитателя, неподвижно замершего перед портретом. Наконец Орндорф повернулся, увидел стоявшего в дверях воспитанника, сказал громко и отчетливо по-немецки:

— Я получил известие: восьмого июня умер мой учитель, великий ученый Христиан Гюйгенс. На шестьдесят седьмом году жизни, в расцвете своего гения. — Помолчал, заговорил по-русски: — Ему я обязан всем, что знаю. Гюйгенс — дитя света: он первый проник в тайну светового луча, показал его волновую природу. Он сумел сделать прозрачные линзы, окуляры и объективы и найти новые планеты. Парижская академия наук и Лондонское королевское общество сочли за высочайшую честь принять Гюйгенса в свои члены. Он нашел главные природные константы: точки кипения воды и таяния льда, а также отношение длины окружности к ее диаметру… Я жалею, что не могу быть теперь в Гааге, чтобы поклониться его праху.

Учитель помолчал, потом, словно опомнившись, быстро шагнул к стоявшему в нерешительности ученику, обнял его:

— Ну, здравствуй, милый Василий Татищев! Как ты вытянулся за полгода, молодец! Вот вырастешь, бог даст, мы с тобой переведем для дорогой России главный труд Христиана Гюйгенса «Космотеорос». Я имел удовольствие в Москве говорить с одним человеком из окружения царя Петра. Это Яков Вилимович Брюс, молодой совсем человек, очень одаренный. Вместе с братом своим Романом отправились они командирами рот Преображенского полка к Азову. Пусть бог поможет остаться целой его голове. Я убежден, что он прославит и свою родину — Россию и Псков, и родину своих предков — Шотландию.

— А где ты был, Яган Васильевич? Я искал тебя в Москве, но ведь ты знаешь, малолетним стольникам со двора строго-настрого запрещено отлучаться.

— О, Васенька, я так много увидел в Москве и много узнал нового. Жаль, что братец твой Иван в Москву уехал. Буду заниматься с тобою и с Никифором. И вот что я решил: теперь лето и самое время проводить уроки на свежем воздухе. Будем ходить по здешним краям, собирать предметы натуральной истории, исследовать реки, горы и овраги, старинные славянские городища. Никифору ходить трудно, так что большую часть дороги пройдем с тобой. Я полагаю, что Никита Алексеевич меня за это не осудит, когда приедет из Дмитрова.

— Да это просто превосходно, Яган Васильевич! — Вася с восторгом бросился учителю на шею. — Пойдем в путь сейчас же!

— Ну, нынче вечером проведем обычный урок в этих стенах. А завтра поутру, пожалуй, и тронемся в путь, испросив благословения у матушки Фетиньи Андреевны.

Ввечеру Вася явился к учителю с большой тетрадью, перьями и чернильницей.

— Этот урок мы посвятим русской словесности. А точные науки будем осваивать в полях, на природе Дмитровского уезда. Книжная речь и речь разговорная на Руси разнятся чрезвычайно. Я полагаю, что жизнь будет их непременно сближать, но пока писать следует совсем иначе, нежели говорить, хотя Европа эту задачу сближения для себя уже решила. Итак, записывай книжные слова и их разговорное объяснение. — Орндорф принялся медленно диктовать: — Область — власть, позор — зрелище, скрания — виски, село — поле, стогна — площадь, десный — правый, шуий — левый, дебелый — грубый, лоно — колена, укоризна — оскорбление, изволити — избрать, праздновати — бездействовать, шары — цвета, заушение — удар по щеке, домовит — хозяин…

Вася обмакивал перо в чернильницу, старательно выводил буквы, чтоб не наделать ошибок и не уронить на чистый лист кляксу.

— Теперь запишем слова-синонимы, что понимать следует как слова, которые звучат по-разному, но значат одно и то же. — Учитель думает немного, затем, встав за Васиной спиной, произносит неспешно: всуе — вотще — втуне, рана — язва, житие — живот — жизнь, утроба — лоно — чрево, медлити — закоснити, безбрачный — безженный, прах — персть, селенная — вселенная — подсолнечная, восхищение — восторг, лишен чего — праздней — тощ, пропасть — бездна, целовати — лобызати, нужда — потреба, польза — корысть, промысел — смотрение, пиянство — шумство, выя — шия… — Успеваешь за мной, Вася?

— Пиянство — шумство, выя — шия, — успеваю, Яган Васильевич.

— Сие все выучить тебе надлежит к следующему уроку. А теперь запишем диктант на грамотность твою. Пиши за мною:

«Азов — город на устье Дона, к морю на северной стороне. Прежде от грек имянован Танаис и Танаин, был на острову против того же места. Оным прежде владели куманы, или половцы, и в 1102 годе по Христе был князь Азуп, о котором помнят, что в свое время его Азуп назвал, а потом Азов переменено. Греки или паче генуезцы по овладении Херсонеза Таурийского, или Крыма, во оном жительство имели даже до 16 ста и турками частью выведены, частию в магометанство превращены. Турки, оной взяв, именовали Азак, то есть дальний, или украиный, руские перво взяли его в 16 сте, но через три года паки чрез договор возвратили. Ныне осажден войсками государя царя Петра Алексеевича, поелику выход для России к морю Черному запирает».

Вася заканчивает диктант, закрывает и отдает учителю свою тетрадь и вслед за ним выходит из дому в сад. Тут вырывается из рук няни Никифор и бежит к ним. Так втроем они гуляют по молодым липовым аллейкам, и учитель рассказывает мальчикам, что приключилось с ним и что видел он в Москве.

— Никита этого не знает, а тебе, Васенька, приходилось ли видеть государев печатный двор? Нет? Это, я скажу вам, удивительное сооружение, делающее честь великую Москве. Кто первую книгу в России напечатал? Верно, Иван Федоров. Типография его здесь размещалась в 1563 году. А в начале нашего столетия в самой середине Печатного двора, супротив въездных ворот, под прямым углом к Китайгородской стене встало здание типографии — Большой палаты, окруженной избами-мастерскими. Двор отделяется от улицы забором, и на деревянных воротах вырезано геральдическое изображение Льва и Единорога — это герб Печатного двора. В 1679 году часть Большой палаты разобрали и возвели новое здание из двух двухэтажных палат, объединенных сенями, — Правильную и Книгохранительную палаты. Строили псковские каменщики Степан Дмитриев и Иван Артемьев. Краски снаружи и внутри столь яркие и богатые, что поневоле зажмуришься, — труды артели иконописца Леонтия Иванова. Потом выстроили и третий корпус вдоль Никольской улицы, под шатром. В нем теперь находится Приказ книгопечатного дела. Тут я и работал, покуда по доносу какого-то монаха не был схвачен, закован в цепи и посажен в яму, где просидел на одной воде целую неделю. По счастью, случился в Приказе боярин Татищев, который и вызволил, поручившись за меня, что никакой я не аглицкий вор, а простой учитель детей его родственника. Помог мне в Спасские школы устроиться, что Славяно-греко-латинскою академиею именуются, или еще академией Симеона Полоцкого, это в народе. Здесь учил и сам учился, было чему.

— А как она появилась в Москве, эта академия, Яган Васильевич, и отпустит ли тятенька нас с Иваном туда учиться? — спрашивает Вася.

— Учиться непременно надо, Вася, и тебе, и Ивану, и Никише… Был прежде на территории Спасских школ древнейший московский монастырь Николы Старого, это еще в четырнадцатом веке от рождества Христова. Монахи чревоугодничали и пьянствовали, иногда молились, полагая, что все от бога. Гюйгенс обосновал и обозрел выдвинутую Коперником теорию мироздания. Родившийся в самом центре Италии за сорок три года до рождества Христова поэт Публий Овидий Назон разделял мнение Гесиода и Лукреция, древнегреческих философов-материалистов, согласно которому материя существовала всегда. Как величественно рисует он картину мироздания:

Некогда море, земля и над всем распростертое небо

Лик был природы, един на всем пространстве вселенной, —

Хаосом звали его. Нечленной и грубой громадой,

Бременем косным он был — и только…

Постичь вселенную, созидать и строить может только человек:

И между тем как, склонясь, остальные животные в землю

Смотрят, высокое дано лицо человеку, чтобы

В небо прямо глядеть, подымая к созвездиям очи…

Так вот, от монастыря, о котором я сказал, обособился более полувека назад новый монастырь, огражденный Никольской улицей и Иконным рядом. Его назвали Заиконоспасским. В 1635 году в нем образовалась общенародная школа, потом школа для грамматического ученья, а еще с середины нашего века монастырь этот стали звать учительным. Монахи тут были ученые и учителя. Двадцать лет здесь была школа Симеона Полоцкого. Он умер в 1680 году, и я видел его могилу в нижней церкви монастырского собора. Как ни пытаются предать его забвению, а это был муж великий для просвещения России.

Учитель садится на скамью в тени, усаживает рядом воспитанников, справа Васю, слева Никиту, обнимает их за плечи.

— Симеон Полоцкий родом белорус. В 1655 году деды ваши служили в ратном деле царю Алексею Михайловичу, а царская ставка была в Витебске. Тогда и явился к царю учитель двадцати семи лет отроду, бедняк и неудачник Симеон из Полоцка. Он потом будет учить царевичей Алексея и Федора Алексеевичей: ведь окончил Киево-Могилевскую академию и Виленскую иезуитскую академию, не зря прозвали его латинником. А пока Симеон читает в Витебске царю стихи свои во славу царскую. Зимою 1660 года он приехал в Москву, и опять слушает царь его «Стихи согласные» и «Стихи утешные к лицу единому». Прославляя в них Алексея Михайловича, не забыл упомянуть и себя, чтобы и царскому слуху польстить, и дать самому себе выгодную характеристику:

Видите мене, как я муж отраден,

Возрастом велик и умом изряден?

Ума излишком, аж негде девати,

Купи, кто хочет, а я рад продати!

В конце 1663 года Симеон Полоцкий опять в Москве, а через год его приближают ко двору, и он делается первым в истории России придворным поэтом. Царь русский услыхал от него то, что хотел услыхать: «Ты — солнце». Эти стихи прозвучали в Москве на несколько лет раньше, чем даже при дворе «короля-солнца» Людовика XIV. Мягкий и вкрадчиво-обходительный, Полоцкий, пользуясь покровительством Алексея Михайловича и преодолевая сопротивление и козни завистников, открывает свою школу в Заиконоспасском монастыре. Потом пишет устав академии для России. С его именем пришла культура Европы, Польши и Литвы, Украины и Белоруссии. Я изучал в сей раз наследие Полоцкого в Москве — оно огромно. История западная и античная хорошо выражена в его стихах, в них же — знания но географии, зоологии, минералогии. Был у него и школьный театр, и ныне он жив попечительством царя Петра. Сколько комедий было в нем поставлено! Полоцкий написал более тридцати тысяч стихотворных строк. О зверях и птицах, драгоценных камнях, разных людях. И всегда оставался педагогом, хорошим педагогом, а славословье в адрес царя ему можно простить. Он вводит в российское стихотворчество силлабическую поэзию: в строке одиннадцать или тринадцать слогов, ударение, длина слога не имеют значения. Васенька, вспомни, какую комедию написал Полоцкий?

— «Притча о блудном сыне», Яган Васильевич!

— Верно. А еще многие учебники, «Псалтырь рифмованную», «Жезл правления», «Орел российский» — книга, что вошла в сборник «Рифмолегион». Ну и, конечно, «Вертоград многоцветный» — стихотворную энциклопедию, назначенную для чтения читателю «благородному и богатому, худородному и нищему».

Сгустились лиловые тени сада. Прильнув к плечу учителя, сладко уснул маленький Никиша. Орндорф шепнул Васе:

— Сбегай, Васенька, за няней, пусть отведет в дом и уложит спать Никишу.

— Но я хочу еще слушать о Симеоне Полоцком, — просит Вася.

— Что ж, приходи, я буду тут, покуда не стемнеет. Ну, беги же!

Приходит нянька, ворчит, что дите совсем уморили ученьем своим, прежде, мол, и без ученья господа изрядны собою были. Но проснувшийся Никиша дает увести себя не прежде, чем получает уверенье, что братец с учителем поутру без него не уйдут в поле. И снова Вася рядом с наставником своим, слушает его рассказ. В тишине сада слышно, как звенит на перекате речная вода и трепещет крылышками за кустом мотылек. В конце аллеи белеют сквозь редкий сумрак две небольшие мраморные фигуры — еще прадед матушки Фетиньи привез их из немецкой земли. Статуи долго лежали в сарае, все не решались их выставить в саду, — местами мрамор потемнел, покрылся известняком, но еще видна была рука доброго мастера. Учитель указывает туда рукою, говорит Васе:

— Славно чувствует новое время твой батюшка. Гармонию высокого искусства нельзя прятать от глаз человека. Сие есть весьма хорошая копия итальянской работы с древнегреческого оригинала. А оригинал сделан сыновьями великого Праксителя — эллинами Тимархом и Кефисодотом в третьем веке до рождества Христова. Симеон Полоцкий тоже ученикам своим прививал основы искусства, помимо словесности, художествам и скульптуре обучить спешил. Талантливый был у него ученик-поэт Сильвестр Медведев. Теперь его имя и называть не велят, но народ помнит. Изгнали из Москвы иезуитов, а заодно причислили к ним Полоцкого и учеников его. Добро, своей смертью успел умереть 25 августа 1680 года, так и не дождавшись открытия своей академии. На камне надгробном Симеона Полоцкого вырезали стихи Сильвестра Медведева из написанной им «Епитафии»:

Зряй, человече, сей гроб,

Сердцем умилися,

О смерти учителя славно прослезися.

— Яган Васильевич, а ты видел Сильвестра Медведева? Он, наверно, учительствует там, где и Симеон Полоцкий учительствовал?

— Нет, Вася. Как состоялся в Москве в 1690 годе церковный собор, что предал анафеме иезуитов, заодно напали и на так именуемое латинство. Царь Петр хотел было воспрепятствовать казням ученых людей, да где там… Силу еще полную не набрал молодой наш царь. Сильвестра Медведева ложно обвинили, будто бы он в заговоре был на покушение на царскую жизнь, истязали в пытошном застенке и казнили страшною смертию. Анафеме преданы ныне и книги Симеона Полоцкого. Только палачей-то позабудут, а Полоцкого никогда…

Все лето бродили Вася с учителем по окрестностям. Вася учился составлять карты местности, в глубоком Парамоновском овраге на срезе земли находил пласты, разным эпохам принадлежащие, умел уже определять на глаз расстояние, а также высоту далеких предметов, не приближаясь к ним. Взявши заступ, уходили к валам древних городищ, раскапывали там землю и извлекали на свет осколки кувшинов, медные мечи и каменные стрелы. Учитель показывал, как зажечь огонь на ветру или под дождем, как устроить ночлег, если ночь застанет в поле или в лесу. Собрав деревенских ребят малых, уходили по берегам реки Лутосни к селу Высокому искать диковинные камни. Вася носил с собою тетрадь и по указанию учителя вписывал туда всякий день свои наблюдения, как бы письма к отцу писал: «Нынче быв в двадцати верстах от нашей деревни, и по известной Вам речке Лутосне шли с учителем и посылали ребят малых, собрал каменья фигурных не малое число, между которыми суть весьма удивления достойные, а именно: раковина большая с ребрами, каковых здесь нигде не видали, корну аммонис, на котором со стороны лист дерева со всеми жилками изображен, круглых колесцами со скважнями разных великостей более 100; губы березовые, окаменелые, довольно фигуру сохранившие, и другие тому подобные, которые, ежели потребно, можем прислать Вам в Дмитров…»

— Учись, Вася, примечать, откуда какое названье берется, — говорил учитель, когда устраивались они на отдых где-нибудь у родника. — Вот, например, Лутосня-река: на ней в старину, сказывают, лотосы цвели — цветы индийские. Монах, по рассказам, привез из далекой Индии. Так что польза и от монахов есть подчас. И польза немалая. Пять монастырей-сторожей в самой Москве Москву охраняют, а сколько еще окрест нее. Троице-Сергиев монастырь, например, жизнь царю Петру спас, а историю Пересвета и Осляби — монахов-иноков троицких — ты ведаешь. Немало ворогов пало у стен неприступных русских монастырей.

Любимыми походами Васи Татищева были два пути: на запад, где в семи верстах от Горок стояло село Андрейково, и на восток, где за парамоновскими оврагами, у деревни Стреково, был сказочный родник. Отправляясь поутру, учитель с Васей успевали к обеду воротиться. В Андрейкове Орндорф вымерял своими приборами, что тут самое высокое место окрест Москвы. Сто пятьдесят сажен высоты над поверхностью моря показал прибор, в коем в стеклянных трубках переливалась ртуть. Никита Алексеевич андрейковскому помещику Тынянову лес свой уступил по сходной цене, а тот в благодарность дозволил надстроить каменную птишную избу, лесенку наверх приделать, дабы можно было телескоп установить и с Андрейковской горы, поскольку от нее до звезд ближе всего, небесные светила наблюдать. До родника и вовсе было лишь три версты. Путешественники поэтому брали с собою и малолетнего Никишу. Побродив по оврагам и насобирав диковин, спешили они к Стрекову. Здесь, на правом берегу Волгуши, под горой, находил учитель деревянный сруб, совершенно затененный раскидистыми кустами. Когда Вася впервые заглянул внутрь сруба, он разочарованно сообщил наставнику своему, что воды в роднике нет. В самом деле, внутренность сруба выглядела совсем пустой, дно выстилал песок. Но Яган Васильевич сорвал большой лопух, росший рядом, свернул его наподобие черпака и, опустив обеими руками вниз, извлек, к изумлению Васи, полный зеленый ковш студеной воды, прозрачной и слаще которой в мире ничего не бывало. С той поры Вася полюбил стрековский родник, как любят живое и очень близкое существо, и всегда ликовал, если случалось родник тот наведать.

Лето прошло незаметно. Вася запомнил из него то, что часто хворала маменька, что почти не видел он отца, бывшего в постоянных разъездах. Запомнил он большую красную звезду, что стояла вечерами над горизонтом и на которую они часто глядели с учителем через трубу с холма в Андрейкове. Запомнил и непрерывные грозы того лета, особенно одну, когда они едва не заблудились, застигнутые ливнем невиданной силы. Весь день погромыхивало вдали, потом две большие тучи сошлись с двух сторон небес, полыхнуло прямо над головами, все потемнело вокруг, и обрушился крупный и частый дождь невиданной силы. Вымокнув до нитки, они брели наугад в этом полдневном мраке через стену воды. Молнией разбило ту березу, где они только что отдыхали, молнии вонзались в землю возле самых ног, и Вася шептал все молитвы, которым научила его няня Акулина Евграфовна. Потом, когда вернулись домой, учитель растер всего Васю медом со спиртом, укрыл тулупом и дал пахучего чаю, настоенного на липовом цвете…

Осенью в Горки донеслись вести: несметное число русских воинов полегло под Азовом, но крепость турецкая выстояла. Не было у царя Петра флота, чтобы блокировать турок с моря, откуда непрерывно помощь шла. Пал в схватке на стенах Азова рыбак из Белениц Дмитрий Дмитриев. Пропали без вести псковичи Иван Емельянов и Егор Костентинов. Знали о них только, что служили они в солдатском полку Сверта, что окружен был в степях на возвратной дороге от Азова татарской конницей, и негде было укрыться — кругом ни ямки, ни кустика, лишь подожженная первыми морозами гладкая степь. Государь, сказывали, только заехал в Тулу, на завод оружейный, и двинулся оттуда с ближними к Воронежу. Боярская дума приговорила: строить русский флот. Все окрестные помещики получили повеление: хлеб, что к севу приготовлен, отправлять в Паншино и в Черкасск, где стоят продовольственные склады. Всех крепостных отослать на воронежские верфи. По всей России заскрипели обозные колеса, завизжали по первому снегу полозья саней. Все шло в Воронеж. Передавали из уст в уста рассказ о предателе иноземце Янсене, который командовал петровской артиллерией и, выведя ее из строя, бежал в Азов к туркам. И сей же зимою веленьем царя выехали русские дворянские дети за рубеж, чтобы науки постигать. Царевы гонцы отправились в Голландские штаты, к курфюрсту брандербургскому и к императору австрийскому с покорными просьбами дать России искусных инженеров и минеров.

В январе 1696 года умер на тридцатом году от рождения царь Иоанн Алексеевич. Петр только приехал в Москву, чтобы проститься с братом, и умчался обратно на Дон, под Воронеж, где под зимними студеными вьюгами росли корабли. Успел повидать вдовую царицу Прасковью, Иванову жену, отдал ей навеки Измайлово, к дочерям ее, царевнам, учителей велел приставить. Узнав, что стольников у Прасковьи Федоровны 263 человека, повелел, смягчая, сколько мог, выражения, распустить «сие ненадобное войско». Тогда и не понадобилось Васе Татищеву возвращаться в Москву, а братец его Иван поехал из Москвы в Горки.

Никита Алексеевич Татищев еще в ноябре получил бумагу от Ромодановского, коей извещался, что даруется ему за добрую службу сельцо под Данковом, полтораста верст на север от Воронежа, что должен он туда отправляться немедля лес подходящий выбирать для строительства корабельного и по Дону тот лес доставлять к верфям воронежским, где ныне сам государь Петр Алексеевич пребывать изволит. Помимо того, Никите Алексеевичу, как дворянину псковскому, надлежало взять на себя исполнение повинности, Пскову царем предписанной, то есть в своих владеньях наладить изготовление корабельных скоб железных разных великостей. И хотя во «владеньях» своих под Псковом едва мог насчитать Татищев двадцать пар рабочих рук, тем не менее царский указ следовало исполнять немедленно.

С тем направил Никита Алексеевич в псковскую землю учителя детей своих Ягана Васильевича, вручив ему письмо от себя, где назначался учитель управителем по всем работам, что надлежало там организовать. Фетинью Андреевну с малой дочерью оставил на попеченье няньки, дворовых людей и старшего сына Ивана в подмосковных Горках. Сам в день один собрался, взял с собою сына Василия в помощь, не глядя на то, что матушка убивалась, умоляя пожалеть Васеньку, и двинулся не по застывшим еще грязным дорогам на Москву и Серпухов и далее на Тулу. В Туле остановились на два дня, ждали, покуда починят коляску, и жили в доме стольника Толстого, старого товарища дедушки Алексея Степановича Татищева еще по Чигиринским походам.

К удивлению и удовольствию старого стольника, Вася Татищев быстро сдружился со всеми домашними, не прыгал и не резвился со своими сверстниками, а принялся расспрашивать дедушку Толстого, что же означают слова «Дон», «Елец», «Данков», «Воронеж», давно ли они известны в России. Памятуя наказ учителя своего, вынул из отцовой шкатулки заветную тетрадь и принялся в нее записывать, поминутно обращаясь к хозяину дома с вопросами то по-русски, то по-польски, а то и на латыни, чем привел его в совершенный восторг. «Дон — река, прежде называна Танаис и положена за границу Азии с Европою. Начало сея реки в Резанской провинции из Иваня-озера, чрез долгое течение с приобщением многих рек впадает в море Азовское, или Понт Эвксинской, при Азове разделясь на три главных протока, при котором граница между Россиею и Турецкою областию ныне положена», — медленно записывал Вася в тетрадь, а Толстой дивился Васиной понятливости и поцеловал его в голову. «Иелец — город провинциальной Воронежской, на реке Сосне, но когда построен, неизвестно, однако ж задолго до пришествия Батыева было удельное княжение резанских князей. Оное княжение перво, не имея возможности от татар защищаться, уступили за цену резанскому князю, а потому с Резанским пришло под власть великого князя…»

«Донков — город Елецкой на верховьях реки Дона».

«Ворона и Воронеж — река, течет в Дон с левой стороны, при которой город Воронеж, а на устье Тавров».

«Воронеж — город и епископия, на реке Вороне, от Дона 8 верст, когда и кем построен, подлинно неизвестно. Прежде в тех местах народ сарматской печенеги знатен был и перешел было к Днепру, с которыми Владимер разного счастия бои имел, но сын его Святослав тмутораканский во 1022 году, победи на поединке князя их Редедю, под свою власть покорил, и он ли или по нем племянник его князь тмутораканский Ярослав построил, ибо вскоре по оном воспоминается во владении князей резанских, от которых отдан в удел елецкому князю. В 1237 году при оном нещастливой бой резанских князей с Батыем был, по котором вся Россия в тяжкое нещастие и разорение впала, и тогда сей город разорен, но в 1593 годи паки построен».

По первому утреннему морозцу, сковавшему комковатую дорогу, тронулись в путь из Тулы дальше на юг и, достигнув в полдня истоков Дона, двигались по безлюдному левому берегу его вплоть до Данкова. Поздним вечером едва сыскал Никита Алексеевич ночлег для себя и сына в городе и не спал всю ночь, опасаясь, не к лихим ли людям пристали.

С новым мглистым рассветом добрались наконец до дарованного сельца. Пять изб справа от дороги были новы и опрятны. В низине стеснилось еще с десяток, низеньких, скособоченных, курных. На улице деревенской тихо — ни собака не залает, ни петух не закричит. Никита Алексеевич стукнул кнутовищем в крайнюю из добротных изб, подойдя к воротцам. «Что тоби потрибно?» — голос за дверьми, лязг засова, и на пороге появился высокий нестарый мужик в тулупе, накинутом прямо на голое тело. Увидел приезжих, спросил еще, без удивления:

— Кто такие будете?

— Я Татищев, псковский дворянин на государевой службе, а это сын мой Василий.

— Ласкаво просимо до хаты. — Мужик запахнул тулуп, поспешно поклонился. — Читал нам дьяк воронежский грамоту, чтоб ждали тебя, хозяин.

Вася, дивясь странному говору мужика, первым вошел в избу, прижал иззябнувшие руки к теплой еще печке. В уютном полумраке просторной горницы потянуло его неудержимо в сон, и он с трудом двигал руками, подчиняясь хозяйке дома, снимавшей с него верхнее платье. Он умыл лицо теплой водою из большой глиняной миски, утерся скрипучим льняным полотенцем, расшитым красными цветами, и сладко заснул в широкой и мягкой постели, куда его заботливо уложили сильные руки отца.

Деревня, пожалованная Никите Алексеевичу, была типичной воронежской деревней, населенной наполовину коренными русскими крестьянами, наполовину — переселенцами из заднепровских украинских земель. Влекли их сюда издавна плодородные черноземные степи. Малороссы принесли в Воронежский край песни Украины, ее древнюю культуру и быт и сдружились с истинно русским населением, так что и говорить стали через несколько поколений на полурусском, полуукраинском наречии. Сами мирные хлебопашцы, хотя и именовали они русских крепостных крестьян насмешливо «крепаками», однако готовы были всегда помочь и поделиться последним. Таков был и хозяин дома, где остановился Никита Алексеевич с сыном. Звали его Андреем Бубной, а жену — Парасей, но Никита Алексеевич сразу назвал уважительно Прасковьей Петровной. У Андрея и Параси был семнадцатилетний сын-крепыш, тоже Андрей. Отец с сыном и сосед Ипполит Спритула славились на всю округу как отменные «склюдовики». Их орудием труда был топор с необыкновенно широким лезвием, которым обтесывались целые бревна. Из этих обтесанных бревен складывали потом избы. Топор-склюд поднять было под силу не каждому. Обоих Андреев и Ипполита сразу включил Татищев в бригаду по заготовке корабельного леса. К ним присоединились русские крепостные из тех печальных изб, что стояли в низинке, над самым Доном. У россиян был свой голова Петромир Иванов, тридцатилетний лесник, славный тем, что без ошибки различить мог малейшую кривизну ствола у несваленного еще дерева. Однако мало было покуда людей, чтоб начинать заготовку и доставку леса в Воронеж, на верфь. И Никита Алексеевич, оставя сына на попечении Прасковьи Петровны, не дав себе отдыха, поспешил сам в Воронеж за людьми и планами здешних лесов. Воротился через два дня, прикрывая рукою багровый синяк на щеке — царев подарок. Государь и слушать не стал, велел, чтобы лесу быть на верфи немедля и лучших строевых кондиций, покуда Дон не стал. Все же пришло к Татищеву сто работных людей под охраной десяти стрельцов. Никита Алексеевич письмо отправил учителю под Псков, чтоб не мешкал с доставкой скоб корабельных, сам взял Андрея-старшего и Ипполита и с ними поехал разведывать леса к месту слияния Лесного и Польного Воронежей. Никита Татищев сыскал писцовую строельную книгу Козловского уезда 1636 года, где дана роспись всем здешним лесам и означены границы Большого воронежского леса. Стояли тут старые сторожи еще времен Иоанна Васильевича Грозного. Побывали разведчики в Ряжске и в Козлове, в Ельце, Верховье и в Ливнах. Служили тут прежде многие из Татищевых…

Тронулись в путь.

Выбрали добрый лес к северу и к западу от начала реки Воронеж, где сошлись воды Воронежей Лесного и Польного. Поставили заметки, где просеки рубить, дороги делать от лесов Большого Воронежского, Юрьева леса, Хобота и Хоботца. Расселили работных людей в селе Малые Студенки Липские[11], срубили наскоро несколько изб под Рижском, назвали селом Кораблином, застучали топоры и от Данкова вниз по Дону-реке: тут работала артель Петромира Иванова. Бедняцкие зипуны не грели на промозглом ветру, с продовольствием было скверно. Уже через неделю четверо мужиков из Татищевой деревни бежали, но были пойманы стрельцами, приведены в Данков и, покуда Никита Алексеевич, загнав лошадь, примчался на помощь, засечены плетьми насмерть. А лес шел по Дону и по Воронежу к верфи, шел до середины декабря, пока не застыли реки. И тогда окровавленными руками мужики выдирали бревна, окованные льдом, проваливались сами под лед, гибли, но везли на санях берегами рек лес туда, где над зыбкой проседью ранних донских метелей вставал яростный призрак молодого царя Петра…

Вася Татищев рвался к отцу из теплого приветливого дома под Данковом. Как ни пыталась его удержать Прасковья Петровна, мальчик все же решил бежать ночью из дому искать отца. Неужто не сможет ничем помочь? Ведь все трудятся, и выходных не ведают, и в церковь даже не ходят. Уже и срок себе наметил, и припас немного еды в дорогу, и расчислил примерно, где искать стольника Татищева. Может, и сгинул бы юный Татищев в воронежских лесах, но тут пришел обоз в Данков из псковской земли. Двадцать саней, груженных железными скобами. И вел обоз семнадцатилетний пскович Степан Татищев. Вася, как увидал Степушку, обрадовался несказанно, обнял братца названого, и ушли они оба в дальнюю каморку в доме и долго-долго разговаривали. Степан поведал об учителе, как тот работает на Псковщине, вспоминали Выбор и Боредки. Притихший от волнения, слушал Вася рассказ о нападении разбойников на обоз. Связали они Степана, мужикам велели прочь идти, посрывали попоны с саней, а как увидели товар непотребный, бросили все и ушли в леса. Так что когда подъехали поотставшие от обоза стрельцы, разбойников уж и след простыл.

Обоз остановился в деревне Никиты Алексеевича ждать посыльного проводника, чтоб провел верной дорогой к Воронежу. Степушка открыл дорожный сундучок, вынул книги и карты, присланные для Васи учителем. Вдвоем углубились они в чтение. Узнали, что Данков прежде стоял на левом берегу Дона и в 1618 году сожжен был дотла гетманом Сагайдачным, когда поляки разоряли Подонье. Но, изгнав врагов, русские люди вновь построили всего через год новый Данков, в сорока верстах ниже по реке. Узнали, что Воронеж основан в 1585 году воеводами Сабуровым, Судаковым и Биркиным, а прежде, в XII веке, существовал другой Воронеж в земле рязанской, стоявший тоже на реке Воронеже, только много выше.

А вот рассказ о том, как еще в 1389 году шли по Дону четыре русских корабля: митрополит московский Пимен путешествовал из Москвы в Константинополь и поражен был запустением этих мест, разоренных нашествием. Рассказ вел сопровождавший митрополита смоленский дьякон Игнатий: «Было же это путешествие печально и уныло, была всюду пустыня, не было видно там ничего: ни града, ни села; если и были в древности грады красивые и выдававшиеся по красоте селения, теперь только пусто все и не населено. Нигде не было видно людей, только пустыня великая и зверей множество». Писали в книгах и о том, как пришли на воронежскую землю переселенцы из земли черниговской и принесли с собою названья рек и поселений, что доселе именуются в обеих землях одинаково: Воронеж, Рамонь, Девица, Черниговка, Свишня, Воргол. Насчет названья города Воронежа юные псковичи заспорили было, но потом порешили пойти к самому старому старцу деревни Павлославу Иванову, отцу лесника Петромира. Старцу было уж за сто лет, он хорошо помнил и знал воронежского воеводу Якова Татищева, а родился он осенью 1585 года, когда стоял уже Воронеж, окруженный деревянной стеной, и русские послы москвич Федор Шестунов и пскович Иван Татищев переговоры вели со шведскими послами на русско-шведской границе возле города Нарвы, притом поминали первые русские города, построенные на юге при царе Федоре Иоанновиче, — Ливны и Воронеж. «А откуда, дедушко, имя городу Воронежу взято?» — спросили у старца Павлослава Степан и Василий Татищевы.

Старец поглядел хитро, промолвил голосом еще бодрым:

— Сказывали старые люди, будто давным-давно жили на Руси три брата, удалые молодцы. Русь боронили от ворога, и звали братьев — одного Радонег, другого Всенег и третьего Воронег. А жили они под Новегородом, в Шелонской пятине, в селе Любонега…

— В Шелонской пятине, под Новгородом, жили наши Татищевы, — отозвался Степан, а Вася добавил:

— Иван Алексеевич Татищев, из Пскова родом, служил там в полку князя Хованского.

Дед Павлослав кивнул головою согласно:

— Этих-то я помню и по нашему Воронежскому краю. В Верховье, под Борисоглебском и под Ливнами, стояли с полками и Иван, и Петр, и Яков Алексеичи — все псковские. Как же, помню… Так вот, братья-то новгородцы и порешили сами оборонить Москву от ворога, так, чтобы, значит, и с северной стороны, и с южной. Для того построить три города. Радонег на реке Паже поставил город, это возле нынешней Троице-Сергиевой лавры, что жизнь государю Петру Алексеичу спасла. — Старик Павлослав перекрестился. — И нарек тот свой город именем Радонеж, что значит — город, Радонегу принадлежащий. Всенег на Тверской дороге свой город выстроил, на Сестре-реке, и назвал его Сенеж, а младший из братьев, Воронег, ушел с дружиной на юг, в Рязанские земли, и город свои Воронежем назвал, тако и реку именовать стали.

— Дедушко, а отчего имя такое у Воронега интересное? — спросил Вася. Старец погладил Васину голову:

— Оттого, что имя у него было обыкновенное поначалу. Только прежде, до Христовой веры, на Руси у нас детям волос не постригали до седьмого года. А на седьмом году сродников сбирали и стригли волоса, и имя второе давали дитяти. Коли черны волосы — значит, ворон, а коли нежен да ласков сын, — значит нег. Вот тебе и получился Воронег. Не глупы, вишь, деды-то наши были. А потом орда татарская нахлынула, погиб Воронег в бою, и Воронеж дотла сожгли. Да только Русь иго татарское скинула и новый Воронеж поставила, и память о Воронеге сберегла.

Вскоре приехал проводник из Воронежа, привез письмо от Никиты Алексеевича из Юрьева лесу. Отец указывал Василию не трогаться с места и дожидаться его возвращения. Степан ушел с обозом к Воронежу, а через неделю был уже обратно. Он застал Васю в слезах над письмом, полученным от маменьки Фетиньи, утешаемым доброю украинкой, хозяйкой дома. Маменька писала, что все хворает, что желает видеть Васеньку живым и здоровым и велит ему во всем слушаться отца и Степушку. Отозвался письмом к любимому воспитаннику и учитель Орндорф и книг еще прислал монастырских из псковской земли. Всю зиму провели Вася и Степан под Данковом, а по весне приехал наконец отец, исхудавший и усталый, и объявил им, что государь выстроил флот и вскоре выходит с ним на турка. Но возвращаться домой покуда не велено, а ждать указа в Данковском крае.

Вести приходили одна другой замечательнее. И про чудо-корабль «Предестинация», выстроенный двухпалубным, с пятьюдесятью пушками, по чертежам и расчетам самого царя Петра. И про второй военный корабль, а с ним двадцать три галеры, два галеаса и четыре брандера. Предестинация — значит предопределение, предопределение победы, чего же еще! Ведь двинулось к Азову войско в 75 тысяч, а с ним — 134 орудия. Вася Татищев видел: через Данков везли пушку, на ней отлиты буквы и цифры. Он шел за подводой, запряженной четверкой битюгов, и читал: «1692 год, отлита в Глухове делателем Иосифом Тимофеевичем». Видел он и приведенную сюда, в верховья Дона, по вешней воде галеру для оснастки ее орудиями. Пушки ставили по девять с каждого борта, с двухфунтовыми ядрами, калибра 2,5 дюйма. Экипаж одной галеры вместе с гребцами 250 человек. Три мачты ее были оснащены треугольными латинскими парусами. И двадцать пять пар весел! Одно весло лежало на берегу, Вася успел измерить его длину. Оказалось — больше шести сажен[12]. Пять гребцов работали этим веслом, и для пяти пар рук были отполированы на весле углубления-рукояти. Отец сказывал: государь пошел в поход под флагом царя московского — вверху белая, в середине синяя, а внизу красная полоса. Корабли авангарда шли под синими флагами, корабли арьергарда — под красными, у древка — перекрещенный по диагонали белый квадрат. Остовы кораблей надежно скреплены на воронежской верфи железными скобами, гнутыми в псковской земле. Оттуда же привезли и абордажные топоры. Двадцать девять легких судов — галеры, галеасы и брандеры — несли на своих палубах 120 орудий[13].

Летом узнали: русские 19 июля заняли Азов. Тогда же сдалась турецкая крепость Лютик. Никита Алексеевич радовался вестям, однако сердце старого воина мучило желанье быть со всеми, в бою. Вот уже и до Данкова донеслась слава отменно метких русских пушкарей, кои огнем своим способствовали Петровой виктории: Яковлев, Никифоров, Петров, Карпов, Ефимов. Уже известно стало, что государь отправляется в Москву праздновать победу. И только тут, в сентябре, получил наконец Никита Татищев указ немедля «ехать со всевозможным поспешанием для строения в Азове, Лютике и Таганроге всяких крепостей, в полку боярина и воеводы Алексея Семеновича Шеина у жильцов ротмистром». Не один ротмистр Никита Алексеевич Татищев выехал на юг. Туда же, ко вновь обретенным Россиею землям, отправлены тем же указом Татищевы: Артемон Федорович — есаулом, Федор Алексеевич — поручиком, Михаил Яковлевич — поручиком, Федор Юрьевич — есаулом. Там они вместе с четырьмя австрийскими инженерами — Боргсдорфом, Лавалем, Шмидтом и Урбаном — приступили к исправлению разбитых бомбардировкою укреплений и к устроению гаваней.

В это время Вася Татищев возвратился со Степаном к матери, под Москву, где встретился с братьями, сестрицею и добрым и верным своим учителем. Степан Васильевич Татищев отправился вскоре поступать в Новгородский полк. Лишь через год, в сентябре 1697 года, возвратился отец Никита Алексеевич в Горки. За добрую службу пожаловано было ему тут же, в Дмитровском уезде, Лутосненском стане, сельцо Болдино с деревнями Шахматово, Жилино, Горбово и Залесье. Да прикупил еще к ним Татищев за пожалованные деньги у соседа-помещика деревеньки Становую, Воробьево и Пустые Меленки. Деревни были маленькие, проживало в них в общей сложности двадцать две крестьянские семьи. Но Никита Алексеевич сам был смолоду безземельным и теперь старался оставить хотя бы небольшое наследство троим подрастающим сыновьям и дочери. Поместья его отныне составляли 1059 четей в поле. Тут же находилась дедовская вотчина, сельцо Басаргино, где жила сестра Наталья Алексеевна с семьей, и обветшавшее именье Федулино с большим и старым дедовским садом. С именья этого нес службу старший брат Федор, уехавший по возвращении от Азова в Выбор, на Псковщину.

Вася Татищев более всего рад был возобновлению уроков с Яганом Васильевичем. Теперь у «немчича» было уже четверо учеников — вместе с Иваном и Василием еще восьмилетний Никифор и четырехлетняя Прасковья. В маленьком доме в Горках стало тесно, и вся семья переехала в Болдино, что находилось в сорока верстах западнее Горок.

Болдино с одной стороны омывали воды двух обширных прудов, за которыми стояли избы деревень Леонидова и Муравьева. Болдинское взгорье было сплошь покрыто кронами старинных лип. Отсюда одна дорога вела в Шахматово, другая, уходившая в лесную чащу, через две версты приводила на древний погост Рождествено. Здесь никто не жил, одни кресты стояли вкривь и вкось на могилах да небольшая деревянная церковка с часовнею оглашала заунывным и тонким колокольным звоном по праздникам окрестности. Поп приходил сюда из Горбова, дьячок жил в Становой. Место для погоста выбрали давным-давно с таким расчетом, чтобы могли сюда добираться на равное расстояние жители по крайней мере десяти деревень. Тут, среди лесистых холмов, покоились многие из Татищевых, в их числе дед и бабка Васи, поэтому на пасху его привели сюда, и он вместе с родителями стоял всенощную в церковке, а потом убирал могилу цветами и красными яичными скорлупками.

Прежний владелец выстроил в Болдине одноэтажный каменный дом. Правда, был он неухоженный, штукатурка со стен осыпалась, крыша местами провалилась и подтекала. Не мешкая, взялись за ремонт, и Никита Алексеевич с гордостью видел, как умело и активно помогают ему и учителю двое старших сыновей. Особенно старательно и привычно Вася и Иван помогали оборудовать обсерваторию в свежесрубленной надстройке на крыше флигеля. Для учебного класса и комнаты учителя Никита Алексеевич отвел самую светлую и теплую половину дома. В Болдине прожили целый год и полагали жить и дальше, но дела затребовали Никиту Алексеевича в Псков.

Болдинский год был полон для Васи самых интересных впечатлений. Всякую неделю Никита Алексеевич уезжал в Клин или в Дмитров за свежими новостями из столицы. Иван оставался старшим по дому, за хозяина, и прилежно ухаживал за больной матерью и малолетней сестрой. Учитель вместе с Васей уходили обследовать окрестности. Летом путь их лежал через Леонидово к деревне Сергиевской, оттуда по дороге, что вела к селу Высокому, до деревни Толстяково. Возле Сергиевской заглядывали на озеро Бездонное, которое, по преданию, связано с океаном, ибо находят в нем часто доски от кораблей с иностранными надписями. От Толстякова шли по реке Сестре к деревне Становой и тут отдыхали, пили парное молоко, а учитель лечил травной настойкой хворых стариков. Становая стояла на холме, с которого видны были цепи других холмов, покрытых зубчатым лесом, над холмами нависало хмурое небо, прочерченное длинными светлыми полосами косых солнечных лучей. С холма спускались к деревне Воробьево, за нею дорога раздваивалась: одна вела в Шахматово, другая — в Горбово. Вася шел за учителем краем поля, срывал терпкие рябиновые и черемуховые ягоды, пока тот не находил душистую скважину в сплошной стене леса — ему одному ведомую лесную тропку. И вот перед путниками блестела воздушной чистоты струя речки Рохталки, а за мостками — четыре избы деревеньки с чудным названием Пустые Меленки. В Пустых Меленках не было колодца: воду черпали прямо из Рохталки, и не было той воды вкуснее и чище. Рохталка кроме ее необыкновенно чистой воды имела еще и несметные богатства на своих задебренных берегах. Путники шли по берегу от Пустых Меленок к Залесью, а потом к Горбову и находили то окаменевший рог доисторического животного с отпечатавшимся на нем контуром листка неведомого дерева, то камни удивительной формы, то громадной величины створки неизвестной раковины. Нечто подобное, помнит Вася, находили они с учителем в Парамоновском овраге, но здесь, на Рохталке, все было диковиннее и разнообразнее.

В Залесье, которое по форме своей напоминало летящую птицу (несколько изб стояло вдоль дороги, другие поперек ее), неутомимых изыскателей манил к себе большой пруд. Этот пруд необычен был своими островами из белых лилий — словно огромные букеты прекрасных цветов покоились на ровной поверхности воды. Колеблемый струей глубинной, холодный снеговой цветок с янтарно-желтой серединой притягивал взгляд. Меж длинных, уходивших в глубину стеблей лилий сновали рыбки. Налюбовавшись вдоволь на белоснежные цветы, пускались по дороге дальше и через версту-другую выходили на околицу Горбова. Тут устраивали второй отдых, подкреплялись крестьянскими щами да кашей, отдыхали на берегу пруда. Мимо спешили по делам своим крестьянки в холщовых сорочках с круглым воротом в сборку, с длинными рукавами, собранными в мелкую складку. Поверх сорочек надеты были поневы тоже из грубой холстины. «Бабьи рубашки — те же мешки: рукава завяжи да что хоть положи», — говорил учитель, любивший русские пословицы. Крестьяне одеты были в рубахи да порты, а обуты в лапти. Те, кто побогаче, вплетали в лапоть кроме лыка еще и кожаные ремешки. Ноги обернуты холщовыми онучами.

Горбово славилось в округе малиновыми медами. Малины в окрестных лесах всегда было несметное количество, и заготовляли ее в середине лета ведрами. Затем спелую малину засыпали в чистую бочку, заливали водою и давали постоять так два дня, покуда цвет и вкус малины не перейдет весь в воду. Затем эту воду сливали в другую бочку и примешивали в нее очищенного от воску меду: кружка меду на три кружки настоенной воды. Затем туда помещался кусочек поджаренной булки и небольшое количество дрожжей, когда же мед начнет бродить, булку вынимали и оставляли бродить еще пять дней. Туда же помещали мешочки с гвоздикой, кардамоном и корицею. Мед возили на продажу в Клин за тридцать верст и в Москву за шестьдесят.

Обратно из Горбова возвращались тем же путем или выходили на Тверской тракт, а затем с него сворачивали на Болдино.

Вечерами собирались в школьной комнате всей семьей слушать рассказы Никиты Алексеевича. Отец был мастер рассказывать, и вспомнить ему было о чем. О том, как строили гавани в Азове и в Таганроге и одновременно отбивали атаки татарской и турецкой конницы. Как выбита была в честь победоносного Азовского похода медаль с изображением Петра и с надписью: «Молниями и волнами победитель». Каков великий триумф был дан Петру в Москве по возвращении от Азова, и вслед за тем последовало умножение флота российского, для чего кроме воронежской брянская верфь учреждена, на коей строились галеры. Как для спасения погруженного в глубокое невежество государства царь Петр повелел отослать в чужие края для обучения наукам — корабельному искусству, инженерству, архитектуре — 35 боярских и дворянских детей, и сам, своею персоною, решил отправиться для постижения всех наук за рубежи России. О том, как недовольно царем духовенство и как народ озлоблен на иноземных еретиков, в большом числе приглашенных в Россию. О заговоре против молодого царя и о казни заговорщиков 5 марта 1697 года. А уже 9 марта царь выехал за границу путешествовать, скрывшись среди дворян посольства, во главе которого поставил генерал-адмирала Франца Яковлевича Лефорта. Петр посетил Ригу, шведскую Лифляндию, где был принят грубо и холодно, затем торжественно встречен, не открывая своего сана, в Кенигсберге, в Амстердаме, в Берлине экзаменован по артиллерийскому делу и получил аттестат. И все время выходил из коляски во время пути, чтобы срисовать незнакомый плуг, или кирху, или мост. В Саардаме голландском и вовсе прожил полтора месяца, работая простым плотником под именем Петра Михайлова. Сам сделал мачту для буера, кровать себе, сам готовил пищу. И отзывался на имя Питер Бас, которым его наградили корабельные мастера. По Москве ходили слова царя из письма его к патриарху от 10 сентября 1697 года: «Мы, следуя слову божию, бывшему к праотцу Адаму, трудимся; что чиним не от нужды, но от доброго ради приобретения морского пути, дабы, искусяся совершенно, могли возвратиться и противу врагов имени Иисуса Христа победителями, благодатию его быть». Царь осматривал кунсткамеры, математические инструменты, посещал собрания ученых, сам обучался математике, физике, географии, инженерству, анатомии и хирургии, сам прошел все степени морской нижней службы.

Орндорф дополнял рассказ Никиты Алексеевича горделивой демонстрацией недавно напечатанных на голландском языке у Иоанна Тиссинга двух карт, которые добыл неведомым образом. Карты эти были замечательны тем, что создавались по личному указанию государя. Одна изображала вновь завоеванные у турок земли и сделана была по взятии Азова генерал-майором фон Менгденом, которому помогал вымерять и описывать новые земли Никита Татищев. Другая была и того значительнее. Ее сочинил по описи Менгдена и Татищева земляк юного Васи Татищева пскович Яков Вилимович Брюс — капитан артиллерии, предки коего вышли из Шотландии. Из пришедших в Россию иноземцев не было вернее и преданнее новому отечеству, чем шотландцы, люди серьезные, умные, отчаянно храбрые и гордые какой-то особой гордостью. Никита Алексеевич помнил одного из таких шотландцев, героя Азова, взорвавшего турецкий корабль и чудом оставшегося в живых. Израненный и полуоглохший, он не пожелал оставаться под присмотром маркитантки, а вновь пошел в атаку. Звали шотландца Лермонт.

На карте Брюса, изданной в Голландии, изображена была русская земля от Москвы к югу до берегов Малой Азии и Крымская Татария и тут же — земля между Доном и Днепром. Петр Алексеевич решил соединить Волгу и Дон и тогда же повелел начать работы, чтобы положить начало соединению морей Балтийского, Каспийского и Черного.

— Весною нынешнего года царь наш приехал в Англию, оставя Лефорта в Голландии, — продолжал свой рассказ Никита Алексеевич, когда все налюбовались Брюсовой картою. — Тут неусыпно учился морской архитектуре. Нанял в Лондоне и отправил в Россию шкиперов и квартирмейстеров, лекарей и подлекарей, пушкарей и компасных мастеров, резчиков и кузнецов, конопатчиков и корабельных работников. Всех до пятисот человек. Попрощавшись с английским королем, государь воротился в Амстердам, где продолжал нанимать художников и мастеров. Картины им куплены знатные и много разных рыб, птиц и уродов. Так что ваши находки на речке Рохталке сберегать станем для нужд науки отечественной[14]. Сказывают еще, что нанял наш царь искуснейшего гравера на меди Петра Пикарда в Амстердаме, а оттуда отбыл в Дрезден и в Вену, где нанял многих рукописных мастеров и токарей. В Италии уж ожидали государя нашего, да бунт стрелецкий заставил воротиться. Теперь, говорят, он на пути в Москву вместе с Лефортом и с Федором Алексеевичем Головиным.

Вася знал о стрелецком мятеже, бывшем нынешнею весною, на троицу. Тогда приезжал в Болдино дядя Федор Алексеевич, бывший прежде воеводою в Торопце, и в следствии участвовал. Он-то и рассказал о восстании стрелецких полков.

И еще, но об этом знал только Вася да малютка сестрица Прасковья: через неделю после троицы гуляли они вдвоем по лугу за Болдинской околицей. Только свежее сено в копны сложили. Вдруг сестра вскрикнула и к Васе стремглав. Васенька обернулся и видит: выбрался из копны бородатый человек в зеленом кафтане и манит Васю пальцем. Даже не испугался — глаза у того человека синие и добрые. Подошел, держа сестрицу за ручку. «Стрельцы мы, милый, не бойсь, поесть бы принес чего». — Бородач поднял с травы саблю и ушел за стожок. Вася велел Прасковье молчать и никому ничего не сказывать, сам сбегал к кухарке, выпросил блинов горячих, прихватил тайком горшок молока и пулей к стожку. Стрелец поблагодарил, еду взял, свистнул тихонько, и ушли они вчетвером к Высоковской дороге. Один все прихрамывал да на саблю опирался.

А Федор рассказал про бунт в Торопце. Четыре полка стрелецких там стояли, все из-под Азова. Так и не дали им повидаться с московскими семьями своими. Прямо из похода, измученных и израненных, отослали служить мимо родной Москвы в Торопец, на Великолукский тракт да на литовскую границу. Письма будто к ним царевна Софья из монастыря подсылала. И возмутились воины, полковников скинули — Чубарова, Колганова, Гундемарка и Чернова — и все четыре полка, прежний Азовский гарнизон, двинулись на Москву. Ромодановский узнал, когда уж под Новый Иерусалим подошли. Тут, на Истре, в 40 верстах от Москвы, 18 июня разбили стрельцов Гордон и Шеин и сразу казнили 57 зачинщиков. Прочих (а было всех четыре тысячи) заточили по подмосковным монастырям до приезда государева. Множество полегло под картечью на истринском берегу.

О приезде царя в Москву узнала семья Татищевых уже на пути в Псков. Никиту Алексеевича звали туда дела службы. Болдино оставили на попечение Петра Самарина, делового и преданного мужика из Пустых Меленок. Самарин был грамотен и получил наказ письменно извещать ротмистра Татищева обо всех делах хозяйственных, адресуя письма тому в город Псков, в собственный дом для личного вручения или для пересылки в сельцо Боредки, что под Островом.

Псков жил спокойной жизнью. Не было здесь московских тревог, не опечалила никого даже судьба царицы Евдокии Федоровны, высланной в тот же год из Москвы Петром в монастырь, в Суздаль. Со смехом и шутками говорили и про бритье боярских бород, затеянное приехавшим из-за рубежа царем. С тревогой и печалью говорилось лишь о страшных стрелецких казнях на Москве в эту позднюю осень. С сентября по февраль казнили 1182 человека. Многих спас Лефорт, смело вступаясь за героев Азова перед рассвирепевшим Петром. Этих разослали в Сибирь, в Астрахань, снова в Азов…

Расположив семейство в достроенном наконец доме, что на возвышенном изломе улицы Враговки, Никита Алексеевич весь отдался делам. А Фетинья Андреевна, опираясь на руку учителя, окруженная детьми, вышла на улицу полюбоваться древним зимним Псковом. С изломов улицы открывались далекие красивые перспективы. Кончанский храм старинного Опоцкого конца — церковь Николы со Усохи — был вторым по величине в городе после Троицкого собора. Улица дальше огибала горку, на которой стоял храм Василия на Горке, и шла к стене Среднего города. Отсюда пошли к реке Великой. Заснеженная и прямая как стрела, она уходила за Довмонтов город, и белое русло ее терялось вдалеке в снежном мареве. Шли медленно, младший из братьев Никифор приволакивал ногу, а пятилетняя Прасковья бежала весело впереди всех, несмотря на маменькины тревожные окрики и наставления учителя.

В ранних зимних сумерках вернулись домой. Учитель давно уже износил свои заморские кафтаны и носил все русское: рубаху и порты, кафтан с немыслимо длинными рукавами, которые никак не мог наловчиться подбирать в поперечную складку, поверх — еще один кафтан на вате, широкий, с накидными шнуровыми петлями, застегнутыми спереди на большие пуговицы. В доме учитель скинул невысокие сапоги с косо срезанными назад голенищами, с подметками из толстой воловьей кожи и остался в кожаных, на меху, чулках. На каждом из братьев была надета ферязь зимняя, стеганная на вате, рукава которой также свободно свисали ниже кистей рук. А на руках были рукавицы меховые перщатые, с большими расшитыми крагами. Фетинья Андреевна и Прасковья были одеты одинаково, платье их различалось лишь размером. Поверх сарафана надета была телогрея из теплой материи, завязанная спереди завязками, с длинными рукавами, как у мужского охабня. Рукава были завязаны на спине, а руки продеты спереди в особые прорехи. Поверх телогреи была надета шуба, сшитая, как летник, без разреза спереди и с такими же висячими рукавами. Одевались в такую шубу через голову, поэтому женщинам требовалась помощь служанки, чтобы раздеться и свободно вздохнуть в теплом помещении.

Но вот все в сборе, пришел со службы и Никита Алексеевич, и Вася торопит отца рассказать, что слышно ведь дня не проходит, говорят в народе, без новостей при нынешнем царе. Но Никита Алексеевич рассказывает о том, как он был в суде, как справедливо псковское судопроизводство по сравнению, скажем, с новгородским. По этой причине, говорит отец, псковичи некоторые вольности свои и по сей день сохранили. Ведь есть в городе свое городское войско, а полковники назначаются городским управлением. И решает отец взять с собой на другой день в судебное присутствие обоих старших сыновей, Ивана и Василия.

Вася многое узнает о древних псковских вольностях, впитывает прекрасной детской памятью основы реформы Афанасия Лаврентьевича Ордина-Нащокина, который в 1665 году восемь месяцев был псковским воеводою. Эту славную реформу хотел отменить следующий воевода — Хованский, но псковичи не уступили до конца своего самоуправления, ибо гордость их была польщена возрождением древней традиции, а не примером сторонних чужих земель, каковым, например, было самоуправление по Магдебургскому праву. Кроме республиканских обычаев Псков, вразрез с Новгородом, любил идею единой русской государственности издревле, привержен был Москве. Потому и уважали тут Татищевых, формально псковских, а фактически московских дворян. Вася Татищев с гордостью называл себя псковичом и говорил перед братьями и перед отцом о величии отечества со слезами на глазах.

Между тем в Псков стали приходить строжайшие Петровы указы. Прежде всего велено резко сократить число холопей. Но у Татищевых таковых почти и не было. Зато бояре и богачи распустили свою бесчисленную челядь, и царь тотчас призвал ее в службу. В краткий срок набралось больше 30 тысяч рекрут. Пехоту одели в зеленые мундиры с красными обшлагами, камзолами и штанами. А конницу — в синие мундиры, все остальное также красное. С гордостью читал Никита Алексеевич указ царя о том, чтоб никто из бояр и дворян не надеялся на свою породу, а доставал бы чины службою и собственным достоинством. 1 марта 1699 года поведено было надеть по всем городам черное платье в знак скорби: любимый соратник царя Франц Лефорт скончался 43 лет от рождения. Москва была поручена правлению князя Михаила Алегуковича Черкасского, под началом которого служили многие из Татищевых. Явился указ печатать книги и календари новыми гражданскими литерами, перевести на русский язык в первую голову книги инженерные, артиллерийские, механические, а также исторические. Тогда же поведено было: всем русским подданным, кроме монахов, попов и дьяконов, а также крестьян, — брить непременно бороду и носить платье немецкое. Сперва указано было на венгерское платье, затем уточнено: мужчинам носить верхнее платье саксонское и французское, а нижнее и камзолы — немецкие. Непременно — с ботфортами. Женскому полу повсюду в городах и усадьбах надевать платье немецкое. После оглашения новых указов подьячими с высокого крыльца Троицкого собора Никита Алексеевич перечел свиток в присутствии. Внизу стояла одна-единственная подпись, краткая и выразительная, будто окрик: Петр.

А через три дни собрали народ у старой пристани на Пскове-реке. Лучшего псковского портного Тимофея Яковлева привязал палач за руки к столбу, и двадцать раз прошелся по портняжьей спине тяжкий кнут. Не смей, Тимофей, на русское платье заказы сполнять! Тут же стоял, побелев от обиды, богатейший псковский купец Русинов: откупился от кнута, заплатив двести рублей. Не торгуй, купчина, русским платьем, не перечь цареву указу! И двинулись по санному пути в Нарву купеческие обозы за платьем немецким. Которые случились во Пскове иноземцы, по домам отсиживались, ибо платье их немедля в обмер да в крой пошло у псковских портных.

Учитель Яган Васильевич Орндорф снял с чердака свои обноски и колдовал подолгу над ними вместе с пришедшим к Татищевым и поминутно почесывающим спину Тимошкою Яковлевым. Семье Татищевых — и первые обновы: все, от мала до велика, получили новое платье. Причитала старая нянька, укладывая в сундуки еще почти новешенькую одежду, табаком — зельем проклятым немецким — пересыпала, слезами поливала: «Лиха беда кафтан нажить, а рубаху и дома сошьют!» В красный угол встали и принесенные из амбара ботфорты, в коих Никита Алексеевич приехал из-под Азова. Сапожные псковские мастера оглядывали каблук да считали гвоздики, да аршин поминутно прикладывали к высоким голенищам. Ботфорты — не поршни и не чёботы: правый от левого разниться должен, и каблуки крепкие, и шпоры непременно требуются.

Не все, конечно, к новым одеждам бросились. Затаилась злоба за глухими стенами богатых хором. Иные клобук монашеский и схиму приняли, ушли пешком в Печеры, чтоб антихристово платье не носить. Раскольничьих скитов поумножилось окрест, юродивые с папертей выкликали царю анафему. И все же Псков скорее иных городов принял новые порядки. Не счесть битых кнутом и сосланных в Азов городских людишек из Твери и Новгорода, Смоленска и Витебска. Псковичей средь таковых почти и вовсе не было. И в том немалая заслуга Никиты Татищева, псковского ротмистра.

Так уж вышло, что скромный дом Никиты Алексеевича в городе сделался местом посещений псковичей в это тревожное время. Никто не мог лучше Никиты Алексеевича Татищева объяснить государственные дела России, никто грамотнее и краше не мог составить письмо или прошение, чем его сыновья Иван и Василий. Тем паче, вышел Петров указ о гербовой бумаге — пошлина не малая! — и тут ошибаться не моги. А из Москвы шли все новые указы государя, и Татищев изъяснял их ахавшим и охавшим горожанам:

по всем приказам установить единую печать — орел; каменные лавки строить под одну кровлю;

за стреляние из ружей и за пускание ракет: в первый раз — батоги, в другой — кнут и ссылка в Азов;

установить, чтоб у всякого был проезжий лист, или паспорт…

И уж вовсе диво дивное, николи не знаемое на Руси: жениху и невесте еще до брака повелено иметь свидания по их собственному желанию, а браки по неволе строжайше запретить. Особым указом предоставлялась женщинам и девицам полная свобода в обращении с мужчинами и велено ходить им на всякие свадьбы и пиршества, не укрывая лиц. Слухи шли об ассамблеях и о театральных представлениях на Москве, коих царь был непременным зрителем и устроителем. Наступило 1 сентября, новый, 7208 год на Руси.

Так стали писать в деловых бумагах и в письмах. Только этому году суждено было стать самым коротким в истории: всего четыре месяца продлился 7208 год. 15 декабря явился новый указ Петра, и во всем государстве было обнародовано новое начало году, а именно: с полуночи 31 декабря считать приход нового года и нового века — год 1700-й и век 18-й.

Вновь шел народ в дом Татищевых, спрашивали: как смог государь переменить движение небесных всех светил, ведь господь сотворил землю в сентябре месяце? Немчичу Орндорфу не верили, когда же разъяснять брались православные отроки Иван и Василий, слушали, качали головами и все ж положили остаться при прежнем летосчислении. Но все присутственные места, государственные учреждения зажили по новым правилам.

Вдоль реки Великой легли горы смольно пахнущего свежего ельника. Солдаты разносили ельник по улицам, украшали им дома. У Василия на Горке установили в сугробе целую ель, украсили золочеными шишками и орехами. По случаю Нового года разрешалось два дня и две ночи пускать ракеты и жечь фейерверки. На всю жизнь запомнил Вася Татищев этот странный праздник — морозный, живой и раздольный. Тихий Псков ожил и затрепетал факельными огнями и треском фейерверочных всполохов. Столы и чаны с вином выставлены были прямо на улицах, и все, знакомые и незнакомые, встречаясь, обязаны были поздравлять друг друга с Новым годом, с новым счастьем. Старые люди поглядывали на огненное зарево, вздыхали, поговаривали, что от потешного, мол, огня недалече и до огня военного…

По весне привезли в Псков старую царскую грамоту, что двенадцать лет провалялась, затерянная, по приказам. Грамотою этой Никита Татищев еще в 1688 году жалован был сельцом Дубки на речке Дубце, под Галичем. Туда и отправились Иван с Василием, посетили по дороге Владимир и Кострому, а когда вернулись 22 августа, узнали, что царь Петр выступил из Москвы с восемью тысячами войска воевать город Нарву у шведов и что будет он скоро в Новгороде.

Никита Алексеевич вновь стал примерять доспехи старого солдата. От Пскова до Нарвы — рукой подать, и он, конечно, понадобится еще своему государю и верно послужит отечеству: хоть седа голова, да крепка рука. Старший сын Иван также рвался в бой, но отец оставлял его при больной матушке и при младших детях за себя. Вскоре вошли в Псков четыре полка под водительством новгородского губернатора князя Трубецкого. Здесь к армии Трубецкого присоединились старые стрелецкие роты псковичей, собранные в два полка. Все шесть полков без промедления двинулись под Нарву. Никита Алексеевич остался в числе тех доверенных людей, которым велено было организовывать подвоз под Нарву из Пскова и Новгорода военных снарядов и припасов. Без задержки, с барабанным боем промаршировала к Нарве царская гвардия во главе с самим царем.

В эту трудную зиму в Пскове стала совсем седою голова Никиты Татищева. Хворала жена, тяжелые вести шли из-под Нарвы. Об изменах иноземных офицеров, командовавших русскими полками, о коварстве шведского короля Карла, о пленении и заключении в нарвские тюрьмы прославленных российских воевод Якова Долгорукого, Автонома Головина, Адама Бейда, Ивана Трубецкого, Ивана Бутурлина и многих тех, кого знавал Татищев по прежним походам. Больнее же всего была гибель под Нарвою 6000 русских воинов. Однако бодрое слово Петра облетело всю Россию: «Шведы наконец научат и нас, как их побеждать!»

Если прежде Иван и Василий Татищевы мечтали уехать в Москву, дабы поступить на учебу в одну из многих школ, открытых велением царя, то теперь желаньем обоих было поскорее стать в ратный строй. Впрочем, познания их были уже столь весомы, что, к радости Никиты Алексеевича, прибывший в Псков тою же зимою генерал-аншеф Борис Петрович Шереметев употребил стольников Татищевых для важных дел в своей канцелярии. Непрерывно обучал новые полки в соседнем Новгороде генерал Репнин. Несмотря на ужасный ропот, Петр повелел отобрать, за неимением меди, колокола у монастырей и городов и лить пушки, мортиры и гаубицы. В Пскове наблюдал за сим Никита Татищев, и все отправлялось к Новгороду. Вновь торжественно, несмотря на нарвское поражение, отметили новогодье. И к весне древний Псков вспомнил славное свое и доблестное военное прошлое: десять драгунских полков привел в город, набранных в низовых городах, обученных и отлично вооруженных, казанский и астраханский губернатор боярин князь Борис Алексеевич Голицын и передал их Шереметеву. К последнему и явились представляться новые полковники, все теперь уж русские.

Петровым велением укреплялись денно и нощно Псков и Новгород. Сам государь со своим окружением явился в Псков летом, не застав тут Шереметева, повелел ему быть из Новгорода за одни сутки и впредь не отлучаться. Карл, король шведов, мог оказаться под старинными стенами. Их-то и взялись всенародно укреплять. Почасту видели громадную фигуру царя на гульбище дома богатого псковского купца Никифора Ямского, наводящего подзорную трубу то на Запсковье, то на Завеличье. В саду, тут же в Бродах, поставлен был дубовый стол, где царь рассматривал проекты укреплений. Под многими стояла подпись Никиты Татищева. В соответствии с новым царским указом о пожаловании «вичем» именитых людей было официально постановлено в бумагах именовать ротмистра Никиту Татищева Алексеевичем. Росли бастионы и полубастионы вокруг древнего Детинца. У стен его в пять дней выросла высокая насыпь, на ней установили тяжелые пищали, перенесенные из Пушечного амбара, возведенного семь лет назад лучшим каменщиком Лазарем Мартемьяновым. В штаб-квартире Шереметева чертил планы учитель Орндорф, хорошо знавший родную Нарву. Войска стояли на постое и в псковском доме Татищевых, и в Боредках, и в Выборе. Горожане сотнями записывались в ополчение. Знавшие шведский язык Иван и Василий Татищевы находились при пленных, употребленных в строительные работы. Окружали бастионами и юго-западное прикрытие Пскова — Печерский монастырь. Здесь стал с полками окольничий князь Щербатов. С кирками и лопатами вышли на строительство из келий и монахи. Один из бастионов заложил сам Петр.

За промедление — кара, за успех — награда. Подполковник Михайла Шеншин, что квартировал у Татищевых в Пскове и был после отправлен на строительство Петрова бастиона в Печеры, не оказался при царевом наезде в работах. Сыскали у вдовы пригожей, привели да и разжаловали перед строем в рядовые. Получив двадцать пять ударов плетью, бывший подполковник отослан был в Смоленск.

Отстроив псковские укрепления, Петр осенью в Москве поручил все училища Заиконоспасского монастыря Стефану Яворскому. Повелел кроме Греческой завести и Латинскую академию.

А от стен Печерского монастыря, укрепленных по всем правилам фортификационных наук, двинул в поход свои полки сын Шереметева Михаил Борисович. Обнял его на прощанье Никита Алексеевич Татищев, бывший в Печерах на строительных работах, благословил старый воин молодого воеводу: «Отомсти ворогу за батюшкин позор!» Вышел сын Шереметева к Ряпиной мызе и разгромил шведов, шедших на приступ к Псково-Печерскому монастырю. И дальше пошел, и за речкой Выбовкой, возле мыз Резвая и Озерецкая, окружил и разбил 600 врагов, под командой бывших у майора Розена. Стало быть, и непобедимых шведов бить можно россиянам: в руках русских оказались три шведских штандарта, весь обоз и две пушки.

В первый день нового, 1702 года и отец Борис Петрович Шереметев одержал славную викторию над семитысячным войском под командою Шлиппенбаха. Отныне старший Шереметев — русский фельдмаршал, победитель самого знаменитого генерала Вольмара Антона фон Шлиппенбаха.

Призывал к себе Никиту Алексеевича с сыновьями и сам недавний псковский воевода, родственник царский Кирилла Алексеевич Нарышкин. По Азову знал еще Татищева, ибо был там генерал-провиантмейстером. Как только взяли русские Нотебург, сразу наименованный Петром Ключ-городом — Шлиссельбургом, уехал туда из Пскова Нарышкин возводить новые бастионы вместе с новым губернатором лифляндским, карельским и ингерманландским бомбардирским поручиком Александром Меншиковым. Это была старая русская крепость по имени Орешек — в честь ее возвращения Родине выбили золотые и серебряные медали: портрет Петра и обстрелянный ядрами город с надписью «Был у неприятеля 90 лет».

Волны, всколыхнувшие Россию, доносили вести в дом Татищевых о родственниках, служивших в разных местах. Артемон Федорович служил есаулом в Севске, Сумах и Ахтырке в полку Михаила Ромодановского, позже — в Новгороде в полку Петра Матвеевича Апраксина. Вместе с Шереметевым ушел в поход за шведский рубеж храбрый брат Никиты Алексеевича, бывший весь 1702 год в Пскове, Федор Алексеевич. Из двоюродных братьев — Федор Юрьевич служил в полку Федора Ивановича Шаховского в Дорогобуже в четвертой роте поручиком, а бывший кашинский воевода Иван Юрьевич Татищев с мая 1702 года по цареву указу строил корабли в устье реки Сяси, возле Ладожского озера. Оттуда поехал в Новгород воеводою. Все эти события не забывал Никита Алексеевич заносить в книгу рода Татищевых, которая всегда была на сбережении учителя Ягана Васильевича Орндорфа.

Исполнилось тридцать лет отроду государю, а через полгода — любимцу государеву Меншикову. Из царских указов 1702 года прочитал Никита Алексеевич сыновьям о запрещении поединков и драк, о смертной казни ложных свидетелей. Особый указ касался Клина, где были татищевские владенья. Отныне образовывался Клинский Ям, велено было жить в Клину ямщикам слободою, указывалось о бытии 30 вытям и о жаловании ямщикам 20 рублей на выть.

…В полуобнаженной кроне старой липы тенькала синица. Тележные колеса вдавливали во влажную землю опавшие листья. С холма открылась даль, казавшаяся прозрачной и готовой принять первые метели. Ветер холодил глаза, трепал волосы на непокрытой голове. Смутно, как во сне, видел Василий Татищев впереди широкую спину отца, идущего за дрогами, брата Ивана, положившего руку ему на плечо. Так же смутно помнил погребальные псалмы, что пел дьячок в церкви погоста Рождествено, и видел холмик земли, выросший над материнской могилою. В болдинский дом вернулись уже под вечер вчетвером: Василий с братом, отец и учитель. Зажгли свечи, помолились. К еде никто не притронулся, хотя управляющий Болдином Петр Самарин распорядился загодя о поминальной трапезе. Василий подошел к карте, висевшей в школьной комнате, вспомнил, как на этом самом месте рассказывал увлеченно матушке Фетинье Андреевне о заморских странах, и, бросившись на грудь учителю Ягану Васильевичу, вдруг разрыдался.

Поутру, так же вчетвером, поехали в Клин, чтобы заказать надгробье. Клин неподалеку, да добирались едва ли не полдня: весь Тверской тракт заполнен был пешими, конными и повозками. Скрип колес тяжко груженных телег, многоголосый гомон и конское ржанье, серые крестьянские зипуны и синие солдатские мундиры. Никита Алексеевич подозвал к себе рослого драгуна на серой, в яблоках, лошади, крикнул:

— Скажи, служивый человек, никак вся Москва в Тверь на богомолье тронулась?

— Никакое тут не богомолье, — сурово ответствовал солдат. — По воле государя-царя Петра Алексеевича двигнулась Русь.

— Да куда же? — Никита Алексеевич спрыгнул со ступеньки кареты прямо в грязь осеннюю, но драгун уже отъехал. Вместо него ответил бородатый и тощий мужичок в лаптях и промокших онучах, понукавший неустанно лошаденку:

— Град идем строить на свейских землях.

— Не на свейских, а на нашенских, стало быть, исконных, русских, — сурово поправил его другой мужик, поосанистее и повыше на целых две головы.

— Город? Какой город? — живо посмотрел ему в лицо Татищев.

Мужик глянул на незнакомого барина с торжеством и презреньем:

— Санкт-Питербурх…

Глава 3

Рядовой русской армии

«Генваря 3-го дня сего 1704 года. Господину судье в приказах: Поместном, Пушкарском, Иноземском и Рейтарском. В Москву, на Старом Ваганькове, в его господина Автонома Иванова дом.

Сим прошу: прими от меня, Антоном Иванович, поклон; доброго здравия к славе и пользе Отечества тебе в сем новом году. И не оставь меня в милости своей, государь мой, в нуждах моих. В годе минувшем супруга моя умре, остался один с четырьмя чадами, из коих старшему дведесять годов, а младшей десятый пошёл. Понеже паче всего надлежит доброе око иметь за сиротами, пресек я вдовство свое женитьбою на Вере, дочери Потаповой, у коего вы стояли, как были во Пскове в 702 году. Токмо теперь от гнева господня ради обдержимой болезни из покоев не выхожу, посему в великой десперации пребываю за сутьбу детей своих. А дохтурское мнение дурное и весьма жить отчаялся. Старшие сыны мои в печали пребывают, от мачихи отворотились и из дому уйти ныне желают, чего мы не чаяли.

Много годов в службе моей обретаетца из немчичей добрый человек, он выучил славно детей моих, из коих старшего Ивана двадцати годов и Василея на осьмнадцатом посылаю к твоей милости. Обучены они грамматике российской, швецкому, немецкому и польскому языкам изрядно, математическим наукам, геодезии, фортификации, артиллерии и не токмо в сих науках преуспели, понеже и в прошлом годе оба были на Москве в той школе математических и навигационных, то есть мореходных, хитростию наук учения, что ныне в Сухаревой бывшей полковой избе, и сказано им, что знают не мене, чем та школа дать может: посему к пользе Отечества обои сыны мои хочют поступить в полк понеже добре горазды употреблять и экзерцицию салдацкую. Ведомо нам от брата моево, у твоей милости служащева судьи в Царской Мастерской палате в Кремле, Алексея Михайлова Татищева с твоих слов, государь мой, что в сем генваре набор будет чад жильцов и стольников в Москве для военной службы, новиков. Посему вспоможествуйте двум чадам моим к экзамену сему быть допущенными, не жалей их, а первая брань лутче последней, научи, как ответствовать пред великим государем и царем Петром Алексеевичем, чтоб не пребывали так безгласны, якобы подлые и весьма несмысленные. А я вам взаимно отслужить не оставлю…

А учитель сей паче всего неотступно при детях моих был, охранял их здравие со всяким тщанием и при всяких случаях служил по всякой возможности как в обучении наукам, так советом и делом…

Понеже ныне особливо надобно россиянам смотреть, чтоб Карлус, король свейский, не тщился воротить себе наших новгородских земель, а согнать неприятеля с оных навеки, чтоб о приходе наших полков уведав, то бег восприял и полонных наших под Нарвою выдал, старших сынов моих отдаю государю и Отечеству. Да не осрамят седин отцовых и новому русскому граду святаго Петра щитом будут и самую жизнь, ежели потребно, отдадут. Отпуская их в службу, о том крепко наставлял, чтоб ни от чего положенного на них не отрицались и ни на что сами не назывались; сам я оное сохранил совершенно и в тягчайших трудностях благополучие видел, а когда чего прилежно искал или отрекся, всегда о том сожалел, равно же и над другими то видел…»

«1704 генваря 16-го. Господину стольнику Никите Алексеевичу Татищеву, бывшему ротмистром у жильцов, в псковском шляхетстве состоящему, в собственный его дом, во Псков.

Памятно мне, как имел я щастие быть в дому вашем и вкупе с домашними вашими веселиться. Сам недавно быв одержим лихораткою, печалясь ныне об вашей хвори, одначе желаю скорого здравия вам и близким вашим. Иван да Василей, сыны ваши, ныне в моем дому обретаютца, а кони их пристроены к моей конюшне, о чем беспокоитца вам не следует. Извещаю о том, что имеет бысть набор из детей жильцов-стольников на Генеральном дворе села Преображенского в самый татьянин день. И пришло их уж не мене чем полторы тысчи человек. Оба сына ваши показались мне грамотны и разумны, токмо Иван зело мало говорлив, а Василий против того краснобайствует немало. А отбирать их будет по указу государеву господин фельдмаршал и славного чина святаго апостола Андрея кавалер Борис Петрович Шереметев, коему я сказывал, а он о детях Татищевых весьма похвально отозваться изволил. Весьма также одобрил желанье быть им солдатами государевыми, при сем молвил: это не те, которые более чинов, нежели дела смотрют.

А о школе тужить не извольте, понеже которые из оной в офицеры морские вышли да мало совершенно нуждную им острономию и географию математическую знают, но и более по практике, нежели по той науке, действуют. Равно же вижу геодезистов, кои не умеют по острономии долготы сыскать, рефракции и паралаксиса при наблюдениях вычитать. Но зде многих из шляхетства употребить невозможно. А ваши в том и без школы горазды, что позаботился батка учителя доброго в дом привесть. Знать об них будете за моим отъездом чрез родню вашу Алексея Татищева, коему велел я вам отписать.

О протчем не имею что ответствовать, только дай боже вас здоровых видеть. Об оной вашей болезни весьма мню, что не от иного чего, но токмо от бывших трудов вам приключилась…»

Ночи над Москвою висели долгие и темные, трещали морозы, но ясные и сочные январские закаты, что вставали над Москвой-рекой, обещали уже весну, спорую и замечательную. Днем воздух был насыщен сыпучим инеем, блестевшим на солнце, в ярко-синее небо тянулись тысячи дымков из печных труб, и на московских улицах там-сям лежали еще вдавленные полозьями в снег еловые новогодние ветви.

Начавшаяся война со Швецией определила судьбу многих дворянских недорослей, нежившихся в теплых родительских домах. Царь сурово требовал их ускоренного обучения и определения в военную службу. На просторных полях села Преображенского, где прежде проходили потешные роты Петра, ныне обучались воинскому строю и владению оружием недоросли-новики. Особливо грызла дворянские души простая, как день, мысль царева указа: «Определять токмо рядовыми, чтоб чин и звание добывали умом и тщанием своим!» Уже целую неделю отбирал из многих десятков новоприбывших годных по здоровью и по знаниям фельдмаршал Шереметев. Пришел день и час и для братьев Татищевых.

Дом думного дьяка Автонома Ивановича Иванова, ведавшего в столице Поместным приказом[15], был выстроен в три этажа, необычно для Москвы. Иванов сразу и без колебаний пошел за молодым царем в его воззрениях на переделку России. Когда начал строиться в Занеглименье, выбрал вершину холма Старого Ваганькова и возвел дом, напоминающий дома Голландии, Германии и стран прибалтийских. Ступенчатые фронтоны составляли одно целое с торцами здания, дом был вытянут на тридцать саженей и под двумя черепичными крышами, верхняя — остроконечная, крутая. Братья сошли с правого крыльца, перекрестились на маленькую церковь под ветхою крышею с одной облупившейся главкой и прошли к конюшне, стесненной среди множества хозяйственных строений. Тут конюх вывел к ним двух добрых коней одинаковой буланой масти с белыми звездочками на лбу, уже оседланных, помог взнуздать. Верхами тронулись в путь к Преображенскому.

С Ваганьковского холма спустились к Москве-реке. По левую руку, за кремлевскими стенами, сияла золотая шапка Ивана Великого, подымались разноцветные крыши кремлевских дворцов. За Москворецкой башней переправились через ров, уходивший от Москвы-реки к Неглинной, и двинулись мимо Зарядья с его удивительно красивыми церквами, возвысившимися там, где кончались торговые ряды, примыкавшие к Красной площади. Были тут и поселения мелкого торгового и приказного люда, ремесленников, были и знатные дворы Милославских, Чириковых и Сулешовых. У церкви Георгия на Псковской горе стояло обширное владенье знаменитого художника Симона Ушакова. В Старом английском дворе помещалась открытая Петром арифметическая школа; в середине арочного пролета покачивалась на цепи подвешенная лазоревая сфера с чертежом земных морей и океанов. Поминутно попадались навстречу или обгоняли неспешно ехавших путников санки — то простые извозчичьи, то немецкие, блестевшие черным лаком с золотом, то тесовые лебедушкой, а то и легкие кожаные возки на полозьях, со слюдяными оконцами. Шел купец на Меновой двор за товаром в просторной, не скрывавшей, однако, просторного чрева шубе; напротив, дородство именитого гостя подчеркивалось тем, что шуба была схвачена по бедрам зеленым кушаком, отчего живот еще более выпячивался вперед. Студиозусы, зябко кутаясь в длинные кафтаны, спешили из Охотного ряда на занятия, на ходу дожевывая подовые пироги. Женщины и девицы московские, следуя новым правилам, не закрывали уж более лиц, как то было совсем недавно. Тогда, укутанные в сто одежек, обернутые в платы ниже бровей, оставляли они на обозрение лишь малый треугольник лица, до того густо набеленного и насурьмленного, что даже близкие не узнавали своих. Теперь лица были открыты, сияли здоровым румянцем на морозе; иные и вовсе не покрывали голову, показывая уложенные на голландский манер волосы или по-русски заплетенные в две тугие, спадающие до самых ног косы. Братья поймали несколько брошенных на них горячих взглядов и улыбнулись в ответ на улыбки. Но тут санная колея пошла вниз, повернула налево, под мост, и далее запетляла прямо по запорошенному речному льду вверх по Яузе. По берегам Яузы теснились дома, монастыри, церкви. А то и просто обширное поле расстилалось или подступал вплотную прозрачный лесок или кустарниковое болотце, где летом москвичи собирали ягоды и грибы. Миновали Солянку, белые стены Андроникова монастыря. Вот и Лефортово с просторными полковыми избами, аккуратные и контрастно с прочими московскими домами чистенькие домики Немецкой слободы — над всяким крылечком висит цветной и стройный фонарик, дорожки вычищены от снега и посыпаны желтым песком. Уступами по берегу подымался сад к сверкающему стеклами дворцу Франца Яковлевича Лефорта, а по другую сторону — дворец Головина и тоже сад с прямыми и далекими аллеями.

За селом Семеновским стали все чаще попадаться встречные и попутные солдаты, пехотинцы и драгуны, и такие же, как братья Татищевы, новобранцы. Солдаты были в черных и, если смотреть сверху, треугольных шляпах, обшитых по краю белой тесьмой. Из-под епанчи виднелись красные обшлага мундиров: зеленых — у преображенцев, красных — у бутырцев, лазоревых — у семеновцев. Конные драгуны восседали в седлах в новеньких с иголочки полушубках. Такой драгунский караул стоял у въезда в село Преображенское, строго проверяя всех въезжавших и выезжавших отсюда.

Иван как старший, не сходя с коня, вынул из-за пазухи лист, полученный намедни в приказе, подал караульному. Тот поглядел, махнул рукой в длинной рукавице в сторону Генерального двора, куда тянулась вереница конных и пеших недорослей, покинувших у ворот теплые родительские возки и кареты и отправившихся в первый самостоятельный путь, чтобы предстать пред грозным взором военачальников русской армии.

Стольникам Татищевым не однажды и прежде приходилось бывать в царском Преображенском дворце, что тянулся по взгорку, улыбаясь солнцу старинными оконницами с цветными стеклами. Над обветшалыми крышами поскрипывали резные флюгера; высокое крыльцо с истертым кирпичом ступеней и навес над крыльцом с раскрашенными гирьками были заснежены. Новой была полковая изба, недавно срубленная, под крутой двускатной крышей. Перед избою раскинулся обширный двор, поутру расчищенный от снега. Всякий конный новобранец должен был въехать в ворота и пройти рысью вокруг двора, спешиться и дожидаться очереди возле крыльца. Свалившийся с лошади (и таких было немало) занимал последнее место в очереди у крыльца полковой избы. Проходило полчаса, отворялась дверь, выскакивал на мороз юнец в немецком платье, отирая пот париком или картузом, подхватывал брошенный на снег полушубок, отвязывал коня и под взглядами товарищей спешил к воротам. А высокий и плечистый караульный офицер выкликал зычно очередного. Василий лихо проехался по двору вслед за братом, и оба стали у крыльца, где толпилось десятка три их сверстников. Тут стало уж известно, что государь нынче в отъезде, а экзамен примет знаменитый воин и первый российский фельдмаршал Борис Петрович Шереметев.

За последние годы Василий Татищев вытянулся и почти догнал в росте старшего брата. Он стоял, оглаживая холку коня, в великоватом несколько старом братнином кафтане, подбитом беличьим мехом. Оба брата были рослые и стройные, только Иван лицом худощав и волосы светло-русые, от матери взятые, а Василий — в батюшку, темноволос, широкие дуги черных бровей над всегда по-юному сияющими карими глазами, и черты лица смягченные, округло-приятные, опять-таки от матери. Иван молча взглядывал на брата, ободрял очами по праву и долгу старшего, только Вася, пожалуй, волновался меньше, чем брат его. Вот выкликнули стоящего впереди толстяка в огромной шубе, шагнул тот ступеньку-другую, а Василий неприметно наступил ногою на полу. Толстяк оступился и с крыльца — в снег, запутался, никак не поднимется. Вася к коню жмется, а плечи трясутся от смеха, смеются и все вокруг, а офицер-преображенец строго отправляет незадачливого новобранца в конец очереди и выкликает Ивана Татищева. Иван снимает теплый картуз и, наклонив голову, входит в низкую дверь, которая тотчас захлопывается, бросив в лицо Василия клуб пара. Он встает вплотную к дверям, но обитая сукном дверь не доносит изнутри ни единого звука. Время летит незаметно, вот в лицо бьет избяное тепло, и Вася чувствует себя в крепких братниных объятиях. «Взяли, — шепчет Иван на ухо, — давай, брате, ни пуха ни пера…» Василий слышит свою фамилию и имя, как сквозь сон; он ступает в полумрак, и дверь затворяется за ним.

Вслед за офицером он проходит три горницы, одинаково очерченные вдоль стен ярусами деревянных полатей для ночного отдыха солдат-преображенцев, затем — рекреационную залу для унтер-офицеров и входит в освещенную солнцем большую комнату с низким потолком и высокими окнами, где в свинцовые переплеты вставлены настоящие стекла. В обычные дни это солдатский учебный класс, а нынче скамьи убраны, простой стол из прочных и толстых досок поставлен посреди, и за столом, спиною к печам сидит полный человек лет пятидесяти с добродушным лицом, в военном мундире с Андреевскою лентою через плечо. Жарко, он снял парик, положил его на стол, и ежик черных с проседью волос делает его еще моложе и приветливее. Справа от Шереметева (а Вася узнаёт тотчас первого фельдмаршала) сидит незнакомый офицер в форме ротмистра, на вид лет тридцати, в белом парике, собранном на затылке черною лентою, похоже, что иноземец, а слева — беззаботный русский поручик из артиллерийской школы, перед которым на столе лежат стопою книги, русские и иноязычные, сверху — новенькая «Математика» Магницкого, изданная в 1703 году.

— Василий Никитин Татищев, — рапортует караульный офицер, и Вася невольно вытягивается в струнку и замирает в трех шагах от стола.

— А вот и второй Татищев, — блеснул молодо глазами Борис Петрович, откинувшись слегка назад и с удовольствием глядя на юношу. — Знаю отца их по той еще войне, знаю и обоих братьев по Пскову. Да и Автоном Иванов говорил лестно. Есть ведь и третий браг, так?

— Точно есть, господин генерал-фельдмаршал! — звенит голос Василия, и он сам удивляется своей смелости. — Только молод еще и не больно здоров, а мечтает о военной службе.

— Ну, это у Татищевых в крови, хотя государь Петр Алексеевич не больно жалует стольников да постельничих. Да не тянись так, будто еще подрасти хочешь. И так славен ростом, знаю, что и умом не обижен. А все ж, брат, экзамен должен принять у тебя по всей форме. Чаю, в рядовых не засидишься, а грамотные офицеры России ныне ой как надобны. Извольте отвечать, господин новик, что есть ассамблея[16] и воинское ли это слово? — Шереметев лукаво глядит и подмигивает рядом сидящему иноземному офицеру.

— Ассамблея есть не воинское слово, а французское. — Вася видит, как при его словах оживляется офицер в белом парике, а Шереметев кивает головой. — Нелегко сие слово выразить на российском языке, а дано оно нам великим государем нашим Петром Алексеевичем и значит некоторое число людей, собравшихся вместе или для своего увеселения или рассуждения и разговоров дружеских. Друзья могут видаться в сих собраниях и рассуждать о своих делах или о чем-нибудь другом, осведомляться о домашних и чужестранных новостях и препроводить с приятностию время…

— Ну, ну, зело горазд говорить красно, ин продолжай, любо послушать, больно от воинских артикулов устали. Так ведь, Родион Христианыч? — глянул фельдмаршал в лицо соседа.

Офицер в белом парике, которого звали Родионом Христиановичем, чуть усмехнулся тонкими губами, молвил, неточно выговаривая русские слова: «Время не отшень подходячее, господин фельдмаршал, мы должны воевать и побеждать врага…»

— Ничего, бог даст счастье и нашему русскому оружию, кончим войну и погуляем на ассамблеях, а сил не станет, так хоть по-стариковски полюбуюсь на вас, молодых. Продолжай, Василий Татищев, расскажи, каков должен быть порядок на ассамблее.

— Понеже должно, чтоб в сих ассамблеях был порядок, а для того поступать таким образом: тот, у которого должно вечером собираться, поставит на своих воротах надпись большими буквами или другой какой знак, дабы оный служил для входа обоего пола. Ассамблея не может начаться прежде четырех или пяти часов пополудни и продолжаться за 10 часов вечера. — Вася оживился, стал объяснять жестами. — Хозяева, однако ж, должны гостям своим доставлять стулья, свечи, питья и все другое, что у них потребуют. Всякой по своей воле может сесть, встать, прохаживаться, играть, и чтоб никто такому не препятствовал и не противился в том, что он будет делать — под наказание опорожнить «большой орел» — такой великий кубок вина. — Вася видит улыбки всех трех своих экзаменаторов и потому продолжает с охотою: — Впрочем, довольно будет, чтоб, приехав в ассамблею и выезжая из оныя, учтиво поклониться компании. А быть должны тут знатные люди…

— Кто ж знатен ныне в России? — Шереметев слегка хмурится. — Ответствуй!

— Дворянство, высшие офицеры, знатные купцы, хорошие художники, мастеровые и плотники корабельные, ученые люди имеют право по велению государя и свободу входить в ассамблею, равно как и жены и дети их. В сих ассамблеях в одной зале есть музыка и танцуют, в другой играют в карты, но в самые, однако ж, малые деньги, в дамки и шашки, отделяется одна комната для тех, которые хотят курить табак и говорить наедине, а другая — для дам, в которой бы оне между собою могли загадывать и забавляться в другие игры, способные развеселить и смех рождать. Никто в сих ассамблеях не обязан пить крепкие и всякие напитки, а особливо против воли, ежели только не преступит кто учрежденных правил.

— Изрядно. Теперь твой черед вопрошать, Родион Христианыч, только ведай о том, что сей отрок в польском, немецком и даже в шведском зело успешен и понятлив, — я имел во Пскове случай то узнать. — Шереметев поднялся из-за стола, прошел, позванивая длинными шпорами на ботфортах, в угол комнаты и обратно, кивнул.

— Вы ведь имеете честь поступать в драгунский полк, так? Что же, по вашему мнению, означает понятие — драгун?

Эти фразы спросивший произнес на немецком языке, однако Василий бровью не повел, отвечал по обыкновению уверенно:

— Драгун, как то я понимаю, сие слово есть испорченное из греческого языка — дракон, или летучий змей. Они могут быть и на конях, и в пешем строю. Почитаются за легкое войско, потому что они иногда на конях с пехотою служить должны, для того они с легким оружием со штыками, а при том пистолет и палаши имеют и без лат служат, употребляются более в разъезды и партии в опаснейшие места. В баталии они должны первое нападение впереди или со флангов учинить (тут Вася перешел на немецкий язык), а вслед за ними кавалерия, или, по-немецки, — рейтары обязаны на тяжелых конях разорвать неприятельскую линию. Поскольку у нас рейтар не употребляют, должны драгуны все оное исполнять.

— Я был бы не против после обучения строю и владению оружием взять такого молодца к себе в полк. Благодарю вас. — Офицер в парике что-то пометил в лежащей перед ним тетради.

Поручик артиллерийской школы спросил Василия из математики и фортификации, остался доволен ответами и поглядел вопросительно на фельдмаршала. Тот подвинул к себе большую плоскую коробку, нажал кнопку: крышка откинулась, открыв несколько лежащих на сафьяне сверкающих медалей.

— Подойди-ка поближе да расскажи нам, на какой такой случай отчеканены сии медали.

Вася шагнул к столу, наклонил голову. Первые две видел он у дядюшки своего Ивана Юрьевича Татищева, когда в прошлом годе проезжал тот через Псков в Новгород, к месту своего нового назначения новгородским воеводою. В этот день учитель Яган Васильевич велел им всем, и маленькой Прасковье также, нарисовать медали в особых тетрадках и запомнить их славную историю.

— Сия медная медаль выбита по указу его величества государя Петра в знак и в память открытия плавания по Балтийскому морю русским судам отныне и навеки, а сия другая — на взятие Шлиссельбурга в 1702 году, золотая, с портретом государя, — славная виктория русских войск под командою генерала-фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева! — Голос Васи звенит, а глаза сияют от счастья говорить это самому Шереметеву. Называет он и три остальные медали, читая надписи и помня горячие обсуждения русских побед в Татищевском доме в Пскове.

— Молодец! — Борис Петрович аккуратно закрыл коробку, передал артиллерийскому поручику. — А верно ли, братец твой сказывал, что у тебя особая тетрадь имеется, где имена и слова разные изъяснить ты тщишься?

— То правда, — Вася чуть покраснел. — У иных народов изданы Лексиконы особые, а у нас таковых николи не было; мечту имею…

— А что, к примеру, фамилия наша — Шереметевы — значит, не изъяснишь ли мне, — хитро прищурился фельдмаршал.

— Осмелюсь сказать, господин генерал-фельдмаршал, с учителем моим искали мы объяснения многим славным русским фамилиям в старых книгах, наших и иноязычных, и помню я, что ваш род идет от Беззубцовых, а слово «шеремет» происхождения восточного и на турецком языке значит «живой, быстрый», но почему оно сделалось фамильным именем Беззубцовых, неведомо.

— Запиши-ка сие, господин поручик Архипов. — Шереметев захохотал. — Бивали Шереметевы турок не раз, оттого и не Беззубцовы, да и ныне еще против супостата зуб имеем! Ну, брат Василий, утешил, ступай себе, чай, товарищи твои промерзли уж до костей. Что знаешь, от них не утаивай, делись знанием, тебе же прибыток будет. Скажи караульному, чтоб выкликал следующих. — Проводил взглядом Василия Татищева, повернулся к офицерам:

— Что скажете, господа? Поболе б таких Отечеству нашему…

А Вася, весь горя от пережитого волнения, миновал полутемные горницы и вышел на морозное солнце, на крыльцо, принял из рук Ивана свой старенький беличий кафтан и, запахиваясь поглубже, выдохнул: «Принят!» И тут же улыбающемуся Ивану: «Скажи, брате, кто этот Родион Христианыч, что с Шереметевым?» — «Как кто? Разве не знаешь? То полковой командир Боур». Вася, конечно, знал это ставшее уже славным имя, известное всем, кто следил за боевыми действиями русской армии на Севере, и снова взволновался: только что стоял перед Шереметевым и Боуром! Боур — командир русских драгунских полков в Прибалтике, тот самый преданный царю Петру иноземец Бэур, что ротмистром был в армии Карла XII, а в тяжкий для России сентябрь 1700 года, когда постигла нас неудача под Нарвою и полонили многих русских командиров, перешел от шведского короля, поправшего русское знамя, под это самое знамя, яко справедливейшее…

Из уст самого Автонома Ивановича Иванова спустя две недели братья Татищевы узнали, что фельдмаршал признал негодными 317 дворянских недорослей из явившихся на экзамен 1400. Из годных сформировали два полка, и там же, в Преображенском, начались воинские учения. Полк, в одной из рот которого оказались братья, учился засадному маневру, воинским уложениям, осаде крепостей, стрельбе из огнестрельного оружия по мишеням, штурму и разведке. Одну неделю то был полк передовой, другую — большой полк, потом — полк правой руки, левой руки, сторожевой, засадный или, наконец, полк ертоул, что означало разведку и особенно нравилось Василию. Было трудно в морозы зимою, однако поблажек давать не велено, и Вася вместе с братом согревались и ночевали в той же полковой избе Преображенского, расставшись с гостеприимным домом Иванова. Иван целиком погрузился в изучение воинских приемов, уставов и уложений, Василий любил только фехтовать на шпагах и саблях, а всякий свободный миг посвящал чтению книг. Его же, несмотря на молодость, назначили в помощь учителям математики и словесности, потому имел он допуск в книжное хранилище и просиживал там за полночь. Письма от отца были все более редкими, но писали часто учитель Яган Васильевич, а с ним — брат Никифор (ему исполнилось пятнадцать) и сестрица Прасковья десяти лет. Писала о своих успехах в ученье, желали братьям быть храбрыми солдатами, жалели их и завидовали им. Печалились, что по веленью мачехи батюшка приказал отдать школьные классы и обсерватории в Боредках и в Беленицах под птишные избы, а заниматься им приходится в крошечной каморке, куда переселили учителя.

Одно событие нарушило неуклонный строй полковых буден. Это случилось 19 февраля 1704 года, когда турецкий посол Мустафа-ага приехал в Москву, а с ним сам царь Петр со своими приближенными. Немедля прислан был в Преображенское указ царя одеть всех новиков в убор немецкой конницы и выстроить возле дворца в составе трех полков. Мустафа-ага был новым послом в Россию нового турецкого султана Ахмета Третьего. Мирный договор с Турцией 1700 года, столь важный для России в нынешних условиях Северной войны, необходимо было укреплять во что бы то ни стало. А между тем посол привез жалобы султана Петру на построение причерноморских крепостей Троицка, Каменного Затона, Таганрога и других, что будто бы нарушало мирный договор.

Царь находился в Москве уже два месяца, торжественно въехав в столицу сквозь трое триумфальных ворот, выстроенных по его указу в ноябре 1703 года, вместе с Шереметевым, Меншиковым и другими славными военачальниками. При этом Меншиков сам соорудил четвертые ворота, особенно пышные и богатые. Знали о том, что государь занят был все это время гражданским устройством государства, особенно финансами.

Петр — по правую руку новоназначенный генерал-губернатор всех завоеванных на севере городов и земель Александр Данилович Меншиков, по левую руку турецкий посол Мустафа-ага — с удовольствием оглядел прошедшие торжественным маршем отлично экипированные полки и тут же, оставив удрученного посла, бросился сам осматривать новиков, и немедленно всех, которые годились, писали в солдаты. На царе был длинный синий плащ-епанча, из-под которого виден преображенский красно-зеленый мундир, на голове — черный парик с крупными буклями и треугольная шляпа, на ногах — огромные ботфорты со стоптанными каблуками, а лицо Петра было оживленным и веселым, совсем молодым и таким же, каким увидел его маленький Вася Татищев еще в Измайлове.

В тот же вечер Василий читал в Преображенском свободным от службы солдатам начавшую выходить в прошлом году первую русскую газету «Ведомости о военных и иных делах, достойных внимания». Ему, рядовому драгуну Василию Татищеву, проходившему обучение для дальнейшего употребления его в боях с неприятелем, поручалось доставлять «Ведомости» в полк из Московского Печатного двора от директора оного Федора Поликарпова. Газета была небольшая, в восьмую часть листа, но, в отличие от давних рукописных «Курантов», предназначалась для всех, кто мог заплатить за нее одну — четыре денги[17], а иногда выдавалась народу бесплатно, хотя указ Петров гласил: «Куранты, по нашему Ведомости… продавать в мир по надлежащей цене… назначаются для извещения оными о заграничных и внутренних происшествиях. 15 декабря 1702 года». В один раз печаталось до тысячи штук, а 22 марта 1703 года вышло четыре тысячи.

«Ведомости Московского государства. В нынешнем 1702 году декабря в день 31-й Великий Государь наш, Его Царское пресветлое величество (или Великого Государя храбромужественное Московское войско)[18], преславно победив шведа на ратных местах, и многие грады, крепи и мызы его опустошив, в полон офицеров взял…»

Здесь же рассказывалось о подвигах первых партизан петровского времени: «Олонецкий поп Иван Окулов ходил с тысячью охочих людей за свейский рубеж, смело напал на шведов, побив 450 человек, воротился с рейтарскими знаменами, а из попова войска только ранено солдат два человека…»

2 генваря 1703 года: «Повелением Его Величества московские школы умножаются, и сорок пять человек слушают философию и уже диалектику окончили.

В математической штюрманской школе больше 300 человек учатся и добре науку приемлют…

Из Персиды пишут: Индийский Царь послал в дарах Великому Государю нашему слона и иных вещей немало…»

Особенно интересовали Василия Татищева сообщения о тех местах, где добывались железные и медные руды. Эти скупые строки переписывал он в тетрадь, а на нарисованных им ландкартах, где было так много белых пятен, отмечал, какой минерал или руда и где добывается. С Каменного Пояса приходили сообщения о добыче железной руды тульским кузнецом Никитою Демидовым, коему жалованной грамотой от 4 марта 1702 года передан был незадолго до этого построенный казною Невьянский железоделательный завод. Из-под Казани — о добыче нефти. «Из Казани пишут: на реке Соку нашли много нефти и медной руды, из той руды медь выплавили изрядну, от чего чают немалую быть прибыль московскому государству…»

«Ведомости» от 18 июля 1703 года: «В прежних Ведомостях объявлено о сыскании железа в Сибири, и ныне иулия в 17 день привезли к Москве из Сибири в 42 стругах 323 пушки великих, двенадцать мортиров, 14 гаубиц, из того железа зделанных… и такого доброго железа в свейской земле нет…»

По воскресеньям никогда не забывал Антоном Иванов прислать в Преображенское за братьями Татищевыми карету с приглашением к себе в дом. Здесь заботами хозяина солдаты могли переодеться в партикулярное платье, а подчас отправиться даже вместе с хозяевами в ассамблею или в театр. Бывало и так, что гости съезжались в самый дом Иванова.

В детские годы, когда бывал при дворе царицы Прасковьи Федоровны, видел Василий придворный театр. Заведен был он еще в год рождения нынешнего государя, и царь Алексей Михайлович, хотя и любил поглядеть, как представляли на сцене что-нибудь из библии, непременно после того шел в баню, чтобы грех смыть. Сын Алексея Михайловича решил вдруг сделать театр народным, а актеров подыскать за границею силами Посольского приказа. В 1702 году явилась в Москве труппа немецких актеров во главе с Иоганном Кунстом. И первой актрисой на русской сцене сделалась жена его Анна Кунст. После спектаклей, виденных в Измайлове — «Юдифь», «О богородице», «Рождество», — с интересом смотрелись в Комедиальной храмине переводные пьесы из античности: «Два завоеванные городы, в ней же первая персона Юлий Кесарь», «Александр Македонский». Повидали Татищевы и спектакль «Торжество мира православного» — в нем прославлялась победа русского Марса — царя Петра над Злочестием — шведами. Сама «храмина» выстроена была на Красной площади и вмещала 400 зрителей. По указу царя в театр можно было ходить повольно всем, а плата бралась: в первые четыре ряда 10 копеек, дальше — 6, 5 и 3 копейки. Указ велел «ворот, во дни как пиесы ставят, городовых не запирать и с приезжих указанной по воротам пошлины не имать для того, чтобы смотрящие того действия ездили в комедию охотно». «Для приезжих построить возле театральной храмины три или четыре избы, а Кунсту тому отдать в науку русских робят, детей подьяческих и посадских, дабы они выучились разным комедиям, аглицким вроде Шакеспеара, италианским маскам и прочему».

Охотно забегал, когда случалось быть в центре города, Василий Татищев в Славяно-греко-латинскую академию. Тут знали этого грамотного молодого солдата, позволяли пользоваться книгами. С началом нового века преподавание велось здесь только на латыни вместо прежнего греческого, и Василий пополнял свои знания чтением новых книг. В академии же увидел Вася замечательное торжественное театральное представление о взятии войсками Петра Первого Шлиссельбурга-Орешка. Кунст со своими немцами, несмотря на помощь актеров — пленных шведов, не одолел царев заказ, а тут сыграли славно, по-русски. И Вася унес в полковую избу к товарищам песню с этого спектакля, ибо был признанным запевалой в строю:

Ах вы детушки мои, солдаты,

Вы придумайте мне думу, пригадайте:

Еще брать ли нам город Орешек?..

Батюшка Никита Алексеевич прислал наконец из Пскова письмо. Писал о недугах своих, о том, что младшие дети все здоровы, и от учителя поклон передавал. Советовал от службы не отвлекаться, ибо впереди настоящие сраженья будут, где все то, чему учат в Москве, понадобится. Рассказывал и новости: государь-де осматривал остров Котлин в Финском заливе, в 30 верстах от Петербурга, и самолично вымерил фарватер между сим островом и мелью, против него находившеюся. И что теперь на той мели выстроена в краткий срок по плану государеву крепость и именована Кроншлот, а в начале мая привез он в Кроншлот артиллерию и сам расставил, тако же и батареи напротив, на Котлине, дабы шведам нельзя было к Петербургу с моря безнаказанно подойти. А Шереметеву повелел идти с Псковским корпусом под Корелу.

Письмо содержало и гордую весть о славной победе русских на Чудском озере. Читал это место из письма батюшки Василий всем своим товарищам-солдатам, рассказывал и о том великом сражении, что случилось там же 462 года назад, когда россияне под водительством князя Александра Ярославича, Невским прозванного, в прах разгромили немецких рыцарей. В начале мая нынешнего, 1704 года, умножив свои войска в Дерпте, шведы вывели в Чудское озеро под командой вице-адмирала Лошера 13 фрегатов с 98 пушками. Не было у нас на том озере военных судов, но был славный пример Петров, утвержденный в словах «небываемое бывает!». Генерал-фельдмаршал Борис Петрович Шереметев послал от своего корпуса часть псковской пехоты во главе с генерал-майором фон Верденом, приказав разбить врага. Сыскали только простые лодки в две пары весел каждая. Псковичи сели в эти лодки и у города Кастерека напали внезапно на шведскую эскадру. Три часа длилось сраженье. Все фрегаты сдались в плен, а вице-адмирал Лошер, видя такое, в отчаянье сам взорвал адмиральский фрегат на воздух.

«Ведомости» сообщили о назначении Романа Вилимовича Брюса, псковича по рождению, оберкомендантом Санкт-Петербурга. А старшего из Брюсов, Якова Вилимовича, когда по возвращении из шведского плена умер царевич Александр Имеретинский, государь пожаловал в генерал-фельдцейхмейстеры русской армии, поручив ему всю артиллерию в том же 1704 году. С гордостью узнавал юный Василий Татищев о подвигах земляков своих и еще уверенней печатал шаг в учебном строю на Преображенском поле.

…В последний раз перед отправлением из Москвы побывали Иван с Василием в гостеприимном доме Автонома Иванова 15 июня 1704 года, когда докатилась сюда весть о взятии войсками Шереметева города Дерпта. Карета медленно поднялась на Ваганьковский холм; братья вошли в прихожую и в сопровождении лакея отправились переодеваться. Аккуратно уложили на широкую лавку черные треуголки и серые мундиры новобранцев, сняли и изрядно разбитые солдатские башмаки с начищенными до блеска пряжками. Тут уже висело платье, специально приготовленное для торжественных случаев. Братья натянули на ноги плотные шелковые чулки, облачились в темно-коричневые бархатные штаны, доходящие только до колен и собранные сзади в складку, прикрепленную к поясу — сентюру. Штаны застегивались спереди на клапан; они сужались к колену и под коленом застегивались на одну пуговицу. Погрузив ноги в черные туфли на каблуке, с закрытым подъемом, с большими розовыми бантами, братья приступили к камзолу и кафтану. Камзол из плотной хлопчатой бумаги, простеганной белою ниткою, приятно облегал плечи и грудь. Поверх камзола надели столь же длинный кафтан, сшитый из того же бархата, что и штаны, — темно-коричневого, отделанного рисунком с эффектом стриженого бархата, на розово-коричневой тафтовой подкладке с вытканным по ней рисунком цветов; вокруг шеи застегнули широкую ленту с пришитыми к ней двумя отдельными кусками кружев, к которым пристегнут был еще бант. Оглядели друг друга и расхохотались от души, до того забавны показались себе в необычном для них наряде. Между тем все было сшито по самой последней моде и привезено по просьбе хозяина дома из той же театральной храмины Кунста сообразно мерке, снятой с солдат Татищевых загодя. Дополнили костюм обязательные парики.

Сегодня вечером в доме Иванова собрались гости, и гостиная отдана была под танцы. Церемонно раскланявшись с хозяевами, братья с удивлением увидели, что музыкантов в горнице нет, а в углу стоит большой темновишневый ящик, наподобие высокого бюро. «Сия музыкальная машина привезена из Франции и именуется „каллиопе”», — объяснил Автоном Иванович, облаченный также по моде в голубой кафтан на палевой подкладке. Он открыл нижнюю дверцу ящика и извлек изнутри несколько больших медных кругов. Каждый круг имел множество сверленных в нем сквозных отверстий, расположенных тем не менее в определенном порядке. Установив в машину один из кругов, хозяин дома повернул несколько раз рукоять сбоку и надавил на рычаг. Тотчас мелодичная музыка менуэта полилась изнутри машины. Василий, пристально глядевший внутрь, приметил, как в отверстия медленно вращавшегося круга просовывались маленькие молоточки, ударявшие в пластинки разных размеров, извлекая из них звуки музыки.

Гости заполнили небольшой зал, выстроившись парами друг за другом в колонну посреди него. Начался менуэт. Василий стоял рядом с младшей дочерью хозяина, веселой и говорливой шестнадцатилетней Лизанькой[19]. Иван — со старшей, двадцатилетней Варей, уже просватанной за пехотного поручика Глинского. И Лизу, и Варю учили братья, бывая у Ивановых, польскому языку, особливо модному в то время, а Иван, воротясь в полк, подолгу вздыхал о Варе, стесняясь рассказать о своем безнадежном чувстве младшему брату, все видевшему и подтрунивавшему над влюбленным.

В ожидании вступления к менуэту Василий любовался нарядом Лизаньки. Маленькая и изящная головка ее была украшена связанным на затылке узлом волос и спускающимися по длинной шее и обнаженным плечам двумя длинными локонами. Искусно сделанный корсет на металлических прокладках, украшенный наслоением из бантов и лент, стягивал необычайно тонкий стан, книзу мягкими складками нисходило длинное платье со шлейфом, задрапированным с одного бока и ниспадающим далеко назад. Василий стоит слева от Лизы, она обеими руками придерживает платье, его руки немного отведены от корпуса и обращены ладонями вниз. Вот они, как все танцующие, отдают друг другу поклон. Сделав поворот и стоя вполоборота друг к другу, кавалеры подают дамам правую руку. Вася чувствует в руке кисть левой руки Лизаньки и делает с левой ноги четыре па минуэта вперед, затем еще четыре, потом останавливается, и они поворачиваются вокруг: Лиза вправо, он влево. Кавалеры кланяются дамам, дамы отвечают низким реверансом. Нежно льется музыка, и кажется странным, что где-то гремят разрывы ядер и гранат, сшибаются в бешеной рубке лавины всадников, и удивительный русский царь, не слезая сутками с седла и не выходя из походной кареты, объезжает громадные пространства между Архангельском и Петербургом, подчиняя воле своей и людей, и самую стихию… Потом — ужин, беседа с хозяином дома о делах военных, прощанье с Лизой, — и вновь в обычных своих серых мундирах братья едут в полк, в Преображенское. Ученье заканчивалось, царь торопил офицеров с присылкой новиков под Нарву, а в июле пришел строгий указ выступать из Москвы.

Поутру ударили дробной россыпью барабаны. Над полем поднималась заря, и медленно, будто нехотя, проступали сквозь туманный полумрак контуры дальнего леса; засветились зубцы облаков на склоне неба, а над головами всадников среди угасших звезд странно и тревожно продолжал гореть пылавший во всю ночь «огненный змий» — неведомая крупная звезда с белым изогнутым хвостом.

Подобный «змий», только еще более по размерам, повис над Москвою 22 года назад, в начале 1682 года[20], когда умер царь Федор Алексеевич и на престол был возведен десятилетний Петр. Уже тогда предсказывали старые люди на Москве, что юный царь будет храбрым воителем. Под знаком хвостатого огня стрельцы учинили тогда кровопролитие в Кремле, вручили правление Софье и возвели Ивана в соцарствие Петру. Один Сухарев полк не принял участия в бунте, и замечательной красоты Сухарева башня поднялась в самом начале Троицкой дороги, на высочайшем холме, чтоб смотрение горизонта обеспечивать, а под сводами палат своих выполнять учение математическое и навигацкое. От Сухаревой башни легла дорога из Москвы на север, к Троице-Сергиеву монастырю, укрывшему некогда царя Петра от врагов. По дороге этой по цареву указу шли ныне спешным маршем полки новиков, дабы, отслужив молебен в монастыре, получив благословение, идти под Нарву.

Торопились. Лишь под валами древнего Радонежа остановился драгунский полк, чтобы напоить лошадей. Неширокая, но глубокая и светлая речка Пажа обожгла ладони и покрытые пылью лица, смывала чистою водою усталость людей и коней. Василий, подтягивая подпругу, спешил рассказать брату Ивану то, что сам слышал в воронежской деревне от столетнего деда Павлослава об отважном новгородце Радонеге, о городе Радонеже. Здесь, на этом вот берегу, простой деревенский отрок-пастух Варфоломей узрел видение, основал поблизости монастырь и стал знаменитым Сергием Радонежским, благословившим князя Дмитрия Ивановича Донского на его великий подвиг в Куликовской битве с ордами Мамая. Васю обступают драгуны, слушают его взволнованный рассказ, и ротные командиры медлят с приказом двигаться дальше, видя, как светлеют и оживляются лица солдат.

В монастыре Василий совсем не вслушивался в тягучие церковные слова молебна. Ему представилась вдруг эта самая площадь возле златоглавого собора, точно так же залитая лучами солнца, когда ее заполнили более трех веков назад полки московского князя Дмитрия. Стоящий рядом Иван стал, кажется, выше ростом, и не солдатскую треуголку снимает с головы, а держит в согнутой у груди руке златокованый шлем, похожий на маленький купол собора, и на поясе у него не драгунский изогнутый палаш, а большой и широкий меч русского богатыря, наполовину извлеченный из ножен…

Было дано три часа на послеполуденный отдых у монастырских стен. Василий пустил пастись коня Кубика, с которым пришел на Генеральный двор в Москве, а сам, сказавшись брату, поспешил осмотреть могучие стены. Более часа шел он вдоль неправильного четырехугольника монастырской стены, что тянулась почти на полторы версты. Семисаженной высоты и толщиною в три сажени стена состояла из громадных глыб известняка. Неприступная снаружи гладь расширявшейся кверху стены, как соты, была сплошь покрыта глубокими ячеями для пушечного и пищального боя, нижней и верхней линии. Машикули, варницы, брусьевые прямоугольные отверстия — в них вставляли изнутри брусья, по которым скатывали на головы врагов тяжелые бревна. На Водяной башне и теперь стоял огромный котел для кипятка и смолы. Вася внимательно осматривал стрельницы и выступы, точно рассчитанные неведомым строителем таким образом, чтобы не допустить приставку к стене штурмовых лестниц. Его предки, Татищевы, были среди двух с половиной тысяч защитников этих стен, в 1608–1610 годах выдержавших 16-месячную осаду польско-литовских войск. Они палили вдоль стен, отражая все приступы интервентов, кидали на них тяжелые камни, засыпали глаза известкой, устраивали смелые вылазки. Монастырь берегли и родные речки Кончура и Вондюга, рвы и овраги, утыканные заостренними кольями; повсюду был рассыпан «чеснок» — колючие шипы, непроходимые для конных.

От Водяной башни Василий пошел вдоль южной стены монастыря, мимо башен Луковой и Пятницкой, затем осмотрел западную стену с ее Плотничей, Келарской и Пивной башнями. В расщелины между камнями пробивалась зеленая трава, даже цвели васильки на трехсаженной высоте. Северная стена была почти черной, над нею стояли башни Утичья, Звонковая и Каличья. По тропе вдоль восточной стены Вася двинулся мимо Сушильной башни к башне Красной и вошел в находящиеся под нею Святые ворота в монастырь. В этот миг запел басово и звонко большой колокол Духовской церкви, выстроенной здесь в 1476 году псковскими мастерами. Это от них заимствовал опыт строительства храмов «под колоколы» татищевский крепостной гений Яков Бухвостов. Тотчас отозвались могучим перезвоном колокола Троицкого и Успенского соборов. Из митрополичьих покоев вышли настоятели с большими крестами на груди, к ним присоединились многочисленные монахи, и все они двинулись к зданию трапезной, богато украшенному каменной резьбою. «Сказывают, будто с нами пойдет под Нарву отселе монашеская рота. Уж нет ли тут новых Пересвета и Осляби?» — подумалось вдруг Василию…

Брат упрекает Васю, отчего тот пренебрег отдыхом, а юный драгун снова развлечен бесконечной далью, открывающейся с высоты седла. Они едут в переднем ряду, пыль не застилает глаза, и древняя Алаунская возвышенность радует всеми красками срединного лета. Дорога теперь ведет на запад, к Дмитрову; в том краю издавна селились Татищевы, и Вася смотрит на брата, а тот ответствует ему улыбкою.

Народ стоял молча вдоль дмитровских улиц, провожая полки. Вася вдруг узнал одного: то был кучер Егор Пшеничников, что возил их, стольников, к боярину Шереметеву в Спас-Уборы. Пшеничников тоже узнал братьев, спрыгнул легко с передка коляски, подбежал справа к Василию: «Батюшки мои, Иван Никитич, Василий Никитич, — вы-то куда?»

— Скажи, Егор, миленький, батюшке, ежели увидишь, он сюда, в Болдино собирался, мол, здоровы мы и на шведа идем, в Нарвию. И скажи, чтобы батюшка книги мои сберег, — кричит Вася, а Егора оттесняет с дороги молоденький унтер-офицер, и Егор машет издалека уже рукою.

Все селенья до самого Клина Василию хорошо знакомы по частым пешим хождениям здесь вместе с учителем: Покровское, Доршево, Бабайки, Воронино, мостик через реку Лутосню сразу за Бабайками. В Клину не остановились, лишь напоили лошадей в Сестре и по Тверской дороге, в поздних сумерках, достигли Волги. Спешившись и расседлав коня, Иван заснул мгновенно тут же, на траве, подложив седло под голову. А Василий, несмотря на усталость, вынул из ранца заветную тетрадь, карандашик — дар учителя и, задумываясь поминутно, принялся вписывать на чистый лист новое слово: «Волга — река в России, есть величайшая во всей Европе, начало ея в уезде Белой, из многих малых озер и болот изтекает и продолжается более 3000 верст, приняв многие великие реки, впадает близ Астрахани междо множеством островов в море Каспийское. Древние писали ея к морю 70 протоков. Имя сие сарматское, значит ходовая или судовая, по которой большие суда или паче торговые ходят. Но оное не далее как до устия Оки, а ниже имяновалась от сармат Раа, еже значит обилие. По пришествии ко оной татар в начале 13 ста названа от них Идель, Адель или Эдель, все сии имена татарские, значат обилие, привольство и милостивая. И сие ей имя весьма приличное, ибо кака река множеством различных рыб и к житью способными в пажитях и пашнях мест сравнится может ли, она способною к судовому ходу началась при монастыре Селижаровском, где с левой стороны из озера Селигера пришла немалая река Селижар. По ней городов: Ржева Володимерова, Зубцов, Старица, Тверь, Углич, Романов, Ярославль, Юрьевец, Кинешма, Балахна, Нижней Новгород, Василь, Кузьмодемьянск, Чебоксары, Казань, Синбирск, Самара, Сызрань, Саратов, Царицын, Астрахань. А работных людей, всегда на судах вверх и вниз ходящих и рыбы ловящих, по малой мере до милиона счислять можно».

Тверь прошли поутру: чистые, очень опрятные улицы города еще спали; в центре возвышался средневековый вал крепости, омываемый глубоким рвом. А сразу за городом замедлили движение: пришлось объезжать длинный обоз, от которого веяло неожиданно тонким ароматом. Даже строгий молоденький унтер-офицер (в его подчинении была команда, в которую входили оба брата Татищевы) не утерпел и спросил караульного солдата, что это такое везут в глубоких подводах, укрытых тонкими полотнами. Солдат ответствовал с важностью, что-де по цареву указу везут цветов в Петербург, и вынул из-за пазухи сложенный лист, который унтер-офицер передал Василию с просьбою прочесть. Письмо было к князю-кесарю в Москву, переписанное рукою уже московского писца для многих адресатов: «…как сие письмо получите, изволь, не пропусти времени, для нашего Летнего сада всяких цветов не помалу, а больше тех, кои пахнут… прислать с садовники в Петербург». И немало других обозов повстречали, что шли в город Петра из Московской земли, Новгорода, Воронежа, Киева, с Каменного Пояса и из Сибири, покуда за Бологовским погостом не повернули коней с новой Петербургской дороги на Новгород.

И снова спустилась ночь на поля, задул свежий ветер с Ильменя-озера, и над головами сотен всадников среди звезд вновь загорелся огненный хвостатый шар. «Ежели и под Нарвою будет так же виден, значит, проходит этот шар на большой высоте», — раздумывал Василий, понукая усталого Кубика. В Новгороде приказано было заночевать, дабы поутру одним переходом одолеть двести верст до самой Нарвы. Таков был указ царя, привезенный с берегов Финского залива гонцом. Татищевы отпущены были на ночлег в дом новгородского воеводы Ивана Юрьевича Татищева, двоюродного их дяди по отцу.

Дом воеводы стоял на берегу Волхова, близ кремля. Братья обрадовались и горячей бане с паром, и родственным объятиям Ивана Юрьевича, и щедрому ужину. Вспомнили, как с отцом и с матушкой да с дядей родным Федором Алексеевичем приезжали к Ивану Юрьевичу в Кашин в гости, какие дивные речи говорил тогда сродственник — боярин Михайла Юрьевич Татищев про молодого царя, про грядущее Отечества. Ныне матушки уж нет, отец Никита Алексеевич хворый с другой женою в Пскове сидит безвыездно. Прочли братья письмо отцово, присланное третьего дня в Новгород: благословляет старый воин сынов своих в бой во славу России. Пишет, что учитель вместо него побывал в этом году в Боредках, Беленицах и в Болдине, что книги и тетради Ивана и Васи сберегают Никиша и Прасковьюшка, тоже изрядно грамоту освоившие, что добрая их нянька Акулина Иванова совсем состарилась и живет лишь затем, чтоб еще разок увидать дорогих своих питомцев. И Васе вдруг до слез хочется поехать во Псков (а это так недалеко!), обнять отца, учителя, няню, младшего брата и сестрицу. Но Иван Юрьевич рассказывает уже о дяде Федоре Алексеевиче, который ходил за свейский рубеж дозорщиком (разведчиком), а в нынешнем году служит в завоеводчиках в полку ближнего окольничего и воеводы Петра Матвеевича Апраксина и ушел с тем полком в четвертый свейский поход в Ямбург и под Ругоев, и с ним вместе сражается с врагом 25-летний Артемон Татищев. Лицо Васи вновь суровеет, и даже письма сестер Ивановых из Москвы, с которыми братья танцевали перед отъездом, его не развлекают. Иван, вздохнув, прячет на груди письмо Вареньки, в котором она просит его дружбы и сообщает о своей скорой свадьбе, а Вася, не дочитав до конца письма Лизы, вкладывает рассеянно листок между страницами немецкой книги по механике и артиллерии, извлеченной из походного ранца.

Он еще записывает в тетрадь, борясь со сном: «Волхов — река великая в Великой Руси, начало из озера Ильменя близ Великаго Новагорода и продолжает течение чрез 170 верст, впадает во озеро Ладоское при городе Ладоге. На ней суть пороги немалые, но вниз пловущим опасности великой нет, а в большую воду и невидимы, так что и вверх суда входят парусом, если ветр способный. В сей реке часто случается воды течение вверх (рассказал дядя Иван Юрьевич), которое древние за какое-либо предзнаменование неполезное разумели, но понеже оное довольно известно, что единственно весною по вскрытии льда приключается, когда лед толстой вдруг взломает, то в уских местах так оным запрёт, что течению вниз воспрепятствует, из Волховца же быстро прибывающая вода, не могши вниз пройти, обращается вверх, и тако кругом неколико часов обращается, доколе лед оной проломит и течение свободно оставит. Имя сей реки видимо что сарматское, но что значит, мне неизвестно, новгородской же гисторик, слагая басню о древних владетелях, и сей реке сыскал произвождение от владетеля волхва. Волхв — гадатель и провещатель, но разумею тако, что ничего человек чрезъестественнаго учинить не может, но более сие находится в гисториях».

Братья уже встречали в Новгороде подводы, в которых везли с берегов Балтики раненых русских солдат. Но этот ночлег на чистых постелях в большой горнице воеводского дома, последний такой мирный ночлег, совсем не предвещает близких разрывов бомб и ядер суровой и настоящей войны. Поутру они надевают вычищенную и вымытую одежду, башмаки, им подают слуги оседланных, накормленных и отдохнувших лошадей. Братья спешат в кремль, где уже построился полк, готовый выступить.

В конце следующего дня гроза разразилась над всадниками, над дорогой, над лесом, подобная той, в которую попали Вася и его учитель в подмосковном лесу. Когда отбушевали потоки дождя, погасли молнии и умолк гром, насквозь промокшие драгуны-новобранцы увидели, как вздымаются под солнцем облака пара над лесными чащами. Небо прояснилось совершенно, и братья увидели перед собой широкую реку, ниже по течению, на левом берегу — город, окруженный стеною с бастионами. «Нарва…» — пронеслось по рядам. И Василий Татищев вдруг понял, что этот странный в лучах заходящего солнца город и есть Нарва, а прямо напротив Нарвы, через реку, на горе — Русская Нарва, или Иван-город, и что оба эти города — у Швеции, и там, где они стоят, — уже не своя земля. Били пушки, и дым, словно туман, вздымался над лесом, так же как этот пар после ливня в жаркий июльский день.

Командир оставил полк в полуверсте от стен осажденной Нарвы и поскакал представиться фельдмаршалу-лейтенанту Огильви, 60-летнему шотландцу, только вступившему в русскую службу, которому царь Петр поручил еще 30 мая осаду города. Вскоре подошел второй полк — Горбова, и Горбов тоже отправился вслед за Асафьевым к фельдмаршалу. Солдаты, не спешиваясь, оглядывали осадный фронт.

Здесь, думал Василий Татищев, осенью 1700 года мы получили страшный и беспощадный урок от шведов. Шесть тысяч наших солдат, убитых, потонувших, пропавших от голоду и холоду. Юному королю шведскому Карлу XII было тогда восемнадцать лет, столько же, сколько ныне Василию Татищеву. И никакого добра в юном сердце, лишь яростная, расчетливая жестокость и презрение к московитам. Ныне, утюжа своими полками Польшу, король одержим тем же презреньем к русским, он уверен в неприступности Нарвы и в железной выдержке коменданта города Карла Горна. Ныне, 29 июля 1704 года, когда он, Василий Татищев, пришел под эти стены…

Эскадрон, в котором находились оба брата Татищевы, расположился в сосновой роще, отделенной от нарвских стен лишь просторным лугом. Уже поутру братья знали все здешние новости, в их числе главную: царь Петр Алексеевич на шведских фрегатах, со шведскими знаменами и штандартами, одержав славную победу под Дерптом (русский город Юрьев), — Чудским озером возвратился под Нарву. Знали и о великой военной хитрости любимца государева Меншикова, когда русские переоделись шведами, а роль шедшего на выручку Нарве Шлиппенбаха взял на себя Петр, разыгравший притворное сраженье с полками Меншикова, на манер потешных боев в Преображенском. Старик Горн попался на удочку и поплатился третью гарнизона и пленением подполковника Маркварта. Знали о том, что привезена наконец из Новгорода тяжелая осадная артиллерия. И еще порадовались братья мужеству и стойкости дяди их Федора Алексеевича Татищева, ближайшего помощника командира полка Петра Матвеевича Апраксина, того самого Апраксина, который начальствовал гарнизоном в Ямбурге, в двадцати верстах на север от Нарвы. Выполняя приказ Петра, Апраксин и Татищев вывели в начале весны три полка пехоты да пять конных рот из Ямбурга и стали в самом устье реки Наровы при впадении в нее ручья Россонь. Возвели тут земляную крепость, дабы ни один шведский корабль не пришел с моря на помощь осажденной Нарве, и держат доблестно оборону уже четыре месяца, круша ядрами шведские суда. Всего лишь при восьми пушках остались и готовились умереть, но не уйти с места, когда пришла шведская эскадра под началом француза, вице-адмирала де Пру. По счастью, шторм разметал и заставил уйти вражескую эскадру, а Федор Татищев взял в полон несколько судов с провиантом.

Василий ночью оторвал-таки часок у сна и разглядел в разрывах облачных тот самый шар. Записал в тетрадь мысль свою о большой высоте движения небесного тела, сравнил с подобными примерами из немецкой книги Вольфа «Физика», что лежала в седельной сумке. С восходом солнца 30 июля было в войсках молебствие. Священники в тяжелых ризах с золочеными крестами в руках обошли обе громадные подковы войск, коими города Нарва и контр-Нарва (Иван-город) прижаты были к реке. Тотчас же началась канонада; бомбардируемый город вспыхнул. В подзорную трубу Василий видел крышу лаборатории в Нарве, в которой восемнадцать лет назад работал его учитель Яган Орндорф. Вася тотчас узнал ее по рассказам. Теперь он увидел, как с громким треском под ударами ядер взорвалось и рассыпалось здание лаборатории. Русские батареи и кетели окутались дымом и огнем от непрерывных залпов. Били по слабым местам в стене: бастиону Виктория, построенному еще Иваном Грозным, и с другой стороны — по бастиону Гонор. Из Пскова, где находились войсковые склады, непрерывно шли подводы с боеприпасом и снаряжением. Драгунские полки Асафьева и Горбова в деле не участвовали, но они были тут необходимы, ибо испытанных в боях драгун увели от Нарвы Аникита Иванович Репнин и полковник Рен навстречу корпусу Шлиппенбаха, дабы окружить последний под Везенбергом и уничтожить. Приказано было только перед самым штурмом промчаться обоим полкам под самыми нарвскими стенами с отбитыми у шведов знаменами. Василий несся галопом на своем буланом Кубике, не чувствуя усталости в руке, держал наотлет шведское знамя с разлапистым львом. Слышал только гул земли, стонущей под сотнями конских копыт. Гремели шведские батареи на стенах, огрызались бастионы ружейной пальбой. Краем глаза увидел: упал с коня дворянский сын Василий Ильин, с которым вместе пришли тогда в Москве на Генеральный двор, — и брат Иван ловко подхватил надломленное древко, поднял над головой, чтобы шведам виднее было и обиднее. Девять дней били русские пушки, покуда не рухнули старые насыпи и камни, образовав в стене зияющие проломы. Тогда драгуны стали резервом и заслоном на дороге, ведущей к Нарве, готовые в любую минуту спешиться и прийти на помощь пехоте, а та в отблесках зеленых ракет двинулась на приступ со стороны болота. Девятого августа овладели Нарвой. Василий Татищев увидел русские знамена на бастионах. Шестнадцатого сдался русским войскам и Иван-город.

…Худой, с закопченными порохом руками, в изодранной, пулями простреленной епанче, перед драгунским строем появился всадник. Снял с головы помятую пулями кирасу, крикнул:

— Татищевы есть?

— Есть! — отозвались Иван и Василий, и тут только Вася признал во всаднике дядю — Дядюшка Федор Алексеевич!

— Повелением государя надлежит вам обоим быть в Нарве при допросах пленных. — Передал эскадронному командиру письменный приказ и поскакал к городу. Иван и Василий последовали за ним.

В высокую залу Нарвского замка пленных офицеров вводили по одному. Спрашивали, кто родом, давно ли в службе, и определяли куда следует: иных — на Урал, в демидовские заводы, других — в Москву, обучать русских отроков в артиллерийских и инженерных школах. Допрос вели Шереметев, Апраксин и Татищев. Толмач, третьи сутки не закрывавший рта, валившийся с ног от усталости, очень обрадовался, увидав двоих свежих драгун, изрядно, как отрекомендовал Федор Алексеевич, ведавших по-немецки и по-шведски. Борис Петрович признал братьев, усадил возле себя Василия. Иван сел за другой стол, возле Апраксина и Татищева, где допрашивали желающих вступить в русскую службу и тут же оных записывали в полки.

Василий, почти не задумываясь, твердо выговаривал слова, говорил и за допрашивающего и за допрашиваемого. Вот в залу двое могучих гренадер ввели невысокого худощавого человека в немецком платье, лет за сорок, подбородок слегка выступал вперед, а пытливые серые глаза внимательно и живо, без страха взглянули на фельдмаршала и на юного толмача. Шереметев молвил важно:

— Кто таков?

— Кто таков? — машинально перевел вслед за фельдмаршалом Вася, и вдруг замер, ибо человек в немецком платье светло и ясно улыбнулся. Так улыбаться мог лишь один человек в мире, и Вася, забыв обо всем на свете, кинулся из-за стола.

— Милый, дорогой Яган Васильевич, учитель мой! — Повернулся лицом к фельдмаршалу:

— Прошу прощения, господин генерал-фельдмаршал! Сей человек мне близок, как самый родной. Это мой учитель, восемнадцать лет уже живущий в нашем дому.

— Ну, коли учитель, так отдаю его тебе. — Обратясь к гренадерам: — Отпустить с драгуном, возвратить скарб, коли был при нем. А мы тем временем передохнем, вишь, как жарко снова стало…

Вася кивнул Ивану, подхватил знакомый до гвоздика сундучок Орндорфа и, обняв учителя за плечи, вышел вместе с ним на улицу. Вместе пошли они по нарвским улицам, еще хранившим все следы недавнего приступа, вместе искали среди руин домик, в котором жил когда-то с сестрою учитель. Домик был почти цел, только крыша проломлена неразорвавшимся ядром, и на стук вышла седая, но с молодым лицом женщина и при постороннем русском драгуне сдержанно расцеловалась с братом. Присели на скамью. Орндорф был взволнован, смотрел вокруг просветленными глазами:

— Я ждал этого часа всю мою жизнь. Нарва снова русский город, как то и должно быть. Здесь нужен мой труд. Я отстрою дом и попытаюсь восстановить лабораторию. Мой труд нужен молодой России. И то, что я вижу здесь моего любимого ученика, есть доброе предзнаменование и лучшая мне награда. Прасковья и Никифор уже подросли, Никита Алексеевич отпустил меня в мой родной город. Неизвестные грабители отобрали у меня здесь деньги и паспорт, и ты, Вася, выручил меня из беды. Но со мной мои книги и мои инструменты и приборы. Я остаюсь здесь. В грозу я приехал во Псков, в грозу я и возвращаюсь в Нарву. А сердце мое остается с тобой, Василий Татищев!

Глава 4

От Нарвы до Полтавы

Драгунский полк Асафьева, сопровождавший обоз с нашими ранеными, в августе 1704 года пришел во Псков. Иван и Василий Татищевы нашли отцовский дом запертым и послали нарочного в Боредки уведомить отца своего об их прибытии. Сами оставались в полку, квартировавшем при войсковых складах в Завеличье. Отец Иикита Алексеевич приехал на третий день с меньшим сыном и дочкой. Приехала, одолевши хворь, и старая няня Акулина Евграфовна, с плачем обнявшая взрослых своих питомцев.

Царев указ вновь призывал к службе стольника и воеводу Никиту Татищева. Псковскому воеводе повелевалось употребить Никиту Алексеевича к строительству аптеки в городе для войска, а для народа — городских бань, «тако же и в Новгороде, ибо для народа баня суть главное лекарство». Бани же оные после того надлежало отдать в оброк; тут же прилагался собственноручно государем писанный устав о банном сборе из 13 статей: с бань во Пскове и Новгороде брать оброк с бояр, окольничих, думных людей и гостей по три рубля; со стольников и со всяких служилых, с помещиков и вотчинников, с церковных причетников и прочих — по одному рублю; с крестьян, казаков и стрельцов по 15 копеек в год. «Понеже государю и государству люди зело нужны, отменить наказание смертью», — говорилось в другом указе.

Никита Алексеевич приступил к новой должности, известив о том жену свою Веру, жившую барыней в Боредках. Василий же Татищев с благоволения Шереметева, дозволения полкового командира и с согласия губернатора нарвского Александра Даниловича Меншикова отправился на трофейной шведской шняве водным путем обратно в Нарву, дабы там с учителем своим, нарвским жителем Орндорфом библиотеку и лабораторию в порядок привесть и тем развитию наук споспешествовать, особливо же собрать материалы по географии, понеже государь Петр Алексеевич до конца года сего имеет намерение предозначить будущие границы России. В полк же ему, драгуну Татищеву, воротиться к зиме непременно.

И вновь счастлив был Василий обнять учителя и уйти с головою в столь любезную его сердцу работу. Гвардейцы, стоявшие в Нарве, расчистили место и возводили здание лаборатории, некогда украшавшее Нарву. Оно поднялось на прежнем фундаменте уже к середине октября, и солдаты стаскивали туда найденные в подвалах и на чердаках домов старинные книги, рукописи, подзорные трубки, компасы и всякую рухлядь, имевшую, по их мнению, сколько-нибудь «ученый вид». В полдень сестра учителя Марта приносила запыленным и счастливым обладателям сокровищ книжных кислое молоко в кувшине и каравай свежевыпеченного хлеба. Наскоро перекусив, вновь углублялись в работу.

Василий стирает пороховую гарь с темных, золотом тисненных плотных свитков. Читает: «Оливский и Роскилльский договоры между Швецией и Россией 1660 года». Это те самые кабальные для его родины договоры, что дали Швеции максимум территориальных приобретений. Старая гравюра изображает шведского короля Густава Второго Адольфа из династии Ваза, прозванного Великим. Текст, который Василий переписывает по-русски, повествует о дальновидном деятеле, который, воцарясь на шведском престоле, превратил страну свою в великую державу. Вася вспоминает облетевшие армию слова Петра: «Господа шведы — наши учители» — и углубляется в историю основанного Густавом Вторым города Гетеборга. Великий король очень заботился о закладке порта на западном побережье страны своей, тут он мыслил иметь форпост Швеции в ее заморской торговле, которая бы способствовала развитию промышленности. «Сами-то понимали верно, а вот соседей зачем обокрали?» — оторвавшись на миг от чтения, думает Василий, и ему вдруг становится ясной вся мудрость нынешних деяний царя Петра, заложившего в самом пылу войны в невской дельте город Санкт-Петербург.

Вот шведский король в 1619 году осматривает дельту реки Гета-Эльв. Он выбирает южный берег и строит гавань и укрепления с бастионами. Король проникается идеями голландского градостроительства, и опытные специалисты, приглашенные в страну, составили первый план города. Шведы не пренебрегали иностранными специалистами, в состав совета города вошли четыре шведа, три голландца, три немца и два шотландца. И вот с гравюры смотрит прекрасный город — крупнейший порт северных стран, защищенный надежными укреплениями. Подобно Петербургу, и Гетеборг окружали болота, нездоровый воздух вызывал периодические эпидемии, уносившие многие жизни. Василий выписывает те меры, которые принимались шведами для оздоровления климата. В Гетеборг везли для экспорта из горнопромышленных районов Вермланда железо со всех заводов. Вскоре новый город именуют шведским Лондоном и скандинавским Ливерпулем. Юный исследователь в военном мундире русского драгуна рассматривает план города Гетеборга, составленный в 1644 году. Вскоре этот план увидит царь Петр и учтет его особенности при строительстве русского города-порта, не ведая покуда, чьей рукою вычерчен на сером картоне тонкий рисунок. Типичные для Голландии каналы и геометрически строгие улицы. Прямоугольная сетка каналов и улиц, окруженных укреплениями с бастионами и рвами. С севера на юг прорезали город каналы, их заполнили водою, и тут образовались гавани, а одетые в камень набережные стали оживленными улицами. Вася вчитывается в поблекшие шведские надписи и снова изумляется: он видит двухъярусное строение форта Корона, сложенное из грубоколотого камня, в плане — в виде неправильного многоугольника; вдоль длинных стен прорублено по три окна-бойницы, вдоль коротких — по одному. Форт увенчан короной. Форт охранял город Гетеборг и именовался Кронфорт. Вася берет листы и спешит по крутой лестнице наверх, к учителю.

Иоганн Орндорф разбирал сваленное в беспорядке на полу снаряжение лаборатории, сокрушенно качал головой, тут же выполнял несложный ремонт монокуляров и бинокуляров, укладывая их в чехлы (иные трубы были в полсажени длиною), стирал пыль с буссолей и картушек компасов, живописных полотен старых фламандских мастеров, заодно принесенных сюда же солдатами. Вася показывает учителю находки, делится своими мыслями:

— У шведов есть Кронфорт, а у нас есть Кроншлот и Кронштадт и еще форты строятся. Недавно Меншиков и Роман Брюс отогнали неприятеля от Петербурга. Десант шведский заставили вернуться на корабли артиллеристы Кронштадта. Полковник Толбухин на Котлине счел прибитых к берегу тел до тысячи. Будет жить город на Неве, так ведь, Яган Васильевич?

— Будет вечно, Вася, у меня в этом нет никаких сомнений. И замечательно, что, как верно ты приметил, государь наш учится и не стесняется учиться. Но я, как философы Эллады, наблюдая войны, мечтаю о мире. Мальчишка король шведский, конечно, сразу не образумится, хотя самым мудрым королевским делом было бы признание безусловного права России на свои прибалтийские земли. Воин он талантливый, армия обучена лучшим образом — вот и будет гоняться за призраком славы. Но царь Петр мыслит выше и видит дальше — за всю Россию, за весь мир. И знаешь, Вася, мне думается, что войны уйдут с планеты нашей, Швеция никогда не станет более воевать, подружится с нами, а города Гетеборг и Петербург, в судьбах коих нашел ты много общего, как знать, может быть станут в будущем городами-друзьями, городами-братьями. Однако к делу. Ты не разучился еще составлять ландкарты, как мы то делали в Подмосковье?

— Я всегда старался помнить все, чему научился от тебя, Яган Васильевич.

— Вот эти старинные ландкарты прибалтийских земель изданы в Стокгольме. Нам предстоит означить на них новые границы Швеции и России, нанести новые города, проложить морские пути для торговых судов…

Эта осень в Нарве навсегда осталась в памяти Василия Татищева. Работа рядом с учителем, мудрый сонет, новые открытия. Они составляли карты по географии и ремонтировали сложные оптические и механические приборы, изучали горнорудное дело по шведским и немецким книгам и раскрывали пыльные исторические фолианты, читали стихи Саади Ширази, Алишера Навои и Публия Овидия Назона. Василий досконально изучил труды шведского архитектора и военного инженера Эрика Дальберга, зодчих отца и сына Никодемуса Тессина-старшего и Тессина-младшего. Его увлекли расчеты каналов Гетеборга и его фонтанов, использующих ключи с холмов Рамбергета. Вместе с учителем они проводят метеорологические исследования климата Нарвы и сравнивают результаты с данными Стокгольма, Лондона и Парижа, изучают соленый туман в Нарве, конденсат которого оседает в виде крошечных капель воды на ветвях деревьев. Среди множества книг сыскались труды на латыни двух великих современников — немца Готфрида Вильгельма Лейбница и англичанина Исаака Ньютона. С помощью учителя Василий постигает книгу Ньютона, изданную в 1687 году, «Математические начала натуральной философии», углубляется в основы дифференциального и интегрального исчисления. Они ставят опыты Ньютона в своей лаборатории: разлагают луч света с помощью четырехгранной стеклянной призмы, конструируют зеркальные телескопы. Когда солдаты заканчивают строительство башни над лабораторией, назначенной для астрономических наблюдений, Татищев с учителем с помощью тех же русских солдат устанавливают в башне телескопические трубы длиною в две и три сажени. Специальные зубчатые колеса поворачивали подставку тяжелых телескопов, позволяли наводить их в любую точку небосвода.

Еще подымался запах гари с неотстроенных после штурма улиц Нарвы, а два наблюдателя, используя безоблачную ночь, часами следили за «огненным змием», который уходил уже от Земли и виден был отчетливо лишь в телескоп: яркая сфера и за нею бледный, полупрозрачный конус-хвост. Между тем Нарва быстро поднималась из руин. Здесь, и только здесь хотел отныне принимать иноземных сановников царь Петр. Здесь была дана прощальная аудиенция турецкому послу: претензии султана по поводу строительства русскими крепостей окрест Азова царь отверг в грамоте, переданной послу, произнеся с гордостью: государь на своей земле волен, как султан на своей, о чем азовскому губернатору Толстому даны повеления. В Нарву же приехал и курфюрст Саксонии Фридрих Август, бывший с 1698 года также польским королем Августом Вторым. Карл XII громил войска Августа в Польше, заставил избрать польским королем Станислава Лещинского, и это вынудило Августа просить помощи у русского царя. Тотчас двинулись в Польшу 12 тысяч русского войска из двух соединений — одним командовал Аникита Иванович Репнин, другим — Борис Петрович Шереметев, русская кавалерия была отдана под начало Меншикова.

Топить печи в лаборатории было нечем. Василий, дуя на застывшие пальцы, обмерийал циркулем карту Курляндии, когда на улице по мерзлой земле послышался стук копыт и богатая карета, окруженная конными гвардейцами, остановилась возле лаборатории. Вася успел только крикнуть наверх учителю, как распахнулись двери, и в просторной комнате сделалось сразу тесно. Вошел царь Петр, с ним король Август, нарвский губернатор Меншиков и генерал-майор от артиллерии Яков Брюс. Петр шагнул к вытянувшему руки по швам Василию Татищеву, хлопнул по плечу: «Что, драгун, не рано ли воевать кончил? Молчи, знаю, знаю. Где у тебя тут курляндская ландкарта?» По лестнице сбежал вниз, вытирая промасленной тряпицей руки, Иоганн Орндорф. Расстелил перед государем большую географическую карту с новыми российскими границами. Петр, довольный, подозвал Брюса: «Гляди, Яков Вилимыч, сколь славный труд одолели молодцы. Карту сию умножить числом и отослать в Москву для школ наших».

Вася никогда в жизни не видал столь пышно одетых людей. Государя помнил он всегда одетым очень просто; теперь на нем был темно-зеленый преображенский мундир, на груди — сверкающий медный офицерский знак, двенадцать золоченых пуговиц, на поясе — офицерский красно-желто-зеленый шарф, шляпа солдатская черная, на портупее — шпага. Меншиков был еще наряднее, на шляпе — разноцветные перья; Брюс — в темнокрасном мундире, под шляпою — белокудрявый длинный парик. Но сиял в полном смысле слова король Август. На нем был бриллиантовый гарнитур баснословной стоимости, надетый для представительства русскому царю. Бриллиантами были усыпаны пуговицы камзола, пряжки башмаков, ордена на груди, ножны и эфес шпаги. Сияние разлилось в полумраке осеннего дня, проникавшего отчасти лишь в помещение лаборатории. Среди живых русских лиц лицо короля было румяным, напудренным, глуповатым и бесстрастным. В дверях теснилась многочисленная свита. Не долее пяти минут длилось пребывание высоких гостей в лаборатории Орндорфа, но отданные царем распоряжения были тотчас исполнены.

Прежде всего лаборатория была поставлена на топливное и харчевое довольствие по гарнизонным нормам. Затем явились два картографа-поляка, молодой химик-немец и два русских солдата в помощь. Государь прислал в дар токарный станок и свой портрет, гравированный в Германии с портрета 1697 года, написанного после взятия русскими войсками Азова живописцем Кнеллером. Меншиков с дозволения царя разрешил Василию Татищеву трудиться в лаборатории нарвской до весны, представляя всякий месяц подробные отчеты. Брюс письмом просил немедля изучить взятую у шведов артиллерию, найти выгоды оной супротив нашей и все ему подробно описать, ибо имеет он, Брюс, повеление государя прибавить в Нарве и Петербурге военных снарядов до 7000 трехпудовых и 700 девятипудовых, а число артиллеристов умножить до 600 человек. Перед самым же Новым годом приехал из Москвы артиллерийский поручик Архипов. От него проведали нарвские ученые о том, что недавно на пути из Нарвы в Москву царь сделал остановку в Вышнем Волочке и осмотрел реки Тверцу и Мету, определивши соединить их, а там и Балтийское море с Каспийским, дабы путь был из Индии в Петербург, часть коего была пройдена от Твери купцом Афанасием Никитиным. Архипов взял несколько карт и поспешил в Петербург. Сказал только на прощанье, как торжествовала Москва 14 декабря. Государь-де въехал в Москву через 7 триумфальных ворот, из коих самые великолепные были сделаны пожалованным в генерал-поручики Меншиковым. Под дробь десятков барабанов ведены были по улицам генерал-майор Горн и с ним 159 плененных при Нарве офицеров, несено 40 знамен и 14 морских флагов, везено 80 пушек. При воротах звучали торжественные речи: митрополит Стефан Яворский, ректор Славяно-греко-латинской академии, начальники школ, учителя и ученики говорили слова поздравления Петру. И народ московский в первый раз мирился с нововведениями, изумленный видом пленных шведов и попранного их, доселе непобедимого, оружия.

Особенно радовала Василия Татищева присланная сюда, в лабораторию, стопа русских книг из Москвы. Усевшись за столом под портретом Петра, он с жадностью перелистывал страницы. Вот «Действо о семи свободных науках», изданное недавно. Это пьеса, разыгрываемая на сцене, но действуют в ней герои необычные: Грамматика, Риторика и другие науки. Монолог Грамматики, разъясняющей свои составные части, Вася декламирует вслух:

Аз убо грамматика, художеств известна,

В действе есмь глаголати и писати вместна…

Просодия — часть грамматики, обучающая стихосложению:

Просодия же учит вся стихи слагати,

Во еже бы метрами чтоб прелагати

Согласно.

Именно грамматика открывает пути ко всем иным наукам: «До протчих всех наук мног народ повела охотно».

Ночевали почти всегда прямо в лаборатории. Вечером приходила Марта, сестра учителя, разливала по чашкам душистый чай, который сберегла во время пожара, и Иоганн Орндорф, вспоминая нежданное посещение царя, говорил, смеясь:

— А что, Васенька, каков показался тебе король польский и курфюрст саксонский Август?

— Я ослеп, Яган Васильевич, от блеска бриллиантов. Как это он ходит в таком богатстве, по дорогам ездит, ведь даже один алмаз, коли упадет, убыток страшный. А сам король надутый и важный.

— То-то что надутый, — смеется от души учитель. — Ты, брат Василий, не разглядел с перепугу, что вместо брильянтов у короля стеклышки. Настоящие-то гарнитуры — бриллиантовый, жемчужный, рубиновый — хранятся в сокровищнице курфюрстов в Дрездене и практически никогда никем не надеваются, разве что невесть по какому изрядному случаю.

Марта стелет постели на низких дубовых скамьях, гасит свечу, и потом еще долго слышится из соседней комнаты ее молитва, звон убираемой посуды, шелест аккуратно укладываемых рукописей.

А утром, в шесть часов, когда еще темно за окнами, учитель и его люди снова работают. Василий внимательно изучает свежеизданный славяно-греко-латинский букварь своего московского знакомого директора типографии Федора Поликарповича Поликарпова-Орлова. Сей же автор издал и своего сочинения «Лексикон треязычный». На обложке красиво выведено новыми гражданскими литерами: «Алфавитарь рекше Букварь славенскими, греческими, римскими письмены учитися хотящим и любомудрие, в пользу душеспасительную, обрести тщащимся. 1701 год». Василия очень радует вступление к обоим изданиям, наполненное гордостью за «мудролюбивый русский народ». Как замечательно обыгрывает слово «слава» автор: «От Славы славенский и род, и язык преславное свое начало восприяша, а язык наш славенский славе соименный, яко поистине отец многих языков, благоплоднейша. Понеже от него аки от источника неисчерпаема, прочим многим произыти языком, сиречь польскому, чешскому, сербскому, болгарскому, литовскому, малороссийскому, и иныи множайшим, всем есть явно. Немалую же и отсюда наш язык славенский имеет почесть».

Учитель одобрил начатый Василием Татищевым в особой тетради лексикон многих слов, названий, понятий. И посоветовал изучить со вниманием поликарповский «Лексикон треязычный, сиречь речений славенских, еллиногреческих и латинских сокровище из разных древних и новых книг собранное и по славенскому алфавиту в чинах разложенное», ибо содержит он многие понятия, впервые в литературную речь автором введенные.

Рассматривал Василий и светские трактаты об иконописании и музыке, появившиеся в середине прошлого века. Все живое воплощаться должно живоподобно, — указывается в них. В интересной форме письма к другу своему Симону Ушакову пишет Иосиф Владимиров «Послание некоего изуграфа Иосифа к цареву изуграфу и мудрейшему живописцу Симону Федоровичу». Среди книг находит Василий уже знакомые ему «Вертоград многоцветный» Симеона Полоцкого и просветительские труды Николая Спафария. Среди иноземных — книга на французском языке философа Рене Декарта «Рассуждение о методе». И язык французский Василий непременно решает изучить в будущем. Внимание его привлекает «школьная драма, что представляется действием благородных великороссийских младенцев в новосияющих славяно-латинских Афинах, в царственном богоспасаемом граде Москве». Читает он названия современных пьес: «Ужасная измена сластолюбивого жития с прискорбным и нищетным», «Сципио Африкан», «Владимир», «Освобождение Ливонии и Ингерманландии отечества россияа», «Божие уничижителей гордых уничижение» — в них история всемирная и отечественная и современные события.

Так в трудах вседневных проходит зима 1704/05 года. Весной были отосланы Брюсу подробные отчеты об артиллерии шведской. В апреле рядовому драгунского полка Василию Татищеву предписано ехать немедля в Полоцк для вступления в полк. Простившись с учителем и его сестрою, оседлав верного Кубика и снарядившись, Василий отправился в путь. Уезжая, просил учителя сохранить его тетради и книги.

По дороге заехал он во Псков и обнял тут, не ведая, что в последний раз, своего доброго отца, разводившего за Великой аптекарский огород. Побывал в родных Боредках, где был холодно встречен мачехою и душевно — няней Акулиной Евграфовной, поселившейся в старой школьной комнате вместе с Никифором и Прасковьей. Так втроем и проводили они до околицы дорогого Васеньку. А он не утерпел, заглянул еще в Выбор, что на речке Милье. Отыскал залившуюся слезами тетушку свою, жену дяди Федора Алексеевича, узнал, что приемный сын их Степушка, он же Степан Васильевич Татищев, служит в Новгородском полку, о чем писал недавно из Польши, и был уже ранен в бою. Узнав от Василия, что Федор Алексеевич ее жив и храбро бился со шведом под Нарвою, усадила племянника за самовар, велела вычистить и накормить коня, упрашивала заночевать, HQ. Вася торопился в полк. И к вечеру того же дня въехал уже в Полоцк.

Еще переезжая по мосту Западную Двину и любуясь вставшими перед взором храмами, Василий вспомнил слова из старинной «Повести временных лет» XII века: «В лето 862 прия власть Рюрик и раздай мужем своим грады: овому Полотеск, овому Ростов, другому Белоозеро». Самый старинный город западнорусских земель, живая история Отечества взволновали сердце и ум. Полк, куда спешил юный драгун, стоял в старом замке, на левом берегу реки Полоты, впадавшей здесь в Западную Двину. Тут нашел он брата Ивана, с которым не виделся целую зиму. Они долго говорили об отце, о родных местах. Потом Иван заснул, а Василий раскрыл тетрадь и стал записывать историю этого замка, куда забросила его судьба. Он писал о легендарном полоцком князе Рогволде и дочери его Рогнеде, о киевском князе Владимире Святославиче, двинувшем свои рати на Полоцк, чтобы овладеть Рогнедой, о смерти Рогволда в бою и насильственной женитьбе на дочери его князя Владимира. Как пыталась она убить немилого мужа и была за то отправлена обратно в полоцкую землю с малолетним сыном Изяславом. Изяслав и внук Рогнеды Брячислав выстроили этот замок на высокой горе над Полотой, и уже сын Брячислава, знаменитый полоцкий князь Всеслав окончательно порвал с Киевом и стал полностью самостоятельным. Тогда-то и поднялся в Полоцке огромный Софийский собор, который византийские мастера строили 22 года. Вспомнил Василий и Спасскую церковь, связанную с именем замечательной просветительницы XII века Евфросиньи Полоцкой.

Василий успел в свой полк как раз накануне выступления в поход. Сам царь Петр, остановись в небольшом доме, где жил перед уходом в Москву Симеон Полоцкий, созвал военный совет для обсуждения дальнейших действий. Совещались Шереметев, Огильви и Репнин, соединившиеся в Полоцке. Прежде всего Петр повелел под страхом смертной казни запретить войску обижать жителей. Генерал-фельдмаршалу Шереметеву положено в военном совете идти с генерал-поручиком Чамберсом и Розеном в Курляндию на Левенгаупта, чтобы как можно скорее отрезать его войска от Риги. Для скорости идти решено одной только коннице в 11 полков.

Всего этого Василий Татищев, конечно, не ведал. Он просто шел в походной верховой колонне, терпел и голод, и усталость. Конь его ступал по белорусской земле, по литовским дорогам. Полк шел по пятам армии Левенгаупта, выполняя повеление Петра: если Левенгаупт засядет в Митаве, то осадить ее. Получив известие, что Левенгаупт вышел из Митавы, оставив там небольшой отряд, Шереметев направил к Митаве генерал-майора Родиона Боура с 1400 конных. И вновь Василий Татищев оказался в числе оставшихся с армией Шереметева. Он узнал лишь о победе Боура, приведшем в русский лагерь 6 пленных офицеров, 72 унтер-офицера и рядовых; 8 знамен шведских и две пушки — таковы были трофеи. Снова началось преследование по дорогам Курляндии, пока не остановились на возвышенной Мур-мызе, отрезая дорогу Левенгаупту на Ригу и в Митаву и вынуждая его тем самым к сражению. В Митавском замке укрепился сильный шведский гарнизон и находился артиллерийский магазин.

Сражение началось 15 июля 1705 года. Когда рассвело, Василий Татищев увидел прямо перед собой, в полуверсте, синие цепи шведской конницы, на левом фланге — большой обоз, полуукрытый в ольховой роще и защищенный земляным валом. Немедленно ударили шведские пушки и ружья стрелков, засевших на высотах. Первые пули просвистели над головами драгун. По команде полк пошел в атаку. Василий пронесся с ходу сквозь неприятельскую цепь, повернул коня и с тыла врезался в гущу рубки. Он увидел бледное лицо высокого шведа, свалившего палашом двух наших драгун и оборотившегося к нему. Закрываясь саблею от удара, Василий заметил, как бросился между ними Иван Татищев и, умело отразив удар врага, скинул того ударом сабли наземь. В ту же секунду над головой Ивана взметнулась чья-то рука, и Василий, не помня себя, ударил по этой руке, которая вместе с саблею полетела под ноги его коня. В бешеной свалке, отбивая удары, Василий следил только за тем, чтоб не исчезла с глаз его фигура брата. Звон сабель, пистолетная пальба, крики и брань на всех языках, ржанье коней — все смешалось. Разрядив пистолет в мелькнувший перед глазами синий мундир, Вася услыхал предостерегающий крик брата и, оглянувшись, увидел скакавшего прямо на него усатого шведского рейтара с поднятым над головою палашом. В этот миг, отражая чей-то удар, он почувствовал, что сабли более нет в руке. Швед был в десяти саженях и, как показалось Васе, улыбался (или крик искажал его рот). «Вот и все», — мелькнуло в голове, но руки сами собою подняли от седла увесистый ствол ручной драгунской мортиры. Сильно ударило в плечо, пламя ожгло ресницы. Шведский конь взвился на дыбы, сбросил всадника в трех шагах от Василия.

Полк Асафьева смял левое крыло шведской конницы и, несмотря на приказ оставаться на месте, бросился к обозу. Драгуны спешились, сбили охрану и принялись грабить шведский обоз. Один только эскадрон, послушавшись команды, остался возле пушек. Сам Асафьев лежал на окровавленной епанче с разрубленным плечом. Его подняли и в сопровождении десяти всадников понесли туда, где был командный пункт Шереметева. Оттуда скакал уже со своей свитой начальник всей царской гвардии генерал-поручик Иван Иванович Чамберс, он же шотландец на русской службе Джон Чамберс, честный, как все шотландцы, преданный, как все шотландцы, дружный с Огильви и всеми Брюсами.

— Вернуть полк от обозов! Охранять пушки, глаз не спускать… Ты, — ткнул пистолетом в грудь поручика, — ты командир, отвечаешь мне за левый фланг! — И ускакал туда, где кипел бой.

Василий не помнил, как наступил вечер, как брат пытался заставить его есть солонину и лечь отдохнуть. От обозов слышались пьяные крики, в голове гудело. Лишь под утро он забылся сном, но тотчас же крики «Шведы идут!» прогнали сон. Он вскочил в седло щипавшего траву Кубика, сжимая в руке шведскую саблю. Холм, на котором они находились, был со всех сторон окружен неприятельской пехотой. Поручик, оставленный за командира, приказал развернуть пушки. Все тринадцать ударили ровным залпом, в другой раз не успели зарядить: враги нахлынули сзади, завязалась рукопашная. Не успевший сесть в седло Иван Татищев швырнул в голову наседавшего на него с саблею шведа пустой ящик, подхватил упавший пистолет, выстрелил в грудь другого. Покачнулся, поискал глазами брата, упал, зажимая окровавленный бок мундира. С диким криком Василий принялся рубить и крестить саблею перед собой, пробиваясь к брату. Упал пронзенный пикой поручик, русских оставалось у орудий не более пяти человек, но бились все отчаянно, и никто не помышлял о сдаче в плен. Их стаскивали с коней, рубили саблями. Кубик взвивался на дыбы, всадник размахивал саблею уже один. Разом грянуло со всех сторон несколько выстрелов, и последнее, что увидел Василий, была его бегущая кровь из груди на конскую гриву…

Из 7000 шведов, вышедших на поле брани, в Митавский замок вернулось три тысячи. Ночью Левенгаупт скрытно выступил из Митавы на север и, пройдя спешно 40 верст, заперся в Риге. Вскоре под ударами двух пехотных и одного драгунского полка (под началом бомбардирского капитан-поручика Керхина и полковника Балка) сдалась крепость Бауска. Путь в Польшу на сближение с армией Карла был свободен, но Петр решил иначе: он указал дерптскому коменданту Нарышкину взять инженеров и ехать от Пскова до Смоленска, дабы сделать линию обороны от реки Великой до Днепра, защитить броды, а дороги направить в болота, коли вздумает король шведский двинуть полки свои на Москву…

Александр Васильев, двадцатилетний крестьянин из подмосковного сельца Болдино, одетый в драгунский солдатский мундир, попал в Литву в первый раз. 1 сентября попрощался он с матерью и сестрою, а через три дня подъезжал уже к Вильне. В версте от города велено ему было сыскать жилье для постоя его господина — поручика драгунского полка. Поручик доставлял русскому гарнизону в Вильне, коим командовал князь Аникита Иванович Репнин, конную артиллерию из Москвы. По передаче оной указано ему было, господину поручику, дождаться приезда государя из Варшавы и Гродно, где он изволил делать войскам русским смотр.

Жилье для поручика Васильев нашел скоро: на высоком берегу реки Вильны стояла чистая и пригожая деревушка, где жили литовские рыбаки. Хозяин Ионас Каушакис немного разбирал русскую речь; его дом был на самом берегу, у обрыва, за домом — небольшой сад, деревья сгибали ветви под тяжестью антоновки, которой уродилось в этот год несметное множество. Хозяйка — ее Васильев назвал сразу Эльзой Михайловной — весь день хлопотала то на огороде, то возле коров, то у печи. Быт был здесь знакомый, крестьянский, и Александр с удовольствием включился в него, помогая хозяевам то тут, то там. В конце деревни возвышался кисличный костел, темно-красный, с двумя острыми главами. Оттуда ввечеру доносились незвучные отрывистые удары колокола.

Вот и нынешним вечером едва отзвонил колокол, как на дороге, ведущей к дому, показался русский офицер верхом на коне. Здешние дома не имели, и то было непривычно россиянину, ни прясла, ни ворот, ни калитки, а поэтому всадник виден был издалека. Конь буланой масти шел веселой рысью, спрыгнувший с седла офицер был худощав и довольно высок, из-под шляпы видны были темнокудрявые волосы, по-юному сияли карие глаза из-под широких дуг черных бровей, только черты лица, несмотря на округлую их приятность, стали как-то жестче и серьезнее. Офицер выглядел совсем ровесником Васильеву, которому отдал поводья: «Поводи малость Кубика, не спеши разнуздывать, Александр!» — и поспешил в дом. «Слушаюсь, Василий Никитич», — отозвался Васильев, поглаживая бархатистую шею коня, косившего умным глазом в сторону уходящего хозяина.

Татищев, — а это был он, — чуть прихрамывая, вошел в горницу, умылся, плеснув в лицо несколько пригоршней студеной воды из медной лохани, утерся льняным лоскутом и прилег на широкую лавку у высоко поднятого окошка. Сентябрьский вечер был сух и тепел, стояла тишина, только слышно было, как журчит река под обрывом да падают за домом тяжелые яблоки. Легко и грустно думалось в такие мгновения о пережитом.

…О том, чем завершилось то памятное сражение под Мур-мызой в Курляндии, Василий Татищев узнал нескоро. Девять суток был он без памяти, а когда очнулся, увидал над собою незнакомое и юное лицо монахини в черном покрывале, и подумалось бы непременно, что уж сие в иной жизни вершится, но глаза монахини были такие сострадающие, синие, земные, что вера в жизнь возвратилась. Еще день молчала его сиделка, принося питье и пищу, потом, уступая его настойчивым расспросам, объяснила, что находится он в Смоленске, в монастыре, тут же и брат его в соседней келье лежит и еще трое драгун и что говорить много господину офицеру не должно, понеже слаб он и саблею поранен жестоко. Когда девушка вышла, Василий, превозмогая боль в груди и в ноге, приподнялся и задвинул подальше в угол стоявшую рядом с его ложем икону: больно страшен казался темный лик святого. Потом попросил поднять маленькое оконце наверху, чтобы поболе было воздуха в тесной келье. Когда вдвоем со старцем монахом девушка снимала с груди окровавленную повязку, Василий потерял сознание…

Шло время, и молодость возвратила силы. Он уже ходил, опираясь на палку, ухаживал за старшим братом своим Иваном, насквозь простреленным шведскою пулею, но тоже медленно поправлявшимся. Он знал уже, как выручили их тогда подоспевшие пехотинцы генерала Чамберса, как, признав за убитых, везли на подводе до самого Полоцка, куда велено было доставлять для опознания павших дворян, как верный конь его Кубик, переданный другому драгуну, ушел за ним, Василием, и нагнал его почти у самого Полоцка, не отходя более от подводы. Лекарь из немцев, осматривавший убитых, по счастью, определил братьев Татищевых живыми, и они двинулись с обозом раненых в Смоленск, на древнюю землю их предков, что когда-то княжили здесь. Два года минуло с той поры, а в памяти все светло, словно вчера было.

Вскоре они с Иваном так окрепли, что сумели отправить письмо во Псков отцу. Письмо долго бродило по городам и весям, покуда сыскало Никиту Алексеевича. Ответ из Болдина привез статный и ловкий парень Александр Васильев, коего отец посылал состоять неотлучно при раненых сыновьях своих. Отец писал, что много работает, обстраивает Болдино, особливо обсерваторию, памятуя, как она любезна Васеньке, много новых хозяйственных служб завел. Помогает ему в работе подросший Никифор, а дочь Прасковьюшка по весне огород засевает сама и цветники тоже. Извещал отец детей своих, что наведал его в Болдине бывший проездом сам генерал-фельдцейхмейстер Яков Вилимович Брюс и утешал его надеждою, что оба сына Татищевы живы, а за подвиг их произведены государем в чин поручиков. Брюс интересовался картами уезда, составленными еще Орндорфом, астрономическими приборами, много говорил о родном своем Пскове. И оставил им, Брюсом, изготовленную мазь на соке сосновом, что сабельные раны залечивает.

Братья перечитывали письмо отцово по многу раз, а мазь земляка-генерала очень помогла Василию излечиться от раны на груди. Яков Вилимович ехал через Болдино в пожалованное ему за службу царем именье Глинки, что на реке Клязьме в сорока верстах на восток от Москвы. Тут же, рядом, заведен был по цареву указу завод для выделки лосиных кож на армейскую амуницию. А из брюсовых Глинок пошли гулять по Московии страшные и диковинные легенды о чудесах, заведенных там «колдуном-генералом», хотя сам «колдун», бывший постоянно при армии, наведывался в деревню свою лишь случайно. И Василий загорается мечтою побывать в диковинном подмосковном имении знаменитого своего земляка.

Из новостей, привезенных в Смоленск тогда Васильевым и сообщенных в других письмах от отца, узнавали братья Татищевы о том, что во исполнение указов Петра в Псковском уезде ткут и шелком вышивают знамена для судов русских, что по рекам и озерам ходят, ибо отныне все речные суда должны плавать под флагом. К походной армейской канцелярии повелено брать с 20 дворов по человеку в подмосковных городах Дмитрове, Переяславле-Залесском, Рузе и Звенигороде, и из Татищевой дмитровской деревеньки Горки ушел к войску крестьянин Иевлев. Наладил Никита Алексеевич у себя в Болдине тертый табак производить, тоже царев указ исполняя: на фунт табаку добавляется по фунту и 38 золотников золы, бумаги на обертку 56 золотников, и продает оный табак по 18 копеек за фунт. Поведено также для каменного строения в Кремле и Китай-городе везти в Москву камень и песок из городов, за сто верст отстоящих от оной. Так что Никита Алексеевич весь в заботах пребывает, но паче всего за сынов своих рад, что славный род Татищевых не срамят на поле брани.

Помнит Василий и книги на греческом, латинском и иных языках, что сыскал, в подвалах монастыря в Смоленске. Настоятель гневался, что богослуженье поручик Татищев пропускает, а тот весь ушел в чтение. Еще бы: ведь тут оказались неведомо как попавшие в подвалы «Ораторские разговоры на латинском языке», «Книга действа Александра Македонского о войне», «Книжка метафизика, рукописная на немецком языке», «Книга лифляндская геометрия», «Книга письменная, морская, переведена с шведского языку 1701». Все это скрашивало монастырское унынье. Василий ухаживал за медленно выздоравливавшим Иваном и вновь углублялся в книги. По счастью, и походная сумка, притороченная к седлу, не успела пропасть: ее принес на себе верный Кубик, за которым теперь имел добрый присмотр Александр Васильев. Парень он оказался сноровистый, привозил из города припасы съестные, иной раз тайком и вина, а главное — доставлял свежие новости. Братья перечли множество найденных здесь курантов иноземных и календарей: «Куранты польские», «Гамбургские ведомости», «Куранты, или газета италианская», «Лондонские ведомости с переводом, что происходит в парламенте». Александр привозил и петровские «Ведомости», особенно радовавшие. Читалась почасту «Тетрадка на немецком языке о употреблении лекарства от разных болезней, печатная». А «Ведомости» сообщали, что указом царя по собственному его величества плану на Москве, при реке Яузе, строются первая в России военная госпиталь, а при ней — иностранные лекаря и театр анатомический и еще ботанический сад.

Царь Петр приехал в Смоленск 1 февраля 1706 года и был тут три дня. Помнит Василий, как пошли тогда по городу слова государя о зверствах короля Карла, чинимых над пленными русскими солдатами, и все оттого только, что пожелал он, Петр, иметь порт на Балтийском море, не помышляя никогда ни о каких завоеваниях. Уже похвалялся Карл публично, что говорить о мире станет с царем лишь в Москве, уже, повергший Польшу, готовился он к вторжению всею армией шведской в Россию.

15 марта 1706 года (этот день запомнил Василий Татищев на всю жизнь) царь Петр Алексеевич вновь приехал в Смоленск. Повелено было формировать новые драгунские полки из разночинцев и обучать новобранцев драгунскому строю, а для того сыскать среди раненых драгун тех, кто опыт имеет. Десять поручиков были отобраны в Полоцке и в Смоленске, в числе их — поручики Иван и Василий Татищевы. В тот же день явились они к коменданту Головкину принимать новобранцев, в тот же день увидели Петра, поздравившего их поручиками и повелевшего немедленно учить новиков и укреплять их силами Смоленск. Из рук царя принял Василий чертеж кронверка с фланками, который надобно было соорудить перед мостом, а по сию сторону — бруствер. Под семью башнями у Днепра царь указал сделать пороховые погреба, посад перенести в другое место, ибо вернее всего король шведский на Москву прямым путем пойдет.

С этого дня братья виделись редко, занятые с утра до вечера множеством дел. Василию пришлось обучать солдат, ремонтировать артиллерию, организовать производство рогатин и рогатинами и косами вооружать крестьян, ибо, с легкого слова царя, «все, что может колоть, то уже пика». На дорогах, ведущих к Днепру, делали засеки и завалы. А то и просто, выполняя поручение, скакал Василий на верном Кубике в сопровождении Александра Васильева из Смоленска в Новгород, где дяде своему воеводе Ивану Юрьевичу передал письмо царево о немедленном разыскании, «кто бил инженера Бреклина».

Летом сформированный и обученный новый драгунский полк выступил из Смоленска в Москву. В нем — оба Татищевы, командирами рот.

Одно событие перед отправлением оживило новой силой деятельную натуру Василия Татищева. В конце апреля в Смоленске с паперти древнерусской Свирской церкви дьяк из Петербурга читал громогласно царский указ о затмении Солнца, долженствующем быть первого мая 1706 года. «И дабы народ сего затмения не страшился, а кто где обломок стекла или кусок слюды сыщет, коптил бы его дымом и глядел бы сквозь его на Солнце… А кто криком кричать станет или поносные речи на государя поведет, того бить батогами», — разносились слова указа.

Очень печалился тогда Василий, что нет рядом с ним доброго его учителя, что нельзя настроить те великие трубы астрономические, какие установлены в лаборатории в Нарве или хотя бы в Болдине. Он раскрыл бывшие у него книги, сам рассчитал время полного солнечного затмения для Смоленска и сколь долго диск солнечный будет пребывать в тени. В тот день, поднявшись на заре, отправились братья за Днепр, захватив с собою какие нашли вспомогательные средства: флаг на высоком шесте для наблюдения перемен ветра, зажигательное стекло, секстант, трубку с цветными стеклами, термометр. В 9 часов утра начали наблюдения. В 11 часов 55 минут 30 секунд наступила внезапная темнота. В 12 часов 8 минут 30 секунд Солнце вновь заблистало. В Смоленске явился к Татищевым сам архиерей выговаривать их бесовские затеи. А в тетрадь записал Василий свои впечатления: «Затмение — потемнение, помрачение или отъятие света от какого тела, точно разумеется о планетах и звездах, когда одна другую заслонит и свет солнечной на оную пресечет, которое хотя часто междо телами случается небесными и острономами чрез инструменты видятся или вычитаются, нам же солнца и луны видимы бывают. Солнечное, или паче Земли затмение, бывает, когда Луна, прямо междо Земли и Солнца став, луч на землю отимет… Но говорят, иногда затмение и помрачение ума, оное токмо сие слово образное, а точно сказать — повреждение, ибо ум сила души…»

Как ни торопились в Москву, а не мог Василий не заглянуть в Лужецкий монастырь в Можайске и хотя бы полчаса не порыться в пыльных листах летописей. Отсюда пошли на Борисов-городок, где поручик Татищев, пренебрегая отдыхом, зарисовал план этого удивительного города-крепости, сооруженного Борисом Годуновым в 1598 году: уж больно хороша была тут столпообразная невиданная по архитектуре каменная церковь, крытая шатром с маленькой золотой главкой на самом верху. Летопись можайская говорила о том, что строил всю эту красоту великий русский городовой мастер Федор Конь. И вписал Борисов-городок Татищев в заветную свою тетрадку.

Пришли тогда в Москву и стояли неделю, ожидая, кто будет назначен командовать полком. Братья получили дозволение поехать в Болдино, к отцу. И не успели… Горестная весть ждала их: Никита Алексеевич внезапно скончался посреди трудов своих. Нашли его поутру уронившего голову на незаконченный чертеж кремлевского укрепления, с карандашом в руке, у сгоревшей до основания свечи. А братья поклонились отцу и отдали честь старому солдату возле свежей могилы на погосте Рождествено, где стояло на большом кресте имя их матушки Фетиньи Андреевны. В Болдине уже хозяйничала мачеха, описывая имущество да запечатывая амбары и погреба. Плакала почти совсем оглохшая старая нянька Акулина Евграфовна Иванова. Семнадцатилетний Никифор сразу повзрослел: на него теперь ложилась забота о сестре, о доме. Недолгим было свидание на этот раз. Братья уехали в Москву, в полк.

Тут их ждала новость хорошая, ибо командовать полком Петр поручил своему близкому человеку, прекрасно знавшему Татищевых. Это был руководитель Поместного приказа Автоном Иванович Иванов, тотчас пригласивший братьев в свой старый дом на Ваганькове. Дом как-то опустел: Варенька вышла замуж за пехотного поручика Глинского и переехала в его дом в Замоскворечье; жена Автонома Ивановича зимою умерла. Но зато как обрадовалась Лизанька Иванова появлению в их доме милого ей Васеньки да еще в мундире драгунского поручика! Сколько было вопросов и радостных восклицаний, а Василий поведал Лизе свою сокровенную мечту: изучить артиллерийское дело до тонкостей, чтобы можно было сдать экзамен на чин капитана артиллерии. Лизанька ахнула от изумления — ведь таковой чин имел сам государь! Спросившись у отца, Лиза поехала тогда с Васей смотреть, как укрепляют Кремль. Много нового было кругом: вокруг Красной площади сосредоточились в изобилии торговые и общественные учреждения. Вот оно — у самого рва, за Никольскими воротами, — деревянное здание «Комедийной хоромины» — первого русского общедоступного театра! Вот тут, он знает, возле Спасского моста, где стоит здание книжной лавки Василия Киприанова, — первая русская публичная библиотека. Вон — Главная аптека, к ней пристроен трактир-клуб, или австерия — пей чай или пиво и читай на здоровье «Ведомости», первую русскую печатную газету. Рвы вокруг Кремля, осушенные еще при Алексее Михайловиче, вновь заполнились водою; расширялись бойницы в стене кремлевской и в стенах Китай-города. Повсюду видно было активное каменное строительство домов на месте прежних, деревянных; пепелища больших кремлевских пожаров еще не исчезли совершенно.

Вошли в библиотеку. Из свежих «Ведомостей» узнали о приезде государя в Киев 4 июля, о том, что войска русские также идут к Киеву под началом Огильви и Чамберса. Писали «Ведомости» и об ученом монахе из Киева Феофане Прокоповиче, постигавшем науки в Киево-Могилянской академии, а потом в Польше и в Риме. Феофан Прокопович сказал свою известную и гордую проповедь, приветствуя в Киеве приезд Петра. Тут же было напечатано пожалованье бомбардирскому капитану Петру Алексеевичу чина полковника, сделанное князем-кесарем Федором Юрьевичем Ромодановским.

Облик Лизаньки, столь ясно выглянувший из тумана прошлого, вновь теряется, и Василий Татищев вспоминает выступление полка Автонома Иванова из Москвы. Лиза прощалась с отцом и с ним, и в глазах ее стояла недетская уже грусть. Покинув Москву, шли длинными маршами с поспешением: полагали тогда, что Карл, король шведский, двинет войска на Украину. В Киеве все свободное время, которое давал ему добрый Автоном Иванович, употреблял Василий для знакомства с городом. Впрочем, то же было необходимо и по службе. Киев надо было укреплять. И его укрепляли. Строили рвы и насыпи возле Киево-Печерской лавры. Ставший в том году светлейшим князем, Александр Данилович Меншиков, о безумной отваге которого слагали легенды, самолично распоряжался укреплением города. Говорил, гарцуя на коне перед полками: «Не знаю, как его величеству государю понравится здешний город, а я в нем не обретаю никакой крепости, хотя ездил вокруг Киева, также около Печерского монастыря и все места осмотрел. Посему трудиться надобно не покладая рук».

Запомнилась еще бывшая тогда же в Киеве свадьба князя Меншикова с Дарьей Михайловной Арсеньевой, одной из трех сестер Арсеньевых, состоявших при сестре царя царевне Наталье Алексеевне. Вечером взлетели в небо потешные ракеты фейерверка, за что, сказывают, после царь пенял своему любимцу. Наутро Василий Татищев, как командир роты, получил только что утвержденный светлейшим князем «Артикул краткий» — наставление для обучения драгун военному ремеслу: как правильно организовать атаку, как вести себя на территории союзных России государств (за насилие, мародерство, поджоги — смертная казнь). «Артикул» провозглашал: «Кто к знамю присягал единожды, у оного и до смерти стоять должен»; «Оной, кто крепость без нужды сдаст, голову потеряет». В октябре вновь озарилось киевское небо ракетами: Меншиков одержал великую викторию над шведами под Калишем — 1800 шведов попало в плен, потери русских — 80 убитых и 320 раненых, в числе раненых — сам Меншиков, рубившийся в гуще боя…

И посреди каждодневных забот и трудов в полку выкраивает драгунский поручик Василий Татищев минуту свободы и торопится обозреть Софийский собор и Лавру, со стен которых глядит на него таинственно одиннадцатый век. Он тогда в Киеве переписал для себя древнерусский кодекс законов «Русская правда» Ярослава Мудрого и «Судебник царя Ивана Васильевича» и начал составлять к ним примечания. А какие знакомства сохранились в памяти от посещения Киево-Могилянской академии! Открытая за 22 года до воссоединения Украины с Россией, академия вобрала в себя лучшие черты слагавших ее двух старых киевских школ: братской школы Киево-Богоявленского братства и школы Киево-Печерской лавры, основанной в 1631 году киевским митрополитом Петром Могилой. В академии учились 12 лет, а преподавали в ней самые любимые Татищевым предметы: славянский, греческий, латинский и польский языки, грамматику, риторику, философию, арифметику, геометрию, астрономию, музыку, богословие. Правда, насчет последнего Василий всегда слыл вольнодумцем, но ведь сколько было иного, подлинного знания. Познавая Киев, в то же время живо интересуется он и случившимся осенью 1706 года наводнением в Петербурге, когда по улицам нового города плавали на лодках, а вода в покоях много дней стояла на 28 дюймов.

Часто уезжал из полка в Москву по приказным делам Автоном Иванов и почти всегда брал с собою Василия, ибо никто точнее и сноровистее не мог выполнить сложное поручение, чем молодой поручик. Вскоре получает он за службу и первое пожалованье: сельцо о восьми крепостных душах в четырех верстах от Ракова монастыря, близ городка Зубцова в Тверском краю, место болотистое, но не столь далеко расположенное от старых татищевских мест в Клинском и Дмитровском уездах. Один из восьми крестьян был под судом, и Татищев добивается в Поместном приказе его освобождения. «Вина» несчастного состояла в том, что желал он обучать грамоте сына. «И крестьян хочу видеть умными и грамотными», — скажет тогда в суде поручик Татищев.

В декабре Василий вновь скачет из Москвы в Киев, ведя с собою в полк 198 драгун, и 24 декабря в Киеве передает письмо от Автонома Иванова в руки царя, прибывшего в Киев вместе с царевичем Алексеем. В письме Иванов указывает имя начальника пополнения: «Отпущены сии драгуны с Татищевым…»

В новом году объявлено зарывать хлеб в ямы и прятать его в лесах, дабы неприятелю, коли пойдет на нас, ничего не досталось. Много раз теряли русские войска артиллерию из-за плохой маневренности. Теперь князь Меншиков предлагает создавать летучие отряды — корваланты, легко меняющие свое нахождение и возникающие то в тылу, то перед фронтом врага. Брюс подумывает то же сделать с артиллерией: пушки должны быстро перемещаться лошадьми. Брюса любят в армии. Огильви отставлен, но Брюс не Огильви. Хоть отец шотландец, но сам Брюс — русак, пскович. Не зря среди солдат ходит присловье: «Репнин — господин, Меншиков — из денщиков, а Брюс — рус». Татищев изучает конную артиллерию и в то же время получает от Петра Матвеевича Апраксина две латинские книги, переданные тому самим государем, — чтобы он, Татищев, немедля доставил сии книги для перевода в Москву старцам Лихудьевым. Обоих — старшего Иоанникия и младшего — Софрония — Василий Татищев хорошо знает по Славяно-греко-латинской академии, они, греки, ввели курс латинского языка в академии и первыми стали преподавать пиитику…

Раздумья Татищева прерывает стук в дверь. Эльза Михайловна зовет ужинать. У стола хлопочет уже дочь рыбака Вильма, светловолосая, с тонкими чертами розового личика, голубоглазая. Василий кличет своего человека, и вместе с Александром они садятся за стол. На столе дымится аппетитный кугель — запеченный ржаной хлеб с мясом. Напротив усаживается хозяин дома рыбак Ионас Каушакис, рядом с ним, не поднимая глаз, — Вильма, Эльза Михайловна присаживается у краешка стола.

— Как долго еще будет у нас господин поручик? — спрашивает она.

— Как знать, служба лучше знает, — отвечает Татищев, похрустывая румяной корочкой кугеля. — Может статься, завтра уеду, но быть может и так, что прогостим еще дня три.

— Завтра? — не сдерживает вопроса Вильма и сразу краснеет до слез.

— Ежели Вильма попросит господина поручика, то и погодить можно с отъездом, — вставляет лукаво Васильев.

— Война, — сумрачно говорит Ионас Каушакис, — она все определяет теперь.

Ужин окончен, Васильев идет помочь по хозяйству, а Татищев возвращается в свою комнату. Легкий стук в окно заставляет его выглянуть, а затем и выйти во двор. В полумраке перед ним возникает хрупкая фигурка Вильмы. «Возьми», — протягивает она ему атласный вышитый стеклярусом кисет и вдруг, припав к груди на миг, целует в губы и, вскрикнув, убегает. Василий стоит недвижимо еще несколько минут, но кругом тихо, только Вильня журчит под обрывом да тяжко падают яблоки в саду…

Утром от князя Репнина прискакал посыльный. Татищев быстро оделся, велел Александру готовиться в путь, а сам верхом отправился в город. Проехал мимо строгих зданий Виленского университета и оказался на небольшой улице Бокшто, по-русски Башенной. Здесь встретился ему знакомый поручик с сотней драгун, поздоровался, бросил негромко: «Государя ждем…» Небольшая православная церковь с колокольней стояла на взгорье. В стены ее, окрашенные желтою краскою, были глубоко врезаны изображения креста. Богатая карета с вензелем польского короля Августа подъехала, необычайно высокий человек в простом мундире выскочил из нее, бросился открывать лакированную дверцу с другой стороны. «Государь», — пронеслось среди солдат. На землю сошла роскошно убранная дама, высокую ее прическу украшала маленькая золотая корона. Поручик шепнул спешившемуся Василию, что это королева польская и курфюрстша саксонская. Петр галантно подал ей руку и пошел на паперть. Следом шли вышедшие из кареты двое странных юношей в немецком платье. Один был совсем мальчик, не более десяти лет отроду, примечательный тем, что был темен лицом, словно арапчонок. Другой был постарше, годов шестнадцати, с лицом и станом горского черкеса, коих полк стоял в Киеве. Поручик, поблескивая маленькими глазками, вполголоса спешил объяснить Татищеву:

— Тот, который из арапов, — любимый камердинер государев, другого не ведаю. Сказывают, государь с королевою крестить их ныне будут.

Подъехали еще кареты и верховые. Татищев узнал нескольких полковников и князя Аникиту Ивановича Репнина, коему намедни сдал двадцать мортир в конных упряжках. Все пошли в церковь за Петром, который ждал, оборотись лицом, на паперти. Вдруг зоркие глаза царя заметили Василия Татищева. «Татищев! А ну иди сюда поближе, чего прячешься!» Василий подал повод остолбеневшему поручику, твердым военным шагом подошел к царю: «Автонома Ивановича Иванова драгунского полка поручик…» — начал было рапортовать, но царь хлопнул по плечу, оборвал: «Знаю, браг, знаю, писал ко мне Иванов. Освоил конную артиллерию?» — «Так точно, господин полковник!» Петр заулыбался нервно, глянул пристально в глаза: «Молодец, что дело свое знаешь! А теперь пойдем-ка с нами, господин поручик. У меня тут свое дело есть».

Внутри церковь была тоже небольшая, ярко горели лампады и свечи, со стен и сводов глядели евангельские лики святых. От царских врат сошел священник в новом стихаре, осенил крестным знамением царя. «Вот, отче, славные люди Отечества: секретарь мой Ибрагим да князь кабардинский, коего отправляю ныне в иные земли на ученье. Верши обряд крещенья, а я сам крестным отцом им буду, — говорил Петр, и слова его гулко отдавались под старыми сводами храма. — Купель-то уж будет тесновата, да не беда».

Священник опасливо глянул на темное лицо Ибрагима, на плотные завитки волос, покрывавшие мелкими колечками красивую голову.

— Русскую речь ведаешь, отрок, молитвы знаешь?

Мальчик вдруг улыбнулся, сверкнув белыми зубами, выразительные глаза его загорелись умом:

— Ведаю речь русскую и молитвы знаю.

— Прочти, чадо, «Отче наш».

— Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя твое, да приидет царствие твое, да будет воля твоя…

— Перекрестись.

Ибрагим крестится.

— Как зовут тебя? Откуда родом?

— Ибрагим. Родом из Лагона, что в Африке.

— Нет такого имени в святцах, государь, — обращается священник к царю.

— Ин не беда, что нет. Петром хотел его назвать, не дается ему это имя, плачет. Ибрагим, стало быть, по-русски Абрам, подойдет? Будешь, Ибрагим, Абрамом Петровичем Петровым. Как, неплохо?

— Неплохо, государь, — вновь улыбка освещает лицо мальчика.

— Крещается раб божий Авраамий, — нараспев произносит священник и проводит благоуханным миром на лбу мальчика крестик, окропляя его святой водою из серебряной купели.

— Славно, Абрам Петров, — отрывисто говорит царь и поворачивает Ибрагима за плечи к королеве. — А вот и крестная мать твоя. Служи во всю жизнь свою верно России, черный мой секретарь!

К священнику шагнул юноша-кабардинец. Обряд повторяется.

— Имя?

— Князь Девлет-Кизден-Мурза.

Царь смеется, глядя на поникшего священника. Не сдерживают улыбок и остальные. Лишь королева серьезно оглядывает князя, поднеся к глазам стеклышко в серебряной оправе.

— Пиши его Александром, ибо нет у магометан лучше и храбрее воинов, нежели кабардинцы. Александром Петровичем. А фамилию дадим ему Черкасский, только дабы различить с князьями Черкасскими и памятуя, что крестная мать у него — польская королева, назовем еще Бековичем. Князь Александр Петрович Бекович-Черкасский[21] служи верно России!

— Крещается раб божий Александр…

Царь подал руку королеве, вышел из церкви, которую окружил народ. У кареты еще раз оглянулся, махнул рукой: «Господин поручик Татищев!» Василий — треуголку на голову, бегом. Петр вынул из-за обшлага мундира письмо: «Автоному Иванову передашь». Карета застучала колесами по булыжнику, драгуны двинулись следом, и скоро один Василий Татищев стоял возле ограды церковной. Верный Кубик подошел, тронул мягкими губами за плечо, тихонько заржал. А поручик все глядел вслед исчезнувшей за углом карете.

Перед отъездом из Вильны в тетрадку заветную вписал он еще одно слово: «Кабарда — область горских черкес по Тереку вверх и впадающих во оную рекам в горах Кавказских. Прежде тут обитали разных званей сарматы, смешанные со словяны, особливо угры, овари, комани и протчия. Птоломей и другие древние множество разных имян народных кладут, междо оными много греческих и словенских, а более сарматских. Оные когда и чрез кого закон христианский приняли, неизвестно, но пред двумя сты леты в магометанство превращены, однако ж оставшиеся каменные церкви и книги греческие хранят, яко святое, и никого не допущают. Они хотя огненное нехудо ружье имеют, но князи, кроме сабли и лука, употреблять за стыд почитают. В земли сей находится неколико немалых каменных городов в развалинах, особливо на реке Малке великое здание и еще несколько церквей христианских и идолопоклоннических видимо. Турки, а особливо крымские ханы, хотя многократно покушались их под власть привести, не токмо ничего не успели, но и с великим уроном возвращались. Однако и они в 1557 году под протекцию русскую поддались добровольно. И мало письму умеющих междо ими. Язык их хотя татарской, однако великую разницу имеет, и для тежелаго их изглашения едва кто может их языка прямо говорить научиться».

Всю зиму Татищев Василий провел в Москве в помощниках у бомбардирского капитана Корчмина, присланного царем для укрепления московского Кремля. Возводили новые бастионы, сближая стены Кремля со стенами Китай-города, расширяли бойницы кремлевских башен, поднимали к бойницам новые пушки. Приезжал из Киева, из полка брат Иван, передавал порученья Автонома Иванова для Поместного приказа. В последний раз виделись уж перед самой весной, когда проезжал Иван Москву по дороге в Полоцк, где должен был обучать пополнение. Дом Ивановых опустел: Лиза уехала к отцу в Киев, в письмах к Татищеву звучит и ее привет.

Весной — новое порученье. Вспомнила о своем юном стольнике царева невестка, царица Прасковья Федоровна. Звал ее настойчиво царь Петр посмотреть на новые города российские. Пришлось покинуть на время насиженные измайловские терема, собраться в путь. Хоть и уверял государь в письмах, что дорога безопасна, не хотел отвлекать солдат от ратных дел (каждый на счету!), царица рассудила иначе. Охранную команду из двадцати драгун поручили Василию Татищеву. Одно в этой царской затее радовало: поглядеть доведется на Санкт-Петербург. Без особой охоты простился Татищев с Корчминым, с московской библиотекой, где просиживал вечерами, 24 марта 1708 года отправились. Впереди — десять драгун, за ними — царский поезд из четырех карет и повозки со снедью, за поездом — Василий Татищев тоже с десятком драгун. В каретах ехали сама Прасковья Федоровна, дочери ее царевны Анна и Прасковья и сестры царя Петра Алексеевича царевны Наталия, Мария и Феодосия. Царевна Екатерина Ивановна, старшая из дочерей царицы, занемогла, осталась в Измайлове.

Если в детстве Василий не замечал окружения царской невестки, то теперь он негодовал, видя всех этих набожных уродов, юродов, ханжей и шалунов. Особенно отвратителен был ему сумасбродный подьячий Тимофей Архипович, которого при дворе Прасковьи Федоровны за святого и пророка почитали. Как ни была рада царица увидать сынка Никиты Алексеевича возмужавшим и разумным, однако нахмурилась, когда Василий наотрез отказался целовать руку Тимофея Архиповича, сказавши громко, что-де он, Татищев, не суеверен и более науку ценить привык, нежели бред юродивого. Зато царевны, пятнадцатилетняя Анна[22] и четырнадцатилетняя Прасковья, захлопали в ладоши и закричали, что они теперь Васю от себя не отпустят.

28 марта поутру достигли они благополучно берегов Ладоги. Озеро, подобно безбрежной равнине, искрилось иссиня-белым снегом. Река Нева, выходившая из Ладоги, показалась Василию необычайно широка. Хоть и была она еще подо льдом, но отличалась от озерной глади тем, что лед большими зеленоватыми проталинами выступил из-под снега, и посередине реки шла санная колея, по ней тянулись обозы из Архангельска в Петербург. Над озером высились черные стены Шлиссельбурга; в деревянной церковке, в посаде, ударили к заутрене. Шлиссельбургский комендант встретил Василия в воротах, пригласил царскую семью в свой дом, но те в шубейках цветных и в пуховых шалях вовсе не замерзли, и порешили ждать царя тут же, на берегу, затеяв игру в снежки. Знали, что Петр выехал им навстречу. Василий послал одного из своих солдат по Неве проведать о приближении царя.

Вдруг сквозь обозные скрипы звучно затрубил рожок, и все увидели вдалеке двойной красный парус, быстро приближающийся к Шлиссельбургу. Прикрывая лицо от довольно свежего ветра, Василий не мог понять, откуда взялся этот парус на скованной льдом реке. Вот уж и совсем близко стало видно: на большой, из досок сколоченной платформе стоит высокий человек в меховом треухе и в громадных ботфортах, упираясь в палубу, ловко перебирает парусные канаты и со сказочной быстротой несется навстречу царскому поезду. Лицо знакомо, но неужто он один, без спутников, в столь дальний путь?1

— Петенька! — кричат царевны хором и бегут к брату. Три железных острия, со звоном взрезав кромку льда, останавливаются. Драгуны замирают в седлах. Царь целует родственников. Потом, оживленный, сбрасывает треух, трет снегом смугло-румяное лицо.

— Славно, Татищев, что привез ко мне ты государыню и царевен. Что уставился на мой корабль? Аль не нравится? А ведь сам я его срубил и снарядил. Именуется по-голландски буер. А ты, комендант, веди-ка гостей да попотчуй кофеем. — Царь ловко вбивает молотом в плотный снег заостренный кол, набрасывает на него канат, опускает паруса.

Драгуны, спешившись, идут вслед за царской семьей в городские ворота. С ними и Татищев ведет в поводу своего Кубика. Рядом — Васильев, постоянный спутник, не сводящий удивленных и немного испуганных глаз с высоченной фигуры царя. С изумлением слышит Татищев Петров рассказ гостьям о том, что и часу не прошло, как покинул он Петербург. «Больше семидесяти верст, если по Неве, и всего за один час. Казаки, небось, отстали намного», — размышляет Василий, ведя коня по шлиссельбургской улице. В самом деле, только три часа спустя появились в городе алые казачьи шапки-трухменки и зеленые мундиры преображенцев. Со стен Шлиссельбурга палили и палили пушки…

На буер поставили теплый шатер для царевен. Уговорил-таки государь осторожных родственниц своих прокатиться под парусом. Прасковья Федоровна все расспрашивала Татищева про Псков, куда собиралась заглянуть. Особливо памятна была ей поездка в Михайловскую губу, которую она отдала уже старшей дочери своей царевне Екатерине. Василий поведал о смерти батюшки, о том, что Федор Алексеевич, дядя его, воюет в Новгородском полку, потом был в Переславле Рязанском воеводою, ныне же ушел в Донской поход на Воронеж, а оттуда — в Черкасск с полком гвардии майора князя Василия Владимировича Долгорукого.

— Это где бунт учинил Кондрашка Булавин? — спрашивала Прасковья Федоровна, сидя в кресле у камина комендантского дома, покуда царь Петр обходил город. — Сказывают, больно мягок Федор, дядя твой. А ведь Булавин-то атамана Максимова казнил и сам срубил голову брату князь-Василия князю Юрье Владимировичу Долгорукому.

— Казаки донские поднялись за древнюю волю свою, а Кондратия Булавина атаманом выбрали на кругу казачьем. — Василий помнит дядюшкино письмо, полученное в Москве. — Да и государь не велит казнить бунтовщиков, понеже люди ему зело нужны.

— Этак, пожалуй, ты и сам, Татищев, взбунтуешь солдат. — Прасковья Федоровна, все еще миловидная, невзирая на свои сорок четыре года, тряхнула черными, подкрашенными кудрями.

Петр увез царицу и царевен в тот же день в Петербург, а Татищева оставил на два дня в Шлиссельбурге для укрепления тамошней артиллерии, коей остался недоволен, повелев быть у него не позднее третьего дня. 31 марта 1708 года Василий Татищев по невскому льду приехал впервые в Петербург.

«Сие место истинно, как изрядный младенец, что день преимуществует», — говаривал Петр о своем городе на Неве. Татищев оглядел все в один день, дивясь преображенью плоской болотистой равнины в невской дельте. Уже высилось славное адмиралтейство, где стучали топоры и гремели якорные цепи спускаемых на воду судов, крепость на Заячьем острове отражала в широких полыньях свои бастионы и укрепилась еще могучим кронверком, подзорный дворец, аптека, дома кофейный, трактирный и два питейных (австерии) — все они, так же как и десятки других домов, были покуда брусчатые, мазанковые, однако спланированные по такому строгому регламенту, с регулярностью и тщанием, что являли собою совершенный вид европейского города. На месте будущих улиц целые просеки прорублены были в лесу. Работа стихала лишь на несколько ночных часов и вновь поутру закипала с небывалой силой. Побывал Татищев в Кроншлоте и на Котлине-острове, где также кипела работа, где вместе с тем царь праздновал приезд гостей, руководя боевыми вылазками полковников своих Толбухина и Островского, сражавшихся с врагом совсем рядом.

Вторя пушечной пальбе, взломала лед Нева и понесла льдины в залив. Татищев стоял в доме Петра, выстроенном вблизи деревянного собора Петра — и Павла, слушал повеления царя и взглядывал поминутно в распахнутое навстречу весеннему ветру окошко, любуясь ширью Невы. Лунные стекла в свинцовых переплетах искрились на солнце. Пахли сосной полы небольшого кабинета Петра, стены и потолок обиты были корабельною парусиною, на столе лежали географические карты, табакерка и длинная самшитовая трубка, тускло поблескивал медный подсвечник. В углу — походная деревянная трость царя, обтянутая змеиной кожей, на лавке — синий плащ-епанча удивительного самодержца, знавшего четырнадцать ремесел и требовавшего того же от своих подданных.

Расторопностью поручика Татищева царь остался доволен, велел выплатить ему жалованье за два года и тут же дал множество поручений. Василий занимался артиллерийской оснасткой кораблей в адмиралтействе, был при отливке пушек в Пушкарской слободе, следил за правильным приготовлением «зелья» — пороха в слободе Зелейной. В Летнем саду, в царской токарне, налаживал с иноземцем-механиком токарно-копировальный станок царя. Тут же следил за регулярной посадкой деревьев и кустов, среди которых торжественно красовались на солнце уже около тридцати беломраморных статуй, все венецианской работы. Наступили теплые дни, и в Летнем саду заблагоухали измайловские нарциссы и гиацинты, астраханские лилии, кабардинские розы и тюльпаны. Много новых деревьев привезли из Гамбурга, а в один из дней поручик сопровождал царя на дальний остров за речкой Смоленной, где его величество сам посадил дуб и велел беречь сие дерево как символ вечности его города.

Зазеленели первые листы на липах в Летнем саду, как двинулся по Неве новый ледоход. Белые-белые льдины-лебеди с Ладоги к морю проплывали под черными фортами белее невест. И было весело стоять на зеленотравном берегу, глядеть на реку, с которой веяло холодом, и слушать, как стучит и клокочет этот город, подобный огромному сердцу новой России. Наконец прошел и этот, второй ледоход, и голубое небо отразилось в бескрайней водной шири самой Невы и множества ее рукавов и протоков, всего этого прохладного и вольного пространства, коему некогда новгородцы дали небесное имя — Нево. И вновь пришедшие сюда русские люди, изнуряемые лихорадкой и цингой, измученные голодом и усталостью, пили сладкую невскую воду, дышали необъятной ширью и верили в славное будущее этих мест, не могли не верить, иначе недостало бы человеческих сил для их немыслимого труда.

В Петербурге был еще и мозг России. Это Василий Татищев понял в том 1708 году, когда с отдохнувшей армией своей Карл XII вторгся наконец в раздражавшую его Россию, поставив перед тем на колени Польшу. Петр помнил первую Нарву и, несмотря на свои последние победы, был серьезен. Карл всего с шестьюстами солдатами атаковал и взял Гродно. Карл двинулся было на Смоленск и Москву, но дорога была страшной и опустошенной, к тому ж преграждаемой русскими отрядами. Король призвал рижского губернатора Левенгаупта с войском и продовольственными и боевыми припасами идти к нему на соединение. Полагали, что Карл дождется Левенгаупта у Могилева, но король двинулся на Украину, где ждал изменник-гетман Мазепа. Петр, узнав про это движение шведов, поехал из Петербурга с гостями своими в Копорье, Ямбург и Нарву, показал царице и царевнам эти города и отправился в Москву. В царском поезде был и Василий Татищев.

В Нарве Василий забежал в знакомый дом, где жил его старый учитель. Огорчился, не застав его: Марта объяснила, что брат ее уехал с утра в попутном солдатском ботике искать на берегах Нарвы диковинные каменья. Мигом вспомнилось детство, Псковщина и Подмосковье; Василий написал несколько добрых строк для учителя, благодарил его за все и обещался скоро снова приехать. Заехал он к комиссару Рунову, который заведовал почтой в Нарве, отослал брату Никифору в Боредки деньги, что получил в Петербурге. Своих поместий у братьев Татищевых так покуда и не было. Хотели было разделить батюшкино наследство, подали и челобитную в Поместный приказ 10 февраля 1707 года, но мачеха не пожелала уступить ничего, хоть и была бездетна. Растолковали им в приказе, что прок от челобитной может быть лишь тогда, когда мачеха их вторично выйдет замуж.

Из Нарвы — на Москву, из Москвы — в Киев. Снова в полк Автонома Иванова, снова каждодневные ученья. На Украину стягивались лучшие полки: сюда шел с армией шведский король; что ни день маневрируя, кружа по белорусским землям, сбивал с толку русских командиров.

В августе узнал Василий о находке будто бы костей диковинного зверя в устье Десны, где строились редуты. Спросившись в полку, поехал туда с Васильевым. Внимательно разглядел все, что раскопали землекопы, убедился, что не кости это, а корни громадного дерева, собрался уезжать, как вдруг один из землекопов подошел к нему и поклонился. Был он строен и высок, зарос бородою, и все же Татищев узнал его. Узнал и несказанно удивился:

— Иван Емельянов, откуда ты тут?

Иван покосился на Васильева:

— Прослышал, что поручик Татищев Василий приедет, глянул: сразу признал, — с батюшкой схож ты, господин поручик.

— Иван, о тебе же с Азовских походов вестей нет. Жена твоя Марья все спрашивает меня, уже двенадцать лет…

— Жива, значит, Марья… Эх, барин, долго рассказывать…

— Так расскажи коротко. Ведь псковичи-земляки в Боредках тебя давно похоронили. Тебя и Егора Костентинова.

— Егор и вправду помер, а я вот, как видишь, живой покуда. В плену мы были у турок, боле десяти лет. Взяли нас тогда в степи под Азовом обоих при пушке без памяти. Трижды бегали от них, три раза и ловили нас в горах крымских. В четвертый раз казаки выручили, лечили под Черкасском. Земля там богатая, казаки — народ хороший. Думали мы с Егором дома там поставить да своих привезть. Никита Алексеевич, что говорить, добрый человек, а все на волюшке-то лучше. А тут нагрянул беглых людишек ловить да казнить князь Долгоруков. Дон и поднялся. Мы с Егором в войске Кондратия Афанасьевича Булавина были. Погиб атаман, предали его. Нас в цепи, это уже не тот Долгоруков, а братец его. Да поутру на виселицу назначили. Только ночью, луна над степью стояла, пришли к нам царевы солдаты и кто, ты думаешь, с ними? Дядюшка твой, Федор Алексеевич, спасай его бог. Выкликает меня и Егора, выходите, говорит. Вышли мы из анбара, где заперты были, он велел цепи-то с нас сбить, бегите, говорит, мужички. Егор и скажи ему: мы-де рады бы бежать, да товарищей своих не кинем тут, а нас эвон в анбаре-то, почитай, человек тридцать было. Поглядел он, видит, все народ простой, русские мужики, и тех тоже ослобонил. Все и кинулись кто куда, врассыпную. Мы с Егором под Киев лесочками да балками вышли…

— А где Егор?

— Егор помер, три недели уж, как я схоронил его. Болел он, кровь горлом шла.

— Иван, не дело тебе тут оставаться, ведь сыщут. И домой идти тоже нельзя. Батюшки уж нет на свете. Выдадут там тебя. Иди-ка ты, брат, ко мне в роту. А я Автоному Ивановичу объясню, что ты мой мужик, и будешь у нас в полку солдатом-драгуном, как вон Васильев. А побьем шведа, война кончится, домой поедем, Марью и детей увидишь, я тебя сберегу. Васильева не бойся: не выдаст.

Ивана Емельянова взяли в полк без затруднений, в числе пришедших новиков, как дворового человека Василия Татищева. Не раз этой зимой слушал Василий рассказы Ивана Емельянова о булавинском восстании, о том, как увел от преследователей казаков булавинец Игнат Некрасов на Дунай, потом в Турцию, и знамя, сказывают, сберег, не досталось оно Долгорукову[23].

Зима случилась такая лютая для Украины, какой не помнили в этом краю и самые древние старики. «Господь за Россию, — говорили в полках. — Померзнет швед, поделом ворогу».

Василий Татищев много писал писем: в Нарву Орндорфу, в Петербург — Ульяну Синявину, с которым познакомился в бытность свою в городе Петра. Синявин возглавлял специально учрежденную Канцелярию от строений, что строила в Петербурге образцовые дома с выведением главного фасада обязательно на улицу. Писал и брату Никифору, и брату Ивану. Письма ходили подолгу, но отважные русские почтари одолевали расстояния и опасности, и всегда приходил в Киев долгожданный ответ.

Об образовании в России губерний и о назначении губернаторов узнал Татищев от Феофана Прокоповича, с которым был дружен. Феофан замечательно говорил свои проповеди, а Василий умел уже отделять зерно от плевел и, отметая религию, впитывал с наслаждением науку. Приглашал Прокопович в свободный час молодого поручика и в классы Киево-Могилянской академии. Василий не стеснялся сесть на одну скамью со спудеями — учениками младших классов, с дидаскалами — учениками средних классов и, наконец, со старшеклассниками — студентами, коим лекции читали профессора. Все почти он уже знал, но здесь приводил свои знания в систему. Записал он и запомнил и новое деленье России на губернии: Ингерманландскую (после — Петербургскую), Московскую, Архангелогородскую, Смоленскую, Киевскую, Казанскую, Азовскую и Сибирскую.

Внимательно следил Татищев за театром военных действий. А нечаянных новостей было во множестве. Изменил и перешел на сторону Карла старый гетман Малороссии Иван Мазепа. Блистательные победы, связанные с именем Александра Меншикова, пересказывались из уст в уста: двухчасовой бой у села Доброе 30 августа 1708 года, битва при Лесной 28 сентября, где Меншиков кроме драгун посадил на коней и пехотинцев, и, наконец, разгром укрепленного Мазепою города Батурина 2 ноября. Укрепленные места, где Мазепа собрал провиант для шведов, попали в руки русских. Все деловые письма Петр повелел писать цифирью, дабы неприятель, заполучив оные, ничего не мог разобрать. В декабре 1708 года морозы на Украйне сделались столь жестоки, что и птицы мерзли в воздухе. Около 100 русских солдат отморозили себе руки и ноги, но Карл, простояв в степи двое суток, потерял до четырех тысяч человек. В Сумы вошли Ингерманландский и Астраханский полки. Тут Петр праздновал новый, 1709 год. Все ждали генерального сраженья, ибо Карл был совершенно отрезан от Польши нашими войсками. Двинулся было к нему на соединение посаженный им в Польше королем Станислав Лещинский, но из Киева вышли навстречу Лещинскому князь Дмитрий Михайлович Голицын и генерал Гулиц с 5800 пехоты и 3600 драгун и отбросили польско-литовские войска.

Однако русский царь повелел изнурять шведские войска и избегать покуда генерального сражения. Весной, по наущению Мазепы, Карл осадил Полтаву. Ее взятие означало пополнение армии продовольствием и оружием, восстанавливало сообщение с Польшей и татарами и открывало путь на Москву. В Полтаве стояло пять батальонов при полковнике Алексее Степановиче Келине, введенных туда повелением Петра еще зимою.

В июне, 8-го числа, драгунский полк, в котором служил поручик Татищев, получил приказ выступить из Киева к Полтаве. 250 верст прошли в два перехода, остановившись лишь в Лубнах. 10 июня 1709 года, обойдя осажденный город с юга, Василий Татищев с седла своего коня увидел Полтаву.

Небольшой городок стоял на холме, укрепленный насыпями и валами. Отсюда, с противоположного низменного берега реки, где находился Татищев и стояли русские войска, хорошо видны были два взгорья по обе стороны Полтавы; на одном высился живописный монастырь. Под каждым из этих холмов шведы возвели укрепление из корзин, насыпанных землею; с монастырских стен постоянно доносились тяжелые удары — это неприятель бил по городу крупными пушечными ядрами. Татищеву показалось невероятным, что этот городок, окруженный многотысячной армией шведского короля, вот уже почти три месяца отражает атаки и будоражит тылы шведской армии. Драгунский полк Татищева стал в передовой линии на левом берегу реки, напротив шведского лагеря. Здесь, у моста, еще прежде был сделан редут.

…Ночью зажглись над головой звезды. Татищев, завернувшись в епанчу, прилег на охапке принесенной Васильевым соломы. Глаза привычно узнавали созвездия, планеты. В нашем и в шведском лагерях горели костры, и можно было угадать по ним, что войска растянулись на целую версту. В передовом редуте огней не жгли, лишь тихо переговаривались солдаты. Ветерок с реки доносил слова.

— Под Гадячем-городом так же заночевали в поле. Мороз — страсть какой, снег. Поутру еле глаза разлепил, вмерз в снег-то, встать не могу. Гляжу, рядом подымается из сугроба большой такой, страшенный человек, отряхнул с себя снег и ну пинать, будить, значит, всех, а сам смеется. Пригляделся: батюшки, сам царь это…

— Седьмого мая крепко шведа объегорили: баталию затеяли, погнали его до Опошни, сам король ихний вышел, ан Меншиков-то и отступил. А тем временем бригадир Головин в Полтаву девятьсот человек наших привел, свинец и порох доставил полковнику Келину.

— Сказывают, Головин-то женатый на сестре Меншикова…

— А как задал он шведу перцу, — вылазку сделал из Полтавы и гнал до самой до реки. Да только лошадь под ним убили.

— А наш-то подполковник Юрлов, что в плену сидел в Старом Санжарове, слыхали, что учинил? Послал к царю Петру свово, то есть пленного солдата, потихоньку. Тот, мол, так и так: шведов при пленных мало. Петр солдатика-то назад послал, скажи, говорит, подполковнику, что я на выручку ему генерала Гейншина с драгунами посылаю. Юрлов тогда всех наших и взбунтовал: разбили они колодки свои и теми колодками стражников перебили, а тут Гейншин и город взял. Сказывают, Петр за это Юрлова, стало быть, в полковники тут же…

16 июня с воинского совета пришел полковой командир[24] и объявил своим офицерам, что Полтаву надобно освобождать, ибо Келин бросает в наш лагерь пустые ядра с письмами: нет у осажденных более пороху и свинца. Писал, что раскрыли они уже двадцать минных подкопов под стены города со стороны шведов, что защитники Полтавы смелыми вылазками своими зажгли шведские укрепления. Пробовали делать апроши, постепенно приближаясь к Полтаве, но шведы построили поперечную линию; мешали также болота. Теперь Петр решил, что без генерального сражения не обойтись. Надо было форсировать реку и дать это сражение.

19 июня полк начал отход с позиций напротив Полтавы. Татищев вел свою роту вверх по реке несколько верст до того места, где был наведен мост для переправы. Двадцатого переправились, остановились за четверть версты от шведского лагеря, ночью сделали ретраншемент. Полтава была в пяти верстах на юг. Татищев в составе русской кавалерии оказался на правом фланге; перед их бригадой, он знал, стоял генерал Левенгаупт, знакомый ему по боям в Курляндии. 22 июня объявили: по договоренности между фельдмаршалами Борисом Петровичем Шереметевым и Реншильдом генеральное сраженье начинать 29-го.

Всю ночь лязгали лопаты: было сделано по повелению царя перед кавалерией 10 редутов, в них поставлены пушки и батальоны, порученные бригадиру Айгустову.

Прошел слух, что король Карл, делавший рекогносцировку, ранен пулею в ногу, а потому командовать шведской армией повелено Реншильду.

26-го на левый фланг бригады, в которой стоял со своей ротой Татищев, пришел полк новобранцев. Василий поехал туда, надеясь увидеть брата Ивана. Полк был одет в серые мундиры и закреплял позицию. Один поручик сказал Татищеву, что Иван идет в составе другого полка, который прибудет к 29-му. Василий возвратился в свою роту. А через час на левом фланге послышались крики, ругань, грянуло несколько выстрелов. Татищев вскочил в седло, помчался на выстрелы с саблею в руке. «Шведы, шведы», — кричали бывшие тут его солдаты. В самом деле, шведские синие мундиры мелькали в роще. Татищев скомандовал своей роте приготовиться к атаке, но тут перед ним вырос знакомый уже поручик, приведший новобранцев. «Стой, стой! — кричал он. — Не стрелять!» На поручике был тоже синий мундир, но, как разобрал теперь Василий, — мундир Новгородского полка, одного из самых боевых. Все разъяснилось: рота Татищева едва не атаковала своих. Утром перебежал к шведам унтер-офицер Семеновского полка, из немчичей, хорошо знавший нашу линию обороны. Немедленно доложили о том государю. И Петр повелел тотчас выстроить напротив друг друга слабый полк новобранцев в серых мундирах и Новгородский полк, так, чтобы всякий стал против похожего на него по стати. Затем все обменялись мундирами. Одетые в мундиры новобранцы оказались теперь обстрелянные во многих сраженьях солдаты Новгородского полка.

Василий решил утром 27 июня опять наведаться к соседям, узнать, не подошел ли с полком его брат Иван. Но все решилось иначе. Ввечеру объехал он свою роту, проверил снаряжение. У каждого драгуна был драгунский пистоль с тридцатью патронами к нему, шпага и палаш, было несколько пикинерных копий и длинноствольных ружей со ста патронами к каждому; к седлам приторочены драгунские мортирки. Стемнело поздно. После полуночи Василий задремал, но заржал Кубик, и он проснулся. Было еще темно, в разрывы облаков проглядывали звезды. Полная луна освещала высь. Василий вынул часы, отцов подарок, пригляделся: было без пяти минут два часа ночи. Прилег снова, но безотчетная тревога заставила открыть глаза. Вдруг небо озарилось, и близкий пушечный грохот потряс землю. «Драгуны, в седло!» — это был крик полкового командира. Множество вспышек и гром тысяч выстрелов — это Татищев увидел и услышал, уже сидя в седле. Казалось, вся шведская армия двинулась против них. Шведы пробивались сквозь редуты, чтобы атаковать нашу конницу, и пушки русские били непрестанно. Услышав команду, Татищев повторил ее и бросился с палашом в руке к редутам, увлекая за собою свою роту. Через мгновенье они сшиблись с чужими всадниками. При вспышках выстрелов отбиваясь от ударов сабель, Василий налетел на насыпь. Отсюда в полумраке раннего рассвета было видно, как эскадроны шведской конницы, оторванные от пехоты нашими пушками, поспешно уходят в лес. Рота его сбила с коней целый эскадрон, и подскакавший Иван Емельянов передал Татищеву два штандарта и знамя. Сбитые с коней уцелевшие шведы поспешно отходили. На редутах кипела схватка. Пушки били, почти не переставая.

«Рен ранен!» — крикнул Татищеву полковой командир. Рен командовал всей нашей конницей. Но тут поблизости Татищев увидел знакомого генерала на красивом белом коне, ясно выделявшемся в сумерках, узнал: Боур! Вместо Рена назначен Боур! «Отходить кавалерии, отходить!» — командовал Родион Христианович, и Татищев, недоумевая, зачем надобно отходить, приказал то же. Отбиваясь от свежей шведской конницы, стали отступать сквозь редуты. «Гору оставлять с фланга, не идти под гору!» — это вновь Боур. Едва отошли от редутов, как ударили фланговые пушки по наступавшим эскадронам шведским. Потеряв множество убитыми, шведы отступили.

Уже совсем рассвело. Наша конница выстраивалась в боевую линию. Васильев, оказавшийся рядом, протянул Татищеву котелочек с водой. Василий пил и оглядывал поле, перед ним лежащее: битва вспыхивала в разных его местах с новою силою. Мимо него проскакал галопом к пушкам генерал-поручик Яков Вилимович Брюс, за ним несколько офицеров. А справа, обтекая редуты, понеслась лавина конных петровских калмыков. Со страшной силой обрушились они на левый фланг шведов. Бешеный слитный крик долетал оттуда и лязг сабель.

В восемь часов утра бой затих. Полки перестраивались. Василий, стоя со своей ротой на прежнем месте, чувствовал, что главное сражение еще впереди. Отсюда, с возвышения, видно было, что русская армия стоит теперь в две линии; Татищев был в передовой, на фланге. В центре — пехотные полки Шереметева, на другом фланге — снова конница. Пыль заклубилась перед фронтом русских войск. И Василий увидел царя. Узнал в других всадниках Боура, Репнина, Меншикова, Брюса. Петр остановил коня перед фронтом саженях в тридцати от того места, где стоял Василий, но слова, произнесенные звучным голосом, долетали до слуха: «Трехтысячный отряд шведов разбит нами. Генерал Шлиппенбах сдался. Розен отступил… Не за Петра сражаетесь, российские воины, но за Отечество, Петру врученное! За Отечество наше!..»

«За Отечество!» — прозвучало внутри Василия Татищева.

Сошлись с врагом пехотные рати Шереметева. Конница обтекала место боя с флангов. Татищев видел, как на левом фланге «новобранцы» в серых мундирах приняли на себя страшный удар отборных полков. В рукопашной первый батальон новгородцев начал отходить. И тогда вновь возник перед глазами Татищева высокий всадник в мундире полковника Преображенского полка. Желтые кожаные краги, черный плащ, шляпа. И горящие гневом глаза Петра. За свистом ядер и пуль Татищев не слышал команду Петра, но понял, что царь сам повел в атаку второй батальон новгородцев. И ринулся со своими драгунами следом. Не выпуская ни на секунду из поля зрения высокого всадника, круша палашом направо и налево под тысячеголосое «ура», с радостью заметил, что приблизился к самому Петру. Справа шведский рейтар в распахнутом синем мундире попытался пикой достать Петра. Василий выстрелил из пистолета в упор, вновь перехватил палаш, схватился вплотную с другим, сбил с коня. Сильно толкнуло в правое плечо, боль пронзила руку до самых пальцев. «Только бы не выронить саблю», — подумалось. И он перехватил палаш левой рукой, видя, что правый рукав мундира темнеет от крови. Поднял глаза: Петр, бросая шпагу в ножны, подъезжал к нему. Драгуны оттеснили от царя шведов и погнали прочь. Татищев услышал слова Петра и понял не вдруг, что слова эти обращены к нему: «Славно, господин поручик! Да это ты, Татищев? Поздравляю тебя раненым за Отечество!» Петр обнял осторожно и поцеловал Василия в лоб. «Лекаря поручику, живо!» — и умчался в битву. Слабея, увидел и навсегда запомнил Татищев мужественное лицо и еще порванный в нескольких местах осколками бомб черный плащ и простреленную пулею шляпу на вершок ото лба царя…

Глава 5

Огненные голуби

«Иуний — месяц, шестый в году, а первый в лете, имеет 30 дней, солнце в нем преходит звездницу Рака, ибо возвращается вспять от северной к югу и день у нас умаляется, а в южной стороне прибавляется. Имяни сего причину латинисты разную кладут, одни мнят от Иуния Брута, перваго бургомистра римская, другие от молодости, что в сии жаркие дни одни молодые в воинстве оставались, а старые в советах и управлении внутреннем упражнялись».

Рука медленно водит пером по бумаге. Правая рука отвыкла от письма, хотя и срослась у плеча и боли в ней Василий Татищев уже не ощущает. Много слов вписано в заветную тетрадь, а когда их соберется поболее, то расположит их Василий Никитич в азбучном порядке с надеждою великою положить тем начало первому лексикону российскому — историческому, географическому, политическому и гражданскому.

В раскрытое окно наносит ветер волнующий запах лиственничных крон. Старая аллея в Боредках вовсю зеленая, лишь две-три сухие верхушки печально уставились в небо. В окно виден пруд, обсаженный кругом березами. На трех его островах уютно белеют беседки. Немало потрудился в Боредках Никита Алексеевич, приводя в порядок псковское свое именье. Но все Василию мнится, что теперь не начало лета 1710 года, а та давняя уже пора младенчества, когда окружающее его здесь виделось впервые и заменяло ему целый огромный мир…

Иван Татищев подошел со своим полком к Полтаве, когда бой был кончен и шведы сметены русскими, потеряв до 10 тысяч убитыми. На три версты окрестность была усеяна трупами. Лишь треть русской армии решила исход дела, и в этой передовой линии оказался Василий Татищев. Иван не мог сыскать раненого брата, ибо в составе отряда князя Меншикова устремился в преследование уходящего врага. Тогда был пленен на днепровской переправе у села Переволочны генерал и рижский губернатор Левенгаупт, а с ним почти 17 тысяч человек, в их числе генералы, наводившие страх на Европу, — Крейц, Круз, графы Дугласы. Освобождены русские пленные, сотни офицеров. Армии Карла XII не стало.

Лишь три дня спустя братья Татищевы встретились, и Иван получил дозволение сопровождать раненого брата в госпиталь в Лубны, где была и аптека. В Лубиах навестил Татищева генерал-фельдцейхмейстер Яков Вилимович Брюс, передал по повелению царя Василию золотую медаль в награду и годовое жалованье обоим братьям. Сам назначил лечение, сам сделал чертеж лубка, в который взяли руку Василия Татищева. Присутствие земляка-псковича обрадовало, рука срослась быстро, но пальцы действовали плохо, да и много крови потерял, потому получил поручик годовой отпуск на поправку в своей деревне.

Едва придя в себя после ранения, отправил Василий Татищев бывшего неотлучно при нем Александра Васильева на поиски рядового драгунского полка Ивана Емельянова. Просил о том же уехавшего в Киев, в полк, брата. В числе убитых рядовых, погребенных с воинскими почестями на Полтавском поле в присутствии царя, рядового Емельянова не оказалось. Васильев нашел его в обозе раненых с оторванной ядром левой рукой. За серебряный рубль Ивана перевезли к Татищеву в Лубны, а оттуда Василий с двумя своими верными людьми и конем Кубиком, уцелевшим под пулями, отправился 30 сентября на Псковщину, в родные Боредки.

Комнаты в доме обклеены были голубыми и бланжевыми обоями, в комнатах — кирпичные печи с каминами. Тут же стояли кресла простого дерева, выкрашенные краскою, с кожаными зелеными подушками, стулья, переплетенные камышом, сосновые складные столы, диваны, обтянутые подержанной выбойкою. В шкапу нашел Василий отцовы мундирные треугольные шляпы пуховые, несколько шпаг. В каретном сарае пылились дрожки парные с крыльями на рессорах, каретные старинные железные дроги и две кибитки: одна обтянута кожею внутри, другая циновкою, колеса кованы железом. В углу располагались дровни и разъездные телеги и свалены были хомуты со шлеями, узды, седелки с подпругами, чересседельники, вожжи, привожжики, щетки конные, пожарная труба. Все это принялись они приводить в порядок с младшим братом Никифором, которому уже сравнялось 20 лет. Отправились и на кузницу, где нашли наковальню, молотки, клещи, насеки, сквозники, тиски железные с винтами, винтовальные железные доски, подпилки, натяг железный, ножницы для резки железа, конские клещи и пару мехов. При ветряной мельнице — ларь с машиною для делания пеклеванной муки. За мельницей была мастерская и склад. В мастерской стоял станок токарный, аккуратно были разложены долота, стамески, циркули, шерхебель в станке, винтовальня с ручкою, пилы продольные, пилы поперечные для пилки дров, ломы, рубанки, гири от пудовых до полуфунтовых, три пуда черного дуба, водонос с железною цепью, ступка каменная с железным пестом, кадка, топор, ножи кривые для прививки деревьев, ножницы для стрижки шпалеров, бороздники железные, лейки жестяные, косы, пенька, овечья шерсть, мерлушки, овчины неделанные, гвозди двутесные и однотесные, дегтю два ведра, соль, масло постное, свечи сальные, кожи говяжьи, мел, стекло в малых листах, холст посконный, клей мездряной, масло чухонское. На мельнице управлялся с одной рукою Иван Емельянов вместе с несказанно счастливой женой Марьей.

С детства Василий не любил попов, и тут случилось: в конце зимы островский священник отец Савватий донес во Псков, что-де живет в Боредках бунтовщик Иван Емельянов из войска Кондрашки Булавина, вора и богоотступника. Василий с Никифором воротились домой с охоты, а сестрица Прасковьюшка плачет, говорит: увезли Ивана в город и кандалы надели на ноги, чтоб не убежал. По случаю проезжал Псков Яков Вилимович Брюс. Василий, хоть и не больно здоров, бросился к земляку-генералу с челобитной на имя царя. Брюс ехал в Петербург, где ждал его Петр, сочинявший морской устав, и обещал хлопотать перед государем. В апреле Иван Емельянов воротился в Боредки, весь седой, но свободный по указу царскому, «яко в славном деле Полтавском кровью смывший вины свои».

В июне пришло письмо из Москвы. Поручику Татищеву, «коли укрепился в здравии и бодр», надлежало ехать немедленно в город польский Пинск и набрать там для пополнения полка команду в 300 человек, как о том договорено между русским царем Петром и польским королем Августом. К письму приложено распоряжение великого канцлера Польши князя Радзивилла ко всем польским властям споспешествовать поручику Василию Татищеву в сем наиважнейшем деле. С тем Василий Татищев поехал. Простился с меньшим братом Никифором, поцеловал сестру. Прасковье исполнилось уж пятнадцать лет, и пора было подумать о приданом, но что поделаешь: упрямая мачеха и говорить о том не желала. Решили, что, коли не будет проку от новой челобитной, Василий отдаст Прасковье то, что сам имеет за службу, — сельцо тверское о восьми душах близ Ракова. Четыре года не бывал в том сельце Татищев, а все помнится ему свадьба, бывшая тогда в церкви Раковского монастыря, — в другой уж раз выходила замуж соседка его дворянская дочь Авдотья Васильевна Андреевская, в девятнадцать лет ставшая вдовою. Шла она, теперь уже Реткина, от венца и вдруг сверкнула черными глазами на молодого поручика и улыбнулась так, что у Василия от непонятной тревоги забилось сердце…

Не провожала Василия в путь из Боредков его старая няня Акулина Евграфовна. В самый день Полтавского сражения она умерла, так и не дождавшись ненаглядного своего Васеньку с поля боя. Никифор и Прасковья отвезли ее тело и погребли, как она просила, на погосте Рождествено, под Москвой, рядом с Татищевыми, коим честно служила она много лет.

Василий ни за что не захотел расстаться с конем своим. Кубик был подкован, оседлан и готов к новой дороге. Марья Емельянова напекла в дорогу лепешек. Поутру выбрались вместе с верным Васильевым на Полоцкую дорогу и пошли на рысях, минуя Опочку, к древнему Полоцку.

Нигде подолгу не останавливаясь, на третий день были в Минске, а вечер того же дня застал путников в верховьях Немана.

Здесь свежи еще были следы шведского нашествия. Под большим белорусским селом Узда наткнулись на пепелища деревни, дотла сожженной шведами. Жители поплатились за то, что вышли встречать незваных гостей не хлебом и солью, а дубинами и рогатинами. Возле села Могильно зарисовал Татищев древние курганы, возраст которых определил в тысячу лет. Противоположный высокий берег Немана был сплошь покрыт розовыми от заката соснами. От Узды взялся проводить драгунского поручика до ночлега молодой кузнец Иван Ярмолович. Он помог найти брод. Кони долго пили кристально чистую воду Немана, стремительно бегущего в песчаном русле. Татищева поразила и очаровала тишина реки — ни всплеска волны, ни журчанья у берегов. «Немон, — записал Василий в тетрадь, — значит «нем он», от корня словенского «немота» происходит имя сей реки, длиною она в тысячу верст и уходит в Литву. Начало же ея стремления — у селенья Песочное, от коего обозревал в тридцати верстах».

Пройдя неширокий поток, Иван Ярмолович вывел путников на берег, объясняя им, что находятся они на острове, образованном Неманом в старом русле реки. В реке плескалось множество рыбы, там и сям видны были бобровые хатки, и выдры уходили в глубину. Темный, полуразрушенный замок возвышался посреди острова. Кузнец-белорус охотно рассказал, что недавно еще в замке этом жил польский князь, не покорившийся шведскому королю. И Карл XII послал сюда своих рейтар, дабы замок разрушить, а князя с молодой женою и с сыном взять в полон. Отважно защищали замок княжеские слуги, немало полегло тут королевских солдат, а когда вошли шведы наконец в самый замок, то никого там не нашли: запряг, сказывают люди, князь в телегу медведей и уехал с семьей своей по подземному ходу, что уводит далеко в поле, аж за Могильно. Василий очень жалел, что вечер не позволит ему осмотреть подробно замок, и записал кратко рассказ Ярмоловича.

По неширокому мостику кони перешли старое русло, ватененное вековыми дубами, и перед путешественниками открылся просторный луг. Одинокие дубы, будто могучие богатыри, разбрелись по его простору, а там, где в далях сумерки сгущались, нарушив тишину тугим крылом, скользнул широкой тенью в небе аист. Белые лилии складывали свои большие лепестки на поверхности озера. Кони шли шагом, Ярмолович вел Кубика за узду по ему лишь ведомой тропе, чтобы не оступиться в болото. Но вот топь кончилась, перед глазами возникло старое кладбище с покосившимися крестами и деревянная церковь на взгорке. Отсюда налево шла деревенская улица. «Деревня Прусиново, — объяснил кузнец. — Тут и ночуйте. Вон добрая хата в том конце, против корчмы, у Семена Королецкого». И широким шагом пошел прочь.

Татищев и Васильев тронули коней по деревенской улице искать хату Семена Королецкого. Подъехали к трактиру, спешились. Васильев вошел в калитку, через минуту лязгнула дверь и вышел синеглазый черноусый хозяин:

— Прошу, панове-господа, до хаты. Только, простите мою мужицкую глупость, кто вы и куда путь держите?

— Государево дело, Семен. Едем мы в город Пинск, да видишь, ночь скоро. Постоим у тебя до утра и в путь. — Василию было интересно разговаривать с хозяином, который немедленно повел гостей в хату, в самую чистую горницу, где земляной пол укрыт был чистыми рогожками, а потолок и стены побелены.

— Не больно богаты наши хоромы, а все лучше, чем в тесной корчме, — ни блох, ни клопов у нас нет. — Семен позвал жену свою, которая смело вошла в горницу, статная и высокая, с грудным дитятею на руках.

— Прошу повечерять разом с нами, господин офицер, — сказала и пригласила в соседнюю горницу, где была печь с трубою; рядом с припеком, на каминке, горел смоляной корчик, озаряя неверным светом стол, добела выскребленный ножом, и две простые лавки вдоль стола. Хозяйка вынула из печи дымящийся чугунок с грибной мачанкой, стопу пышных блинов, поставила кринку кислого молока. И Татищев, усадив рядом Александра, долго говорил с Семеном Королецким о старине, о белорусских обычаях и преданьях, покуда не стал угасать на каминке корчик и не пропел полночь петух.

В горнице Татищеву постелили на лавке, а Александр забрался на печь. Еще попросил Василий хозяина запалить «деда»[25] и, вынув тетрадь, записал свои впечатления за этот день. «Дед» нещадно коптил, Василий задул пламя и лег на лавку, скоро забывшись молодым сном.

Поутру дружески простились с Семеном, вывели на улицу отдохнувших коней. Корчмарь Мота, кланяясь офицеру, старался загнать обратно в дом целый выводок черноволосой и чумазой ребятни своей. На высокой липе, что стояла на самой улице, лежало старое тележное колесо, и аисты свили на нем гнездо. За белорусской деревней Прусиново бежала криница, а дальше, за лугом — была еще деревня с польским населением. Татищев легко объяснялся по-польски, охранная грамота Радзивилла служила и пропуском, и защитой от недоверия квартировавших в деревнях польских рейтар. За сельским костелом свернули на проселок и, миновав можжевеловую опушку, въехали в лес, до того мрачный и густой, что Татищев перестал оживленно переговариваться с Васильевым и рукою поминутно ощупывал рукояти сабли и пистолетов. Несмотря на то, посреди леса они спешились и полакомились спелою земляникою, коей россыпи в изобилии украшали обочины дороги. Так и подъехали к деревне Николаевщина, откуда в двенадцати верстах стояло на неманском берегу местечко Столбцы.

В Столбцах переходивший дорогу ксендз подробно рассказал, как найти хату московского Посольского приказа. Когда-то приказные дьяки усердно выписывали тут длинные и узкие столбцы бумаги, сообщая в них иноземные вести для царских «Курантов, или Вестовых писем». Теперь в просторной избе Татищев встретил дьяка из Москвы Мартемьяна Саблина, а с ним двух писцов — Никиту Сомова и Владимира Ловушкина. Из многих газет иноземных извлекали они вести для петровских «Ведомостей» и всякий день почти отправляли их в столицу. Как ни поспешал Василий Татищев к Пинску, а порешил остановиться на весь день в Столбцах, дать отдых коням да узнать новости от земляков.

Отобедали. Васильев пошел разнуздать лошадей и дать им овса, а Василий Никитич углубился в чтение. Гамбургские газеты писали о встрече Нового года в Москве при пушечной пальбе, огненных потехах, карнавальных масках и катаньях с ледяных гор. Победитель Карла XII повелел с нового, 1710 года именовать полки русской армии по названиям городов, а не по именам полковников, как то было прежде. Отныне дозволено всем христианским вероисповеданиям иметь в России свои церкви. Английская газета сообщала о публичной аудиенции Витфорту, чрезвычайному английскому посланнику. Витфорт от имени английской королевы преподнес русскому царю Петру Алексеевичу титул императора. То же сделал и голландский посланник. Шведский король находится в Турции и делает все, что только можно сделать, дабы разорвать мир России с Турцией, договор о котором был недавно ратифицирован стараньями русского посланника Толстого. Из самых свежих новостей отрадными были сообщения о новых победах над шведами: взятие русскими войсками крепости Эльбинг и города Выборга. Апраксину пожалована Андреевская лента, в Выборге Петр оставил свой Преображенский полк, сам, как полковник оного, разведя караулы. В осажденной нашими войсками Риге явилась моровая язва, которая перешла было и на осаждающих, но вскоре пресечена.

Татищев дождался Александра, и вместе они сходили в гости к местному леснику, великому мастеру делать чучела птиц и зверей. Василий оглядел все, похвалил лесника и, переписав с его слов все названия, дал леснику серебряный полтинник. Лесник, знавший за долгую свою жизнь белорусские дороги на триста верст вокруг, помог Татищеву выверить бывшую при нем ландкарту. Ввечеру Василий вычертил еще одну такую же для Саблина по его желанию, а рано утром до восхода солнца тронулись дальше, отказавшись от провожатого. Следующий ночлег был уже в городке Лунинец, в краю Пинских болот. В Лунинце ждала царского посланца богато сработанная карета и слуги князя Друцкого-Любецкого. Васильев коня своего продал на ярмарке цыганам, уселся рядом с поручиком на атласные подушки, и карета покатила по дороге, аккуратно замощенной камнем. Василий вначале поминутно выглядывал из окошка, опасаясь потерять коня, но Кубик отлично понимал, где находится его хозяин, и не отставал от кареты ни на шаг.

В тридцати верстах от Лунинца дорогу пересекла довольно широкая река. На карте Татищева ее не было, — видно, столбцовский лесник о такой не слыхивал. Русло, местами песчаное, местами болотистое, уводило на юг. Карета остановилась у моста. Солнце припекало. Княжеские слуги с улыбкою и почтением следили с моста, как русский поручик скинул одежду и ловко прыгнул в реку, поплыл к другому берегу. На середине реки оглянулся, позвал Кубика. Конь потрогал воду губами, вошел по брюхо, напился и поплыл к хозяину. Александр Васильев купаться не стал, лишь умылся, скинув мундир, и остался на берегу поджидать поручика. Татищев, ухватя Кубика за гриву, переплыл снова реку, выбрался из желтоватой от торфяников воды на травянистый бережок, с наслаждением растерся поданным ему Васильевым рушником. Одевшись, расстелил тут же, на берегу, ландкарту и аккуратно занес на нее реку, расспрашивая по-польски провожатых. На плотный лист бумаги, испещренный многими пометками, легла волнистая линия реки, проведенная Татищевым от деревни Камень до имения князя Друцкого-Любецкого Парохонск. Выше Василий выписал своим четким почерком имя полесской реки — Бобрик.

Еще через два часа, проехав мощеною дорогою вниз но течению Бобрика, поднялись на холм. Справа, за оградой, потянулись кресты сельского кладбища; у калитки стояла часовня-каплица, аккуратно срубленная из сосновых бревен. На краю кладбища высились купола деревянных же церкви и колокольни. Далее по обеим сторонам дороги поднялся. яблоневый сад. Но вот и самая высокая точка холма: внизу — деревенские избы, сверкающая на солнце лента Бобрика, прямо — кирпичные ворота, аллея, посыпанная кирпичною крошкою, и, наконец, — деревянные колонны большого дома, княжеского дворца. На широком крыльце Татищева ждал сам хозяин дома князь Онуфрий Друцкий-Любецкий и его жена княгиня Бронислава. Князь был невысок, плешив, с подергивающейся бровью, а княгиня — совершенная польская красавица лет тридцати, белокурая, высокая, в длинном лиловом платье, широкие складки которого она придерживала обеими обнаженными руками. Василий представился князю коротко, по-военному, поцеловал руку его супруги и просил прежде всего позаботиться о своем коне, бывшем при нем под Нарвою и при Полтаве. Князь немедленно подошел к Кубику, провел в восхищении рукою по атласной шее коня и отдал слугам распоряжения. Затем Василий представил Друцкому-Любецкому своего спутника и объявил, что хотя Васильев — его крепостной, однако он видит в нем своего верного товарища и потому просит быть за столом и в доме им вместе. После чего в сопровождении Александра отправился вслед за князем в его кабинет, пообещав княгине непременно через час быть к ужину.

— Знаю, что Татищевы ведут свой род от князей Смоленских, природных Рюриковичей, потому счастлив приютить в моем дворце господина поручика, — говорил Онуфрий Стефанович Друцкий-Любецкий, усаживая гостя и не замечая стоящего у дверей Васильева.

— Садись рядом, брат Васильев, чего оробел, вишь, и мы с тобою не лыком шиты, — улыбнувшись Александру, поманил его Татищев. Васильев подошел к столу, на котором стояло чернолаковое бюро, сел рядом с поручиком, держа на коленях кожаную сумку с бумагами.

— Князь Друцкий-Любецкий, — начал Василий. — Государь Петр Алексеевич жалует тебе грамоту на беспошлинную торговлю с твоих винокуренных и полотняных заводов, так же и своего величества портрет с алмазами за то, что не пошел ты к Лещинскому, а верен остался государю, привел отряд и самолично бился со шведами при Лесной, где виктории российской споспешествовал, а тую викторию государь Петр Алексеевич наименовал матерью Полтавской победы, понеже ровно чрез девять месяцев приключилась. Драгун Васильев, подай грамоту и портрет его величества.

Князь принял из рук Татищева грамоту и царский портрет с алмазами, поклонился, внимательно разглядел и положил в бюро, щелкнув замочками. Затем снова попросил гостя садиться.

— От меня государю великую благодарность прошу передать, яко от слуги покорнейшего.

— Иная благодарность надобна, князь. Вот тебе бумага, где разъяснено, что должен ты, не мешкая, поставить его величеству полтораста солдат, а еще столько же помочь мне набрать в Пинском крае. И тотчас же приступить строить на реке Бобрике суда, дабы на тех судах мог я доставить команду в триста человек в град Киев, в полк. Сей путь кратчайшим вижу, понеже надобно мне еще и двадцать пушек в Пинске отлить и на корабли погрузить, а Бобрик, яко левый приток Припяти, к Днепру нас приведет.

— Мы все сделаем с господином поручиком, но теперь нас ждет ужин. Прошу господина поручика и его холопа… его спутника к столу. Нас ждет великолепная индейка, приготовленная по рецепту ее сиятельства княгини Брониславы. — Князь, улыбаясь приятственно, распахнул двери кабинета.

Когда шли галереей, Васильев шепнул Татищеву: «Пойду-ка я, Василий Никитич, к слугам: ведь за княжеским столом, чай, не наешься, а я страсть как оголодал». — «Иди, Васильев, и я бы с тобой, да нельзя мне, чиниться надобно тут, никуда не денешься». — Василий легонько подтолкнул Александра, а сам шагнул впереди князя в столовую.

За ужином слушал рассказ князя о происхождении их рода. Узнал, что есть в Белоруссии к югу от Толочина, на берегу реки Друть, старинный город Друцк. Во времена Киевской Руси — крупнейший центр Полоцкой земли, куда больше Витебска. В начале XVI века город захирел, претерпев многие пожары, — тогда и ушли из него князья Друцкие на Москву, бросив литовское княжение, и получили от Василия III новые имения…

Поутру уж застучали топоры на тихих берегах Бобрика, вспугивая горделивых аистов, бродящих по лугам. Рубили черную ольху, в изобилии росшую окрест, сплавляли по реке корабельные сосны из села Погост Загородский, что стояло у деревни Камень, выше по Бобрику. Василий, отличный плотник, весело поблескивая голубыми глазами, распоряжался, пилил доски, выстругивал реи. Василий Татищев, скинув мундир, в одной нательной рубахе, весело взмахивал топором, обрубая сучья, или вымеривал аршином остов будущего бота. Положено было сделать четыре небольшие галеры, да струги для снаряжения и один головной бот; полотно для парусов соткать на княжеском заводе. Сотни мастеровых согнали со всей округи. Татищев несколько раз ездил верхом в старинный Пинск, где по его распоряжению и под его присмотром отливали пушки. Тридцать верст до Пинска, столько же обратно. Да еще уезжал на юг от города, объезжая деревни Плещицы, Морозовичи, Лопатино, Колбы. В Пинске, на берегу реки Пины, обучал Василий новобранцев пешему и конному строю, обращению с оружием. Тут нашел его царев посланник капитан Семеновского полка Иван Блюмен, доставивший повеленье сделать ему, Татищеву, не менее тридцати пушек. Единственный литейный мастер Осип Колб трудился не покладая рук. Вся деревня Колбы помогала односельчанину.

И все жители деревни этой носили ту же фамилию — Колб, отличало их от прочих туземцев еще и редкое трудолюбие и скуластые лица, хотя Татищев знал по книгам, что монголо-татары не дошли сюда, увязнув в болотинах. Потому и названа земля эта Белоруссией, а еще от белых — с ветвями-косами до земли — берез, белых песчаных дорог, белых мхов болот. Но вот, роясь в богатой библиотеке княжеского дома в Парохонске, нашел Василий летописное преданье о том, что пробился-таки сюда давным-давно передовой отряд монголо-татар. Пробились, а назад уж пути не было: леса и непроходимые болота сомкнулись за спиной. Перековал тогда их предводитель Колб меч на орало, стал мирным хлебопашцем, и пошла порода скуластых и голубоглазых белорусов из деревни Колбы. Приняли православие, потом польско-литовские завоеватели обратили их в католичество, однако редки были здесь Карлы, Адамы и Станиславы — все больше Иваны да Степаны…

В два месяца суда были построены и спущены на воду. Татищев сам прикрепил на мачтах флаги русского речного флота. Оставалось ждать, когда будут готовы пушки. Василий Татищев отпустил новобранцев к семьям, велев собираться к 25 августа на княжеском подворье в Парохонске. Сам ездил в Пинск, искал по богатым дворам медь, велел снять два колокола с костела, сославшись при том на указанье Радзивилла. А все немногие свободные минуты проводил в княжеской библиотеке, читая за столом грусть в глазах прекрасной княгини. В библиотеке, как во всем дворце, пахло яблоками, богато уродившимися в том году. Звуки свирели доносились из лугов. Татищев перечел историю Турово-Пинского княжества Киевской Руси, в которой Пинск назван городом еще в 1091 году. В конце XII века Пинск сделался центром самостоятельного княжества и тем себя погубил, попав с 1318 года под власть Литвы, а с 1521 года — Польши. Из другой древней рукописи извлек Василий поразивший его рассказ о смерти Ивана Грозного и сына его Федора Ивановича, последних представителей рода московского князя Ивана I Даниловича Калиты. То была история монаха Иосифа, келейного патриарха Иова, его доверенного человека, коему ведомы были многие тайны двора. Монах писал: «Бельский отцу духовному в смерти царя Иоанна и царя Федора каялся, что зделал по научению Годунова, которое поп тот сказал патриарху, а патриарх царю Борису, по котором немедленно велел Бельского, взяв, сослать. И долго о том, куда и за что сослан, никто не ведал…»

Наконец пушки были доставлены и погружены частью на галеры, где был небольшой запас пороху и ядер, частью на струги. На струг же привел Василий и Кубика, хорошо отдохнувшего и ухоженного. Велел следить за конем своим, а сам с Васильевым и десятью гребцами сел в бот. Все триста человек были рассажены на суда. Берег Бобрика был полон провожавшими крестьянами. Плакали, пели малороссийские песни, которые очень нравились Татищеву. На носу бота стал лоцман из новобранцев Степан Лемешевский. В последний момент князь сбежал на пристань, передал Василию только что вышедший и присланный ему из Петербурга Брюсов календарь на 1710 год, переписанный княжеским писцом специально для поручика. Василий был рад такому привету знаменитого своего земляка, руководившего всей артиллерийской службою в русской армии, шефа первой Артиллерийской и Инженерной школы. Наскоро перелистал календарь: сведения по астрономии, как находить курс в море, советы медицинские, способы предсказания погоды… Татищеву вспоминаются слышанные не раз в Москве рассказы о Брюсовом имении Глинки, где из посаженных в саду лип читается от дома к пруду имя владельца «Брюсъ», где самый пруд покрывается в июле по мановению платка хозяина льдом, а в январскую стужу так же мгновенно оттаивает, и гости могут кататься на лодках. Однако пора и в путь. «Поднять якоря!» — командует Василий и видит на горе возле дома княгиню в розовом платье под лиловой накидкой. Весла вспенили речную воду. Семь судов, вытянувшись в линию, двинулись по самой середине реки, огибая холм. Татищев повел свой маленький флот в Припять.

В виду удаляющегося Парохонска Татищев приказал троекратно палить из пушек, установленных по правому борту галер. Вскоре суда вошли в воды Припяти, именуемой здесь Струмень. Река непрестанно разделялась на множество рукавов, и доброе искусство лоцмана. Лемешевского очень пригодилось, когда он безошибочно направлял головной бот в нужное русло. Ввечеру бросили якоря возле большого зеленого острова. В протоку завели сети, которые пришли полнешеньки речной рыбы. После ужина команда уснула кто где, только перекликались дозорные на судах, и Василий Татищев, подбрасывая в костер сухие ветки, в неверном свете наносил на карту топографический маршрут от Бобрика до Днепра. По расчету его выходило, что длина Припяти не менее 800 верст, стремление воды составило 15 верст в час, до Днепра было отсюда 300 верст и еще около 80 верст от места впадения Припяти в Днепр до Киева. Ежели учесть, что стремление воды в нижнем течении Припяти больше, а в Днепре и того более да еще присовокупить попутный ветер, то к вечеру следующего дня можно было достичь окрестностей Киева.

Ранним утром двинулись далее. В нижнем своем течении Припять сделалась много шире, к берегам просвечивали сквозь воду белые пески. Более двух часов шли под парусами, но появились перекаты, и Татищев велел паруса убрать и ход убавить, дабы не сесть на мель. Возле деревни Мозырь простояли на якоре почти час, покуда лоцман ходил на шлюпке промерить русло реки. Васильев свел на берег и пустил пастись Кубика. Солнце еще было высоко, когда суда вошли в Днепр. Сверяясь с Брюсовым календарем и постоянно делая измерения, Татищев продолжал составлять карту и наносить на нее маршрут. «Днепр, — записывал он в тетрадь, — река, древле называна от грек и римлян Бористенес. Начало ея в Бельском уезде, близ вершин Волги и Двины, из великих болот и озер разными речками. От Смоленска она большим судам даже до порогов свободный проход имеет, котораго по исчислению более 1000 верст, а от верхняго порога до моря 350 и до Киева столько ж, от Смоленска же до вершин 250, а тако всего течения 1600 верст…»

Был еще один ночлег в 80 верстах выше Киева, на берегу бескрайнего Днепра при ярком свете молодого месяца. Василий почти во всю ночь не сомкнул глаз, лежа на стогу сена, глядя на месяц и на августовские звезды. Невидимая речная вода, звеня, омывала плесы, всхрапывал внизу Кубик, кося умными глазами в сторону забравшегося поближе к звездам хозяина, и в них, этих глазах, тоже отражались звезды. Вспоминались Боредки на Псковщине, добрая старая няня с ее сказками, детство и дальние поездки с отцом, в которых креп ум и мужала младенческая душа. А когда под утро сомкнул наконец глаза, привиделись летящие по полю с громом и грохотом горячие ядра, засвистели в ушах пули, и покрытое пороховой гарью склонилось над ним лицо царя Петра с горящими отвагой глазами, и Василий увидел, что шляпа царя прострелена пулею на вершок ото лба…

Васильев тряс осторожно за плечо: «Подымайтесь, Василь Никитич, в путь пора». В самом деле, солнце уже сияло над приреченским холмом, и гремели цепи подымаемых якорей. Через два часа увидели, идя под всеми парусами, золотые купола Киево-Печерской лавры и стали под горою. Татищев велел Васильеву принять команду, сам верхом на Кубике отправился на Подол, где была полковая изба. Поведал с точностью командиру обо всем, что сделал, тот приказал на стругах выставить дозорных, а Татищеву со всей новоизбранной командой идти на город Коростень, где посадить новиков на-конь и обучение продолжать артикулам и строю, понеже Турцию шведский король на Россию натравить желает. Визирь же турецкий Али-паша, с коим Петр Андреевич Толстой мирный договор в прошлую осень возобновил, свергнут, и государь повелел драгунскому полку их быть к концу сентября в Азове для укрепления оного.

И поутру — снова в поход. 300 солдат в пешем строю вел поручик Василий Татищев по древней киевской земле. На плечах — завесные фузеи, на поясе — драгунские сабли. Сержанты, каптенармусы и фурьеры — с алебардами. В двое суток отшагали больше ста верст и вошли в Коростень, город Киевской губернии, в прошлом главный град древлян. Здесь Игорь-князь великий Киевский, происходивший от Рюрика, гулял со своими дружинами, целовал, уходя в поход на печенегов, красавицу жену, псковитянку Ольгу. И как ни торопился Василий Никитич Татищев исполнить приказ, а остановил свою команду возле валов, рвов и городищ летописного Искоростеня на берегу реки Уж. И сняв треуголку, долго стоял в виду солдат своих у могилы Игоревой — высокого холма, где пал убитый древлянами князь и был погребен Ольгою. Отсюда понеслись пущенные по велению ее огненные голуби в дома древлян, и вспыхнул высоким пламенем Искоростень. 946 год, чуть ли не восемь веков назад. Далекое величие земли Русской, живое величие времени нынешнего — все полнило ум и душу молодого поручика драгунского полка.

…20 сентября 1710 года драгунский полк, получивший имя Азовского, выступил в полном составе из Киева в Азов.

1

Центральный государственный исторический архив Москвы (ЦГИАМ), ф. 4, оп. 14, д. 1875.

2

Дата соответствует 1686 году от «рождества Христова», т. е. современного летосчисления. Переход от старого летосчисления к новому Петр Первый осуществил на стыке веков XVII и XVIII, повелев начинать год не с сентября, а с января. Далее даты приводятся в привычном для читателя летосчислении.

3

Место рождения Василия Никитича Татищева определено автором по месту жительства крепостного Татищевых Ивана Емельянова (ЦГИАМ, ф. 1872, оп. 1, ед. хр. 3). Других владений под Псковом у Н. А. Татищева не было.

4

Четь — половина десятины. Десятина — примерно полтора, гектара.

5

Слуда — подводный камень.

6

Ныне город Бежецк, райцентр Калининской области.

7

П. Роговский (1655–1705) — первый русский доктор философии.

8

Создатель и композитор изразцов белорус Петр Заборский умер в 1665 г.

9

Здание выстроенного Я. Г. Бухвостовым храма вот уже триста лет стоит «без порухи» в подмосковном селе Спас-Уборы, являясь одним из шедевров мирового зодчества.

10

«Куранты, или Вестовые письма» — рукописная официальная газета, издавалась Посольским приказом.

11

На месте нынешнего г. Липецка.

12

1 сажень равна 213,36 см.

13

Своеобразным памятником участия Татищевых в строительстве русского флота в Воронеже явился насаженный сто лет спустя и дошедший до нас липовый парк на Глебово-Горской горе нынешнего Плюсского района Псковской области. По распоряжению жившего тут одного из Татищевых, генерал-аншефа, землю под парк привезли из Воронежской губернии. Этому Татищеву жалованы были здешние псковские деревни: Глебово-Горка, Горбово, Лядинка, Пелешек и Вешень, а также ряд деревень под Лугой в соседней Петербургской губернии.

14

В 1732 г. к В. Н. Татищеву на р. Рохталку приезжала делегация Петербургской Академии наук.

15

Родом незнатный, сын московского приходского священника, А. И. Иванов выдвинулся благодаря своим способностям еще при Софье; затем ведал кроме Поместного еще тремя приказами. На свои средства снарядил и содержал драгунский полк (с 1710 года — Азовский полк).

16

Официальный указ о введении ассамблей был издан 26 ноября 1718 года.

17

Денга — полкопейки.

18

Слова в скобках вычеркнуты рукою редактора, каковым был сам Петр или его ближайшие сподвижники Меншиков, Апраксин, Шафиров.

19

В доме на Старом Ваганькове (Елизаровом дворе) росли и малолетние дети А. И. Иванова: сыновья-наследники Николай и Василий и дочь Аграфена.

20

Комета Галлея.

21

Впоследствии капитан гвардии, исследователь Каспия и Средней Азии.

22

Будущая императрица Анна Иоанновна.

23

В 1959 году потомки Игната Некрасова вернули знамя Кондратия Булавина в Россию.

24

В отсутствие Иванова полком командовал Павлов.

25

Толстая лучина в специальной глиняной нише в стене.

Content

Блюмин Георгий Зиновьевич Юность Татищева

Путь в Болдино (вместо предисловия)

Глава 1 Учитель

Глава 2 В начале славных дел Петра

Глава 3 Рядовой русской армии

Глава 4 От Нарвы до Полтавы

Глава 5 Огненные голуби

1