Алмазная Анна

МАКСИМ

1

Следующий день принес хоть маленькое, но облегчение. В институте об Александре молчали, внутренний голос больше не беспокоил, вот я и решила, что на этот раз обошлось.

Чувствовала себя глупо. Зачем волновалась? Зачем искала в справочнике его домашний телефон, тревожила его семью? Зачем мне это? Кому нужна глупая перебранка с его женой, бессмысленный разговор с его сыном? В очередной раз выставила себя дурой, свела Александра на скандал с ревнивой супружницей, и чего ради?

Кто мне сказал, что каждый раз, когда пьяный садиться за руль, заканчивается аварией? Если было бы так, то любой праздник в нашем краю увенчивался бы серией похорон. Кому-кому, а мне это хорошо известно. Сколько идиотов я безуспешно оттягивала от машин после шумных вечеринок? Один Димка чего стоил — как подвыпьет, так сразу ему Шумахер становиться навязчивым конкурентом, которому надо «нос утереть».

Чего мы только не делали: и ключи от машины прятали, и машину втихаря отгоняли… Но один раз Димка все ж дорвался, потягался с «выскочкой» Шумахером на чужом автомобиле, и ничего, живой: в канаве искупался, хозяину кучу бабок на ремонт отвалил, да и зарекся садиться пьяным за руль, а туда, где решил выпить, стал предусмотрительно являться как пассажир, а не как водитель. При этом шутил, что второй раз своего ангела-хранителя так подставлять не будет… Может и до Александра наконец-то дойдет? Да и голос его сына, вроде как, не был обеспокоен. Значит, у нашего кристально чистенького психолога уже случалось… А раз случалось, то почему именно сейчас и не пронесет? Правда, при моей феноменальной везучести все возможно, но смерть Александра — это уж слишком даже для моего не слишком расторопного светлого гения… Вскоре вместо беспокойства пришло раздражение — с чего это психолог позвонил именно мне? Почему мне, а не кому-то другому он рвет душу пьяным бредом? Больше некому? Я что, крайняя? Или был это всего лишь эксперимент? Проверял, насколько я сама верю во весь этот бред? Для своей научной работы, к примеру, или для симпатичной папочки с красивой надписью над моим именем «Досье»? Но к концу среды злость уже не помогала. Звонить ему после воскресных разговоров я, ясное дело, побаивалась, сам он не звонил, в институте не появлялся, а я мало помалу начала беспокоиться. Никак не желала уходить из души тревога, тихим шелестом плескался в желудке страх. Какое-то шестое чувство говорило, что все еще только начинается, а мой сравнительно благополучный до сих пор период канул в Лету… Беспокоила днем и ночью брошенная Александром фраза… Я не первая… Что он еще сказал? Имя, какое-то имя… Сначала Макс, вот что он сказал. Макс… Кто это — Макс? Наверное, Максим. Кто это?

Вопрос, что отнял у меня первую половину ночи и испоганил кошмарами вторую. Наступил четверг — мой самый нелюбимый день недели. Поганый четверг — с проливным дождем, мокрым снегом и лужами на дорогах. Это называлось гордым словом — «зима»! По всем каналам плохую погоду списывали на всемирное потепление, опять выступали с громкими лозунгами экологи, а мне стало скучно. Не помогала и учеба. По той простой причине, что этой самой учебы не наблюдалось. Заболел преподаватель психологии, и у меня не было двух первых пар. Сначала это даже радовало. Но проснулась я, как автомат, в обычное время, заснуть, не смотря на тягучую сонливость, больше не смогла, занять себя было нечем (мелодии по радио надоели еще пол года назад, по телевизору крутили теленовеллы, включать компьютер не хотелось), и мне, естественно, стало скучно. От нечего делать я решила забежать в киоск за программкой. Благо, что этот самый киоск стоял за дорогой, моя любимая газета выходила как раз по четвергам, и там же можно было приобрести «Крота» с японскими кроссвордами, а, значит, нашлось бы приятное занятие на оставшуюся часть утра. Идея оказалась не из лучших. При выходе я не посмотрела в окно, а зря: вместо накапавшего с утра дождика на улице оказался чуть ли не ливень с сильным ветром на закуску. Это зимой-то! Мокрая и злая, проклиная дармоедов экологов с их всемирным потеплением, я прошлепала к киоску, чудом выдернула из сумки кошелек, умудрившись при этом не выронить сумку а, заодно, не отдать холодному ветру зонтик, купила, наконец, влажную газету с программкой, и получила свой облом с «Кротом» — не одна я оказалась любительницей японских кроссвордов. Сунув газету в сумку и на ходу застегивая молнию, я побежала назад к подъезду, проклиная болезнь, так некстати одолевшую нашего преподавателя. Сидела бы я сейчас в теплой аудитории, пыталась бы придумать ответы на каверзные вопросы психологических тестов и в ус себе не дула, а теперь… даже «Крота» мне в этот проклятый день не положено! В подъезде, пропахшем следами человеческой, собачьей и кошачьей жизнедеятельности, я почувствовала себя словно в раю. Обмерзшие щеки горели, как в огне, с зонтика на пол стекали крупные капли, зато работал лифт, и это радовало. Как ни странно, повезло мне еще раз — в тот момент, когда я открывала дверь, из соседней квартиры появился почтальон и сунул мне в руки толстый конверт. Схватив конверт в зубы, я чиркнула нечто вроде подписи в журнале почтальона, прошмыгнула в квартиру, налетела в темноте на острый угол трюмо, взвыла от боли (опять синяк будет), бросила сумку на пол, и вошла в комнату. Письмо жгло руки… вернее, зубы женским любопытством. Конверт был большим, белым и подписан неразборчивым почерком.

Фамилия на нем было то ли Месев, то ли Мясев, или Месяв, кто его там знает, но писал мне явно мужчина, и это интриговало еще больше. С трудом отыскав ножницы (с душой клеили!), я разрезала конверт, и оттуда вылетели сложенные листы А4, в которых я с удивлением узнала собственное творчество… Была там еще дискета. Прочитав письмо, я почувствовала, как кровь отливает от щек, а, прочитав написанные неровным почерком строки еще раз, осмелилась поверить. В голове звоночком бил вопрос: «Кто из нас после этого сумасшедший? Кого лечить надо?»

«Никому не рассказывайте о вашем сне. Не пытайтесь забыть.

Продолжайте писать. Это вам поможет справиться и понять. Александр».

Он что, издевается? В конце концов, я не игрушка, и не подопытный кролик! Психолог, мать твою! Провокатор какой-то! Психолог успокаивает, а этот… Я тоже хороша! Зачем я к нему пошла? Чтобы в сумасшедший дом попасть? Мишку послушала. Нашла, дура, кого слушать!

Ну а Александр дает! И кто бы подумал? Такой с виду ангелочек, а…

Да какого черта этому психу от меня надо? Что это за выходки! Он что, ребенок? Может, псих-ученый? Довольно! Пусть не надеется… Бросив письмо на туалетный столик, я проигнорировала дурное предчувствие, раскрыла газету на первой попавшей странице и решила забыться среди банальных новостей и слезоточивых историй. Но не удалось… В тот день меня и в самом деле вела судьба, вела по прямой и неотвратимой дорожке. Страшной дорожке… Потому что первые же бросившиеся в глаза черные строки перевернули мне душу. Газета задрожала руках, пальцы отказались держать страницы, и пахнущие типографской краской листы с легким шелестом полетели на пол. Через мгновение слезы покатились по моим щекам. А перед глазами все так же стояло написанное крупным шрифтом объявление:

«Коллектив психотравматической больницы выражает соболезнование жене и сыну доктора А.С. Меняева в связи со скоропостижной кончиной мужа и отца. Похороны состоятся 14 декабря в 11.00. на старообрядческом кладбище».

Выла я тяжело и в голос. Каким-то непостижимым способом доктор ворвался в мое сердце гораздо прочнее, чем какой-то там Дал. Было больно… плохо, так плохо, как редко было в жизни… Помню, как огромная тяжесть легла мне на плечи. Помню, как сползла на пол и вбилась в угол между тумбочкой и стенкой. Помню, как не хотела оттуда вылазить… но было надо… Помогало лишь недоверие. Я не могла до конца поверить, что написанное правда, и Александр все же попал в ту аварию. Попал!

Господи, я же чуяла… Знала! Но когда кукушка пробила 9, я вспомнила, что уже 14 и осталось не так много времени, чтобы добраться до кладбища. А проститься с Александром необходимо, жизненно необходимо, недаром же я так внезапно узнала о его смерти? Недаром я еще могу успеть на кладбище, и не хватит времени, чтобы испугаться, передумать, отдаться горю прямо сейчас и здесь… Еще будет час поплакать, позже… Спешить, надо спешить, надо перестать плакать, еще успею погоревать, позже… Успею… Собраться, чуточку постараться, подумать, подумать, что мне необходимо… Венок… Купить… Деньги… Собрав волю в комок, я порылась в чулке и извлекла наружу помятую купюру. Последнюю… Но на более или менее человеческий венок хватит… А потом… А какая разница, что потом? Какое «потом», Господи? В хлопотах проблемы казались мельче, а горе чуть отошло на задний план. Перерыв шкаф, я сменила обычные джинсы на черную юбку до пят, смыла макияж, натянула пальто, хватила на ходу сумку, и, естественно, забыв о зонтике, не обращая внимания на дождь, побежала по лужам прямо к магазину с венками. Купив венок с пушистыми хризантемами, я вскочила в как бы поджидающий меня трамвай и застыла у окна, не замечая, как крупные капли падают с промокшей насквозь куртки прямо на покрытый резиновым ковриком пол. В трамвае почти никого не было. Старая кондукторша посмотрела на меня сочувствующим взглядом, прикусила губу и молча потянулась за чуть влажной купюрой. Мои руки задрожали так сильно, что купюра заходила ходуном, и кондукторше пришлось приложить усилие, чтобы поймать непослушную бумажку.

— Ничего деточка, пройдет боль, пройдет… — тихо прошептала кондукторша. — Держись, красавица, сначала всем тяжело, а потом легче. Верь старой. Минует, как страшный сон… Я отвернулась, сдерживая нахлынувшие на глаза слезы и машинально подставляя ладонь для сдачи. Пройдет… Не все пройдет! Александра больше нет, и это не пройдет, не минует. Нет его улыбки, нет непонятных выходок, нет понимающих глаз… И этот странный конверт… Он чувствовал, Господи, чувствовал ведь! Почему… Зачем? Слезы потекли по щекам, залетая за воротник. Я не пыталась их отереть. Какая разница? Чуть менее мокрее, чуть более, а Александра уже нет. Нет! Холодно… душно, невыносимо! Господи, почему, что мы тебе сделали, больно-то как! С удивлением я почувствовала, как кто-то сунул мне в ладонь одноразовый бумажный платок. Очнувшись и вынырнув из густого страдания, я вытерла со щек предательскую влагу и посмотрела на случайного благодетеля, чье лицо расплылось из-за непрерывно наплывающих на глаза слез.

— Кого вы потеряли? — мягко спросил он. Красивый голос, немного знакомый, теплый, как весеннее солнышко.

— Друга, — прошептала я, с удивлением почувствовав, как тяжело мне даются хоть даже простые слова.

— А я — отца, — тихо ответил он, и только тогда я заметила, что венка у моих ног теперь два. Один мой — второй его. Оба — похожие, как родные братья. Скорбные братья… Я сжала платок, пытаясь справится с эмоциями, но мои губы предательски задрожали от внезапно нахлынувшей жалости к себе и этому молодому человеку. Почему мы обязаны терять близких, переживать такую страшную боль? Зачем? Куда ты ушел, Александр, куда унес свое тепло, кому теперь его даришь? А если никому, если там ничего нет, только пустота… И тебя нет, и меня не будет, и этого странного незнакомца тоже не будет… Трамвай резко затормозил, и, не удержавшись, я упала в объятия незнакомца, прижалась к его щеке своей, а моя слеза нашла дорожку на его коже. Как приятно и удобно мне в его руках, как знаком запах! Выругав себя за глупые мысли и извинившись, я резко вырвалась из мягких мужских объятий. Он и не возражал. На миг я забыла о своем горе, а по моей измученной душе пронеслось сожаление… Все закончилось так же внезапно, как и началось. Закончилось до боли банально. Трамвай остановился, молодой человек вышел, а я осталась — надо было проехать еще одну остановку. Можно было выйти и здесь, но мне не хотелось идти по главной аллее, как не хотелось продолжать так глупо начавшееся знакомство, впечатления о котором вновь затмило нахлынувшее волнами горе. Дождь кончился, и мне следовало пройтись по лесу, мимо старых могил, успокоиться, собраться с силами, чтобы не показать всему свету, как мне больно.

Горевать можно и позже, в гордом одиночестве, а в шумной похоронной толпе слезы мало уместны. Тем более, что до похорон оставалось еще целых полчаса. Уйма времени в моей ситуации, целая вечность для погруженной в горе души… Я пришла вовремя. На похоронах бывшего психолога собралась уйма народу, как на панихиде у суперзвезды средней величины. Были среди разношерстных соболезнующих и студенты. Последнее меня обрадовало — это давало надежду, что жена Александра меня не узнает, не разглядит в толпе ту странную незнакомку, которая нахамила ей перед смертью мужа. А жену я узнала сразу. Как же не узнать худую сорокалетнюю женщину в черном у гроба, которая даже в такой день умудрилась выделиться своей несуразностью: наложить на лицо тонну косметики и облачиться в старомодное, гротескное черное платье с огромной черной розой у глубокого декольте. Время от времени новоиспеченная вдова прижимала к глазам черный кружевной платочек, в остальное же — окидывала толпу испытывающим взглядом, оценивая каждый принесенный цветочек, каждое неосторожное слово, каждый жест. Рядом с ней стоял молодой человек, наверное, сын, к которому я не приглядывалась. Меня интересовал только он… Александр лежал в гробу, такой непривычно серьезный и слегка злой, а по его бледному лбу расплылся длинный кровоподтек, скрываясь в зарослях посеребренных временем, зачесанных назад волос. Мне стало страшно. Всхлипнув, я вдруг подумала, что не похожа эта кукла на моего друга, не он это! Не может быть, что это он… Только похож, не он… Кто сказал, что смерть красива, похожа на сон, страшный это сон, бессмысленный… Собравшись с силами, я встала в длинную очередь. Очередь продвигалась достаточно быстро. Каждый соболезнующий оставлял цветы или венок у гроба, подходил к покойнику, потом к его вдове и сыну, говорил несколько слов и растворялся толпе. Все время ожидания я не могла отвести взгляда от гроба. Теперь мне уже не казалось, что там лежит манекен. Напротив, я не могла избавиться от странного ощущения, что Александр что-то силится мне сказать, поднять отяжелевшие веки, но не может, не в силах овладеть чужим теперь, непослушным телом… А очередь все продвигалась.

Александр с каждым шагом становился все ближе, вот уже стали видны морщинки у его внимательных когда-то глаз, скорбная складка у лба, тоненькая волосинка на воротнике… Вот легкий сквозняк чуть приподнял волосы у его лба, поиграл с цветочными тенями на его лице. Мне стало жутко. Казалось, что восковые губы сейчас разомкнуться, уже размыкаются… А очередь все продвигается. Вот уже гроб совсем рядом, последний шаг, и я смогу дотронуться до его бледной кожи, помочь разлепить непослушные уста… Александр, что же ты наделал! Но наваждение ушло так же внезапно, как и началось. Теперь лежавшее в гробу тело вновь стало, как и полагалось, мертвым, но таким знакомым… Я осторожно наклонилась над гробом, чтобы в первый и в последний раз поцеловать его в лоб. Оставив слезу на щеке покойника, я, сдерживая рыдания, положила венок у гроба в уже огромную общую кучу, прошептала вдове слова соболезнования и уже собралась отойти, смешаться с разношерстной толпой, как вдруг…

— Явилась, стерва! Я уж надеялась, что не осмелишься, — я вздрогнула, поняв, что не пронесло. Она меня узнала, но как? И тут все вновь изменилось. Мне показалось, что все враз посмотрели на меня, обрадовались развлечению на скучных доселе похоронах, внезапно предоставившейся оказии посплетничать о покойном и обо мне, что нормальная до того толпа вдруг превратилась в огромного, многоглазого зверя с единой глоткой, и глотка это принадлежала худой женщине с черной розой в огромном декольте… Я молчала, не в силах справиться с нахлынувшим на меня стыдом перед Александром, его памятью, его друзьями, а «несчастная» вдова все продолжала осыпать меня бессмысленной грязью. Зачем?

— Сучка! Думаешь, я дура последняя! А нет! Давно заметила, как он по тебе, потаскуха, сохнет! Сказочки твои читает, с сыном на ножах!

И все ты, ты!

— Мама! — принялся успокоить ее стоявший рядом молодой человек, но я уже ничего не видела и не слышала. Меня обливали грязью, обливали незаслуженно, и это в день, когда я потеряла дорогого мне человека! Что я тебе сделала, Господи, что ты со мной так, за что? Все поплыло у меня перед глазами — неужели я, которая знала Александра всего месяц, более ценила его покой, чем жена, родившая ему сына! Стало обидно и за себя и за него, жаль тех лет, что потратил Александр на эту раскрашенную бабу, стало стыдно перед его гробом, стыдно за колкие, грязные слова. Он ведь никогда не бранился, был всегда предельно вежливым и понимающим, интеллигентным… Как же так? Как?

— Стерва крашенная! Сучка! Кошка ощипанная, да я тебя! — жена Александра решила свои слова подкрепить действием и, было, бросилась ко мне, но кто-то ее удержал, не дал сделать и шагу. Мне стало совсем плохо, а реальность вдруг отошла на второй план, оставив в душе тупое безразличие. Если бы она в тот момент на меня набросилась, я бы не стала защищаться, не смогла бы… — Пусти! Это она его убила, она!

— Рита, идем, — внезапно раздался рядом Димкин голос. «Дима, Димочка, откуда ты, родненький, забери меня, — молила моя душа, — Дима, мне плохо, тошно, не могу так… помоги!!!» Говорить я уже не могла, могла только думать, да и мысли были медленными, ведь им надо было пройти сквозь густую жидкость безразличия.

— Риточка, родная, видишь же, что она не в себе, — урезонивал меня Димка, силой отводя в сторону. Лишь после полуминуты до меня дошло, чего он хочет, и я смогла сделать первый самостоятельный шаг. Второй дался мне легче.

— Идем, малышка, идем… — обрадовался успеху Димка. — Я тебя потом к нему отведу, он поймет… Не плачь, хорошая, потом, не здесь… Я прижалась к Димке, дрожа всем телом, встречая каждое новое оскорбление, как удар хлыстом. Но мой спаситель ошибался, я не плакала. Не могла уже плакать, соображать тем более, просто доверилась дружеским рукам, и шла, шла… Куда, зачем, какая разница? А брань летела за нами, постепенно удаляясь — видимо, жену Александра все еще кто-то удерживал, не давал броситься за нами, подтвердить свои слова делом… Я не помню, как мы шли по главной аллее. Припоминаю, что не смела оторвать глаз от черного, недавно положенного асфальта, как чувствовала на себе чужие, насмешливые взгляды, слышала за спиной тихий шепот. Мне казалось, что все перестали замечать даже Александра, а все внимание сосредоточили на мне, облепленной грязью… Помню, что горе в моей душе смешивалось со жгучим чувством обиды.

Опозорили перед всем университетом, и за что? Что я такого сделала?

Пыталась спасти Александра? Пришла проститься с ним? И только? Димка силой всунул меня в свою машину, заботливо защелкнул на мне ремень безопасности, сел на водительское место, на мгновение сжав мою ладонь в своей.

— Все позади, больше не дам тебя в обиду. Все позади… Рука Димы отпустила мою, машина плавно сдвинулась с места. Тут-то меня и прорвало. Так сильно я не выла никогда, даже несколько часов назад, даже после смерти крестной. Димка, остановив у обочины машину, дрожащими руками отцепил мой и его ремни безопасности, обнял меня за плечи, прижал к себе, шепча ласковые слова, гладил мои волосы и мягко покачивал, как ребенка. И тут я вдруг поняла, что это Димка, именно Димка с его улыбочкой и глупой интеллигентностью был для меня другом все эти годы. Тот самый Димка, что так хорошо смотрелся с Ленкой. Мысль о Ленке, которая все же была мне подругой, отрезвила меня, и я начала постепенно приходить в себя. Сколько времени я отдавалась истерике, я не знала, но после внезапной вспышки эмоций стало легче дышать, думать и жить вообще.

— Домой? — спросил Димка, быстро уловив перемену. Я кивнула, и Дима осторожно вывел машину на проезжую полосу.

— Что это она так? — спросил он, когда молчание стало совсем невыносимым.

— Я не знаю, — покраснела я.

— Прости, — прошептал Димка, — конечно, ты не знаешь… Больше я из того дня ничего не помню. И из последующих тоже. Горе обняло меня крепко, так крепко, что не оставалось места для других эмоций. Я ходила в университет, сдавала очередные зачеты, но как-то вяло, без души, хотя сдала все. Помню, как в день похорон заставила себя слезть с кровати, пойти в аптеку и купить белоснежный пластиковый флакон с каким-то лекарством. Аптекарша посоветовала, сказала, что спать буду, как невинный ребенок, без снов. И хорошо, что без снов. Будьте прокляты эти сны! Не хочу его больше видеть! Это он, Дал, во всем виноват! И в тот день я и в самом деле не видела. И в следующий, и через неделю…

2

Приближалось католическое Рождество. Рождество без снега, без настоящей зимы. Магазины незаметно украсились мохнатыми еловыми и сосновыми веточками, везде запахло хвоей, преддверием праздника, улицы стали ярче, насыщеннее. Всем было хорошо, одной мне — неуютно. Ну да ладно, не привыкать к одиночеству. Рождество я собиралась встречать одна — из города уехать не было возможности, приглашать никого не хотелось, идти к кому-то — тем более. Праздника тоже не хотелось. Компьютер перекочевал обратно в угол, а вся бумага была аккуратно сложена в столе — от греха подальше.

Зеркало теперь радовало. Вместо толстушки оно настойчиво показывало высохшую каргу. Смотреть туда не хотелось, к холодильнику лезть тоже. Отсутствие там продуктов тоже не беспокоило. Но в тот вечер одиночество почему-то волновало меня особенно.

Злодейка судьба, которая, казалось, утратила меня из виду, завернула новый виток событий, но тогда я этого не знала. Накинув на плечи теперь большое мне пальто, я спустилась вниз и побрела по голому без снега городу. До Рождества осталась лишь неделя. Пройдя мимо костела (как всегда закрыт!), я взглянула на блестящую витрину, прикинула, что таких денег у меня нет и не будет, и побрела дальше. Богатая жизнь манила и злила, на душе было холодно и одиноко. Мимо пробежала, весело смеясь, стайка молодежи и на их фоне я почувствовала себя старой и никому ненужной. В мои-то двадцать три!

— Маргарита Юрьевна! До меня не сразу дошло, что это я. Рита — это я слышала часто.

Ритка — еще чаще, Потапова — так то каждый день, Маргарита — изредка, но Маргарита Юрьевна — это что-то новое! Старею! Оглянувшись, я пожалела, что оглянулась: во рту пересохло, а ноги стали ватными. Это не может быть он…

— Здравствуйте, Маргарита Юрьевна, — не дождался моего приветствия назойливый мужчина. — Вы уж простите, что так внезапно и назойливо.

Знаю, что мы не знакомы… Вернее, не совсем знакомы… Тут я и поняла — конечно, не знакомы. Этот чуть старше меня, а тот, тот был старше намного… Не может быть… Это…?

— Меня зовут Максим Александрович. Ну да, тот же был Александр Алексеевич…

— Максим Александрович Меняев, — добавил он.

— Тоже психолог? — ляпнула я, вспомнив наши первые встречи: телефонную и на кладбище. И как это я сразу не узнала этот голос? Может, потому, что теперь он не напоминал кусок льда? Как тогда, по телефону…

— Нет, — почему-то засмеялся он. Тепло засмеялся, как старой знакомой. Мы пошли по темной полосе асфальта. Ближе друг к другу, чем шапочные знакомые и дальше, чем влюбленная парочка. Я искоса наблюдала за попутчиком. Мимо проехала машина, бросив на Максима столб света. Теперь он уже не казался так похож на отца, и мне стало чуть легче дышать. Одиночество вдруг отступило, оставив вместо себя легкое беспокойство. Мы молчали. Но слова были и не нужны. Я молча спрашивала, что ему нужно, а он молча отказывался отвечать. Или стеснялся. Я же не психолог!

— Вы знаете, что он сам? — сказал, наконец, Максим. — Сам съехал с того моста.

— Нет, — удивилась я. — Почему?

— Мы не знаем, — хмуро ответил мой новый (или уже старый?) знакомый. — Мама думает, что из-за вас. Я, мягко говоря, удивилась.

— Вы тоже? Боюсь, что в моем голосе прозвучало легкое подозрение. Что если сейчас Максим, наподобие своей матери, будет орать на всю улицу, что я убийца? Эта мысль внезапно показалась мне настолько нелепой, что я улыбнулась. Как ни странно, но Максим на мгновение ответил мне теплой улыбкой.

— Я? — усмехнулся Максим. — Я — нет. Я знаю правду. Он из-за меня. Я вздрогнула, вновь насторожившись… вот только еще одного сумасшедшего мне и не хватало…

— В институте просили замять, — продолжал Максим, избегая смотреть мне в глаза. — Мама согласилась. Как тут не согласиться? Такой скандал…

— Почему так думаете? — прервала его я. И внезапно разозлилась. Не получается у нас разговор, ох не получается! Чего он от меня хочет? Шел бы своей дорогой и оставил в покое оставил… Я попала каблуком в ухаб, и Максим подхватил меня, не дав упасть.

Проверив целостность сапог, я огляделась. Сами того не заметив, мы оказались в темном переулке, куда не проникали лучи фонарей. Рука Максима отпустила мою руку. На мгновение стало страшно. Все же я так мало знаю этого человека, зато слишком много — его родителей.

Хорошо, если Максим выдался в папу, а если — в мамочку?

— Он не верил мне, — вновь начал говорить Максим. Почему его голос показался мне таким знакомым? Будто слышала я его не только по телефону и на кладбище…

— Думал, что я сумасшедший. А потом пришли вы… — на мгновение я сжалась, вспомнив, где я еше слышала этот голос — Господи, это же Максим ехал со мной тогда в трамвае! — С продолжением моих снов!

Когда я увидел, не мог поверить. Думал, что схожу с ума, а теперь, поверив, не могу жить дальше без ваших рассказов! Что, что было дальше, скажите мне! И тут до меня дошло… Что говорил Александр: «Сперва Макс, потом вы…» Макс, или Максим, его сын…

— Да отстань ты! — сама того не ожидая, взорвалась я. — Забудь!

— Не могу! — тихо ответил он.

— А я — могу! — разозлилась я, физически чувствуя, как меня засасывает в новую ловушку. — Хватит с меня! И сна твоего хватит, и отца твоего хватит! Слышишь, знать ничего не хочу!

— Девушка, тебе помочь? — спросил пьяный голос из открытого окна.

— Нет! — резко ответила я.

— Тогда, парень, — не угоманивался голос, — тебе помочь? Внезапный порыв ветра всколыхнул подол моего пальто и ударил мягкой тканью по ногам Максима. Внезапно сообразив, как близко он стоит от меня, я на миг задохнулась. Обычно я держу дистанцию, а теперь стою в полушаге от него и чувствую себя… нормально чувствую, естественно, будто рядом стоит кто-то очень близкий…

— Рита, пожалуйста, — взмолился Максим, — я тебе денег дам!

— Парень, уймись, тут у меня девок много, любую дам, — посочувствовал тот же голос. — Бросай эту ломаку, и денег не надо.

— Отстань! — бросила я. Только вот кому? Пьянице над головой или Максиму? Или обоим?

— Рита, я не могу, не могу больше их видеть, — продолжал молить Максим, провоцируя во мне волну паники. — Ты — можешь. Рита, Риточка, Ритуша, милая, я прошу! Хочешь, на коленях?

— Дурак ты, парень! — заявил пьяный голос, и окно с треском запахнулось, я вздрогнула от неожиданного звука, а Максим плюхнулся дорогими брюками прямо в лужу и обнял мои колени. Сказать, что было неприятно, значит солгать. Приятно. И тошно. И страшно, потому что Максим явно еще более сумасшедший, чем его отец.

— Почему? — спросила вдруг я, уже не совсем соображая, что происходит.

— Не знаю, Риточка, действительно не знаю. Больно мне.

— И мне… — внезапно призналась я, начав таять. Почувствовав, как на глазах выступили слезы, я вдруг поняла — ведь это было первым настоящим чувством после смерти Александра! Мне стало страшно, и и опять черным туманом заклубилось внутри жуткое предчувствие. Как и тогда… В ту проклятую воскресную ночь, когда Александр… Голос Максима так напоминал его, нотки отчаяния такие же, как тогда… А если еще раз? Не пущу, не дам! Не отдам и его, ни за что! И вдруг я заплакала, безнадежно, бесшумно. Потому что больно, или потому что не знала, что делать, может, потому что он был рядом, не знаю. Максим замер. Внезапно он рывком поднялся с колен и обнял меня, прижал к себе крепко-крепко, так что дышать было сложно. А я и не хотела дышать. Продолжая плакать, я прижалась у нему, ответила объятиями на объятие и пила его запах… такой чужой и такой знакомый, забыв обо всем на свете. Он был настоящим! Не как тот Дал, а живым, настоящим! К нему можно было прижаться, сказать что-то! Он слышал, он отвечал мне, он меня чувствовал, он был рядом…

— Испортили нас наши фантазии, погубили, — прошептал Максим. — Сначала отца, потом — меня. Я ведь тогда твою дискету нашел. А как нашел, так и обмер, потребовал у отца сказать, кто ты. Но тот молчал, кричал, что многим пожертвовал для меня. Чем? Мы поссорились. Он что-то орал о снах, и я не выдержал, ушел. А он…

Он, через час… С моста… Сам…

— Максим…

— А потом ты пришла, на те похороны. И я узнал тебя, понимаешь, видел во снах! Я замерла и холодно переспросила:

— Где? Он замолчал и лишь после долгой паузы ответил.

— Не помню… — я не поверила, но промолчала. — Ты мне расскажешь?

— Напишу, — сама того не заметив, пообещала я.

— Я буду ждать, — просто, по-домашнему, ответил мне Максим. И мне вновь стало тоскливо — он сын Александра. Ему тоже больно, больнее, чем мне, а он меня успокаивает… неправильно, все это неправильно… — Нет, сам приду.

— Когда?

— Завтра, — выпалил Максим, мягко меня отталкивая. Сразу же стало холодно, неуютно.

— Я не успею.

— В среду, — ответил Максим. Сегодня было воскресение.

— Хорошо. Слезы на моих щеках высохли, Максим наскоро простился, и мы пошли в разные стороны. Как чужие…

Период траура закончился так же внезапно, как и начался. Я шла по улицам и чувствовала, как ожидание праздника входило в каждую мою клеточку. Внезапно я поняла, чего мне не хватало для нормальной жизни… Почти нормальной… Личного психолога. Желательно сумасшедшего… Как Максим или его отец. Тучи внезапно разошлись, и прямо надо мной мелькнула звездочка.

Моя душа запела. В морозный вечер я была согрета теплом и чувствовала себя по-настоящему счастливой — ведь я опять обрела своего единственного и неповторимого читателя. Пусть даже немного сумасшедшего, но ему я уйти не дам… Ни за что! Откуда взялась эта уверенность?

3

«Тот сон пришел с ясной, по-весеннему теплой погодой. Я так соскучилась по весне, что вдыхала влажный, пахнущий землей, воздух полной грудью… но эти двое все воспринимали иначе. Даже для моего мира они были необычно одеты. Их плащи казались чуть короче тех, что носили люди из моих предыдущих снов, и были сделаны из ярко-синей ткани с богатой вышивкой по подолу. Видимо, эти двое не были бедны, и, судя по отсутствию уже ставших мне ненавистными ошейников, — свободными. Оба казались примерно одинакового возраста, около двадцати, но совершенно разными на вид.

Тот, что спокойно сидел на камне, был тонок, с нежной кожей, которая быстро обгорает, но никогда не становится коричневой, смягченными, как у девушки чертами лица и черными, прямыми, тщательно прилизанными волосами. Второй казался гигантом на фоне друга: огромный и широкоплечий, он имел шикарную мускулатуру, крепкие короткие ноги, богатую золотистую шевелюру, нос картошкой и маленькие глазки. Голос этого богатыря был под стать хозяину: громкий и бесцеремонный. А чего ему, медведю церемонится? С таким не поспоришь…

— Мы где? — спросил медведь. — И чего ты расселся?

— Думаю, — ответил худой.

— Зачем? Хороший вопрос, на мой взгляд. Да и вполне серьезный в устах этого великана. Такие и в самом деле не всегда понимают — зачем другие думают?

— Я сомневаюсь, мой друг.

— Я тоже, — неожиданно сказал великан, усаживаясь на камень рядом с другом.

— Ты? — изумился интеллигент. Говорили они на том же языке, что и старец, только худой слова выговаривал как-то странно, будто с трудом, обдумывая построение фраз. Так говорят те, кто уже достаточно хорошо знают чужой язык, но думают все еще на своем.

— А ты что думал? — искренне возмутился верзила. — Или я чурбан неотесанный? Мне легко из дома уйти? Там хорошо, сев скоро, мама бражку варит. А здесь? Да куда тебе! Ты к нам только прошлой весной приперся. А там…

— Родина…

— А ты не смейся! — взвился великан, сжимая огромные кулачищи.

— Да не смеюсь я, — примирительно улыбнувшись, ответил юноша. — Куда уж нам, бесчувственным! Только вот напомни, пожалуйста, кто там мне все на уши капал, что ему скучно, кулаки не на ком размять, что в этой деревне век проживешь и никого не увидишь, а там, в городах, таких, как ты, ценят. Кто мне про торговца рассказывал? Сколько он там тебе давал?

— Мешочек серебра в месяц, — мечтательно ответил верзила.

— Вот-вот, а кто мне плакался: родители не пустили, батька выпороть пригрозился, а теперь — родина ему! Кто говорил, что пора ему в мир идти, красоты других земель посмотреть?

— А корова тут при чем? — резонно спросил верзила. — Ты почем корову в лучшие тряпки старостихи обрядил?

— Хватит! — нахмурился худой. — Заканчивай с хандрой: жизнь продолжается, границу мы прошли, осталось каких-то два дня, и твоя мечта исполнится.

— Где граница? — тихо прошептал верзила, испуганно оглядываясь. Видимо, для него, как и для меня, слово „граница“ ассоциировало со злыми пограничниками, поборами, и долгим стоянием в очередях.

— Да вот этот камень и есть граница, — заметил интеллигент. — Мы пока еще дружим, хоть ваш повелитель нашего за нос и водит.

— Больно уж умен, — прошипел верзила, а хилый лишь усмехнулся, видимо, нытье товарища не было для него в новинку:

— Какой есть! Ты встаешь или нет? Хочешь на улице ночевать? Верзила не хотел. Кряхтя и вздыхая, он поплелся за худым, что-то шепча себе под нос, кажется, на счет вкусной стряпни мамаши. Солнышко как раз набрало силу, и идти им стало легко и вольготно.

Я с удовольствием смотрела на знакомые весенние картины, вдыхала свежий воздух и уже с трудом вспоминала оставленную в другом мире голую зиму. Здесь не было машин, дышалось хорошо и привольно, а по обеим сторонам дороги начали лопаться березовые почки. Вспомнив, что именно в такое время собирают березовый сок, я невольно облизнулась. Худой, видимо тоже вспомнив о еде, раскрыл свой узелок, достал на ходу что-то вроде пшеничной лепешки и жестом предложил поделиться с другом. Тот покачал головой и вдруг спросил:

— Ты много ешь, меня больше, а худущий. Почему? Меня тоже интересовал этот вопрос… Второй, не желая раскрывать секретов, засмеялся, запрокинув голову, и продолжил свой нехитрый завтрак под косым взглядом приятеля. Как только худой не подавился?

Внезапно юноша перестал жевать, и я уже решила, что сглазила таки симпатичного парня, как тот жестом остановил друга. Вскоре и мы услышали то, что уже давно услышал чуткий слух худого: цокот копыт по дороге. Мы стояли в основании горки. Дорога, петляя, делала здесь круг, обходя похожее на большой пруд озерко, и нам троим было хорошо видно, как на горке показалась повозка, запряженная двумя лошадями.

Сама повозка была сделана из прочной коры какого-то дерева, и управлял ею средних лет подвыпивший мужик со знакомым мне обручем на шее… раб, захр. Увидев двоих на дороге, захр остановил лошадей и что-то пробормотал вместо приветствия. Благо, что танцевать не бросился!

Боюсь, что такие упражнения ему были не под силу: от него явственно несло перегаром, но двоих этот запах вовсе не смущал, и тощий спросил:

— Подвезешь, друг? Мое представление о храбрости худого резко возросло — я бы с пьяным в одну… телегу бы не села… Но худому все было нипочем: дождавшись, когда мужик что-то мыкнул в знак согласия, он уверенно забрался в повозку. Края у повозки были слегка наклонены наружу, чтобы влезло больше поклажи, сидеть было неудобно, но худой живо приспособился, да и его тугодум товарищ быстро смекнул, что так гораздо удобнее, чем на своих двоих.

— Куда едешь, хозяин? — спросил худой. Я только сейчас сообразила, что говорил он на языке Дала, который казался родным худому, но явно не совсем был понятен верзиле. Хотя нет — изредка тугодум бросал на остальных заинтересованные взгляды, и я поняла, что тот гораздо сообразительнее, чем мне казалось.

— В Сосновику, господин, — ответил захр, инстинктивно стараясь держаться от худого подальше.

— В Сосновке жрец есть?

— Нет, господин, — еще более нахмурился мужик, стараясь даже не дышать в сторону худого, явно боясь, что тому не нравятся пьяные захры… — Но к нам один едет. Важный, говорят, староста боится.

— Ты, друг, везучий, — сказал худой на знакомом спутнику языке. — Мы приехали как раз вовремя!

— Не понимаю, почему, — хмуро ответил тот, почесывая ушибленную на очередном ухабе ногу.

— Видишь ли, дружок, — милостиво объяснил худой, — сейчас мы в Ланране. Общество Ланрана состоит из четырех своев, здесь их иногда называют кастами, — я села рядом с худым, примостившись рядом с мешком, от которого явственно пахло мокрым железом. — Первая и высшая каста зовет себя антрионами. Это те, у кого власть, золото и земли. Например, король и его семья, придворные, богатые землевладельцы и…

— Понятно, — в сердцах сплюнул верзила, — высокородные!

— Может и так, — сдержано ответил худой. — Ты что-то против них имеешь, Белен? Наконец-то я узнала имя хоть одного из них, а уж думала, что они, как многие до этих пор, так и останутся для меня безымянными. А было бы жаль, потому что эти двое меня почему-то очень заинтересовали…

Странная парочка, и забавная… Как поджарый волк рядом с буйволом.

— Несправедливо! — взвился верзила. — Кичатся кровью, нос задирают, а ничего этого не заслужили, ручками своими не заработали.

Ненавижу их!

— Ладно, пусть так, — хмуро ответил худой. Заявление друга его явно задело за живое. Почему? Может, передо мной — непризнанный аристократ? Слишком романтично, до сих пор в этом мире романтикой и не пахло. — Второе сословие — это бранеоны. Воины, защитники… Верзила оживился, а худой, как бы не замечая интереса слушателя, продолжал:

— Они защищают города, границы, людей, решают споры и вершат суды.

Они охраняют торговцев, следят за правосудием. Понимаешь? Верзила кивнул, и я мысленно порадовалась. Хоть какие-то жесты здесь мне вполне понятны и означают то же самое, что и в моем мире.

— Третья каста — это свободные. Они живут в городах и деревнях, сами решают, на кого им работать. Это ремесленники, купцы, служители, слуги, лесники и т. д. Последнее сословие — на плечах которых лежат тяжелые работы. Это захры. Если свободные сами за себя отвечают, то захры — рабы. Ланран кормит их, одевает, или же кормит их хозяин. Это безвольные люди, они принадлежат кому-то и не могут выбрать себе хозяина. Есть еще жрецы, они как бы стоят вне каст, считаются свободными, но принадлежат к своему храму. Они следят за продвижением между слоями, могут своим решением сделать захра свободным, если у того есть талант выжить одному, свободного — захром за преступление либо нищету, могут сделать захра или свободного бранеоном. В антрионы могут попасть только по воле самого короля…

— Очень много сказал, — потерял вдруг интерес к разговору верзила.

— Как жрец на собрании. Но я-то тут при чем? Я засмеялась про себя. Во! Людская глупость! Приехал в страну, а порядки знать не обязательно. На том многие и погорели. За то Кука туземцы и съели. Хочешь выжить среди других — учи их законы выживания. А вот худой закон усвоил, хорошо усвоил, если сумел год продержаться в Малинии и даже подчинить себе верзилу.

— Все, кто приехал в Ланран, обязаны явиться к жрецу, — осторожно вставил худой. — Потому что ни один в Ланране не может жить вне сословий. За присвоение чужого сословия — немедленная смерть. За жизнь вне сословия — присвоение к сословию захров. Поэтому мы идем к жрецу.

— Я не хочу стать им! — Белен показал пальцем на безучастного к их разговору захра. Тот, не подозревая о таком внимании к своей особе и убаюканный звучанием чужого языка, как раз решил вздремнуть, закрыв глаза и покачиваясь в такт движению повозки. Лошади везли его сами. Вот вам и лишний аргумент в пользу лошадей — воздух не загрязняют, землю удобряют, и по пьяни в аварию не лезут.

— Ты себя так низко ценишь? — язвительно спросил худой. Этот мальчишка мне нравился все больше и больше. — В отличие от тебя я рассчитываю на должность бранеона в столице.

— Зачем нам в город? Там дела?

— О да! — сверкнул глазами худой. — У меня там дела, большие дела!

А ты, дружок, не паникуй! Тебе там понравиться — кулаки почешешь вволю, — верзила сомневающе улыбнулся.

— Надеюсь, Ланс.

Я проснулась. Было воскресение, и на землю валился пушистый белый снег, который, впрочем, немедленно таял. Зима началась…»

Я больше не могла писать. Сон, только что яркими картинками стоявший перед моими глазами, вдруг растаял, оставив за собой окутанные снегом воспоминания. Я прошла на кухню, налила себе чаю, включила чудом сохранившуюся здесь «точку» и вслушалась в пение неизвестного мне исполнителя. Голос был тихий, спокойный, перед глазами стоял уже не Дал, а Максим. Я скоро его увижу. Скоро…

Жаль, что я не увижу, какого цвета будут у него глаза, когда он склонится над моей писаниной, вторгнется в мой сон. Зачем? Мне никогда не понять… Чай остыл, место исполнителя занял диктор новостей, Максим ушел из моего сознания, а я торжественно прошла к мусорнику и бросила туда пачку с оставшимися таблетками снотворного. Более они мне не понадобятся. Хватит быть трусихой — я досмотрю эту драму до конца, допишу книгу, и все кончится! Надеюсь… Постепенно я как-то забыла о Максиме и о снах. В конце-концов, скоро Рождество… Пусть католическое, но моя бабушка по матери была католичкой… Новый Год… Надо поставить елку. Пусть некуда, пусть нечем украсить, пусть не для кого, но надо! И обязательно живую, пушистую и плевать на иголки, обязательно поставлю, хотя бы маленькую, на стол… но поставлю…

4

Утро вечера мудренее. Какой умник это выдумал? Мое утро началось с сомнений. Впрочем, это как раз-то не новость. Почему-то все сомнения приходят ко мне утром, а храбрость — вечером. Вот и сегодняшним утром храбрость ушла, оставив за собой тоскливое болото. Из болота вылезали наружу вопросы. Откуда Максим знает, кто я и где учусь?

Откуда он вообще обо мне знает? Хорошо, читал мои работы, но как он меня узнал? Видел на кладбище? Но ведь на мне не было написано — кто я и откуда? В этот день способность мыслить логически казалась излишней для моей бедной головки. Почему я не могу легко, как и большинство девушек моего возраста, напялить розовые очки и просто ждать! Чего?

Чуда! Несмотря на сомнения, я положила в сумку дискету. Ту самую, оранжевую, которая выпала из последнего письма профессора. Впервые мне пришло в голову, что и я в чем-то виновата. Не нашел бы Максим тех листов, ходила бы я к Александру до сих пор, и был бы жив психолог… Впрочем, в чем моя вина? Откуда мне было знать, что мое дело для Александра настолько личное? Я думала, что ходила к психологу, а не соучастнику, а все остальное мне кажется какой-то глупостью, попахивает фантастическим романом с плохим сюжетом. А фантастику я не люблю. Как можно любить что-то, не имеющее отношения к реальной жизни? Из сказок я выросла, о добрых феях, бедных Золушках и Деде Морозе больше и знать не хочу, как же меня угораздило хоть на секунду поверить в эту чушь со снами? Через мгновение я вспомнила о более важных вещах. Сегодня меня ждал экзамен. А вчера, вместо того, чтобы повторять, я сидела и писала. К чему такие жертвы? Ранее я не отличалась комплексом Матери Терезы. Но экзамен я сдала неплохо. Видимо, добрые поступки и в самом деле неплохо оплачиваются удачей — мне повезло с билетом. Все, что там было, я знала неплохо, преподаватель остался доволен, вывел в зачетке круглую девятку, и я, гордо задрав подбородок, вылетела из аудитории. Вылетела, на время забыв про Максима. За дверью меня обступила толпа студентов со стандартными в этих случаях вопросами:

— Как там профессор, режет?

— Что вытянула?

— Он билеты назад ложит?

— Вопросов много задавал?

— Где ты сидела?

— Списывать дает?

— По материалу гоняет? Попав в водоворот, я не сразу заметила, что меня ждут. Максим стоял у стены, на расстоянии нескольких шагов, со скромным на вид букетиком. И один вид сына Александра мгновенно испортил мне настроение. Рассеянно болтая с однокурсниками, я изредка бросала в сторону нежданной помехи короткие взгляды. Увидев, что его заметили, Максим замялся. Он явно размышлял — оставаться ему на месте или все же подойти? Замялась и я. Оставаться здесь или подойти? Улыбнуться или сделать вид, что ничего не произошло? Решила за меня подруга, потянув в конец коридора в направлении туалета. Максим растерялся еще больше, наверное, испугался, что я исчезну, и пошел следом, догоняя нас с каждым шагом. Подруга, заметив погоню, остановилась, явно заинтересованная.

— Я ждал тебя, — прошептал Максим вместо приветствия, отрывая у несчастного букета зеленые листочки.

— Я знаю, — ответила я, пытаясь улыбнуться. Мне не удалось, зато подружке! Такой улыбки я у нее давно не видела, с тех пор, как наша скромница Катя отбила парня у красавицы Анжелы. Душевное тебе, Максим, спасибо! Сплетен теперь не оберешься… И это после того, как начал затихать скандал с Александром… — Мусорить не надо!

— Что? — рассеянно переспросил он. — Ах да, это тебе. Сдала?

— Сдала, — прошептала я, принимая цветы. Куда я их дену? Воды нет, домой не скоро, а букетика жалко: хоть и скромненький, а на столике у динозаврика-компьютера смотреться будет неплохо. Спрашивать, как сдала, он явно не решался. Подруга незаметно растворилась в толпе, однокурсники поглядывали на нас с интересом, о чем-то тихонько перешептываясь. При этом парни перешептывались не менее охотно, чем девчонки. Максим улыбнулся, вроде не зная, что сказать, как себя вести, что делать, и посмотрел на меня, ожидая спасения. А я что, доктор?

— Пойдем в столовую, — нашлась, наконец-то, я, — только мне надо…

— Понимаю, — оживился Максим. Это ему было знакомо. — Дай, подержу сумку. Вышла из туалета я немного более уверенная, чем вошла. Виновник моих неприятностей стоял у окна в конце коридора, такой странный и рассеянный, с женской сумкой, стоял и почему-то улыбался. Улыбка у него была красивая — добрая. На душе у меня просветлело, и я уже уверенней повела Максима по лестнице вниз, в столовую. Как он меня нашел, спрашивать не хотелось. Да и зачем? Он был рядом, экзамен сдался неплохо, жизнь продолжалась! Максим, видимо, сильно проголодался. В столовой он набрал целый поднос, и среди блюд мне сразу бросился в глаза суп, который заставил меня инстинктивно поморщиться. Тот самый суп, в котором я недавно обнаружила таракана. С тех пор я в столовой довольствовалась чаем с конфетами. Конфеты я приносила с собой, а чай наливали прямо в кружки из специального аппарата на пакетик. Таракан должен быть уж очень хитрым, чтобы попасть в чай на таких условиях. С тайной тараканьей вылазкой по чайным пакетикам приходилось мириться под угрозой голодной и холодной смерти в дебрях института. Потому что без чашечки горячего чая мой организм жить и, тем более, думать отказывался. Портить аппетит Максиму я не стала. Парень ел с таким удовольствием, будто год еды не видел, ни один врач о вреде тараканьего мяса еще и не заикался, тайванцы этих тварей живьем не едят, и кричат, что в насекомых много полезных вещей, поэтому я и промолчала. Хотя вид жующего Максима мне самой аппетита не прибавлял… Все мерещились те скорбно сложенные тараканьи лапки… Решив, что Максима полезно приглашать в столовую для поддержания диеты, я, под недовольным взглядом служащих, развернула пронесенную контрабандой конфету «Осень», запила кусочек конфеты чаем, осторожно растопляя сладкое удовольствие на языке. Какое наслаждение! Вообще конфеты с чаем это целая церемония, которую надо производить не торопясь… Пока я доела одну конфетку, Максим уже расправился с супом и принялся за второе.

— Ты написала? — решился, наконец, он, когда я принялась за вторую конфету. Я кивнула. Максим расслабился и вновь принялся за картошку с подливкой. Я невольно восхитилась — столько ест и такой худой! И как в него только лезет!

— Дискета? — вновь спросил Максим, не узрев у меня папки. Наблюдательный! Сумка действительно была слишком мала для папки, и виной тому была современная мода. Кто придумал ввести в моду для студентов этих карликов сумочной индустрии, я не знаю, но, как настоящая студентка, от своих подружек не отставала, лишних возмущений не высказывала, и при необходимости носила с собой папку. Отвечая на вопрос Максима, я вновь кивнула, но за дискетой не полезла, жуя конфету. Доведя паузу до нужного драматизма, я сказала:

— Информация за информацию. Не получишь дискету, пока мне не расскажешь. Максим поперхнулся чаем. С картошкой он к тому времени расправился и перешел к зеленому чаю без сахара с цельнозерновой булочкой.

— О чем рассказать?

— О своих снах, — невозмутимо ответила я, допивая чай, бросив в пустую кружку желтые фантики. — Проблема в том, что я так и не знаю, говоришь ли ты правду. Все, что произошло при нашей последней встрече, слишком похоже на бред, не находишь?

— У меня все похоже на бред, — сказал Максим, вытирая губы салфеткой. Хоть эти вещи у нас в столовой имелись в достатке. — Видимо, я привык. Прости. Отвык, смотреть на свою жизнь с чужой точки зрения. Он выжидающе посмотрел на меня, и я открыла рот, чтобы спросить, почему это Максим так странно на меня уставился, но не успела: за наш столик подсела Ленка:

— Привет, — бросила она, косо посмотрев на Максима. Ленка тоже любила ходить в столовую, чтобы хорошенько поесть. И тоже не толстела. Мало того, поставив перед собой полный поднос, она принялась за тот же «тараканий» суп.

— Как экзамен? — спросила Ленка, деловито откусывая кусок хлеба.

— Очень хорошо, — ответила я, кисло улыбнувшись. Вообще-то обычно я не была против ее общества, но теперь мне не терпелось продолжить разговор с Максимом, а Ленка мешала. Очень мешала.

— Я за тебя рада, — продолжила подружка. — Бореев сволочь еще та, мог бы зарезать. Я недовольно поджала губы, и разговор о сволочизме Бореева перевела на другую тему: любопытных ушей здесь много, институт маленький, могут и передать… А мне оно надо?

— Друга представишь? — показала взглядом на Максима Ленка.

— Максим. Лена, — без особого желания ответила я.

— Он у тебя иностранец? — неожиданно сделала вывод Ленка, расправившись с первым. Во пулемет! И с чего она взяла, что Максим… — А имя-то наше… По-нашенски не варит? По-моему он из Испании, угадала? Смешно говорит…

— Не варит, — ответила я, наконец-то сообразив — Максим говорил на том же языке, что и Дал! Говорил без малейшего единого акцента! Заметив, что Максим закончил есть, я взяла кружку, помогла ему поставить все на поднос и извинилась:

— Нам пора! Пока!

— Жаль, — пожала плечами Ленка. — Парниша смазливый, только глуповатый. И жадный. Мог букетик и покрасивше купить. А девушку, вместо столовой, в ресторан сводить. И заодно заказать что-то посолиднее чая. Максим криво улыбнулся, слегка покраснев, но Ленка этого уже не видела — она улыбалась присевшему за ее столик Мишке. Мишка косо посмотрел на Максима, кивнул мне, и принялся о чем-то болтать с Ленкой. Не слишком-то весело болтать, скорее наигранно, видимо ему с билетом повезло не так, как мне…

— Спасибо за букет, — сказала я, отойдя на приличное расстояние, а Максим покраснел еще больше. — Не права Лена. Мы же оба понимаем, что ты не должен… Ты мне ничего не должен.

— Рита… — прошептал Максим, немного отходя от шока. Я порылась в сумке и достала дискету:

— Держи. И прости меня, прости, пожалуйста. Прости, что не поверила тебе сразу… испанец… Впервые Максим улыбнулся, и мне вдруг подумалось, что хорошая у него улыбка, душевная. И до боли знакомая, будто на себя в зеркало смотришь. Почему-то впервые заснуло во мне чувство юмора, не хотелось спорить, язвить, не хотелось смотреть на все философским взглядом, а просто стоять вот так, протягивать ему желтую дискету и смотреть на его улыбку. Но мгновение прошло, Максим взял дискету, немного нехотя взял, и улыбнулся мне теперь более натянуто. Я вдруг подумала — а он ведь прочитал всего несколько страниц.

Каких именно? Вдруг остальное его разочарует? И почему-то от этой мысли по коже пробежали мурашки, стало тошно. Все же душу ему отдаю.

По сути, чужому человеку. Что мешает Максиму вернуться к Ленке, обнять ее за тонкую талию, и вместе посмеяться над моими глупыми снами? Что?

— Максим… — начала, было, я, но он прервал.

— Я знаю, — прошептал мой собеседник, ложа дискету во внутренний карман куртки. Маленький оранжевый квадратик моей жизни. — Я больше не смогу тебя найти в институте?

— Нет, у меня каникулы, — прошептала я.

— Завтра я жду тебя… на площади у рогов… В полдень… «Рогами» в народе называли симпатичный памятник защитникам нашего многострадального города, к которому все испытывали должное почтение, ходили фотографироваться, возле которого встречали праздники и который в первую голову показывали гостям, но которому почему-то дали не очень почетную кличку.

— Пойдем в ресторан? — почему-то усмехнулась я.

— Нет, гулять… по берегу. Я же жадный! До завтра. Он ушел, а я долго стояла на ступеньках, сжимая в руках внезапно опустевшую сумку и все тот же букетик. Почему-то захотелось глупо улыбнуться и задумчиво сорвать пару листиков… Ах, Максим, Максим, как же ты все запутал… И облегчил… И почему наши разговоры всегда такие глупые?

5

Проснулась я рано. В часов шесть. С муторным привкусом во рту и туманом в голове, а в глубине этого тумана все еще парили образы. С каждым разом мне было все сложней выходить из этих снов, с каждым разом та реальность становилась все более реальной, а эта отходила на второй план. Отходила с институтом, с друзьями, картинами детства, с Максимом. Как же трудно возвращаться… Писать, надо писать! Писать, чтобы не сойти с ума! Включив компьютер, я долго ждала, пока он загрузиться и воскрешала в памяти давно минувшее. Как давно? Еще перед смертью отца Максима, как раз перед… Как же я отстала, надо нагнать, иначе будет плохо… Почему — я и сама не знала, но писать хотелось до ужаса, до ужаса хотелось выдохнуть в память компьютера сцены из моих снов. Но я же, по большему счету, и писать-то не умею! Так что же меня так тянет, почему я схожу с ума? Максим! Имя всплыло в памяти так некстати. Ну и как, в каком безумии и его я связала со снами? Не было его там, я знала, что сейчас его там не было. А раньше там не было меня, и знать я ничего не могу. Может он так же, как и я путешествовал по тем мирам, но почему мне страшно спросить, будто это знание для меня опасно… Компьютер загрузился. Нестерпимо болела голова. Выскочил зонтик антивирусника, потребовав обновления файлов, и пропал, когда я нажала нужную кнопочку. Я открыла Word, принялась писать. Только бы писать…

«В моем сне появился Манрад. Я увидела, как он вошел в открытую дверь и захлопнул створку прямо перед моим носом. Дверь для меня не проблема: я шагнула вперед, будто и не было между мной и Манрадом преграды. Правда, сознание на мгновение взбунтовалось, сигналя об опасности, но вот я уже стояла в богатых покоях, медленно приходя в себя. И тут я увидела ее. Ей на вид было около сорока, но красива была ее зрелость: тонкая талия, чудесная грива пышных волос, свободно падающая по плечам, белоснежная кожа, великолепная грудь, полуоткрытая низким вырезом платья, тонкие изящные руки и лицо — лицо соблазнительницы. Такую красоту лелеяли годами, лелеяли, как очень нежный инструмент, эту мимику, которая полностью подчинялась хозяйке, часами тренировали около зеркала. Этим ресницам не требовалась туши: длинные от природы, он великолепно выделяли синеву огромных глаз… Эти губы не просили помады — их цвет идеально подобрала сама природа, а грация хозяйки роскошного тела походила на гордую грацию лебедя, мягко плывущего по синим волнам озера. Сейчас она улыбалась. Улыбалась ласково и соблазнительно, и эта улыбка принадлежала никому иному, как Манраду. Сирена соблазняла каждой своей клеточкой своего роскошного тела, каждым вздохом. Она сделала движение ему навстречу, глаза ее просительно сверкнули, кровь прилила к белоснежной коже, но Манрад остановил страстный призыв красавицы одной фразой:

— Осторожнее, дорогая. Твоя страсть опасна для нас обоих. Потерпи, немного осталось. Да, не сильно-то поддается Манрад чарам красотки. Да и понятно — мужчине уже около тридцати. В таком возрасте мужскому полу не требуются уже учителя — они и сами не прочь поучить кого-то.

— Что ты делал в Малинии? — быстро охладела красотка. — О чем говорил с повелителем?

— Милая моя, — засмеялся Манрад, показав прекрасные зубы. — Отличные у тебя шпионы!

— Осторожнее, — прошипела красавица, поправляя на себе синее, под цвет глаз, платье. — Если ты играешь со мной…

— Я всего лишь не хотел раскрывать свою неудачу, — мгновенно нахмурился Манрад, присаживаясь в кресло. — Мы, мужчины, существа гордые, и не очень-то любим проигрывать.

— Меньше пафоса, Манрад! — ответила женщина, сверкнув фиалковыми глазами. — Лучше рассказывай!

— Я хотел заслужить доверие повелителя и рассказал ему часть нашего плана, — хмурясь ответил мужчина.

— Зачем? — холодно спросила женщина, и мое мнение о ней изменилась. Эта красотка явно увлекалась не только красотой своего тела. Он еще и в политику лезла. Кто она? И тут до меня дошло — фаворитка повелителя, кто же еще? Та самая дамочка, что надеялась стать матерью короля и прибить некого опального принца. Д-а-а, кровожадная красотка…

— Я попробовал уговорить повелителя отдать мне принца добровольно, и убедил бы, если бы…

— Если бы что? — не выдержала паузы красотка.

— Если бы твои сведения были бы поточнее, моя дорогая. Тебе надо лучше муштровать своих шпионов, моя прелесть. Если бы они работали чуть более расторопно, то мы давно бы уже знали, что Вареона нет в Кансе! И мне не пришлось бы унижаться перед глупым Нараном, который меня ненавидит… А я так не люблю унижаться. Да, мальчишка здесь!

— Здесь? — оживилась женщина. — Ты уверен?

— Уверен, — ответил Манрад. — И я его найду.

— Ищи! — зло улыбнувшись, заметила фаворитка. — И я тоже буду искать! Думаю, что в этом мне повезет больше, не так ли дорогой? Но вопрос остается открытым, любовь моя, что именно ты сказал повелителю?

— Дорогая, побойся богов! Я не настолько глуп, чтобы помогать нашим врагам. Все, что я сказал, повелитель вполне может узнать и через своих шпионов. Если захочет… Но главного он, надеюсь, пока не знает — после смерти Врана мы будем править вместе…

— Надо поторопить Врана со свадьбой, — задумавшись, начала плести паутину фаворитка. Ее деятельный ум отвлекся от Манрада и принялся разрабатывать новый план. Вернее старый, но на новых условиях. Тем временем Манрад, думая, что его не видят, на мгновение сжал губы в презрительной усмешке.

— А мальчишку найти и убить, — продолжала Сарадна. — Незачем его тащить во дворец… это опасно. Вран неконтролируем. Он предпочитает забыть, не понимая, как опасно в этом случае забвение.

— Это не совсем правильно, моя госпожа, — возразил Манрад. — Тогда мы не будем точно уверенны, что убили, кого надо.

— Если пошлем нужных людей, ошибки не будет. Но мне не нравиться, что ты первым не рассказал о чудесной новости, — женщина лукаво ткнула пальчиком Манрада в плечо. — Тем не менее, никуда ты от меня не денешься. Мы создадим империю, и я, наконец-то, познаю вкус твоих объятий.

— Жду не дождусь, моя госпожа, — хрипло ответил Манрад. В дверь постучали, и симпатичный мальчик доложил, что их ждут в главной зале.

— Что ж, друг мой, — томно прошептала женщина. — Поприветствуем нашу принцессу.

— Боюсь, что мало радости в этом приветствии, — заметил мужчина. — Она меня с утра чуть не убила своим взглядом…»

Одиннадцать. Пора собираться. Сохранив уже подросший файл на дискете, я выключила компьютер, медленно поднялась, и с удовольствием потянулась, разминая затекшие мышцы. Нет, эта машина меня угробит! Ей нужен специальный стол, а у меня его нет! Надо будет еще кактус завести… Говорят, от излучения помогает…

Хорошо, хоть не фиалку. При моей феноменальной забывчивости поливать цветы, дома можно держать только кактусы. По дороге в ванну я немного задержалась. За входной дверью о чем-то в подъезде надрывалась соседка. Хорошо бы ей еще застрять в лифте! Ах да, ей кто-то пытается отвечать, кажется, музыкант…

Потеряв к ругани интерес, я вошла в ванну и наскоро умылась. Надо было спешить. Время не терпит! Одевшись, причесавшись и намазавшись на скорую руку, я схватила дискету и вылетела на улицу. Впрочем, может Максиму это уже и не надо? Или, может, он не придет? До Рождества оставалось несколько дней. В этом году оно выпадало на воскресение. Сегодня четверг. Вспомнив о неукрашенной елке, маленькой, всего сантиметров двадцать, я почувствовала тоску: подарка под елочкой не будет — ложить некому! Снега опять не было. На улице стояла стандартная осенняя погода, и моросил легкий дождик. Максим ждал у памятника, ждал без цветов, переминаясь с ноги на ногу. Меня он заметил не сразу, а, заметив, вновь начал улыбаться. И чего он все время улыбается? Дискета жгла мне бок через ткань сумки. Попросит, не попросит?

Жалко, ромашки под рукой нет…

— Пойдем? — спросил он вместо приветствия. Я пошла, хотя особого желания не чувствовала. Было холодно, дул ветер, и рядом с Двиной ветра меньше не было. По небу носились свинцовые тучи, походило на скорый снегопад… Или дождик…

— Что? — спросил вдруг Максим.

— Я ничего не сказала, — немного резко ответила я. Разговор не клеился, но расходиться почему-то не хотелось. С Максимом всегда так — чувствую себя, как дура…

— Я знаю, просто спросил. Спросил — о чем ты подумала, а не что ты сказала.

— Я думала о дискете. Максим послушно сунул руку в перчатке во внутренний карман и достал оранжевый квадрат. Я ему отдала желтый. Поменялись…

— Я не об этом, — сказала я.

— Я знаю, — ответил он.

— Тогда почему не говоришь? Мы шли по мосту и Максим, остановившись, облокотился об ограждение и посмотрел на замерзающую величественную реку.

— Красива Даугава?

— А?

— Так называют ее в Латвии. Даугава звучит красивее, чем Двина, правда? Я промолчала.

— Но больше мне нравится Дина, — продолжал Максим, а я смотрела не на реку, а на его куртку из мягкой черной замши. Красивая куртка, ему идет. — Так ее называли немцы. Великая река, правда, минимум три названия, три народа, три судьбы. Некоторое время мы молчали.

— Скажи мне, что ты думаешь? — вдруг спросил он. — Не сейчас, а обо всем, что с нами происходит.

— Я боюсь думать, — после некоторой паузы ответила я.

— И правильно делаешь, что боишься, — тихо ответил Максим. — И я боялся, потом перестал. Случилась беда, я не понял почему, и опять начал бояться. Ветер всколыхнул мой капюшон, отбросив его на плечи.

— Максим, я не думаю…

— … что это я виноват? — я вздрогнула. С каких это пор мы начали понимать друг друга с полуслова? — Спасибо. Мать думает иначе. Она узнала о разговоре с отцом. Я промолчала, подыскивая слова. И вдруг задумалась — сколько лет Максиму? Двадцать пять? Тридцать?

— Ненавидит?

— Нет, злится, — криво улыбнулся Максим. — Я лишил ее кормильца, хорошей отцовской зарплаты.

— И все? — удивилась я.

— А что ты хотела? — усмехнулся Максим. — Современная женщина любит редко. Ей некогда. Чтобы любить надо отдать себя всю, а это опасно. Лучше не любить — тогда останешься целой. Есть шанс остаться.

— Ты циник, — невольно скривилась я, натягивая на голову капюшон.

Во-первых теплее, во-вторых — Максима хуже слышно.

— Нет, философ.

— У тебя еще нет жены, чтобы становится философом, — заметила я.

— У Сократа жена. У меня — мать. Какая разница? Знаешь, а тот мир мне как-то ближе… Душевнее, что ли.

— Мне и тут хорошо, — огрызнулась я.

— А Дал? Я, должно быть, густо покраснела. Максим бросил на меня быстрый взгляд, сжал губы и вновь посмотрел в холодную застывавшую воду.

— Прости. Сильно задел? Про кого он спрашивал? Какая разница, ответ все равно один:

— Да.

— Дура ты! — неожиданно выпалил Максим.

— Спасибо, — смутившись, среагировала я.

— Нет, я серьезно! — голос Максима заиграл огнем, разгоняя окрестный холод. — Влюбиться в сон, когда…

— Когда что? — спросила я так громко, что прошедшая мимо нас тетенька с котомками обернулась.

— Ничего, — мгновенно успокоился Максим. Некоторое время мы молча стояли, любуясь, как по Двине под мостом плывет толстое бревно. Прямо под нами.

— Максим, — тихо прошептала я, даже не надеясь, что он услышит, — ты сам просил.

— Я знаю, — незамедлительно ответил Максим, и я вдруг поняла, что он от чего-то сильно напряжен. — Просто я надеялся… думал… Ах, черт, почему так сложно сказать… передать… Понимаешь, может, все же Бог есть. Может, мы раньше не так друг друга поняли, а кто-то понял нас гораздо лучше, а, Рита? Хотя нет, ты все равно иначе не поймешь. Тебе не дано. Опять та же ошибка, что и тогда… Черт, что я несу?

— Максим, не надо, — тихо сказала я. — Я не виновата.

— Я знаю, — затравленно посмотрел на меня Максим. — И я… и я не виноват. Но тогда кто? Ты не понимаешь? Что было бы, если бы встретила меня раньше этого сна? Может…, - Максим прикусил губу, на мгновение замолчав. — Знаешь, чего я не понимаю? Почему нам снится этот проклятый мир? Почему не отпускает нас? Вот и тебя он испортил, не так ли? Как и меня!

— Никто меня не портил, — хмуро выдавила я. — Ты чего хочешь? От меня? Максим?! Почему молчишь? Чего? Максим промолчал. Мне почему-то стало холодно и по спине пронеслось стадо противных мурашек. Внезапно Максим вновь прикусил губу, повернулся ко мне и посмотрел в мои глаза просящим взглядом.

— Поехали со мной! — с жаром прошептал он, обнимая меня за плечи.

— Куда? — опешила я.

— В деревню! Поехали! — его руки жгли через ткань куртки, жгли как огонь, вливая в меня безумство.

— Максим, но…

— Ну чего ты боишься! — зашептал Максим мне на ухо. — Мы повязаны, слышишь, мир нас повязал, тот мир, чему ты сопротивляешься? Не понимаешь, что надо быть ближе, понять друг друга, да сама судьба, а ты… Рита, прошу тебя! Поехали! Только на пару дней, на… Рождество.

— Поехали, — сама того не ожидая, сдалась я, и Максим меня отпустил. Стало горько и обидно, будто что-то потерялось. Как тогда, в трамвае. — Завтра. Если хочешь.

— В десять! — прошептал Максим, подозрительно заглядывая мне в глаза, — нет, в семь!

— Я не встану, — прошептала я, уже не имея сил сопротивляться.

Поеду, что делать?

— Я разбужу.

— Максим! Ты сумасшедший, — сказала я, называя свой адрес и телефон.

— Я знаю, — прошептал он и ушел. А я… Я — сумасшедшая. Дура! Ну и пусть! Что толку быть умной, одинокой умной? Лучше дурой, но с Максимом! Господи, неужели я… Подарок нужен, для Максима. Нашелся человек, которому дарить… Я смутилась и, порывшись в сумке, достала свой старенький Simens:

— Катюша, выручай!

6

Я соврала. Я не только встала до семи, в половину шестого я уже была полностью одета и не имела понятия, куда деть свою драгоценную персону. В коридоре томился рюкзак с собранными наспех вещами, в квартире было все выключено и перепроверено, а сама я то ходила из угла в угол, то усаживалась на диван, чтобы тупо смотреть в стену. А что, если не приедет? Что, если он обманул? Я вообще не понимала, на чем завязаны наши с Максимом отношения. На общем безумии? Господи, какой ужас! От мрачных мыслей отвлек зазвонивший мобильный. Я мгновенно схватила трубку.

— Ритунь, приехал?

— Катька, чего тебе не спиться? — парировала я.

— А, Ваську с дежурства встречаю, — невозмутимо ответила неугомонная подружка. — Ну, как, приехал?

— Еще нет…

— Ритка, с ума не сходи! — заметила Катюша. — Если что — звякни, мы тебя быстро с Васей вытащим. А транспорт — димкин. Слышишь!

— Слышу, звякну. Катюш, линию не занимай! Я положила трубку и улыбнулась. Чего Катька так беспокоится?

Вообще-то, понятно — чего. Вопрос в другом — почему не беспокоюсь я?

И тут я забеспокоилась, но было поздно — раздался звонок и на пороге появился Максим. Поздно сомневаться…

— Собралась? — улыбнулся мне Максим, развевая все сомнения. — Этот рюкзак? Я кивнула. Максим подхватил мои вещи, и мы медленно вышли в коридор. Пока я закрывала дверь, открылась соседняя и на площадку выплыла моя соседка в бигудях и с ведром мусора. Это в седьмом часу-то! Черт, вот любопытная! Поздоровавшись со мной, она внимательно посмотрела на Максима и спросила елейным голосом:

— Отдыхать едете?

— В деревню, — неохотно ответила я. — К бабушке. Кивнув и всем взглядом выражая, что знает она эту «бабушку» и нашу «деревню», соседка прошла мимо. Я слегка покраснела, справилась, наконец-то, с замком и прошла с Максимом к двери лифта.

— Неприятная женщина, — прошептал Максим, заходя за мной в кабинку.

— Не то слово, — ответила я, нажимая кнопку первого этажа. Створки лифта затворились, и кабинка медленно поползла вниз.

Максим стоял прямо передо мной, схватившись обеими руками за ручки набитого рюкзака и о чем-то задумавшись. Лифт остановился, но дверь некоторое время не открывалась. Достаточное, чтобы я начала бояться: неужели застряли? Как бы почуяв запах назревающей паники, створки распахнулись, и я пулей вылетела из ненавистной кабинки.

— Макс, ты откуда мой адрес знаешь? — спросила я, выходя в коридор.

— Из досье отца. Еще — ты сама дала. Забыла? — ответил он, одной рукой придерживая рюкзак, а второй распахивая передо мной дверь подъезда. Вежливый, весь в отца! Мысль об Александре заставила меня помрачнеть. Погода на улице — еще больше. Это была даже не слякоть — это была осенняя грязь. Снег в этом году выпадал лишь несколько раз, да и то быстро таял. Земляничная зима…, кажется, так ее окрестили в телевидении? Машина у Макса была покруче Димкиной. Залезая в серебристую иномарку, я впервые подумала — откуда у сына простого психолога такая тачка?

— Макс, что там, в досье… Макс осторожно повернул ключ в замке зажигания и плавно вывел машину на дорогу вдоль моего дома.

— Ничего особенного. Телефоны, адрес. Отец все уничтожил, но я успел списать.

— Ты что, знал? Максим вывел машину из двора, раздалось постукивание подворотника и на ветровое стекло внезапно закапали первые капли начинающегося дождя. «Зима!» — зло подумала я, пока Максим включал дворники.

— Я их списал, когда обнаружил листы с твоими… снами… — Максим говорил медленно, явно взвешивая каждое слово, будто отчаянно боялся сказать лишнее… или недосказать нужное? — Ты пойми правильно, вообще-то я не совал нос в дела отца. Своих проблем на работе хватало. Но твое досье было особенным. Отец не так часто держал документы в доме, а эти как-то оставил на столе. Я думал собрать, чтобы наша кошка по ним не походила. Она у нас с характером, могла о бумаги и когти поточить… А как бросилось кое-что в глаза, уже не смог оторваться. Хотел с тобой познакомиться, но сначала боялся реакции отца, отношения у нас к тому времени и без того были натянутыми, а портить еще более не хотелось. Как я понял, вы уже были достаточно близки, ты ему доверяла, а если бы отец узнал…

Потом, когда его не стало, не решался подойти к тебе после матери…

Прости меня…

— Тебя-то за что? — удивилась я.

— Надо было предупредить… Еще в трамвае… Но я тебя не узнал, ты слишком много плакала…

— Как ты меня мог узнать? — удивилась я, и Максим открыл бардачек, вытянув наружу сложенный вчетверо листок. Обычный белый, изрядно помятый листок для ксерокса или принтера. У меня таких, только чистых, дома целая пачка. Я развернула бумагу и с удивлением увидела свое изображение, выполненное обычным карандашом.

Только волосы у меня там были длиннее, не было челки, глаза имели чуть другой разрез, а на губах играла наивная, детская улыбка. Такой у меня и в детстве не было — жизнь не та, чтобы так улыбаться. Рисунок явно был старый. Бумага испачкалась на сгибах, а карандаш местами стерся.

— Что это? — вновь спросила я.

— Не спрашивай, — ответил Максим, вновь поворачивая. Разговаривая со мной, он умудрялся не спускать внимательного взгляда с дороги. — Ты не хочешь знать, верь мне.

— А если хочу?

— Еще не время, — мягко возразил Максим, поворачивая руль, чтобы не слететь с извилистой дороги. Дождь закончился, Максим выключил дворники, а я отвернулась к окну, прибавшись разгоряченным лбом к холодному стеклу. За окном проносились угрюмые мокрые дома.

— Максим, что за игры? — осторожно спросила я. — Что это значит?

— Моя мать тоже видела этот рисунок, — не ответил на вопрос упрямый Максим. — По нему тебя на кладбище и узнала. Я и сам не понимаю, что все это значит. Надеялся, что мы разберемся вместе. У нас ведь одна проблема, понимаешь? Максим замолчал, зато ожил мой телефон. Опять Катька.

— Ритунь, приехал? — спросил Катькин знакомый голос. Только теперь голос был мягче и глубже — наверняка, Васька с дежурства явился.

— Да.

— Ну и как? — заинтересованно спросила подружка.

— Что ну и как? — мрачно ответила я.

— Цветы притащил, подарок? — обиженно спросила Катька. — Везет тебя в какую-то глушь, украл от друзей ценную персону, а еще и выкупа не заплатил? Кстати, на чем везет? На автобусе?

— Да нет.

— На личном авто! — ахнула Катька. — Как тачка?

— Димкиной лучше.

— Бедный Димон, не выдержал-таки конкуренции, — засмеялась Катька, и вновь затараторила так быстро, что я едва успевала улавливать ход ее мыслей. — Кстати, вчера его видела. Как раз, как мы с тобой разошлись. Ты только там не скривись, а то я тебя знаю, опять вообразила, что сплетничаю. Так вот, слушай внимательно, это интересно! Видела бы ты его лицо, когда оно твоем Ромео узнал!

Ритка, он к тебе явно не равнодушен…

— Катя… — предупреждающе протянула я. — Что-то ты там не то увидела.

— Ритка, ты слепа, — засмеялась Катька. — Я думала, что ты давно знаешь…

— Господи, — взмолилась я, — если это правда, то надеюсь, что и Ленка слепа. Иначе меня ждут крупные неприятности!

— Ленке твой тоже очень по вкусу, — тотчас подхватила новую тему Катя. — Только она его почему-то испанцем величает. Ритка, правда, что ли? Я его не видела… Покажи, а? Не будь жмотом… хоть бы фотку…

— Слушай больше Ленку, точно сплетницей станешь! — ответила я, механически отмечая, что мы уже выехали за город, — не похож он…

— Ш-ш-ш, — прервала меня Катя. — Осторожнее, не забывай, что и он тебя слышит. Ритка, мужики обидчивы до жути! Гладь своего котика по шерстке, и все будет на мази! А то поссоритесь раньше, чем я его увижу, и будет очень обидно…

— Сама-то меня не гладит! — раздался за кадром Ваським голос, и Катька засмеялась, призывно, томно:

— А ты милый, у меня особый, — мягко промурлыкала она. — Ритусь, прости, у меня тут дела поважнее. И отключилась. Я, слегка покраснев, вновь уставилась в окно. Мимо пробегали придорожные сосны, между которыми то и дело вырисовывались деревенские дороги без асфальта и еще оставшиеся в наследство от советов автобусные будки.

— Нам долго ехать? — спросила я, расположившись поудобнее.

— Достаточно. Хочешь вздремнуть? Я кивнула и закрыла глаза. Не потому что и в самом деле хотела спать, а чтобы не продолжать странный разговор с Максимом. Не время! Ему в моей душе рыться — время, а мне в его — нет…

Мерный гул мотора успокаивал, и вскоре я и в самом деле заснула.

Макс был отличным водителем — машина плавно летела вперед, и спать в ней было легко и удобно. Проснулась я в часов девять, когда автомобиль свернул на проселочную дорогу, закиданную мелкими камушками. То и дело какой-то особо острый камень стучал по борту машины, и мне это не нравилось, но дождь прошел, выглянуло солнышко, и я принялась любоваться на бескрайние поля по обе стороны дороги, перемежающиеся с маленькими рощицами. Вот показалось озеро, и тут только Максим заговорил:

— Это озеро очень чистое. Хорошо, что не замерзло. Я тебя на лодке покатаю. Кстати, мне очень жаль, но здесь мобильный плохо берет.

Глушь, понимаешь?

— Надо было раньше говорить, — нахмурилась я, — я бы Кате сказала.

А то беспокоиться будет, названивать. Ну да чего уж там, теперь ведь поздно?

— Да, — спокойно ответил Максим, и мне стало страшно. В глуши, с почти незнакомцем, которого никто не знает. Даже имени его не знают. «Испанец», смешно… Но что-то внутри говорило, что Максим меня не обидит. Женская дурь? Легковерие? А, может, — интуиция? Показалась деревня. Странная деревня с покосившимися заборами, почти такая же, как в моем сне. Из одной хаты показалась толстая женщина и проследила за нами усталыми глазами. Я тихонечко сползла пониже, стараясь стать менее заметной. Из-за угла на нас выскочила собака, облаяв автомобиль, но близко подойти не решалась — просто бежала вровень с нами по огородам, пока не уперлась носом в забор, и все лаяла, лаяла… Максим вывел машину к дому чуть получше остальных, и остановился.

Поняв, что мы приехали, я открыла дверцу, увидела прямо под собой огромную лужу и вздохнула, пожалев свои замшевые сапожки-чулки на каблуке. Куда я попала? Максим, крикнув, чтобы я подождала, направился к дому. Я принялась ждать, но сначала закрыла дверь. Идея «Домик в деревне» мне почему-то очень разонравилась. Максим вернулся, смущенно улыбаясь и с… резиновыми сапогами в руках.

— Боюсь, это единственная обувь, которая здесь уместна. Благодаря про себя, что он мне еще онучи не притащил, я вспомнила о завалявшихся где-то старых кроссовках, вздохнула, и решила, что от таких луж даже кроссовки не спасут. Только резиновые сапоги. Поняв, что лучше мне здесь свои сапожки не носить, я положила чулки на заднее сиденье машины и сунула ноги в резиновое творение деревенской моды. Сапоги были мне велики на размера этак два, идти в них было весело и с музыкой (на каждом шагу они издавали характерное хлюп-хлюп), зато исполнилась давешняя детская мечта — я смогла, гордо подняв голову прошествовать по луже. Но весь кайф испортила простая мысль: глупо я выгляжу в миниюбке, тонких колготках, короткой замшевой куртке и этом уродстве! Максиму тоже понравилось… Его карие глаза как-то подозрительно улыбнулись, и я со злости хлопнула дверцей так, что машина зашаталась.

— Эй, полегче! — встревожился за своего иностранного красавца Максим. Хулиганить мне почему-то расхотелось, и я принялась ждать у машины, отгоняя на свежем воздухе хмель сна и лениво наблюдая, как Максим вытаскивает мой рюкзак и свою сумку. Напомнить, что там еще и сапоги, я не решилась, все равно в этом раю они не понадобятся. А рай был еще тот: черная земля, рыжая трава и покособленный сарайчик у некрашенного, черного от дождей забора, не внушали мне доверия, как и маленький домик, срубленный из бревен. Как в прошлый век попала…

— Бабке предлагали в город переехать, — начал Максим, — или дом новый, попросторнее, купить, так она отказывается, как и от ремонта.

Говорит, что ни к чему это, старым костям и так сойдет.

— Максим, я все понимаю, — прервала я исповедь нового друга. — Она мать Александра?

— Да нет, — смущенно ответил мой друг. — Понимаешь, у отца вообще родни нет. Никакой. Мне тоже как-то странно показалось, но он говорил, что давно уже со всеми поссорился, а вновь налаживать отношения не хотел. Темная история, но в моей семье такое часто бывает. Мне стало страшно. Невесть откуда появилось дурное предчувствие, но тут навстречу нам, прикрикнув на отчаянно реагирующего на мою нескромную персону кудлатого пса, вышла встречать высохшая старушенция с улыбкой на тонких губах. Максима она встретила с распростертыми объятиями, на меня посмотрела как-то странно, скрывая злость в выцветших желто-голубых глазах. Знает! Знает, но перед внуком скандала не устраивает. Представив, какие веселые у меня будут рождественские каникулы, я пообещала себе, что никогда больше ни с кем не поеду в деревню родственничков навещать. И мои опасения подтвердились… Вечером старушка объявила, что у всех деревенских коров внезапно скисло молоко. С чего бы это? Я могла сказать — с чего. Ведьмочка явилась в моем лице, о чем и говорили хитрющие старушеские глазки. Потом мы узнали, что соседская коза отказалась давать молоко и почему-то сгрустнела. Кто виноват, по старушечьим глазам можно было прочитать сразу. Ну и напоследок Тузик второй соседки вчера всю ночь лаял.

Наверное, приход злого человека унюхал… Откуда старушка, вечно трущаяся под ногами, вынюхивала новости, оставалось загадкой, но она не оставляла нас с Максимом ни на мгновение, проявляя к внуку повышенную заботу, а ко мне — повышенное внимание, как к нежелательной госте, которую, впрочем, надо ублажать. Решив, наконец-то, что мне надо переодеться, я забралась за ширму, отделяющую спальную часть дома от своеобразной гостиной. Старуха, на правах дамы, проскользнула следом и нравоучительным тоном громко начала сочувствовать о моей небольшой груди, толстоватой талии и бородавке под шеей. Все мои недостатки были крупно преувеличены, произнесены вслух и донесены до максимовых ушей. Вышла я из-за ширмочки в джинсах и длинном светлом свитере, как оплеванная. Но тут-то старушке не повезло: Максима в хате не было. Умный внук, то ли специально, то ли случайно решил как раз во время моего переодевания сходить за водичкой, а? вернувшись, со смехом рассказал, что видел крупную лису, так и выбежавшую из-под его ног.

Именно на нее, наверное, и лаял всю ночь бедный Тузик. Старуха скептически поджала губки, мое настроение поднялось и мы сели за стол. В восемь вечера… В девять, отведовав старушечкиной наливочки, я, едва переставляя ноги, запросилась на улицу. Максим, на правах хозяина вышел следом.

Доведя меня до скамеечки, он устроил мое ослабевшее тело на деревянной доске и показал на небо:

— Смотри! Я посмотрела, и у меня перехватило дыхание. Ночь была ясная, и по черному покрывалу темно-синего неба раскинулась частая-частая россыпь ярких звезд. Такого чуда я не видела раньше никогда, да в городе его и не увидишь… Господи, как же хорошо! Прижавшись к Максиму, дрожа на холодном воздухе и чувствуя, как густо покраснели из-за домашней наливочки щеки, я душой потянулась к посыпанному серебром небу, растворяясь в ночной красоте, и впервые за вечер мысленно поблагодарила Максима за чудесную поездку. Но Максиму эта красота, деревенская тишь были привычны. И пока я занималась звездочками, он занялся мной. Не успела я повернуть голову, чтобы поделиться с ним впечатлением, как его губы вонзились в мои. Властно вонзились, по-хозяйски. Будто он чувствовал, что имел на меня право, и не хотел отпускать. Перед моими глазами вспыхнула вспышка, хмель вылетел из головы, кровь вскипела, и я растворилась мягким медом на его губах, россыпью звезд в его темных глазах.

Максим отпрянул, а я чуть не свалилась со скамейки, лишившись опоры, и внезапно показавшийся ледяным воздух серебренной волной наполнил мои легкие.

— Прости, — прошептал он, глупо прошептал, как в дешевой мелодраме. Плевать я хотела на его извинения! Схватив Максима за ворот куртки, я притянула его к себе и приблизила свои губы к его, ощущая его немного пьяное дыхание. И Максим понял, обнял меня за талию и вновь поцеловал. Теперь уже иначе, нежно и зовуще… И поняла я в этот миг, что и не любила никогда, собственно, этого Дала, а просто душа моя изнывала в ожидании его, Максима…

7

Утром мне взгрустнулось. Старушка справилась по хозяйству и пошла сплетничать подругам, а Максим натягивал на себя старую куртку, намереваясь исполнить поручение бабушки — нарубить дров. Дров было много, моей помощи там не требовалось, и я вновь вздохнула, не вовремя вспомнив, что дома был телевизор, магнитофон, а здесь? А здесь ничего…

— Что заскучала, котенок? — ласково спросил Максим, целуя меня в шею. Приятно! Прижавшись к нему спиной, я тихонько вздохнула:

— Давай, я с тобой!

— Там холодно, малышка, — протяжно, как ребенку, ответил Максим, и я, посмотрев на улицу, вновь вздохнула. И в самом деле холодно. Вон, ветер какой! Может, наконец-то снег пойдет… — Ну вот, опять эта грустная мина. Сейчас улыбнешься… У меня кое-что для тебя есть! Максим протянул мне что-то черное и плоское, и я ахнула!

Портативный компьютер! Взвизгнув от восторга, я поцеловала Максима в губы и отправилась в хату осваивать новую игрушку, а Максим незаметно вышел на улицу. Некоторое время мне пришлось повозиться, чтобы включить своего плоского приятеля, который меня сразу же порадовал неплохой скоростью и красивой заставкой. Дальше я уже и не лазила: без труда отыскав на рабочем столе свой файл, я щелкнула на нем пока еще непривычной мышкой и продолжила писать…

«Я снова в ту ночь оказалась в компании интеллигента и ненавидящего блатных верзилы. Старая лошадь дотянула таки усталую компанию до обещанной деревни, но уже на закате. Почуяв приближение дома и горячительной заправки, проснулся и захр-возница, прикрикнул на свою лошаденку, встревожил задремавших попутчиков. На лице его показалось недовольное выражение, как у обиженного ребенка. Поменяв позу, он принялся растирать явно затекшие ноги, в то время как его друг рассматривал саму деревню. Здесь было не так бедно, как в деревне Дала. Захры здесь были откормленные и не столь пропившиеся, как там, храм посреди площади казался гораздо величественнее, а дома выделялись красивой резьбой и причудливо украшенными наличниками. Либо это была зажиточная деревня, либо та — бедной. Даже коты здесь были, как и полагается котам — нормальные, а не облезлые доски с глазами… Но интеллигента местные красоты волновали мало. Спрыгнув на землю возле храма, он, почтительно склонив голову, направился внутрь, в то время, как его дружок приплясывал на площади, пытаясь согреться и размять затекшие конечности. Я осталась с ним, и не зря — не успел мой худой дружок дойти до храма, как в дверях величественного здания показался жрец собственной персоной. Он здесь тоже был особый — маленький, полноватый, с доброй улыбкой на откормленном лице и маслеными глазками:

— Да хранят тебя Боги, почтенный, — сказал интеллигент с легким акцентом. Ранее за ним этого акцента не отмечалось.

— И тебя пусть хранят, — ответил жрец.

— Говорили нам, ждете важного гостя, не опоздали ли мы?

— Как раз вовремя юноша, — усмехнулся жрец. — Еще и отдохнуть успеете. Глаза жреца на мгновение сверкнули: мимо него к дверям храма бочком-бочком продвигалась хитроватого вида кошка.

— Дина! — молоденькая девчушка, будто только ожидая приказа, вскочила в храм. — Проводи гостей в дом старосты и забери свой мешок с шерстью! Дина была хорошенькой рыжеволосой девчушкой лет тринадцати с изумительной россыпью веснушек на бледной мордашке. Ее шею, как и у большинства деревенских жителей, украшал ошейник, который, казалось, вовсе не смущал красотку. Как и не смущало присутствие жреца.

Видимо, авторитетом последний у деревенской молодежи не блистал.

Поймав трехцветную кошку, ответившую виноватым мяуканьем, девочка шаловливо поклонилась жрецу и вывела гостей на все ту же деревенскую улицу. Через несколько шагов упрямое животное начало вырываться, явно намереваясь вернуться в храм, за что девчушка тихонько шикнула и раздраженно дернула животное за хвост. Поняв, что девочка не в духе, кошка успокоилась и даже изволила помурлыкать, бодаясь тупой мордочкой в шею хозяйки. Они прошли к просторному дому, где, не смотря на раннюю весеннюю пору вовсю шли работы. Молодой парень без знака захра работал во дворе, подравнивая немного покосившийся забор. Увидев пришельцев, он ласково улыбнулся девочке, и, выйдя через калитку, направился навстречу гостям:

— Добрый день, господин, — начал интеллигент.

— И тебе добрый, — ответил мужчина, слегка сузив глаза. Ему явно не понравилось, что девочка остановилась тут же и слушала их разговор. Плутовка, поняв, что ее заметили, чарующе улыбнулась хозяину и резко повернувшись, побежала вниз по дороге. Пушистый кошачий хвост развевался из-за ее бока.

— Мое имя Ланс. Моего друга зовут — Белен. Мы родились за пределами вашей страны и прибыли в Ласкан, чтобы найти здесь свое место.

— Хотите вступить в одно из сословий? — мой рот открылся от изумления — здорово здесь поставлено образование, если даже обычный деревенский парень знал иностранные языки. — О, не удивляетесь, мой отец старейшина, а я — сказитель, и моя мать из вашей страны. Я ведь правильно угадал ваш язык?

— Правильно, — слегка нахмурился Ланс. Зато Белен вдохновился — теперь и он мог поболтать с хозяевами, чего несдержанному верзиле явно не хватало. — Мы действительно хотим вступить в одно из сословий.

— Знаете вы, что дороги назад не будет? — предупредил сын старейшины, ведя гостей в дом. Белен напрягся, а Ланс кивнул в знак согласия. — Завтра вы поедете с жрецом в столицу. И со мной. Отдых закончился, наступила пора возвращения к моим песням. А пока, добро пожаловать в мой дом, дорогие гости! Матушка будет рада перекинуться с земляками парой слов на родном языке. Входите! Впервые я вошла в одну из деревенских изб. Она немногим внутри отличалась от наших, только вот стекла на окнах были желтоватые, отчего солнечный свет в избе казался более теплым и насыщенным. На столе, накрытым белоснежной скатертью с синей вышивкой, стояла плоская вазочка с букетиком из подснежников с несколькими колокольчиками сон-травы. Вдоль стен простирались широкие лавки, накрытые вышитыми покрывалами. На одной из лавок сидела девочка лет двенадцати в синем платье, склонившаяся над шитьем. У ее ног разлегся маленький песик неизвестной породы, то и дело покусывавший подол хозяйки. Рядом с девочкой примостилась пушистая черная кошка, вылизывая лапу с белым башмачком. Жена старейшины оказалась дородной, милой женщиной с вечно улыбающимся лицом. Видно было, что у нее не слишком покладистый характер, что не мешало ей встретить гостей вежливой улыбкой и обильным угощением. Пришельцев усадили на скамье вдоль стола, хозяйка побежала готовить ужин, а молодой человек, извинившись, пояснил, что надо закончить перед отъездом ремонт забора, и вышел из хаты, оставив гостей в одиночестве за покрытым скатертью столом.

— Ты не сказал, что это навсегда! — прошипел Белен, когда они остались одни, почти одни, если не считать девочку, не обращавшую на гостей никакого внимания.

— Чего ты боишься? — понизив голос спросил Ланс, поглаживая ластившуюся к ним рыжую кошку.

— Рабства боюсь! В такой деревне, как эта!

— Мой господин хорошо владеет своим кинжалом? — внезапно спросила неизвестно откуда взявшаяся молодая женщина, поставив на стол котелок с варевом, вкусно пахнущим капустой и мясом.

— А кто им не владеет? — усмехнулся Белен.

— Тогда чего вы боитесь? — спросила женщина, вернувшись к печи. Через некоторое время возвратился и сказитель, к ночи подошел и старейшина, прибежала от подруги шустрая дочка хозяйки, и все сели за столом, обсуждая последние новости. Сказитель рассказал несколько сказок, порадовав гостей хорошо поставленным голосом, а девочка спела пару деревенских песен так прочувственно, что Ланс несколько раз одергивал Белена, боясь, что его товарищ своим вниманием к хорошенькой девушке настроит против них хозяев. В общем, вечер друзья провели с пользой — Белен был теперь больше уверен в своем будущем, а на щеках Ланса играл румянец от крепких напитков, а хозяйка размякла от знакомых звуков полузабытой молодости. Спать они легли, когда во всей деревне давно не осталось ни единого огонька».

Пришла старуха-хозяйка, и мне пришлось оторваться от компьютера.

Но сегодня бабушка Максима была более благосклонна, будто что-то поняла или просто поменяла тактику. Как бы там ни было, но старушка подошла ко мне с огромной кружкой парного молока и, немного застенчиво улыбаясь, пробормотала:

— Пей, дочка, щечки румянцем заиграют! На что мне ее румянец! С подозрением посмотрев на кружку, я все же отпила глоток. Молоко показалось мне мягким на вкус и слегка отдавало коровой. Под бдительным оком старушки я осушила всю кружку.

— Что ты делаешь, деточка? — спросила старушка.

— Ничего особенного, — пробормотала я. — Доклад пишу… по психологии…

— Ну да, не дают вам и в праздники покоя, — посочувствовала старушка. — Ну ты пиши, пиши, не буду тебе мешать, пирожки к обеду сделаю.

— Дайте, я помогу!

— Ну что ты, доченька, не надо! Сама уж справлюсь, да и сподручнее мне одной, привычнее. А ты отдыхай, родная, головку береги. А то ведь она твое единственное богатство… Красы Бог не очень-то дал… Уколола таки! И черт с ней!

«В праздничную залу я вошла вслед за Манрадом. Уже несколько снов связывались с этим мужчиной, хотя я его инстинктивно боялась. Иногда мне казалось, что Манрад знает о моем присутствии. В такие моменты его глаза темнели и он обеспокоено озирался. Но меня в этом мире не видел никто. Даже он. Злясь и негодуя на свой своенравный сон, летела я за ним и фавориткой по коридорам замка, по ходу затушив пару свечек в руках напуганных слуг. Кажется, я научилась действовать в этом странном мире, и от этого осознания становилось легче. Иногда мне приходилось проходить сквозь людей. Это было неприятно как для меня, так и для них: оставляла я за собой бледные лица и запах мокрой от пота одежды. В дверь залы Манрад и его красавица входили разными дверьми. Я, естественно, шла вслед за мужчиной, но пока я приходила в себя от увиденного великолепия нарядов, блестевших среди свечей, фаворитка уже оказалась рядом. Так близко, что я чувствовала ее дыхание.

Кстати, очень свежее дыхание.

— Как же он жалок! — процедила фаворитка, улыбаясь дородному мужчине на троне. Несомненно, местному повелителю. — Вообразил, что я в него влюблена!

— Ты любого обведешь вокруг пальца, душа моя, — Манрад низко поклонился прошедшему мимо мужчине и осмотрел залу. — Мы вовремя — принцессы еще нет.

— Встанем чуть поодаль от трона, у той ниши, и подождем нашу выскочку. Кто это еще выскочка! Возмутившись за юную девушку, я отомстила фаворитке тем, что намеренно прошла через ее шикарное тело. На миг я слилась с ней, и это было неприятным — будто в тебя входят щупальца чужого осознания мира. А мир для этой красавицы крутился вокруг ее собственной особы. Выходить из такого прекрасного тела было больно и мучительно. Как для меня, так и для нее… Фаворитка сильно побледнела, и Манрад обеспокоено схватил ее за руку:

— Что с тобой?

— Легкая слабость…, - прошептала женщина.

— Ты не…

— Нет, — усмехнулась она. — Это семя больше не принесет всходов.

Да и поздно мне… Они начали продвигаться сквозь толпу, а я за ними, стараясь более не сливаться с людьми — слишком накладное это удовольствие!

— Не заблуждайся на счет принцессы, — заметил вдруг Манрад, когда они достигли ниши. — Она опасный противник.

— Она? — засмеялась фаворитка. — Не думаю.

— Значит, ты ее еще не видела. Не успел он этого сказать, как по толпе пронесся восхищенный шепот, и в дверях возникла Анлерина — воздушное создание, пленительное и гламурная, как с экрана телевизора. Рядом мягко вышагивала Лили с новым ошейником, украшенном алмазами, а сзади следовали одетые в одинаковые мужские костюмы телохранительницы.

Стоило им войти, как разговоры затихли, а все взгляды прилепились намертво к Анлерине. Надо было видеть в этот момент глаза фаворитки. Там явственно читалась смесь зависти, гнева и ревности. А кто бы возразил? В своем платье пышущая юностью Анлерина казалась гораздо красивее стареющей красавицы.

— Кто ей выбирал это платье? — прошипела Сарадна, взяв себя в руки.

— Я, — невозмутимо ответил Манрад.

— Мог бы так и не стараться! А телохранителей?

— Я, — немного язвительно заметил Манрад.

— Моему сыну слишком повезло с невестой, — прошипела фаворитка. — Боюсь, его счастье не продлиться долго.

— Возьми себя в руки. Мы не одни! Король, увидев дочь, поспешно сошел с трона и поспешил ей навстречу. Теперь, когда его лицо осветило изнутри искреннее чувство, он казался почти красивым. Анлерина, несколько холодно встретив объятия отца, тихо прошептала ему несколько фраз и, непринужденно опираясь на не слишком сильную королевскую руку, прошествовала к изящному стульчику, стоящему рядом с троном. Не успела она усесться, как Лили легла в ее ногах, примяв чудесное платье. Заиграла музыка и по залу закружились разноцветные пары. Я, не решившись крутиться рядом с танцующими Манрадом и Сарадной, подплыла к принцессе. Теперь я уже могла сама, по собственной воле, двигаться в этом мире. Лили, что-то почувствовав, глухо зарычала, но мягкое движение хозяйской ручки мгновенно успокоило норовистую кошку.

— Как доехала, моя дорогая? — спросил король.

— Отлично, отец, — холодно ответила Анлерина. Между этими двумя явно пробежала черная кошка, но мое знание этого мира не выходило за пределы того, что я видела.

— Дом соскучился по тебе, — примирительно прошептал не столько король, сколько отец.

— И по моему брату тоже, — так же мягко ответила девушка и, заметив, как побледнело лицо отца, поспешно добавила:

— Я рада, что вернулась домой, отец.

— Я не понимаю, о ком ты говоришь, дочь моя! — холодно ответил король, окончив разговор. Холодное лицо Анлерины побледнело, но через мгновение губы ее вновь озарила легкая улыбка».

— Привет! — сказал Максим, прижимаясь ко мне колючей щекой. От него пахло странной смесью зимней свежести и пота. — Заканчивай, душа моя. Идем обедать.

— Ты сам-то закончил? — спросила я, послушно выключая компьютер. В отличие от моего старичка этот вырубился почти мгновенно.

— Нет, но после обеда закончу. И весь вечер буду твой. Я сжала губы и выразительно посмотрела на старуху.

— Я поведу тебя на прогулку под звездами, — понимающе промурлыкал Максим. — Ты ведь не против?

— Боюсь, звезд я не увижу, — засмеялась я. — Только тебя, мой милый. Зря я надеялась, старуха вовсе не угомонилась и наша невидимая битва продолжалась. Милая старушка пожаловалась внуку, что тесто сегодня начисто отказалось всходить. При этом божий одуванчик выразительно посмотрел на меня. Слава Тебе, Господи, я уже и в этом виновата! Пирожки и в самом деле не удались. На вкус они оказались вязкими, хоть корочка у них и была подгоревшая. И как только старушка умудрилась такое сотворить? Кто из нас еще ведьма? Тем не менее, Максим ел с явным удовольствием, удивившим меня и мой привыкший к стряпне неумех подружек желудок. Одно и трех, либо он проголодался на тех дровах до такой степени, когда уже все равно что есть, лишь бы есть; либо делал вид, что вкусно; либо его мать унаследовала кулинарное искусство от этой милой старушки, и Максим к подобной гадости привык с детства. Ничего, приедем в город, я его угощу настоящей выпечкой! Я тоже готовлю не очень, но гораздо лучше, чем некоторые… Чай тоже был особым. Уж не знаю, где она взяла такой сорт, либо это была виновата колодезная вода, но чай явственно отдавал грязью!

Отпив несколько глотков для вежливости, я почувствовала, как запротестовал желудок, и взмолилась, чтобы мне не пришлось бы сегодняшний вечер провести в туалете. А туалет-то у бабушки на улице… Оказывается, мишкины селедка с молоком это еще не так страшно… Одним словом, для меня обед закончился быстро, и старушкино парное молоко я вспомнила почти с любовью. Да, на эти праздники я лишних килограммов не наберу! Максим что-то сделал с батареями ноутбука, и я с удовольствием уселась за прерванную работу. Желудок до сих пор не унимался, съеденное просилось обратно, старушка посматривала на меня косо, и мне почему-то захотелось удрать отсюда, удрать как можно скорее, но куда удерешь? Ветер на улице стих, и я успокоила себя мыслью о предстоящей приятной прогулке. После этого даже старушкины выходки стали казаться глупыми и немного смешными, а боль в желудке — мелкой неприятностью.

«По обеим сторонам дороги начали распускаться березки, свежий ветерок тормошил набухшие кисти черемухи, а солнышко уже касалось румяным краешком земли, когда мы достигли города. Ехать на лошади за спиной Ланса было гораздо приятнее, чем присутствовать на приеме рядом с фавориткой. Здесь и люди были проще, и проблемы их мне ближе. Ланс меня не чувствовал, да было это не странно — лицо моего знакомого покрылось смертельной бледностью, глаза потухли, кожа приняла серый оттенок, и я поняла, что мой друг просто устал.

Осторожно вторгнувшись в его тело, я ощутила страшную боль в одном месте, и страшное желание слезть с проклятой лошади. Удерживала от подобного действия только хорошо знакомая мне мужская гордость: в повозках за его спиной ехали женщины и дети, а он не был ни одной, ни вторым. За что и мучился. Смилостивившись над жертвой гордыни, я осторожно влила в него часть своих сил, и Ланс слегка воспрял духом, как, впрочем и я от своего новооткрытого таланта. Когда мы остановились у огромного серого здания, Ланс устало соскочил со своего лошади, и мне пришлось вновь слиться с ним — иначе он упал бы от усталости на серые камни.

Почему я так сострадала этому странному мужчине я и сама не могла понять. В этом мире я многого не могла понять. Мы остановились у залитого последними лучами солнца огромного серого здания. К украшенному тонкими колоннами входу вели длинные невысокие ступеньки, но и они усталым путникам были уже неподъемны. Внутри оказалось в меру прохладно. Все помещение, разделенное на небольшие комнаты тонкими арками, было заполнено ложами, на которых, укрывшись грубыми шерстяными одеялами спали многочисленные мужчины.

Белен, которому утомительное путешествие тоже не далось даром (у верзил часто бывает маленький лимит выносливости), направился было к ближайшему ложу, но более опытный Ланс, придержав друга, устало показал на небольшой бассейн возле входа.

— Надо снять одежду, — Белен послушался. Бредя вслед за другом, он вполголоса осыпал проклятиями как Ланса, так и его жрецов, а я внимательно слушала незнакомые мне пока слова — надо же учиться местному подобию мата. Но тут я поняла, что немного не туда попала. Ланс легко скинул одежду (всю!) и залез в бассейн, смывая накопившиеся пот и грязь.

Прежде чем отвести свой невидимый взгляд от обычно недоступным моим глазам мест, я заметила, что худой, оказывается, ничего! Мышцы Белена тоже впечатляли, хоть и двигался гигант медленно, как будто шел через воду. Вышли они скоро, что было вполне понятно — оба устали, а усталость не благоволит вынужденному купанию. Ланс потянулся за мягким куском небеленого льна, как гигант сообразил:

— Где моя одежда! Хороший вопрос — закрывая глаза на окружающую мужскую наготу, я тоже не заметила, кто унес одежду моих друзей. А если бы и заметила — смогла бы помочь?

— Ее выстирают и вернут завтра, — тихо ответил Ланс. По взгляду Белена я поняла, что лишь усталость заставила гиганта сдаться. Потеря одежды казалась уже не столь значительной перед потерей сил, которых и так уже не осталось. Ланс и Белен повязали бедра льном, и я с облегчением вздохнула — теперь они выглядели, как мужики после сауны, то есть вполне прилично. Ланс уверенно провел своего товарища через дебри ложей и выбрал два почти у самой стенки. Умный выбор — здесь было слегка теплее, и ходили вокруг не так часто. Почти все ложа вокруг были свободны, лишь на одном лежало чье-то тело, завернутое в шерстяное одеяло. Услышав шаги, незнакомец слегка повернулся и я, к своему восторгу и ужасу, увидела перед собой полузабытое лицо Дала.

— Вы вернулись последними, — сказал Дал. — Поэтому отдохните как следует. Завтра будет испытание.

— Я не встану! — взревел гигант. Дал осторожно стал со своего ложа, порылся в стоявшей рядом котомке и достал нечто, напоминающее завязанный тряпочкой пухлый кувшинчик. Когда он развернул тряпочку, я почувствовала пряный запах трав, закруживший мне голову, а тем временем Дал подошел к Лансу и уверенно сорвал с него льняную тряпочку. Мне опять пришлось закрыть глаза. Проигнорировав рык Белена, Дал тем временем уложил Ланса на ложе и натер уставшие конечности мазью. Это я поняла по распространявшемуся по помещению запаху. А когда открыла глаза, Ланс уже спал, Дал с невозмутимым видом обрабатывал смущенного Белена, и я вдруг подумала — как хорошо иметь друга-массажиста… Когда мягкие руки касаются твоих плеч… Дал тем временем собрал свои принадлежности обратно в котомку, вымыл в предусмотрительно построенном рядом фонтанчике руки и вернулся на ложе. Вскоре все помещение начало заполняться людьми — возвращались с прогулки по городу восторженные люди, столько лет проведшие в деревне. Вернулся и синеглазый мальчишка с деревни, которого Дал назвал Юной. Вскоре в помещениях стало тихо, потом раздался то из одного, то из другого угла храп, в нотках которого я узнала арию Белена. Для меня же ночь закончилась быстро — я просто закрыла глаза, открыла и вот уже недавно искупавшийся Ланс поднимал легким касанием руки Дала.

Белен, только что поднявшийся, устало потягивался на своем ложе, напевая какую-то песенку.

— Где одежда? — осторожно спросил Ланс. — Ее вчера унесли.

— Почему так рано? — зевнул Дал.

— Деревенская привычка. Как тебя зовут?

— Дал, — юноша заметил взгляд синеглазого и добавил:

— Мой друг Юна.

— Я — Ланс. Мой друг — Белен. Дал потянулся, лениво слез с ложа и прошлепал куда-то босыми ногами. Юна, улегшись на спину, принялся задумчиво рассматривать потолок. Путешествие явно пошло юноше на пользу: на щеках заиграл румянец, а на костях появилось немного мяса. Видимо, еда, которая казалась другим скудной, после долгого голодания пришлась ему по вкусу. Пока Дал гулял, остальные уже успели выкупаться и проснуться.

Белен больше не зевал, Ланс расчесывая пальцами мокрые волосы, кивнул Далу, вернувшемуся в сопровождении женщины (не все здесь такие щепетильные, как я!) с подносом, на котором аппетитно дымились четыре чашки с каким-то зельем.

— Если меня так будут кормить, то стану как тот пес из деревни — голодный и злой! — прошипел Белен.

— Господину мало? — искренно удивился Юна.

— Вы странные, друзья мои — пришли в страну, которая только очнулась после голода, а требуете изысканной еды, — пояснил Дал. — Здесь кормят в соответствии с вашим статусом в обществе. В данный момент вы — неизвестно кто.

— А вы? — спросил Ланс, отпивая из чашки хороший глоток.

— Я — захр. И мой друг тоже. Ланс с некоторым недоумением посмотрел на своего нового знакомого, отставил на ложе чашу и начал неторопливо одеваться. Дал внимательно посмотрел на его лук и уважительно кивнул.

— Метите в бранеоны?

— Почему бы и нет, — пожал плечами Ланс. — А ты?

— Мне все равно. Ланс внимательно посмотрел на Дала. Его губы слегка приоткрылись, как бы готовясь задать вопрос, но юноша промолчал. Я его вполне поняла — неблагодарное это дело решать за другого. Но я решала. Мне до боли было жаль этого побитого жизнью Дала, которому теперь по сути было все равно — быть рабом или свободным.

— Зря ты, брат, — покачал головой Ланс, все же не выдержав. — Ты способен на большее. Боги дают нам таланты, чтобы мы их использовали.

— Время покажет, — пожал плечами Дал. В это время в здание быстрым шагов вошел рослый мужчина в красном плаще и прокричал:

— Подъем! Сразу же маленькая зала заполнилась голосами. Те, кто проснулись, будили заспавшихся, кто-то зевал, кто-то смеялся, и общей стайкой они медленно подтягивались к бассейну. Быстрые девушки, не обращая внимания на наготу мужчин, раздавали чаши с едой. Белен, воспользовавшись суматохой, цапнул еще одну и опорожнил ее, не обращая никакого внимания на укоризненный взгляд Юны. Вскоре чистая и одетая толпа мужчин выхлестнула из здания, смешавшись с такой же толпой женщин, хлынувшей из здания напротив.

Представительницы моего пола были, надо отдать дань справедливости, гораздо шумнее мужчин, они часто поругивались, жаловались на плохое содержание, в то время как почти все мужчины были сосредоточены и тихи. Вся толпа, влившись в единую струю, протекла через огромную арку.

Я, открыв в себе новые способности, летела над головами идущих, стараясь не потерять из вида Дала и его новых друзей. Это было сложно. Как и для них оказаться неразлученными в людском море.

Вскоре многоголовый поток хлынул под арку и, притормозив в огромном амфитеатре, разбился на ручейки, растекаясь по ступенчатым выступам, заменяющих скамейки. Изредка то один то другой участник намечающегося представления со страхом посматривал на подковообразное сооружение посреди арены, где располагались кресла. Но вот все затихло — на арену медленно вышли представители Совета (откуда я только знала про Совет?). Их было восемь, и, к моему удивлению, в Совете в равных пропорциях присутствовали и женщины и мужчины. За советниками разместились в белоснежных одеяниях жрецы.

Среди них я с трудом выловила бледное лицо поэта и того жреца, что выдвинул Дала. Тишина стала почти осязаемой. Один из советников взял в руки свиток и зачитал первое имя. Испытание началось. Я не следила за происходящим на арене — мне не дали. Все поддернулось дымкой, фигуры затанцевали передо мной в страшном вальсе размытых образов, и вот я уже стою возле несколько заскучавших Дала и его друзей, а над толпой проноситься знакомое имя. Дал медленно поднялся со своего места и спустился по ступенькам прямо к арене. Ланс пожирал его фигуру страстным взглядом — было видно, что он переживает за странного незнакомца. Я тоже переживала.

Холодная рука страха охватила мое сердце и стало больно, очень больно… и за себя и за него. Вперед вышел нашедший Дала жрец:

— Данный человек проживал долгое время на моем участке и высказал множество умений, которые, на мой взгляд, не соответствуют его статусу захра. Думаю, что Алиссия вполне может использовать Дала в качестве бранеона.

— Я не согласен! — выступил перед Советом неведомо откуда взявшийся поэт. — Это человек слишком высокомерен, он не может быть лоялен к кому-либо! Только в образе захра он поддается контролю, как бранеон он может стать предателем!

— Странное высказывание из уст того, кто не смог понять всей важности своего поста и оставил своих людей в час опасности, — заметила одна из женщин Совета.

— Их было слишком много! — прошептал поэт, смертельно бледнея.

— Мы принимаем ваше мнение, жрец, — мягко заметил сосед женщины. — Осмелюсь напомнить своей коллеге, что не стоить ворошить оплаченное прошлое. Наш друг дорого заплатил за свою ошибку. Что вы умеете делать, Дал?

— Владеть любым видом оружия, — холодно ответил Дал.

— Любым? — переспросил советник. — Докажите! Далу принесли лук и стрелы. Мой милый, улыбнувшись, встал на какое-то возвышение, снял широкий пояс и завязал себе глаза.

Прошептав несколько слов, он натянул тугой лук. Возвышение взмыло в воздух и начало крутиться. Быстрее, еще быстрее, и вот стрелы полетели вперед, одна за другой пробивая мишени. Толпа выдохнула, а я восхитилась техникой внешне невзрачного мира.

— Кнут! — приказал мой захр. Оказывается, он умеет приказывать! Кто-то вложил рукоятку кнута в ожидающую ладонь и захр, мягко улыбаясь, поманил одного из праздно взирающих на представление воинов. Я бы не пошла! Такая улыбка бывает только у человека, который даже представить себе не может поражение, настолько уверен в победе. Воин тоже так улыбался. Вытягивая быстрыми движениями из-за пояса дротики, он пытался достать Дала, но тот был быстрее. Едва уловимое движение, и Дал встал над противником, запутавшимся в кольцах кнута.

— Это все, что вы умеете? — спросил советник. Дал промолчал. Расценив это молчание по-своему, выступил вперед все тот же жрец, и начал быстро перечислять:

— Нет, господин! Люди рассказывали мне, что этот человек человек умеет врачевать раны так же легко, как и наносить их, что он запросто говорит с иностранцами на их родном языке, прекрасно обходится с животными и умеет решать даже самые острые конфликты. Он прирожденный лидер!

— Он опасен! — возразил поэт. — Все, что сказал мой брат — правда, но мой излишне благодушный и легковерный брат забыл рассказать Свету о гордыне этого захра, о его полной неспособности подчиняться приказам!

— Моим приказам он подчинялся неплохо, — криво усмехнулся жрец. — Может, мой брат отдавал не те приказы!

— Братьям не стоит ссориться, — заметила одна из женщин, та самая, что вмешивалась и раньше. — Совет считает, что этот человек слишком хорош для захра. Совет решит его судьбу. Как и твою, жрец. Ты ведь ЗА ЭТИМ сюда пришел? Судьбу захра решаешь не ты, а твой брат. Он привел сюда Дала, ему и говорить. Или ты забыл законы? Все поплыло перед моими глазами. Я так и не узнала, чем кончился словесный поединок в тот день — тот, кто владел мною в этом мире, вновь решил за меня. Он решил, что все остальное, происходящее на арене, не стоит моего внимания, и я не могла сопротивляться. Вместе со всеми слушала я, как Дала и его друзей поместили в некий отряд бранеонов, охраняющий Южный квартал. Опять Южный квартал? Что им там предстоит делать? Играть роль местного ОМОНа? И вот я снова оказалась среди четырех новых друзей, возвращающихся в казармы, и слушала их разговор. Говорили они на языке Белена, к особому удовольствию самого верзилы. Дал говорил на этом языке с легким акцентом, но, в общем-то правильно, Юна молчал, но его внимательно поблескивающие глаза говорили, что и он отлично улавливал нить разговора:

— Не радуйтесь, — разочаровал друзей хмурый Дал. — Это один из самых опасных районов столицы. Там умерли очень многие.

— А драки будут? — с надеждой спросил Белен.

— Драки — не лучшее дело среди таких людей, — ответил Дал. — Это тебе не деревня. Один удар ножом в спину — и никакие мускулы не спасут.

— Переживем! — оптимистично заметил довольный Ланс.

— Переживем, — усмехнулся Дал. — Тем более, что лично у меня появилась еще одна проблема. Ланс нахмурился:

— Жрец? Дал кивнул:

— Его тоже отправили в Южный район.»

Максим пришел вовремя. Обняв меня за плечи, он посмотрел на экран и ласково улыбнулся:

— Опять Дал?

— Максим…, - начала я.

— Не надо, — прошептал он, зарывая лицо в моих распущенных волосах. И когда только успел стянуть заколку? — Не порть мгновения. Вырубай бездушную машину и пойдем гулять…

И мы пошли. Ночь была великолепная, хоть и без снега. Луны я не видела, но и света звезд вполне хватало. Любуясь их призрачным сиянием, я прижималась спиной к груди Максима и дышала в такт с ним… Я была счастлива.

8

Утро встретило меня хмурым лицом Максима. Старухи, как ни странно, не было, а Максим сидел на кухне и намазывал на не очень свежий батон толстый слой масла. Рядом дымилась кружка кофе.

— Привет! — прошептала я, целуя его в губы.

— Привет! — ответил тот, молча двигая ко мне свою кружку с кофе и наливая себе новую. Увидев, как он потянулся за сахарницей, я покачала головой и поменяла кружки.

— Чай ты пьешь сладкий, — усмехнулся Максим.

— Заметил? — улыбнулась я в ответ.

— Знаешь, я прочитал то, что ты написала, — ответил Максим. Я сразу же стала серьезной. — Расскажи мне, что ты об этом думаешь?

— О чем? — не понимая спросила я, воруя у Максима бутерброд. Тот усмехнулся и принялся намазывать новый.

— Рита, ты знаешь, где Вареон?

— Максим, это всего лишь сны, — начала я.

— Рита, это важно…

— Я думаю, что Вареон — это Ланс, — ответила я после некоторого сомнения. — Держится он как-то странно, и говорил сам, что из Алиссии, хоть это тщательно скрывает, да и сроки совпадают.

— Время вообще — штука странная, — заметил Макс, откусывая кусок от бутерброда и запивая съеденное.

— Я не понимаю одного, — задумалась я над вкусно пахнущем кофе, — что рассорило Вареона с его отцом.

— Ошибка, — спокойно ответил Макс. — И нежелание принять правду.

Понимаешь, Рита, есть ситуации, где злодей и сам оказывается жертвой. Это та самая ситуация. Мне жаль Анлерину… Девочке сейчас приходиться хуже всех.

— Я не видела там девочки, Макс, — возразила я. — Это женщина, и, верь мне, достаточно сильная, чтобы выдержать удар.

— Она всегда казалась сильной, но я знал, что это не так. Я замерла.

— Макс, что это все значит?

— Это значит, что я тоже видел сны, — ответил Максим после некоторой паузы. Нет, ну веселенький у нас выходит разговор — пауза на паузе! Уже и кофе не помогает. — Но не те, что ты, а предысторию всего этого. Я знаю начало, ты видишь конец.

— Почему ты мне не расскажешь? — замерла я, на время забыв о кофе.

— Ты не понимаешь, это сложно. Я рассказал… отцу. Это свело его с ума… И я сны видел не так как ты… Я в них участвовал, жил, чувствовал и даже умер…

— Макс! — выдохнула я. — Макс, но как?

— Я умер тогда, когда был больше всего нужен. Умер бесславно, безнадежно, понимаешь? И я не понимаю только одного — как она, оставшись там, вошла в мою жизнь здесь? Я прожевала еще один кусок бутерброда, раздумывая над услышанным.

Макс не сводил с меня воспаленных красных глаз, и я вдруг сообразила — он не спал всю ночь. Читал, черт побери, и этот компьютер привез сюда, чтобы читать… Портить нам чудесный отпуск… Может, только ради этих снов он меня сюда и привез?

— Макс, — не выдержала я, — я вижу, что тебе тяжело, может, не надо?

— Что не надо! — вскричал он, меняясь так резко, что я обомлела от страха. Такого Максима я еще не видела — глаза расширены, в них бьется безумие, рот перекошен, а выражение лица… Я вдруг испугалась и вздрогнула так сильно, что кофе пролилось на клеенку. На мгновение мне показалось, что он способен меня ударить. И ударил бы, если бы не усмотрел в моем лице нечто, что его смутило… Страх, вот что он увидел…

— Зря я все то начал! — прошептал Макс. — И тебя мучаю и себя.

Зря! Это не то, не надо этого! Как ты можешь понять? Как вообще кто-то может понять? Это безумие, и оно повторяется, я ненавижу себя за это! Как же можно так жить? Зачем? Почему? Господи, неужели опять!

— Макс!

— Да отстань ты от меня! — вскричал он, опять становясь страшным.

— Это ты во всем виновата, ты! Он ушел, оставив меня стоять, как дуру, с этим ненавистным кофе в руке. Наверное, я больше никогда не смогу пить кофе… Я не заметила, как по белоснежной кофте потекло коричневое пятно, как по щекам заструились жгучие слезы. Слезы чего? Обиды? Осознания потери? Или родившейся любви? Если бы я сама знала! Что мне делать?

Я не нашла ничего лучшего, как сесть за компьютер. Макс успокоится, он пояснит, что произошло. Все равно я ничего не могу сделать — не идти же мне домой пешком!

«Мне приснилась небольшая комната. По их мерках — небольшая, по нашим — маленькая зала. Чуть правее меня раскинулась под сказочным пологом огромная кровать. Белье на ней была так нежно и бело на вид, что мне хотелось подойти и провести рукой по ткани, но вместо этого я стояла рядом с Анлериной, этой принцессой с железным, но еще детским характером, стояла и ловила ее взгляд в неярком зеркальном отображении.

— Расскажи мне, что произошло в замке, пока меня не было, — попросила Анлерина девушку, расчесывающую ей волосы. Девушка была немного толстовата, ее карие глаза казались подернутыми дымкой печали, а фигуру закрывало простое серое платье — так в этом мире, как я поняла, ходили свободные.

— Да нечего рассказывать, госпожа, — мягко ответила девушка, которой вопрос явно не нравился. — Не считая новой любовницы вашего отца, моя госпожа.

— Кто она? — спросила Анлерина, слегка скривившись. А я подумала — интересно, помнит ли она свою мать?

— Ее имя Сарадна, моя госпожа. Она из знатного рода, очень древнего. Муж умер много лет назад, поговаривают, от яда. У нее двое детей. Сын, ничего такой, чуть вас старше, только вот больно за служанками ухлестывать горазд, а дочь никто и не видел. Говорят, Сарадна ее в одном из замков держит. Да, интересная формулировка для будущего повелителя. Впрочем, может, „бабник“ здесь похвала, а не ругательство?

— А мой жених, кто он?

— Так никто и не знает, госпожа! — девушка закончила причесывать Анлерину и начала украшать волосы алмазными звездами. — Замок аж гудит от слухов, но никто ничего сказать не может!

— А мои телохранители? Кто их выбирал?

— Манрад, госпожа. Раньше я их не видела, врать не буду — ничего плохого сказать не могу.

— В каких отношениях Манрад с Сарадной? — резко спросила принцесса, поймав в зеркале испуганный взгляд служанки.

— Не знаю, могу ли говорить, — осторожно начала девушка.

— Говори! — приказала принцесса.

— Они дружат, госпожа, но не более. Горничная Сарадны — мне дальняя родня. Говорит, что госпожа немощна, как ребенок — сама и шнурочек завязать не в силах. А после встреч с Манрадом ее туалет все так же хорош.

— Сарадна — эта та женщина в синем платье, что стояла рядом с советником? — вспоминая, спросила принцесса, слегка смягчившись.

— Да, моя госпожа, — слегка успокоилась горничная, аккуратно обрызгивая принцессу духами. Духи были сладковатыми и слегка приторными, на мой вкус. Они напоминали мне о чем-то, что я не могла понять. И тут Анлерина задала вопрос, который задают женщины много лет — вопрос, ответ на который они и сами знают, но хотят получить только один, общий для всех ответ:

— Я красива?

— Очень, моя госпожа! — ответила девушка с ноткой удивления. Анлерина посмотрела в зеркало, и на ее лице я увидела удовлетворение — она была довольна результатом, довольна каждой черточкой своего юного тела. На мгновение мне захотелось слиться с ней, узнать, какого это чувствовать себя королевой не только порождению, но и по праву тела. Но Анлерина не была угнетена усталостью, как Ланс, она не вызывала во мне отвращение, как Сарадна, поэтому и сливаться с ней, подвергать ее рассудок опасности, мне не хотелось. Анлерина вышла из своих покоев и немедленно столкнулась со своими телохранителями. Я чуть посторонилась, чтобы мое невидимое тело случайное коснулось ни принцессы, ни ее служанок, тем временем Анлерина подала поводок Лили одной из девушек, и мягко проплыла вперед. На этот раз на ее лице не читалось неприязни. Я посмотрела на телохранительниц, и заметила про себя, что Манрад знает толк не только в женских нарядах — девушки и в самом деле как нельзя подходили своей госпоже: мягкие и стройные формы их поражали развитой мускулатурой, тем не менее красавицы-спортсменки были неплохо воспитаны: они умели становиться незаметными там, где это требовалось. На фоне их стройных тел Анлерина блистала как алмаз в дорогом обрамлении платины.

— Как тебя зовут? — внезапно спросила Анлерина, посмотрев на одну из девушек.

— Анела, — поклонилась принцессе жгучая брюнетка с изумительного оттенка синими глазами.

— Ниара, — застенчиво улыбнулась стройная кареглазая блондинка.

— Хлоя, — мягко ответила третья, миловидная шатенка с мягкими, слегка размытыми чертами.

— Откуда вы?

— Я и Хлоя, — ответила Анела, — местные. А Ниара из Кансы.

— Как вас разыскал Манрад?

— Советник устроил состязание, принцесса, — ответила брюнетка. Ее голос был низким и насыщенным — настоящее дитя солнца. — Мы его выиграли… Анлерина кивнула, погрузив тонкие пальцы в шерсть шествующей рядом Лили, и, свернув, вывела маленькую группу в сад. На мгновение застыв на пороге, она осмотрелась, как бы оценивая перемены, у меня же перехватило дыхание от обилия фонтанов, красок цветущих растений, и запахов. Слишком пестро, слишком много, чтобы быть реальностью.

Здесь, во время ранней весны, когда все только-только начало распускаться, почему-то царило настоящее тропическое лето. Тем временем Анлерина спустилась по ступенькам. Ниара пошла рядом с принцессой, остальные чуть позади, так как дорожка оказалась слишком узкой для всех четверых. Девушки телохранительницы тоже любовались садом, но с несколько другим выражением глаз: как и любой выходец снизу, они подсчитывали, сколько все это стоило.

— Вы очень красивы, — осмелилась Ниара. — Как и все в вашей семье.

— Ты еще не видела моих братьев, — печально усмехнулась Анлерина.

— На фоне их я была серой мышкой.

— Мне и в самом деле не пришлось увидеть Берила, — прошептала девушка так тихо, чтобы ее услышала только принцесса. И я, естественно, но я — не в счет. — Но красота Вареона несколько печальна… Ваша же — полна сил.

— Где ты видела моего брата? — спохватилась девушка.

— В Кансе. Это монастырь в горах Малинии. Я родилась там.

— Когда, когда ты его видела? — на лице девушки отразилось страдание, и я вдруг поняла, как она в сущности еще юна! Но жизнь — странная штука. Иногда она слишком рано делает детей взрослыми.

— Больше года назад, моя госпожа.

— Расскажи мне о нем! — тихонечко взмолилась принцесса. — Все, что знаешь!

— Его привез в монастырь наследник трона. Вареон был черен от какого-то горя, моя госпожа… Говорили, что ваш брат месяцами не выходил из комнаты, и монахи буквально заставляли его есть, умиротворяя его душу спокойными беседами. Полностью Вареон растаял где-то после полугода жизни в монастыре. Год назад ему предоставили выбор — либо стать монахом, либо спуститься в деревню, и жить там — как обычный смертный. Он решил по-своему и покинул горы.

— Где он сейчас? — с жаром спросила девушка.

— Я не знаю, но вчера мне передали это, — девушка украдкой всунула в ладонь Анлерины тоненький браслет и небольшую бумажку.

— Спасибо, друг мой, — ответила девушка, спрятав все это в специальном кармашке на поясе. И уже громко добавив:

— Мы сходим в храм на днях. Попросим вашу богиню дать мне счастье в предстоящем замужестве. Последние слова были кстати — я заметила, что остальные телохранители, не в силах расслышать короткого разговора несколько насторожились. Тем временем девушка свернула на небольшую, едва видную тропинку и осторожно, чтобы не поскользнуться на мокрой от росы почве, спустилась вниз по искусственной горке. Тропинка, поблуждав между кустов с внушительными шипами и красивыми, похожими на огромные орхидеи цветами, привела их к небольшому озеру. Анлерина спустила Лили с поводка, и та незамедлительно устремилась к фигуре, сидящей на траве у самой кромки воды. Мужчина, погруженный в глубокое раздумье, вздрогнул, когда огромная кошка потерлась носом о его бок и, увидев принцессу, вскочил на ноги, низко поклонившись.

— Доброе утро, Манрад, — милостиво сказала девушка. Брови мужчины слегка приподнялись, только слегка, и на мгновение, тем временем, принцесса, дав телохранителем знак держаться на расстоянии, тихо продолжила:

— Я и не знала, что вы сохранили старые привычки. Ваше тайное убежище так и не изменилось, изменились лишь люди, приходящие сюда. Они некоторое время молчали. Мне тоже была нужна эта заминка, чтобы замять странные воспоминания, которые, казалось, были связаны с этим местом. Почему мне здесь все так знакомо и… близко. Почему, смотря на эти воды, я вспоминаю поцелуи Максима на своих губах?

Слышу его смех? Чувствую его дыхание на своей шее? Почему вспоминаю, как ласковы волны озера, и как приятно холодят они разгоряченное тело? И еще… я вспоминаю Дала… Он так легко вписывается в этот пейзаж, что становиться страшно… Неужели я схожу с ума?

— Вы искали меня? — нарушил молчание Манрад.

— Вас? — засмеялась Анлерина, демонстрируя свой чарующий смех, и я, как женщина, мигом почуяла, что она соблазняет. — Вы так уверены в себе, мой друг, а я просто пришла проведать место, где часто бывали мои братья.

— Поверьте мне, я многое бы отдал, чтобы рядом с вами стоял Берил, а не я.

— А я — нет! — резко ответила Анлерина. — Боль уходит, даже самая большая! Берил живет во мне воспоминаниями и жгучей тоской. Но я понимаю, что надо жить будущим. У меня нет братьев!

— Вы вините меня, что я не пустил вас вслед за Вареоном? Я вздрогнула. Откуда это странное воспоминание о бьющейся в истерике девочке-подростке?

— Винить вас? — усмехнулась девушка. — Но в чем? Это была лишь девичья фантазия, глупость, которая могла мне стоить всего. Мне надо благодарить вас!

— Вчера ваше отношение было другим. Что изменилось, моя госпожа?

— Вчера я просто устала. Мое раздражение не относилось к вам лично, а ко всем вообще. О, не отворачивайтесь от меня, Манрад! — шутливо взмолилась девушка. — Здесь так скучно, а у меня нет ни единого друга!

— Я вам предоставил сразу трех, — заметил мужчина, показав на телохранительниц.

— Но они не знают меня так, как вы, — возразила девушка. — И вообще — друзей много не бывает даже для принцессы! Перестань, Рад!

Забудем нашу ссору!

— Не называйте меня так! — испуганно ответил Манрад. — Детство кончилось и для вас, и для меня! Нас могут услышать, и ваша репутация пропала!

— Кто услышит? — переспросила Анлерина. — Мои телохранители? Вы сами их выбирали, с целью, что я могу доверить им не только жизнь, но и репутацию, не так ли? Кто еще? Птицы на ветвях? Деревья?

Впрочем, как скажите, советник! Надеюсь, что вы мне завтра поможете выбрать книги для моей личной библиотеки. Или я пойду одна.

— Вы не оставляете мне выбора.

— Если мужчинам оставить выбор, то можно остаться одинокой, — заметила Анлерина, и я проснулась».

Максима не было. Я подошла к окну и посмотрела на мрачный пейзаж.

Господи, сегодня же Сочельник. Купленный для Максима подарок жег меня даже на расстоянии, еще больнее жгла обида. Я одна в чужом доме. Из-за чего? Глупой ссоры? И в этот миг я услышала звук, который заставил меня вздрогнуть — звук заведенного мотора. Забыв, что на улице холодно, я выбежала на крыльцо и сумела рассмотреть лишь серебристый бок автомобиля, мелькнувший за поворотом. Бежать следом? Но не догоню же! И кто даст гарантию, что Максим остановится! Что ты сделал со мной, сын психолога! Слезы покатились по моим щекам. Впервые с момента встречи с Максимом… Я вернулась в комнату, выключила компьютер, оставила его на столе (не нуждаюсь я в чужих вещах!!!), и начала собирать вещи.

Максим уехал, и мне нет смысла здесь оставаться. Нет смысла терпеть глупые выходки этой старухи, нет смысла ждать. И писать о своих снах больше некому. Наш маленький роман, замешанный на безумии, закончился так же быстро, как и начался. Сама виновата! Максим и в самом деле сумасшедший. Не стоило мне с ним связываться! У моего Максима мозги не в ту сторону съехали! Впрочем, какой он мой? От такого «мой» не жди ничего, кроме неприятностей, как от сына-хулигана! Что я сделала не так? Почему он бросил меня в этой деревне, да еще на Рождество! Я скривила губы и вдруг сообразила — а ведь Максим сын той истерички! Яблоко от яблоньки… И как раз на этой мысли мимо окна мелькнула тень. Я опешила.

Бабушка пришла. Бабуся, как не странно, мое горе оценила и поняла, даже не стала злорадствовать… Странно все это. Но сейчас меня странности не волновали. Сочувственно качая головой, старушка сказала, что Максиму срочно понадобилось уехать в город (так я и поверила!), вернется он не скоро, а, следовательно, ждать его не стоит (будто я сама не сообразила!) При этом глазки у старушки были хитрющие, тон тихий, и немного угрожающий, мол, можешь и остаться, но и сама пожалеешь. Я решила, что не стоит рисковать здоровьем. Обида на Максима в то время перешла в открытый гнев, гнев вылился в действие, затмив разум, и я совершила самую большую ошибку в своей жизни — понадеялась, что у старушки осталось хоть немного совести:

— Как я могу попасть в город?

— Что ты, детка, как можно! — замахала руками старушка. — Рождество сейчас, праздник, автобус будет только послезавтра.

— Как? — повторила я, прекрасно сознавая, что ловушек не бывает, и из любой деревни можно уехать. Даже из этой. Двадцать первый век на дворе! — Если не скажете, то укажите направление — пешком пойду!

— Детка, что же ты старую обижаешь! — со слезами на глазах пропела бабушка Максима. И я поняла — далеко жене Александра до матери, ой как далеко! Если та действует в открытую, то эта — змея, жалящая из-за угла.

— Телефон есть?

— Зачем нам телефон? — хитро усмехнулась старушка, и я мигом сообразила, что есть, но не для меня. — Есть, но на нем только сюда, в милицию и скорую звонить можно. А нам, старикам, более и не надобно. Над нами повисло молчание, в котором я отчетливо разобрала звук захлопнувшийся ловушки.

— Ну ладно, детка, — внезапно смилостивилась старушенция, — только, коли что, меня не вини… «Буду винить!»

— Митька сегодня в город обещался, он тебя и подбросит. О плате не горюй, я уже договорилась… Что-то во мне запело, что-то похожее на инстинкт волосатых предков перед ловушкой, но я прижала своей цивилизованной логикой инстинкт к ногтю, быстро соображая. Автобус послезавтра. Ночь и сутки с этой?

Не смешно. Телефон не работает, скорую помощь в виде димкиной кареты не позовешь. О Максиме даже думать не хотелось. Звездочет чертов. И я решилась.

— Хорошо, бабушка. Пусть будет Митька. Митькина карета удобством не отличалась, а, скорее походила, на машинный скелет или причину плача местной свалки. Такую красавицу бы прямым ходом на металлолом — она не то что современность, она еще и Советский Союз пережила. Как раз с военных фронтов первой мировой… Пока я любовалась красотой местного хлама, бабуся лично вышла меня проводить. Даже рюкзачок мне подала. Какая вежливость! Приняв свои драгоценные вещи, я вдруг подумала — чем это она там расплачиваться будет? Хотя, и без этого понятно — от Митьки едва ощутимо, но пахло чем-то знакомым. Неужели пьян? С таким за руль садиться — самоубийство.

— Вы не пили? — рушилась спросить я.

— Сто грамм для рузагреву, — басом ответил мужик ростом метра так с два, а шириной — с осиную щепочку. — Ты, девка, не думай, я и после поллитра могу! Машина — зверь! Сама едет! Я мысленно поблагодарила себя за предусмотрительность — в кармашке рюкзака были заботливо спрятаны несколько купюр. Хотя, зная цены, придется мне опять на диету сесть. Я же все на подарок Максиму промотала! Идиот! Гнев на Максима всколыхнулся во мне волной, тем более что на мне все еще была новинка деревенской моды — резиновые сапоги. Свои-то на шпильке я в Максимовой машине оставила! Резиновое чудо старушка мне отдала неохотно, но не отправлять же гостью босиком… В придачу к рюкзачку мне милостиво дали «на дорожку» сверток с чем-то, от чего вонь распространялась по всей кабине, кажется, старушенция что-то говорила о рыбке. Бедная рыбка была убита явно уже давно… И никто не похоронил… Ладно, я похороню — при случае. Вместе с иллюзиями на счет Максима и всей родни.

— Езжай с Богом, деточка! — заливалась соловьем подозрительно веселая старушка. — И на Максимку моего, шалопая, зла не держи, а сапожки тебе дочка моя принесет. «Обрадовала!» — подумала я, от души поругав то мгновение, когда я встретила этого проклятого Максима! Нет, так влипнуть могла только я! Начинало темнеть. Усилием воли придержав слезы, я сдержалась от порыва выскочить из машины, пока Митька закрывал дверцу с моей стороны, и вскоре тарахтелка надрывно затрещала по деревенской дороге. С Рождеством тебя, Ритуль! Тихая ночь, дивная ночь… Митька о чем-то усердно разглагольствовал, и я, с удивлением вслушавшись в его слова, вновь захотела выбежать из машины. Прямо на ходу!

— …баб у нас мало, да и те — мымры. А ты красивая, сиськи вон какие, и пахнет от тебя хорошо. Мне как старуха сказала, так я и не поверил! Городская, и тоже на передок слабая. Не поймешь вас, городских. Ты, девка, не смотри, что я такой ободранный — наши-то не жалятся. Один я в деревне остался, кто такое может, понимаешь… Ну, так где расплачиваться будем… Я раскрыла рот и закрыла, быстро соображая. Ну, старуха, ну удружила, век тебе благодарна буду! Страха не было — была злость. И шустрое шелестенье мыслей в голове. Что я, с пьяницей не справлюсь?

Да в нем килограммов при его росте меньше, чем во мне будет! И не зря же я целый полгода на курсы самозащиты ходила! Думай! Тебе на что мозги даны!

— А здесь и расплатимся, — прошептала я, посмотрев в окно. Уже стемнело, и мы как раз проезжали мимо того проклятого озера.

Максим меня вроде как на лодке покатать обещал! Спасибо ему огромное, за лодочку-то!

— Только ты немного подожди, — лилейно прошептала я, моля Бога, чтобы тот не полез целоваться, — мне приготовиться надо. У меня в рюкзачке такие штучки есть, закачаешься!

— Что нам штучки! — усмехнулся мужик, дыхнув на меня таким смрадом, что мне захотелось закашляться. Благо, что уже стемнело, в кабине света не наблюдалось, и он не мог увидеть моего лица.

— Я без них не могу! — быстро добавила я. — А то знаю вас, мужиков, одна ночь, потом всю жизнь детям сопли вытирай!

— Так на то средство есть! — хитро ответил мужик, доставая замызганную пачку. Господи, уже и в деревню цивилизация пришла! Я закрыла глаза, чтобы не рассмеяться (или не заплакать!?) и принялась давить на гордость:

— Да ты что! От времени отстал! Это же немодно. Я тебе такое покажу… Глаза мужичка заблестели. Правильно, откуда все новое приходит — из города! Ожидая сюрприза, он выпустил меня из машины и даже рюкзачок подал. Спасибо! Я шустренько засеменила по тропиночке вниз, благодарствуя старушке за резиновые сапоги. Хоть и холодно, а без них далеко бы я ушла.

Сзади слышалось ожидательное похрюкиванье Митьки. Мне уже было не смешно — где бы спрятаться? Тропинка привела меня к причалу, рядом с которым была привязана лодка на… бантик! Видимо, воры здесь были явлением редким.

Вспомнив давние навыки жизни в летнем лагере, я осторожно отвязала утлое суденышко и несколькими гребками вывела его на метров десять от берега. На тропинке появился напуганный Митька:

— Вернись, дура!

— Иди к старухе своей, требуй от нее платы! Если не противно, извращенец проклятый! А в следующий раз уши меньше на фуфло развешивай — какая тебе нормальная баба за двадцать минут езды натурой платить будет! И где это я таких слов понахваталась? Как бы там не было, а подействовало, мужичек разразился отборным матом, повернулся и покачался в направлении дороги, и вскоре вдали заколыхала его таратайка. А я тихо заплакала. Вынула из рюкзака мобильный, посмотрела на его «Нет зоны», и снова заплакала. За что, Максим, что я тебе сделала? Но не поможешь слезами горю. Вдоволь насмотревшись на рождественские звезды и их отражение в воде, я тихо прошептала: «С Рождеством, Ритунь!» Так вот и прошла моя рождественская ночь — под чистым морозным небом, под то и дело начинающийся аккомпанемент собственных рыданий. Потому что я боялась, что в темноте не смогу найти тропинку наверх к дороге, и переломаю все ноги. Тем более, что я уже не совсем понимала, к какому берегу причаливать. Однако теперь, если кто мне будет рассказывать о прелести ночей под звездами, я ему голову оторву! Нечего говорить о том, о чем не имеешь никакого понятия!

9

Утро застало в бесплодных попытках справиться с дрожью. Ко всему прочему, лодка оказалось на ужас грязной, и мои светлые джинсы покрылись пятнами. Страшно хотелось есть, еще больше пить. Я уже с интересом посматривала на окружающую меня воду, которая, по словам Максима, была на диво чистой, но, решила, что обойдусь. Болело горло, тек нос, а я все смотрела на разливающийся по озеру багрянец и благодарила Бога, что в этом году Рождество было было без снега, а зима — на диво теплой, иначе бегать бы мне от Митьки по льду… С трудом завязав озябшими руками веревку на бантик (дорогие кожаные перчатки, подарок Кати, остались в митькикой машине), я, шмыгая носом, вышла на дорогу. Куда идти? Кусты с одной стороны, а озера с другой в обе стороны одинаковы. Господи, холодно-то как! И на черта мне нужен был этот праздник в чей-то компании! Сидела бы, как всегда, в Сочельник в компании с телевизором, смотрела бы концерты, радовалась трелям популярных исполнителей и в ус себе бы не дула. Так нет, экзотики захотелось!

Парня, любви, звездочек! Во, дура! И куда это меня понесло, до такого возраста дожила, а до сих пор наивнее теленка. То-то посмеются мои подружки, если узнают… Только кто ж им скажет? Я себе не враг… Куда идти-то? Не на дороге же стоять. Дорожка-то и назад привести может… Особенно не хотелось попасть обратно в деревню. С какой стороны было это проклятое озеро, когда мы ехали с Митенькой? Я вспомнила, правда пришлось еще немного поистерить, но, вспомнив, я шмыгнула носом и, быстро переставляя ногами, пошла навстречу цивилизации. Надеюсь, что именно туда, а не к козам бабуси!

Бессонная ночь сказалась на мне неплохо — идти было сложно, мышцы сводила предательская слабость, но где-то же должны быть люди! Люди прорезались внезапно… Сзади раздалось характерное жужжание и я вновь запаниковала. Оглядевшись и подумывая, не спрятаться ли мне в кусты, я отбросила эту идею — в голых ветвях не особо спрячешься, да и где? По обе стороны дороги было болото, а утонуть мне почему-то не хотелось. Подняв подбородок повыше и попытавшись забыть о пятнах на джинсах, я подумала, что на митькину тарахтелку это не похоже, может, меня даже подвезут… Машина и в самом деле снизила скорость и резко остановилась. Не успела я очнуться от удивления, как выбежавший из знакомой серебристой иномарки Максим с побледневшим лицом бросился ко мне:

— Рита, о Господи, что это?

— Уйди! — пыталась закричать я, но горло подвело, и мой голос не поднялся выше болезненного шепота.

— Рита, Риточка, ты что это? Родная, девочка моя! Максим пытался меня обнять, но во мне клокотал гнев:

— Уйди! Уехал, оставил! С ней! А она, она меня продала! Пьянице!

За что, почему ты так со мной!

— Рита… И тут я не выдержала. Из глаз и носа потекло, плечи затряслись, и я уже не сопротивлялась поддержке Максима. Его тепло вливало в меня силы и в то же время делало слабой, я дрожала так, что уже было и не понять — трясет меня от холода, или от истерики. Максим усадил меня в машину, включил на полную мощность печку, и в машине стало жарко, как в бане, но я не могла согреться и вдруг закашлялась, от чего мой попутчик побледнел еще больше.

— Рита, нам надо объясниться, — начал он.

— Пошел бы ты, — прошипела я, стараясь не тревожить надсаженное горло. — С праздничком тебя! И меня тоже.

— Рита, кто расскажет первым? — не унимался Максим. — Почему ты ушла?

— А что оставалось делать, если ты меня с ней бросил?

— Я не бросал, — мягко возразил Максим. — Мне было стыдно, и я поехал в город… Прости… Максим кивком показал на заднее сидение, и я с удивлением увидела на нем огромный букет багровых роз и бутылку вина. Первое показалось мне дурацким, а второе!!! С трудом открыв вожделенную бутылку, я отхлебнула прямо из горлышка, впервые оценив, как хорошо, когда тепло.

— Твоя бабка — чудо, — заметила я, преодолевая непослушание языка.

— Какая фантазия! Это ж надо было наплести местному ловеласу, что я готова за небольшое путешествие отплатить собственным телом. Максим шутку не оценил и так крутанул руль, что мы чуть не оказались в канаве, а часть вина пролилась на мою куртку. В салоне запахло спиртным.

— Эй, осторожнее, не картошку везешь!

— Пристегнись! — прошипел он. С трудом застегнув замок ремня, я икнула и продолжила:

— Вот и пришлось ночью в лодочке на звездочки любоваться. Классная старушка! Мне нравиться! Ей бы сценарии к ужасникам писать. Может предложишь? Деньжат подзаработаете… На перекрестке Максим долго доказывал гаишнику, что пахнет от меня, а не от него. Доказал. Правда, часть Максимкиных денег перекочевала в карман стража закона, но все закончилось гладко, и довольный праздником милиционер даже изволил мне бросить:

— Пить меньше надо, девушка!

— А тебе жалко? — спросила я, гадая, какой из гаишников настоящий.

К тому времени бутылка опустела на половину. Максим, согласившись с гаишником, потянул на себя сосуд с драгоценной жидкостью, за что получил пару колких словечек. Но бутылку отняли, и пьяная обида быстро перекочевала в здоровый сон. Последующую картину восстанавливаю по слухам, большей частью собранных после рассказов соседки. Моя христианская «благодетельница» как раз собиралась в костел, когда наткнулась на такую хорошую меня, повисшую на Максиме. Максим при этом очень вежливо поздоровался, и, с трудом открыв дверь моим же ключом, протащил меня внутрь. Потом снял с меня верхнюю одежду, приготовил свежего кофе и заставил меня выпить. После третьей чашки я попросилась в туалет, медленно отходя от хмеля.

— С Рождеством! — прошептала я, отирая салфеткой с губ противный привкус рвоты.

— С Рождеством, родная! — преувеличенно бодро ответил Максим. — Кстати, ноутбук твой. Это мой подарок. Я уже принес с машины…

— Максим… Он слишком дорогой.

— Рита… Давай жить вместе? Я молча вытянула из рюкзака пакет и Максим, открыв его, с удивлением нашел там: тапочки, бритвенный набор, зубную щетку, полотенце, халат, второй комплект ключей от моей квартиры.

— Мой дом, это твой дом, Максим, — прошептала я. — Я знала, что так будет. Как тебя увидела, так и знала.

— Рита… — Максим явно не знал, что сказать. Вот так мой Сочельник прошел ужасно, а Рождество оказалось самым счастливым в моей жизни. Потому что Максим был рядом. Потому что я его уже любила. Наверное, уже с первого взгляда. Не Дала, а именно Максима.

10

Разбудил меня назойливый мобильник. Ожил таки, паразит, — добро пожаловать в лоно цивилизации! Максима рядом не было, его вообще дома не было, часы показывали одиннадцать, а моя голова гудела — все же я умудрилась простудиться. Звонила, естественно, Катя:

— Ритусь, ты обнаглела! — вместо приветствия закричала подруга. — Пропала! А люди беспокоятся!

— Катя, отстань, или не так громко, ладно, — с трудом прохрипела я.

— Риточка, ты что это, зайка, приболела? — сразу же поняла Катя. — Не волнуйся, котенок! Бригада скорой помощи скоро будет!

— Катя, у меня уже есть… помощь.

— Вот и познакомимся! — заключила Катя, повесив трубку. Наглая же! Но на этот раз злость мне не помогла — я просто не была в состоянии оторвать голову от подушки. И не хотелось. Где Максим?

По тишине в квартире, я сразу сообразила — ушел. Раньше, чем я начала паниковать, перед глазами возник клочок бумаги: «Скоро буду! Не скучай!» — прочитала я, и сразу успокоилась, снова заснув.

Проснулась я от тихого:

— Рита, солнышко, просыпайся… Ощутив легкий поцелуй на щеке, я улыбнулась и открыла глаза.

Максим помог усесться на кровати, вложил мне в руки чашку с липовым чаем. Давно меня так никто не баловал. Я решила расслабиться и наслаждаться чаем, как в дверь кто-то зазвонил, я вздрогнула и чуть не расплескала чай на одеяло.

— Я открою, — нахмурился Максим. Раздался смех, и по количеству голосов я подсчитала число гостей: Катя и Вася. Хорошо хоть остальных не захватили. И на том спасибо!

Через некоторое время мне пришлось выдержать поцелуй Кати в одну щеку, Васи в другую, деловитое сование градусника под мышку, и исчезновение мужчин на кухне. Что они там делали с моей посудой…

Заметив мое волнение, Катя заметила:

— Не бойся, Васька готовит отлично, только признаваться боится. Но ради тебя, бедной больной подружки, он на все готов!

— Только не говори, что и этот… — выдохнула я.

— Этот нет, — успокоила меня Катя. — Кроме меня Васька никого не увидит, а если увидит — я ему лишние глазки враз повырываю! Кстати, ты права — Максим Димки лучше. Что на праздник подарил? Духи?

— Лучше, ноутбук… Глаза Кати округлились:

— Вот уж не знала, что ты на технике помешана. А он у тебя щедрый, надо брать на заметку!

— Катя! — нашла в себе силы погрозить я.

— Да ты что! — засмеялась она. — Мне Васька за одну мысль голову оторвет! Он у меня знаешь, какой строгий!

— В том-то и дело, что знаю, — прохрипела я. Тут в комнату вошли Максим и Васей с таким деловитым выражением на лицах, что я чуть не засмеялась. Только и на смех сил не хватало.

Меня осторожно устроили на кровати и положили на колени поднос с тарелкой чего-то, напоминающего суп. Вот только беда… есть мне не хотелось.

— Рецепт моей мамы для больных простудой! — провозгласил Вася.

— Вася, спасибо, — прошептала я, уставившись на ненавистную тарелку, при одном виде которой к горлу подошел горький комок, — но не могу… Не лезет…

— Не обижай моего медвежонка! — воскликнула Катя, схватив ложку и набрав в нее супа. — Будь хорошей девочкой, открой ротик! А-а-а-м!

Давай еще ложечку! Ну, будь паинькой! А-а-а-м! Тарелки я не осилила. От меня и не требовали. Проглотив жаропонижающий чай, я вновь задремала, но еще успела заметить, как Катя с тревогой смотрит на градусник.

— Макс, давай врача. У нее почти 39. Следующие дни мне вспомнить сложно. С одной стороны я чувствовала себя счастливой — Максим был рядом, но только по вечерам. Днем со мной коротала время разговорчивая Катя. Благо, что Вася уехал на несколько дней в командировку, и Кате действительно было скучно… но мне так временами хотелось остаться одной… Постепенно я поправлялась, в среду температура спала, и мне стало скучно. Приехал Вася, Катя, решив, что больная уже встала со смертного ложа, умчалась к любимому, и я осталась дома совершенно одна. Впервые за неделю. Первым делом я наведалась к холодильнику.

Против обыкновения старичок был полон. Выбрав йогурт с земляникой, я включила телевизор, и немного посмотрела надоевший фильм. И тут поняла, чего мне не хватает. Поняла и потянулась к ноутбуку. Мой старенький диназаврик был уже по-хозяйски спрятан кем-то в угол.

«Я снова увидела Дала. Я шла с ним по складам, проверяла оружие, знакомилась с людьми, и вместе с ним все более мрачнела. Потому что вместе с Далом я начинала понимать, как он попал… Отряд моего знакомого состоял либо из новичков, недавно прошедших испытание, либо совершивших провинность в других отрядах. Люди здесь были настолько разношерстные, что не могли и минуты продержаться без ссоры и взаимных оскорблений, конфликты вспыхивали так часто и сопровождались таким восторгом зрителей, что внутренние драки занимали большую часть времени и внимания маленького отряда, а все то, что происходило в самом квартале, мало кого волновало. Город жил своей жизнью, они своей, и горожане от всей души пользовались предоставленной свободой. Эта свобода выливалась каждый вечер в очередной труп, горожане боялись после определенного часа выйти на улицу, а о власти повелителя и антрионов здесь знали только понаслышке — в этом месте царили свои законы. На столько сильные законы, что бранеонов кормили из местного ресторана за невмешательство и поставляли им дорогое оружие, чтобы сподручнее было друг друга убивать. И они убивали. То и дело к трупам свободных добавлялся труп и воина, и ни единого из них не тронули горожане — зачем? Нового начальника все встретили настороженно, сопровождающих его Белена и Ланса — с завистью, как потенциальных любимчиков, а, значит, тех, кто получает лучшие подачки от благодарных жителей. Но веселый и шаловливый Ланс недолго сидел в одиночестве. Если те, кто ранее служил в других отрядах, относились к нему враждебно, то выходцы из низших слоев, золотая молодежь захров, в том числе и Юна, приняла его, как своего. Белен достиг уважения другим способом. Он еще не особо понимал чужой язык, но пара хороших затрещин убрала улыбки с чужих лиц и внушила огромное почтение к мускулам верзилы. Дал и вовсе, казалось, не собирался никому ничего доказывать — он просто разбил маленький отряд на уже создавшиеся естественным путем группы, вызвал лидеров этих групп на конфиденциальный разговор и ровным тоном, в доходчивых выражениях, пояснил, что Южный район — плохой участок столицы, но все же столицы, и если кто-то из них, или из их группы проявит неповиновение, то сразу же окажется в деревне.

А там кормят плохо, и бранеонов уважают слабо. Увидев, что глаза забияк заблестели смесью издевки и угрозы, тихо добавил, что он — это не прошлый их начальник. Что совету изрядно поднадоели вечные смерти в отряде, и если он, Дал, умрет, то весь отряд без разговоров будет расформирован по деревням, а на его месте собран новый. Потому как столице надоел некрасивый прыщ на белом лице, и Южный район либо превратится в более ли менее безопасный участок города, либо будет снесен. Кстати, если они недовольны, то он, Дал, получил дозволение совета сэкономить свое и их время и отправить их в деревню прямо сейчас. Недовольных после этого не осталось, зато в самом отряде, состоявшем из тридцати человек и пяти маленьких групп, стало гораздо спокойнее. Дал тщательно проверил оружие подопечных, разработал программу тренировок, и правила жесткого режима. Уже в первый вечер дозор отправился в обход по кварталу, разрозненный отряд застонал от гнета нового начальника, а усталый, но довольный Дал, завернувшись в плащ после первого дозора, дремал у очага, вслушиваясь в болтовню засевшего за кружкой некрепкого вина Ланса и его новых друзей.

Белен, не понимавший ни слова, откровенно скучал, опустив голову на тяжелые руки и катал по столу пустую кружку. Тем временем разговор зашел о том, о чем часто говорят в компании — о начальниках. Особенно, о великом начальнике — повелителе.

— У нашего Врана было двое сыновей и дочка, — начал один из них, вспоминая, что Ланс, вроде как, не здешний. — Один-то сын на лет десять старше второго, и два года назад ему невесту привезли.

Девица-то больно хороша оказалась, да и вертихвостка знатная, она не только старшего окрутила, но и на младшего принца глаз положила.

Говорят, что за день до свадьбы братья даже дрались… Шум был на весь дворец. Разнимал их советник повелителя Манрад, — Ланс сильно вздрогнул при звуке этого имени, — да и тому перепало знатно. Весь двор гудел от смеха, пока Манрад с вот таким фингалом ходил! Так вот, старший, говорят, успокоился быстро, будто и не было драки, а младший еще долго от ярости бился, насилу успокоили. От разрозненного рассказа полупьяного воина у меня голова пошла кругом, но почему-то казалось важным связать слова в осознанный текст, уловить смысл…

— Ну а утром беда и пришла… Жених долго не выходил, вот люди и забеспокоились, к нему пришли, а тот мертвый и лежит. А Вареон, младший принц, рядом, говорят, от горя покачивался и плакал. А рядом — принц и принцесса Малинии, тоже мертвые. Король-то наш во всем младшего-то своего и обвинил. И был бы тому сразу конец, если бы дружок не помог. Наран-то, у которого только-только родителей убили, в виновность лучшего друга не поверил, из страны Вареона и увез, где-то у себя спрятал…

— Странная история, — прошептал Ланс.

— Многие не верят, что это Вареон, — вставил другой воин. — Но кто ж знает из-то, королей?

— А кто еще! — взвился неудачливый рассказчик. — Ты чушь не пори, может, в глаз хочешь? Дал красноречиво посмотрел на разгоряченного воина, и тот, наверняка вспомнив о угрозе деревней, прикусил острый язычок и спрятал чешущиеся кулаки.

— А принцесса? — спросил Ланс.

— Пропала принцесса, — ответил успокоившийся рассказчик. — Говорят, позора не вынесла. Больше я не слышала: я смотрела на Ланса. Бледный, как снег, он застыл над полной кружкой, и высказанное мной Максиму подозрение, что именно Ланс — Вареон, возросло с новой силой.

— Мне надо выйти! — прошептал Ланс и встал из-за стола. Когда он пришел обратно, уже спокойный и уравновешенный, разговор уже крутился вокруг другой темы.

— Манрад кого-то ищет в столице, — шептались воины, и Ланс побледнел еще больше. — Кого-то, кто больше года пришел сюда и сразу стал бранеоном. Кого он ищет? Говорят, опальный принц вернулся!

— Может все гораздо проще, и к принцу не имеет никакого отношения, — предположил Ланс, и я вдруг сообразила, что меня смутило — Дал внимательно, не отрываясь, смотрел на своего друга, и не было в том взгляде ничего хорошего.

— Ради кого еще Манрад личных людей беспокоить будет? — засмеялся тот же болтливый воин. — И почему примет не дает? Только люди, как тени, ходят по отрядам и в людей всматриваются! Ланс прикусил губу и замолчал — что он мог ответить?»

Некоторое время я поигралась с компьютером в какую-то странную игру. Там человечки ходили по полю и их вечно пытался кто-то съесть.

Меня никак съесть не удавалось, но тут в замке повернулся ключ, человечку долбануло по голове какое-то чудовище, оставив только кровавое пятно, но мне было все равно — я побежала навстречу моему Максиму. Максимка, как всегда, пришел домой не с пустыми руками.

Заглянув в мешочек с фирменным названием, я слегка ахнула:

— Максимка, дверь расширять будем! Скоро не пролезу!

— Выздоравливающую надо баловать! — засмеялся мой милый, ставя на стол маленький тортик в прозрачной коробке. Маленький, но мне хватит! Иди, делай чай.

— У нас праздник? — промурлыкала я, сиганув на кухню.

— С тобой — каждый день праздник, — усмехнулся Максим. На кухню он явился уже более серьезным.

— Опять сны описывала?

— Тебе не нравиться? — спросила я, наливая в электрический чайник воду.

— Нет, я просто…

— Максим, не надо, — тихо прошептала я, нажимая кнопку. Чайник тихонько зажужжал и я достала два блюдца, две чашки, чай, кофе, сахарницу, лимон, и села напротив Максима. — Каждый разговор на эту тему оканчивается для нас трагически. Может, не будем? Я просто буду описывать свои сны, а ты читать. Если захочешь, только, давай не будем ссориться!

— Рита, я…

— Пожалуйста, Максим, я и в самом деле многого не понимаю, но надо ли? Скажи, кому это надо? Я понимаю, что в одно время сны для меня значили очень много, но не теперь, понимаешь? После нашей встречи для меня важен только ты, и не более. Эта писанина — мое маленькое хобби, желание выплеснуть последние остатки безумия. Я свыклась с этими снами, свыклась благодаря тебе. Благодаря тебе этот мир стал для меня гораздо ближе и дороже всех призраков, вместе взятых. Так что, давай, не будем, ладно? Или ты со мной только ради этого?

— Нет! — твердо ответил Максим. — Ты опять не понимаешь! Я люблю тебя, глупая, а сны… это другое.

— И я тебя люблю, Максим, — решительно ответила я, разрезая торт и стараясь не смотреть на сидящего напротив мужчину. Так просто… «люблю». Ни тебе романтического вечера, ни цветов, просто бытовое и само собой разумеющееся «люблю». И оттого я чувствую себя еще более счастливой… Торт был выбран на славу: темный, политый шоколадом, он мог соблазнить любую женщину.

— А Дал? — я чуть не порезалась, услышав этот вопрос, но спрятала замешательство за маской равнодушия и положила кусок торта на блюдце.

— Дал — призрак, — обдумывая каждое слово, сказала я, придвигая блюдце к Максиму. — Плод моего, ну, хорошо, если ты настаиваешь, то нашего, воображения. Глупо ревновать к призраку.

— А если бы он был рядом? Тут? — не унимался Максим. — Кого бы ты выбрала?

— Это глупый вопрос.

— Это неполный ответ, Рита, — ответил Максим. — Однажды я потребую другого.

— Я не понимаю, о чем мы говорим! — взорвалась я. — Ты меня ревнуешь к призраку, обвиняешь в чем-то! Я не изменяла тебе Максим, ни в мыслях, ни делом, и не надо мне ставить в укор временное безумие! И не говори снова, что я не понимаю, как я могу понять, если ты не хочешь мне объяснить!

— Прости, — примирительно ответил Максим, подойдя к отключившемуся чайнику. — Забудь, это и в самом деле не стоит наших нервов. Я смотрела, как Максим разливает кипяток по чашкам, и вдруг погасила рвущийся наружу ужас — я чувствовала, что это не конец, это только начало. И надо выговориться, надо досказать… но я не могла выдавить ни слова. И через некоторое время, наслаждаясь тортом, я смотрела в глаза Максима, такие нежные, ласковые, в который ютилась любовь, и тихо плакала про себя. Это ненадолго, я знала. Макс слишком хорош, чтобы оставаться со мной навсегда. Но я не могла прекратить описания своих снов. Почему-то мне это казалось важным.

И, главное, я точно знала — это важно для Максима! Увы, но степень его безумства больше моего. Почему? Если бы я тогда знала…

11

«Хорошо быть принцессой, но еще лучше — быть наглой принцессой.

Анлерина добилась своего — Манрад был вынужден сопровождать капризную девушку в прогулке по городу. Погода в тот день была солнечная и теплая. Для принцессы подготовили паланкин, но Манрад отказался занять предложенное ему место на подушках. По едва видным морщинкам на его лице, я быстро сообразила, как он недоволен капризом своенравной девчонки, но Анлерина чувствовала себя не лучше. Мой дух, свернувшийся калачиком на подушках перед принцессой, видел, как изменилось ее лицо, когда она осталась наедине с собой, как ее губы сложились в скорбную складку, а тонкие руки затеребили маленький ажурный платочек. Принцесса была задумчива и мрачна, что не соответствовало ни погоде, ни цели поездки, ни ее победе. Решившись, принцесса внезапно улыбнулась, на моих глазах заставив глаза мечтательно заблестеть, откинула занавеску паланкина и начала беседовать с Манрадом. А что тому оставалось, как не отвечать?

Столкнулись две реки обаяния и вскоре и один, и другой незаметно расслабились, а меня охватило мрачное предчувствие чего-то… может, даже не мрачного, а радостного? Анлерина, на мгновение оторвавшись от разговора, обратилась к Хлое, приказала свернуть в Южный квартал. По лицу Манрада пролегла тень, мне такой поворот показался не лучше, кто-кто, а я-то помнила, как легко было Далу навести в этом квартале хоть какое-то подобие порядка. Мое мнение разделял и Манрад, только, в отличие от меня — вслух:

— Там опасно! — пытался возразить советник.

— Зато там лучшие магазины в столице. Знали бы вы, как вдохновляет людей возможность уклониться от налогов моего отца! — засмеялась Анлерина. — В этом квартале можно найти вещи, равных которым нет во всей стране!

— И лишиться жизни, — хмуро заметил Манрад.

— Торговцы не убивают приносящего прибыль, — засмеялась Анлерина.

— А Южном квартале одни живут торговлей, вторые — охраной торговцев.

И одним и вторым моя смерть невыгодна.

— Это пустой каприз, моя госпожа, — нахмурился Манрад. — Вы могли бы заказать нужную книгу или позвать торговца во дворец. Ради этого не стоило рисковать своей жизнью..

— И вашей тоже, — съязвила принцесса.

— Моя смерть не принесет такого горя, как ваша, — невозмутимо заметил Манрад, и Анлерина обиженно надула губки:

— Вы зануда, друг мой. Я просто хочу посмотреть книги, подержать их в руках. Почему вы лишаете меня маленького удовольствия из-за ваших подозрений? В книжном магазине всегда особый запах, особая атмосфера и, поверьте мне, никаких убийц! Мне действительно не стоило брать вас с собой. Своим нытьем вы испортили мне настроение! Однако и мне, и насторожившимся телохранителям, опасения Манрада не казались такими уж незначительными. Я оглядывалась по сторонам, рассматривая разношерстный люд Южного квартала и молча плакала вместе с темницей по этим небритым рожам. Наши преступники по сравнению с этими — сущие ангелочки! Хотя, надо отдать справедливость, видимых бандитов в толпе было мало, да и те под бдительным надзором чьих-то глаз… Проследив за невидимой стрелой надзора я вздрогнула: стоявший возле ведущей наверх лестницы Дал впился взглядом в толпу, кого-то выискивая среди разношерстного народа. Сидевший рядом с ним Ланс был занят чем-то, что не слишком касалось его обязанностей бранеона — он во все глаза смотрел на Манрада. Что читалось в этом взгляде? Страх? Скорее нет. Презрение?

Тоже нет. Что-то вроде сожаления и какое-то скрытое желание. Дал, заметив, наконец, паланкин, едва уловимым жестом приказал бранеону в толпе усилить охрану принцессы. Тот живо собрал возле себя человек десять. Прикрыв под плащами слишком выделяющуюся синюю форму, невидимые теперь бранеоны смешались с толпой, незаметно следуя за паланкином. Тем временем транспорт принцессы остановился у дверей маленького магазинчика. Один из бранеонов, вынырнув перед Хлоей, перебросился с телохранительницей парой слов, а Анлерина, оперевшись на руку Манрада, уже собиралась войти в магазинчик, как ее рассеянный взгляд остановился на Дале и Лансе. Девушка вскрикнула, широко раскрыв глаза и телохранительницы, насторожились, незаметно обнажая оружие.

— Острый! — вскрикнула принцесса, указывая носочком туфли на деревянную щепку. Такая и в самом деле вполне могла пробить тоненькую ткань ее изящных туфелек, и один из рослых рабов побежал вперед, расталкивая людей и тщательно осматривая землю в поисках других острых предметов»….

Закончив, я откинулась на спинку стула и задумалась. Каникулы, это хорошо, но в голову приходит слишком много глупых мыслей. И без Максима дни тянуться с черепашьей скоростью, даже писанина уже не помогает. Скучно! Я вспомнила об одиноко стоявшей в углу елке — и мне стало стыдно. Через два дня Новый Год, а зеленая красавица так и блещет несколькими ленточками серпантина и парочкой игрушек. Куда я дела украшения, оставшиеся после вечеринки в прошлом году… Ах да, в шкафу на нижней полке… Выключив компьютер, я вытащила коробку и уныло уставилась на ее содержимое. Хорошо было украшать елку дома, когда все игрушки не помещались на лесной красавице, а это что? Убожество… Такое Максиму не покажешь, засмеет… Подумав, я выхватила из своей тайной коробочки-копилки немного денег и выбежала на улицу. В ближайшем супермаркете купила одну синюю пушистую гирлянду, а вторую — серебряную, несколько больших шаров, пару упаковок синего дождика и, решив, что достаточно, помчалась домой. Под дверью меня уже ждали, и при виде гостя я в полной мере поняла, почему люди придумали поговорку про «татарина». Настроение испортилось сразу и, скорее всего, надолго. Однако мой личный татарин поздоровался достаточно вежливо, хорошенько вытер ноги о коврик и вошел в дом такой тихий и несколько пришибленный, что это вселило в меня слабую надежду, что визит не будет столь уж неприятным. Поставив чайник, я со тщательно, надеюсь, скрываемым вздохом предложила маме Максима присесть и пригляделась к ней внимательнее.

Господи, неужели эта с виду интеллигентная худенькая женщина в элегантном синем костюме из дорого бутика могла обливать меня когда-то грязью! Вытащив на стол остаток торта, я предложила ей стандартный набор из кофе, чая, сахара, молока и лимона, и некоторое время мы молчали, ожидая пока согреется вода в электрическом чайнике. Лишь когда кипяток разлился по тем же чашкам, из которых мы вчера пили с Максимом, я спросила:

— Вы пришли, чтобы молчать?

— Нет, чтобы говорить, — ответила мама Максима. — И в глаза тебе посмотреть.

— Посмотрели? — с вызовом сказала я, предлагая гостье сахар. Мама Максима легким жестом отказалась, но ломтик лимона в чай кинула.

Фигуру бережем! Я заварила себе мелиссы, пытаясь успокоится, и поинтересовалась, пытаясь прервать тягостную паузу:

— Что увидели?

— Не думала, что ты такая наглая, девочка, не думала, — прошептала гостья, помешивая чай ложечкой, и чего она там размешивала? — Сначала отцу голову вскружила, потом сыну. Впрочем, я тебя понимаю — мои мужчины и в самом деле знатные женихи — и красивые, и богатые!

— Не понимаю, о чем вы говорите, — невозмутимо произнесла я, проглотив оскорбление. — Александр был всего лишь моим психологом, не более.

— Мне уже не столь важно, кем он тебе был! — ответила женщина, принявшись за торт. Я прикусила губу. Воистину, неплохая актриса мать Максима. Если тогда она походила на невменяюмую истеричку, то теперь передо мной сидела деловая дама, откровенно предлагающая мне сделку. — Мы понимаем друг друга. Я таких видела…

— Боюсь, вы во власти заблуждений, — заметила я.

— Я так не думаю, и твоя соседка — тоже! — мои щеки покраснели, и вдруг подумалось — действительно, рыбак рыбака видит издалека! — Она мне многое рассказала.

— Ничего особого она рассказать не могла, — заметила я, чувствуя, как в душе просыпается раздражение. Господи, о чем мне с ней разговаривать? Она уже все решила, таких не переубедишь! Да и стоит ли? — Большую часть вы с ней додумали.

— Людей не обманешь, — засмеялась мать Максима. Как же ее зовут? А какая, впрочем, разница! — Моя мама…

— Про вашу маму не надо! — зло ответила я. — Вы не хуже меня знаете…

— Знаю, детка, — прервала меня гостья, приканчивая один кусок торта и принимаясь за второй. Видимо, неприятный разговор аппетита ей не убавил, а мне стало жаль максимкиного торта. — Все знаю, все знаю. И то, что Максима против бабки настроила, что уехал он от нее в Рождество. А тебя не волнует, что у старушки был инфаркт? И это в такой великий праздник?

— У таких инфаркта не бывает, а если бывает, то не от приступов совести. — усмехнулась я. — Она меня вовсе не жалела, не так ли?

Почему должна жалеть я? Жалеть и ее, и вас? О, да вы схватились за грудь! Наверное, будете играть на моей совести, рассказывать, как вы больны и как вам плохо, и все из-за меня! Только, знаете, на меня не действует. Так что не тратьте и мое, и свое время, и не рассказывайте мне про ваше больное сердце, про ваши болячки вообще, про расшатанную нервную систему, хотя в последнее я поверю… Мама Максима бросила на меня гневный взгляд, но я лишь сыграла в дурочку и дружески улыбнулась. Гостья опустила глаза. Дуэль продолжалась.

— Тебя ничем не проймешь… — прошептала она.

— Семейным шантажом — точно не проймешь, вы правы — невозмутимо ответила я. — Думаете, я не проходила все это? Чуть что — я болею, сердце… После каждой такой сцены любовь, дарованная тает, и возникает жалость, замешанная на презрении. Потому что конфликты не решаются шантажом, а откладываются. До сих пор не поняли?

— Ты много говоришь, девочка, — мягко сказала гостья. — Книжек умных начиталась? Совести у тебя нет.

— А у вас есть? — неожиданно спросила я. — Вы сейчас пришли ко мне, которую уже несколько раз больно обидели. Забыли сцену на кладбище или наш разговор по телефону? Забыли, как опозорили меня перед всем институтом из-за ваших подозрений? Забыли, как вы меня тогда называли? Думаю, что всего этого достаточно, чтобы исчерпать лимит терпения среднестатистического человека, вы не находите? Вы обвинили меня в чем-то, чего не было, и мы обе хорошо это знаем, так что не говорите о совести!

— Любишь его? — спросила гостья, преспокойненько доедая кусочек торта. Ну, и скажите на милость, для кого это я до сих пор распиналась? А тортика все ж жалко. Надеюсь, это ей пойдет в лишние килограммы а не в силы для вредительства.

— Не ваше дело! — прошипела я. — Главное, он меня любит.

— Любит ли? — усмехнулась женщина. — Поверь мне, он не так любит.

Я видела. То, что происходит с тобой — похоже на сумасшествие.

— Любовь и есть — игра на грани сумасшествия, — заметила я, взяв и себе тортика. А то не останется. — Вам не понять…

— Не знаю…

— Я знаю, — прошептала я. — Чего вы хотите? Если пришли обвинять меня — то зря тратите мое и ваше время. Дверь знаете где.

— Ты меня выставляешь? — зло усмехнулась гостья. — Меня, мать твоего… парня!

— Ни в каком правиле негласной этики не прописано, что я в собственном доме должна выслушивать ваши оскорбления, — заметила я, запивая кусок торта чаем. Нет, Максимка молодец, знает, что в магазине выбирать! — Тем более, что вы плохо повлияли на мою репутацию, распространив моему злейшему врагу приватные обо мне сведения. Одним словом, разговор окончен. Либо вы скажете, что вам надо, либо уходите.

— Ты понимаешь, что у меня нет больше мужа, нет и сына, — поменяла тему гостья, и оставила торт в покое. Кажется, я наконец-то услышу, за чем на самом деле мне пришлось вытерпеть этот визит. — На что мне жить, красавица? Мне еще и мать содержать…

— Мама ваша и сама не промах, — машинально проговорила я, вспоминая хорошо поставленное хозяйство старушки. — При этом, вы выбрали неудачного собеседника для подобной темы. Но я расскажу Максиму о нашем разговоре.

— Отдай мне сына! — прошипела гостья. И тут я не выдержала:

— Вы что думаете — Максим маленький ребенок? Игрушка? К вашему сведению, он взрослый человек и отношения с вами будет решать сам!

Не я, а он и вы. И хватит мне тут нервы мотать — это ничего не изменит. Я никогда, слышите, никогда не вмешаюсь в ваши с Максимом отношения, а уж, тем более, после всего произошедшего, не собираюсь вас мирить! Мне это, как понимаете, невыгодно. Так что извините — хотели начистоту, услышали. На мгновение я увидела лицо той самой истерички с кладбища, но только на мгновение. Мгновение прошло, мама Максима величественно поднялась, схватила свою сумочку из модного бутика и проплыла к двери. Запирая за ней замок, я с грустью сообразила, куда она направилась: к соседке. Елочку украшать расхотелось… Но украсила… И опять села за компьютер. На время мне просто захотелось отрешиться от реального мира. Пусть даже и в том, нереальном…

«Эти покои были гораздо проще тех, в которых я была раньше, но, несомненно, вновь принадлежали замку. На кровати лежала полностью одетая Ниара, лежала на спине, невидяще уставившись в потолок. За дверью раздались тихие шаги, и гибкая девушка сразу же вскочила, встревожившись, однако тотчас успокоилась, узнав толстоватую служанку принцессы. Повязав на талии широкий пояс, на котором крепилось оружие, телохранительница побежала по коридорам так быстро, что я едва за ней успевала, так как мне еще надо было умудряться облетать молчаливых стражников. У дверей принцессы, как всегда, дежурила одна из телохранительниц.

Ниара, откинув капюшон зеленого плаща, переглянулась с Хлоей, и та, зевнув, исчезла в лабиринте коридоров, без особых обид уступив место своей коллеге. К комнате царил полумрак. Ниара нерешительно застыла на пороге, и мне пришлось влиться в дверь, чтобы не коснуться телохранительницы и не спугнуть ее. Махнув вверх, я тенью опустилась рядом с кроватью и принялась ждать. На кровати явно лежало чье-то тело, наверно, именно оно и смутило девушку, но вот раздался легкий шорох, Ниара насторожилась, и рядом с ней возникла выплывшая из темноты фигура в плаще. Узнав лицо Анлерины, Ниара расслабилась, а принцесса надела на лицо темную маску. Жестом показав на ворох такой же сливающейся с темнотой одежды, госпожа терпеливо подождала, пока ее телохранительница переоделась, и тихо прошептав: „Надеюсь, я не делаю ошибки“ — подошла к стене, откинула ковер и, что-то нажав, открыла темное жерло прохода. Такой проход я видела впервые в жизни и стало даже интересно. Но войдя внутрь вслед за державшей факел Ниарой, я поймала себя на мысли, что здесь я уже была. Телохранительница тем временем явно размышляла, скольким известна тайна этого хода в стене и сколько из знающих мечтают погубить последнего легального ребенка Врана. Но вот принцесса остановилась, погасила свечу, нажала на какой-то камушек, и мы очутились в небольшой нише на, казалось, отвесной стене. Видимо, ниша носила снаружи чисто декоративный характер, о чем говорили несколько статуй, но здесь она служила тайным местом свиданий. Самое смешное в этом было, что и эта ниша была мне знакома, все поплыло перед глазами, померещилось мне вдруг звездное небо над головой, губы Максима на шее и его крепкие руки на моей талии. Но вот вокруг вновь мигнуло, и сон вернулся. Наверху мерно ходили часовые, а принцесса, дрожа от нетерпения, чего-то ждала. И дождалась. Прямо перед ней, в противоположной стороне, открылся проход, и из него выскользнула темная фигура в такой же маске и плаще, как и у девушек. Видимо, и этот мужчина хотел остаться незамеченным и неузнанным. Принцесса, охнув от радости, повисла на шее у незнакомца, и я тихо перекосилась — неужели мне пришлось стать свидетельницей тайного любовного свидания! Но первые же слова девушки меня разубедили:

— О Боги, Вареон! Я так боялась, что тебя и в живых-то нет! Наран давно мне послал весточку, что ты ушел, а куда — никто не знает.

Почему!

— Не смог жить на подачках! — прошептал незнакомец, и его голос мне показался смутно знакомым. Но измененный тканью маски и приглушенным шепотом, он не позволял мне убедиться в своей догадке.

— Не мог, понимаешь!

— Почему не расскажешь отцу правду, — плакала принцесса в объятиях, несомненно, брата. — Почему! Зачем мучаете один другого?

— Какую правду, — съязвил незнакомец. — Что я не убивал Берила?

Милая моя сестренка, это знают уже все, кроме него. У всех есть сомнения, только не у нашего отца… Но у нас мало времени, не будет терять его на бессмысленные споры. Поговорим о новой фаворитке и Манраде. Слышал, что тебе грозит опасность…

— Не бойся, — прошептала принцесса, и в ее голосе я уловила злорадство. — Вскоре Манрад повздорит со своей милой!

— Не играй с ним! — прошипел Вареон. — Ради всех Богов, не играй!

Он очень опасен!

— Ты не за меня беспокойся: я выросла при дворе, я воспитывалась при дворе, и знаю двор и смогу в нем выжить. А ты? Я принесла тебе драгоценных камней, — девушка осторожно всунула в руку Вареона тяжелый кошелек. — Они помогут подкупить нужных людей. Братишка, пожалуйста, будь осторожнее… Если бы Манрад тогда обернулся! Если бы увидел тебя, почему так рискуешь, глупый! — девушка прижалась к брату и заплакала. — Почему так получилось? Почему? Вареон, обняв девушку, прошептал срывающимся голосом:

— Я не знаю, родная. Я многое бы отдал, чтобы быть сейчас на месте Берила.

— Не говори так! Вы оба мне дороги, очень дороги! Держись, братик, держись. Борись с нашей злой судьбой, как это делаю я! Отец хочет выдать меня за сына Сарадны, — Вареон вздрогнул, прижав к себе сестру еще сильнее. — Помолвка состоялась сегодня. Свадьба будет через полгода. Теперь я благодарю столь долгий срок проверки. Ниара, подойдя к принцессе, дернула ее за плащ:

— Нам пора, вас могут хватиться. Вареон кивнул, обнял сестру еще крепче и вдруг выпустил.

— Я буду ждать тебя здесь через каждые десять дней.

— Я приду. Вареон, родной мой, осторожнее! Не так, как вчера! Прошу тебя!»

Я вспомнила, как восприняла этот сон. Когда я проснулась, на моих глазах стояли слезы, а сон казался реальным, при этом каким-то особо волнующим, будто я смотрела на двоих родных мне людей, которые сильно страдали. Готовя Максиму нехитрый ужин, я вспоминала подробности и вдруг поймала себя на мысли, что не просто так мне сняться такие сны. Есть какой-то смысл, так говорил Александр? Сначала говорил, пока не начал что-то плести о очень развитой фантазии и о побеге из реальности. О недостатке любви… Но теперь у меня был Максим, и я, вроде, любила его, почему сны не прекратились? Почему в них существует прямая сюжетная линия, которая подводит к какому-то финалу. Впрочем, и так ясно к какому… Вареону не спрятаться в столице — его однажды узнают и убьют. Анлерине ничего не останется, как выйти замуж, оказаться на ножах со своей свекровью, и попытаться спасти отца. Кто победит в этом поединке, я не знаю, но решение Анлерины перетянуть Манрада на свою сторону не глупо. Еще лучше было бы женить его на себе. Почему-то я знала, что Манрад не причинит ей вреда. Хотя и здесь непонятно. Кому он все же говорил правду? Нарану и его деду или Сарадне? Может, обоим, и он ведет свою игру? И кто все же Вареон? Больше всего на эту роль подходил Ланс. Но рядом был еще и Дал. Кто из них? Скорее, Ланс, недаром он так испугался при напоминании о Манраде. А Дал? Далу было все равно… Тьфу-ты, нашла о чем думать… Как правило такими мыслями я убегаю от реальности. Поймав себя на этой мысли, я порылась в памяти — чего именно я так боюсь, что опять погрузилась в эти глупые сны. Но искать долго не пришлось. Я вспомнила о матери Максима, и мне стало тошно. Господи, что мне делать? Решение пришло вечером, когда мой милый уплетал за обе щеки приготовленное любящими ручками тушеное мясо. Мое предположение оказалось верным — готовить ни мать Максима, ни его бабушка толком не умели, вот и казалась моя стряпня Максимке выше всех похвал, хотя такой и не являлась.

— Максим, ты когда мать видел в последний раз? — спросила я, когда Максим, раздобрев от угощения, развалился на стуле, довольно почесывая полный живот.

— Да вчера, — немедленно насторожился Максимка, подозрительно посмотрев на меня, — почему спрашиваешь? Я налила Максиму кофе и поставила на стол вазочку с шоколадным печеньем:

— Понимаешь, родной, я просто беспокоюсь… Она у тебя не очень добрая, но она твоя мать. Она работает?

— Нет, — насторожился еще больше Максим, оставив в покое свой живот. Я вздохнула — сколько вечеров еще испортит нам эта истеричка.

Но, вовремя вспомнив, что эта истеричка родила-таки и вырастила моего Максима, я продолжила:

— Может, на пенсии?

— Какая пенсия? — усмехнулся Максим. — Она же у меня всю жизнь…

Погоди-ка, котенок, ты это к чему? Ну-ка признавайся, она была здесь? Я покраснела и медленно кивнула. Максим нахмурился:

— И просила денег? Я снова кивнула.

— И мне вернуться… Снова кивок. Я не могла ему врать, да и Максим имел право знать.

— И что ты ответила?

— Это тебе решать, милый, — тихо ответила я. — Не мне, и не ей. Я сказала, что ты взрослый человек и сам отвечаешь за свои поступки. И отношения с матерью налаживать тебе, а не мне.

— Молодец, Ритуша, — улыбнулся Максим. — Но совесть взыграла? Зря, не волнуйся, я ей вчера как раз половину зарплаты отдал. Вторая — тебе.

— Максим, — прошептала я, краснея еще больше. — Я не это думала.

— А я — это. Ты — моя девушка, и нам надо поговорить о деньгах, о нашем совместном бюджете. Я понимаю, что ты не очень богата, что ты студентка, а студенты вечно на бобах сидят, тем более, студенты с квартирой. Родители тебе помогают, но, смотрю, не очень.

— Перестань, — прошептала я, сгорая от стыда.

— В этом нет ничего плохого. Кстати, елка симпатичная… Только злая какая-то…

— Как раз после твоей мамаши украшала, — покраснела я.

— Я так и подумал, — Максим ушел в коридор и принес мне маленькую коробочку. В ней лежала снегурочка. Такая, как были при Советах — пластмассовая, с обгрызенным верхом.

— Это мои зубки! — воскликнул Максим. — У мамы вчера конфисковал.

Она все равно ее уже не ставит, стыдно ей, видишь ли, а это моя первая любовь!

— Можно и я кусну, — ревниво спросила я.

— Ну нет, — отобрал у меня снегурку Максим. — Не трошь старушку! Вечером мы заново украшали елку и обсуждали, какие костюмы завтра оденем на праздник к Кате. Максим, который мне почему-то ни разу не обмолвился ни о своих друзьях, ни о своей работе в нотариальной конторе, завтра впервые выходил со мной в мой мир. А на улице пробудилось чудо. Пошел снег. Почти первый в этом году.

Стоя у окна тесно обнявшись с Максимом, я долго любовались снежными осами, пока Максим не спросил:

— Ты счастлива со мной?

— Да, — просто ответила я. — В наших отношениях есть все. Даже маленькая горчинка — твои родственники.

— Она больше не потревожит тебя, я обещаю, — прошептал он, целуя меня в шею.

— Не надо, Максим, — ответила я, почувствовав в его словах оттенок горечи. — Не надо, родной. Ты же понимаешь, что мне это не важно.

Ради тебя я готова ее терпеть. Ради тебя я многое могу вытерпеть.

— Я знаю, — мягко ответил мой милый, зарыв лицо в мои волосы. В этот миг я и в самом деле была счастлива. Но только миг, потому что казалось мне, что не раз я стояла вот так с Максимом, тесно обнявшись, стояла у окна и любовалась падающим снегом. О Боже, что же это?

12

«Сегодня в том мире, как бы почуяв наступление праздников в этом, я вдруг оказалась в местном увеселительном заведении. Здесь было так продымленно, что лично я не понимала, как в таким воздухом, если этот чад можно было назвать воздухом, вообще можно было дышать. Мое тело, которое находилось далеко и уютно грелось в это время в объятиях Максима, слегка содрогнулось от вони, царившей в зале, но посетителям здесь наверняка нравилось. Не обращая внимания на неприятный запах, они что-то весело обсуждали, неестественно смеясь, радовались жизни, закрывшись от неприятностей ширмой из винных паров. Видимо, как в моем мире, как и в этом, зеленый змий был самым модным искусителем. Между пьяными посетителями бодро носились молодые девушки и юноши.

Видимо, им было очень жарко, потому что одеты и одни и другие были в короткие, до середины бедер туники, перевязанные на талии тесемками сомнительной чистоты передников. При этом они были босы, что лично мне казалось рискованным: на полу валялось множество осколков опрокинутой посетителями посуды. Впрочем, посуда здесь была не стеклянная, а глиняная, осколки быстро убирались снующими тут и там маленькими детьми, торговля шла на лад, а бедра местных официантов быстро покрывались синяками от „приятельских“ щипков. При этом доставалось как девушкам, так и парням, а некоторые служанки и слуги с видимым удовольствием сидели на коленях у посетителей, обняв их тонкими ручками за шею и заставляя выпить еще чарочку. Да, нравы в этом мире и в самом деле были почти как в нашем современном…

Вопрос только — зачем здесь я? Просто дверь распахнулась, мой взгляд непроизвольно устремился к вошедшему, и на мгновение я вспомнила о Вареоне. Но сразу поняла, что ошиблась, так как завернутая в темно-зеленый плащ фигура была немного выше, чем опальный принц, но так же прятала лицо за капюшоном, а руки — под перчатками в тон плащу, расшитыми по обороту мелкими изумрудами. Незнакомец, на которого поначалу мало обращали внимания, обрадовал хозяина подачкой в виде тяжелого кошелька, ловко брошенного на прилавок. После этого гость мягким голосом потребовал лучшую комнату и полный покой на весь оставшийся вечер. Хозяин не возражал. Он просто выразительно посмотрел на свою самую хорошенькую служанку, а, получив отрицательный ответ, на самого хорошенького слугу, получив еще один красноречивый отказ, сам провел незнакомца вверх по лестнице в отдаленную комнату. Я прошла следом за странным посетителем, и почти задрожала, когда гостеприимный хозяин пропустил гостя, а за одно и меня, в небольшую комнату, закрыл дверь, а незнакомец внезапно вопросительно уставился на то место, где я стояла, будто видел меня или чувствовал. Но это чувство длилось недолго — расслабившись, мужчина осторожным жестом снял с себя плащ, положил его на скамью, и остался в одной дорогой тунике, повязанной на талии хитроумно сплетенным из золотой нити поясом. Распахнув окно, он некоторое время всматривался в заснувший в ночи город, слушал шум дождя, и о чем-то думал… Странным был этот дождь. Такой меня никогда не раздражал, скорее — радовал. Он был теплым, редким, с крупными, тяжелыми каплями и совершенно без ветра. Под таким приятно пройтись, под таким приятно вымокнуть… Незнакомец разделял мой восторг, полной грудью вдыхая влажный воздух. Он и в самом деле оказался симпатичным: коричневые, пушистые волосы сковывала расшитая камешками лента, приятной формы круглое лицо было умиротворяюще спокойно, а мягкая, то и дело пробегающая по губам улыбка казалась нереально мудрой. Так и не закрыв окна, незнакомец сбросил с себя остатки одежды, вновь заставив меня покраснеть, что-то пробормотал себе под нос и лег в кровать. Вскоре он заснул, а время вновь превратилось для меня в стремительную ленту. Не успела я оглянуться, как дождь кончился, в окно вплеснулся солнечный свет, а в дверь кто-то настойчиво постучал, рискуя выломать не слишком прочную створку. Незнакомец, быстрым движением натянув тунику, открыл гостям и вопросительно посмотрел на вошедшего бранеона:

— Мы ищем беглеца! — сказал гость, окидывая моего друга внимательным, оценивающим взглядом.

— Я похож на него? — тихо спросил незнакомец, и я удивилась его выдержке: у нас так с представителями власти мало кто разговаривает.

Здесь, видимо, тоже. Бранеон побагровел и сделал шаг к незнакомцу явно с недобрыми намерениями, но тут произошло странное. Незнакомец побледнел как полотно, сделал странный жест рукой, и бранеон, будто схваченный за шиворот невидимой рукой, вылетел за дверь, при этом я могла поклясться, что перед тем, как он вылетел, прямо из воздуха возникла собачья голова, хлестнув зубами именно в том месте, где только что находилась шея воина. Раздалось страшное рычание, голова исчезла, а я, от греха подальше, пролетела сквозь стену, чуть не столкнувшись с перепуганным бранеоном. Воину явно было плохо: мелко дрожа, он подпирал одну стену и таращился в другую.

— Нельзя, Кимр! — раздался грозный голос незнакомца, и рычание незамедлительно стихло. Бранеон, с ужасом смотря на дверь, оставил бесполезное подпирание стенки, перестал дрожать, сделал несколько шагов назад и наткнулся спиной на грудь спокойно стоящего Дала, при этом смешно подпрыгнув.

Смешно, потому что редко удается увидеть так пугливого верзилу.

— Там, там… — прошептал дрожащий воин, показывая рукой на дверь. Дал только усмехнулся и смело направился к страшной двери. Я пошла за ним, проклиная глупость моего друга из сна, и в то же время чувствуя, как спокойствие Дала вливается в меня и дает мне силу. Дал постучал, дверь распахнулась, показался незнакомец, явно намереваясь что-то сказать, но, увидев новое лицо, осекся, отыскивая глазами в коридоре прежнего бранеона. Однако воину на сегодня приключений хватило, и тот тихонечко сложился за дверью так, чтобы не попасться на глаза проклятому колдуну. Но его месте я поступила бы так же — мало ли что придет в голову местному магу.

— Вы напугали моего человека, — спокойно сказал Дал, посмотрев на удивленного незнакомца. — Нехорошо, господин. Так недавно в городе, а нападаете на тех, кто вас должен защищать.

— Простите, — заметил незнакомец, жестом приглашая Дала войти внутрь. Я последовала за ними, вновь на мгновение ощутив, что незнакомец подозревает о моем присутствии, мало того, на мгновение глаза странного посетителя скосились в мою сторону, но в данный момент, на мое счастье, у колдуна были другие проблемы. И этой проблемой был, как ни странно, Дал. — Но я не напугал, а спас вашего человека. Я поставил магическую защиту на ночь и еще не успел снять ее, когда ваш человек начал мне угрожать. Мне пришлось приложить некоторые усилия, чтобы он остался жить. Прошу извинить меня. Надо было предвидеть реакцию Кимра и вмешаться раньше.

— Извинения приняты, — усмехнулся Дал. — Но, глядя на вас, я подумываю, что плохое у моих людей обучение, если их можно так легко одолеть.

— Думаю, я знаю, как это исправить, — усмехнулся незнакомец. — Вы мне понравились, и я вступлю в ваш отряд.

— Высоко метишь, чужак, — перестал улыбаться Дал, демонстрируя, какую длинную траекторию вверх способны проделать его брови.

— Не слишком высоко, — ответил тот, показывая Далу какой-то браслет. Мой друг сильно побледнел, и, покачав головой, поинтересовался:

— Ты ведь понимаешь, что пути назад не будет? Не делаешь ли ты ошибки, маг?

— Нет, если я приду в отряд в качестве твоего человека, а не бранеона… Дал… Мне стало плохо — здесь вроде никто не называл никаких имен, а незнакомец явно знал, с кем имеет дело. Мой страх заставил губы мага чуть скривиться, и я опять почувствовала опасность. Не для Дала, для себя. Господи, пронеслось во мне, он же маг! Настоящий маг! Он может чувствовать что-то странное в моем присутствии, может даже видеть меня… и натравить того песика. Впрочем, успокоилась я, мог бы, давно бы натравил. А не натравил, значит, либо силенок мало, либо не хочет. В любом случае, мне на руку.

— Но почему? — еще больше побледнел Дал. — Почему именно моим человеком?

— У меня есть на то свои причины, — ответил, маг, становясь перед Далом на колени:

— Присягаю тебе, мой господин, на верность. Клянусь не жалеть жизни и души своей ради блага твоего. И пусть все Боги восстанут против меня, пусть мой дар станет мне погибелью, если нарушу я свою клятву…

— Я принимаю присягу, — устал удивляться Дал. — Собирай вещи, маг.

В конце концов, это не мое дело, а твое, зачем ты разбрасываешься такими клятвами. Если кто-то делает выгодную ошибку, нет смысла его отговаривать, не так ли? Нам нужны такие люди. Как тебя зовут?

— Вихрь, мой господин. Дал стремительно обернулся, как бы намереваясь что-то спросить, но передумал, и направился к двери. Бранеон, еще не очнувшийся от пережитого шока, смотрел на своего господина со смесью уважения и страха»…

Я оторвала пальцы от клавиш и решительно выключила ноутбук.

Сегодня мне пришлось изрядно поволноваться. В канун нового года Максим решил отдать дань уважения родственникам и съездить поздравить мать. После чего мы договорились поехать к Кате и Васе. И мой милый застрял. Уже было шесть, Катя то и дело набирала мой номер, я упорно не поднимала трубку, ожидая упреков, но Максима все не было. Писать мне тоже расхотелось, даже несколько страниц текста дались мне с огромным трудом, а еще раз пытаться звонить Максиму было выше моих сил. Он и так мог давно увидеть на дисплее три моих неотвеченных звонка, увидеть и перезвонить! Злость била во мне фонтаном — Максим уже час как должен был быть дома… Одетая и причесанная, я не знала, куда бы сесть, чтобы ненароком не помять или не испачкать новое платье, как бы двинуться, чтобы за что-то не зацепиться и не порвать тонких колготок, как бы сдержаться, чтобы не заплакать и не размазать по лицу многочасовой макияж. Что делать? Но вот раздался знакомый звук поворота ключа в замке, и я полетела навстречу к Максиму. Но тотчас остановилась — мой милый был пьян…

Вдребезги…

— Максим… — начала я.

— Чего тебе, Ритона, — отмахнулся тот. — Чего ты опять хочешь? Опять это странное имя, которым меня когда-то назвал Александр.

Теперь и Максим. Почему? И тут я решила воспользоваться ситуацией, тем более, что на мне было длинное зеленое платье, так напоминавшее туники простых девушек из того мира.

— Ты злишься на меня? — спросила я.

— Как ты могла, — спросил Максим, поднял на меня пьяные глаза. — С моим братом!

— Максим, у тебя нет брата! — резко заметила я.

— Ну да, нет… но был, — засмеялся Максим. — Был… Я вздохнула, и потянула Максима на себе к кровати. Чего уж теперь платье беречь? Максим уже отпраздновал, и на вечеринку мы не попадем, а до следующей платье все равно надо будет гладить… Не успела я уложить Максима на кровать, как раздался звонок в дверь. Я хотела было не впускать неведомого гостя, но, решив, что лучше с кем-то поговорить хоть минутку, чем сидеть рядом с храпевшим Максимом, поплелась к двери. Пришелец оказался Мишкой.

— Так и знал, что ты еще здесь! — засмеялся он, не спросясь влетая в коридор и целуя меня в щеку. От Мишки пахло свежестью и первой дозой принятого на грудь. — Хватай своего рыцаря в охапку и вперед!

А то Катька бушует, гостей ждет, а ты тут загораешь! Кстати, где рыцарь… Тут раздался храп Максима, и я прикусила губу, ощутив на языке вкус помады. Но Мишке ничего не надо было объяснять, он и так у нас сообразительный.

— Ясно, рыцарь уже отпраздновал… конь весь в пене откинул копыта в конюшне, а дама решила никуда не ехать… — резонно заключил мой дружок. — Нет уж, Ритуня, такой сценарий меня не устраивает. Давай его срочно менять. Колись, у твоего ключики от шалашика есть? Если есть, то гони сюда.

— Мишка, не наглей! — начала я, но мой неугомонный гость был непреклонен.

— Рита, зайка, я тут мужским делом займусь, а ты топай-ка вниз, и не возражай, а то получишь по одному месту пониже спины, давно нарываешься! Димка тебя к нашим подбросит, а я тут твоего благоверного на ноги поставлю и через часок подтянусь…

— Такого не поставишь, — засомневалась я.

— Ритка, ты наших возможностей не знаешь, поэтому молчи! Ты дама у нас интеллигентная, на праздниках больше бокала вина ни-ни, так что я в пьянках лучше тебя разбираюсь, согласись, — ответил Мишка, надевая на мои плечи пальто. — Не лезь в мужское дело, и смело вали все на мои плечи, они не такого выносили. А сама займись-ка лучше женским — а ваше, девичье, порхать, как бабочкам, и ни о чем не думать. Ну?

— А ну тебя! — зло ответила я, давая Мишке ключи Максима. — Все проверь, когда уходить будешь. Если что, сам соседям снизу ремонт справишь, или за взрыв газа в полиции ответишь!

— Иди, иди, мамочка, — потянул меня Мишка к двери, — детки уже выросли, скоро сами деток заведут…

— Мишка!

— Иди!

— Такси возьми! — сказала я. — Нечего в автобусе кочевряжиться, а Максимкины ключи от машины я спрятала, так ему и передай! Выходить из подъезда мне не хотелось, боялась объяснений, но Димка, ничего не спросив, распахнул передо мной дверь, и, как всегда, проверил как пристегнут на мне ремень безопасности, при этом как бы случайно подув мне на шею и коснувшись на мгновение ладонью моей груди. Наверное, все же случайно…

— Поехали! — прошептала я. — Миша потом приедет. Дима ездил не так плавно, как мой Максим. С Максимом было проще, но теперь обида на моего парня не давала мне сидеть спокойно. Что мне теперь Новый Год? Я не верила, что Максима можно поставить на ноги, и мне вдруг захотелось домой, но не к Максиму. И почему я не поехала к родителям, как намеревалась? Почему осталась в этом проклятом городе? И я себе немедленно ответила на этот вопрос — ради Максима. Хотела его со своими друзьями познакомить. Познакомила!

Зачем мне на эту вечеринку! Что я там забыла?!

— Рита, чего скучная… — не выдержал молчания Димка.

— Настроения нет праздновать, — ответила я, придерживая на повороте мешок с подарками, чтобы не свалился.

— Настроение появится. Говори, что случилось?

— Максим к матери пошел… — начала я, понимая, что все равно от Мишки всем известно будет. Пусть лучше от меня. — Поздравить… Еле живой явился.

— Бывает! — усмехнулся Димка.

— У тебя не бывает! — зло ответила я.

— У меня — не бывает, — ровно подтвердил Димка, и я увидела, что его глаза сверкнули в зеркале заднего вида злорадным блеском. — У других — бывает. Но ты выбрала не меня.

— Ты первый выбирал, — отрезала я, поняв, что разговор перешел в нежелательное русло. — Лену. И забудем.

— Сложно забыть, — ответил после небольшой паузы Димка и тот час добавил. — Рита, почему ты такая колючая? Прекрасно ведь понимаешь…

— Если понимаю, то и говорить нечего! — прервала я друга. — Дима, мне сегодня и так досталось, не добавляй, ладно!

— Я просто хочу, чтобы ты знала, — ответил Димка, поворачивая в катькин двор. — Тебе всегда есть к кому уйти.

— Дима… — удивленно протянула я.

— Хоть сегодня, — не смотря на меня ответил Дима. — А о Лене не горюй. Я не слепой, вижу, что ей уже давно Миша нравится. Мы все равно скоро разойдемся. С тобой или без тебя. Дима остановил машину возле подъезда Кати, в окне моей подруги мелькнула тень, и не успел Дима открыть дверь, как Катька вылетела из подъезда, вытянув меня из машины.

— Наконец-то! — закричала она. — А то мы заждались! Где Максим и Мишка?

— Лечатся, — ответил за меня Дима. — Приедут, не волнуйся.

Требовала Риту — получай Риту, а остальные — в качестве временного выкупа. Мишка заложника взял, чтобы она не сбежала, понимаешь? Мишка и в самом деле привез Максима где-то через час. Но оба выглядели странно: Максим бледным и подавленным, Мишка — лишенным обычной веселости. Да и у меня смех пропал, когда Миша спросил:

— Почему ты не сказала, что он — сын Александра? Хорошенький получился праздник… Веселый…

13

«Я стояла рядом с Анлериной и вместе с ней не знала, плакать мне или смеяться. Ее жених, которого Сарадна прочила в короли, оказался жалким и забитым существом, выросшим в тени своей властной матери.

Он не мог быть ни врагом, ни другом, и казался похожим на статую, но очень красивую статую. У этой статуи были большие, доверчивые голубые глаза, светлые, мягкие, чуть вьющиеся волосы, бледная, фарфоровая кожа и гибкое, тонкое тело, которое, казалось, так легко было бы переломить. На его фоне даже худая Анлерина казалась пышущей здоровьем смуглой красавицей. И носило эта прелестная статуя сильное имя Хамал, впрочем, какое имя может быть у статуи… И как этот ангелочек может быть тем самым бабником, о котором рассказывала Анлерине служанка? Рядом с этим великолепием глаза Анлерины излучали чуть видную жалость. К кому? К себе или к нему? Даже голос у него был странный: казалось, что природа, создавая этого человека, сначала лепила женщину, а потом передумала и наскоро переделала его в мужчину.

Такой тихий, мягкий голос вполне красил бы любую красавицу, но не мужчину! Впрочем, и на женщину он не совсем походил — скорее на какое-то сказочное существо или… инопланетянина… В его мягких глазах читалось восхищение прекрасной невестой, и вскоре Анлерина, сама того не замечая, перешла от заигрывающих ноток к материнским. Нельзя было относиться к нему иначе, чем к чистому ребенку, и в этом я с девушкой была согласна… Прием проходил для нас троих медленно. Постепенно принцесса явно устала от потока жалоб, но синий, ласковый взгляд жениха все так же дарил ей сочувствие. Но вот они получили разрешение уйти, и Анлерина первая пошла к нише, расположенной вдалеке от чужих глаз, и жених от нее не отставал.

— Я знаю, что вы не в восторге от нашей помолвки, — начал жених, когда они остались одни. Мой рот раскрылся от удивления — безликое существо, оказывается, имеет волю и, судя по тону, железную!

— Не удивляйтесь! — засмеялся юноша. — В присутствии матери я всегда играю дурака. Иначе мне ни в жизнь не удалось бы прокрасться ко двору. Как моей сестре. Впрочем, знал бы, какие планы у моей матери, так бы не старался… Это пахнет изменой…

— Тише! — испугалась Анлерина. — О таких вещах не говорят вслух, нас могут услышать!

— У вашего жениха гораздо больше талантов, чем вы думаете, — засмеялся Хамал. — Например, мой рано ушедший отец начинил мою кровь магией. Я знаю, что нас сейчас никто не слышит. Плохой из тебя маг, пронеслось во мне, я-то слышу! Анлерина задумалась, и я понимала ее. Ее жених, еще вчера бывший ей врагом, был слишком уж скор на доверие.

— Хорошо, и как же вы относитесь к нашей помолвке? — спросила девушка.

— Плохо, — ответил с кривой улыбкой Хамал. — Я прекрасно понимаю, что мне не дадут реальной власти. Есть еще кое-что… Хамал, убедившись, что на них никто не смотрит, опустил воротник, и я чуть вытянула шею от любопытства, но ничего особенного не увидела, кроме очень качественной татуировки в виде обвивавшей шею Хамала змеи. Красивая работа! Стоило только Хамалу слегка пошевелиться, как кончик хвоста змеи слегка вздрагивал, а глаза сверкали странным сиянием, как живые. Принцессу, как и меня, татуировка зачаровала. Она захотела, было, к ней прикоснуться, как змея, ожив, спустилась по груди хозяина и молниеносно обвилась вокруг запястья принцессы. Хамал, побледнев, схватил невесту за руку, и прелестное создание нырнуло в рукав, вынырнуло из воротника хозяина и заняло свое обычное место:

— Никогда так больше не делайте! — прошептал Хамал, и его голос ощутимо задрожал от избытка эмоций. — Вы погубите и себя и меня!

— Вы с ума сошли! — вдруг прошипела Анлерина. — Жреца вашей касты карает смертью его же слуга! Вы умрете в день нашей свадьбы!

— Теперь вы понимаете, почему мои желания идут вразрез с желаниями моей матери? — усмехнулся Хамал, вновь овладев собой. — Мне надо на годы удалиться в храм, и именно за этим я и прибыл во дворец — испросить согласия вашего отца. Вместо этого нарвался на помолвку.

Теперь я запутался в игре матери гораздо больше, чем вы. Вдруг Хамал замолк, и его глаза вновь стали огромными, ласковыми и доверчивыми. Заметив перемену, Анлерина обернулась и увидела подходящую к ним Сарадну.

— Рада, что вы подружились — елейным голосом прошептала фаворитка.

— Ваш сын очаровал меня, — немного ехидно ответила Анлерина. — Такое произведение искусства редко встретишь при дворе.

— Тогда не буду мешать, — ответила женщина, окинула сына презрительным взглядом и проплыла мимо.»

Я оторвалась от клавиатуры, почувствовав на себе чужой взгляд.

Подняв глаза, я увидела в зеркале, что Максим застыл в дверях и вопросительно смотрит на мою драгоценную особу, а именно — куда-то в район лопаток. Сколько он там стоял? Я чувствовала его взгляд где-то в области затылка, но не оборачивалась. И не шевелилась. Я боялась пошевелиться — после вчерашнего я вообще с ним еще не разговаривала.

И не оставалась наедине. Максима привезли сюда в бесчувственном состоянии, я переночевала на диване, встала рано и принялась за описание сна, пока он все так же спал.

— Будем ссорится? — внезапно спросил Максим.

— А смысл есть? — ответила я, закрывая крышку ноутбука. Максим сел рядом и взял меня за руку.

— Я виноват, понимаю.

— Хорошо, Максим, я принимаю твои извинения, — как можно теплее сказала я, но Максиму этого было мало.

— И ты даже не поругаешь меня! — раздраженно произнес он. — Такое ощущение, что тебе все равно!

— Не все равно, но я не понимаю, почему ты на меня кричишь, — спокойно ответила я. — Это я должна кричать.

— Ну так кричи! — не выдержал Максим.

— Можно спросить, с чего начать? — так же ровно ответила я. — С твоей безответственности? Или с того, что ты меня подвел перед друзьями?

— Мне плевать на твоих друзей!

Я вздрогнула, едва сдержавшись, и опять ровно ответила:

— Я это поняла вчера и не повторю ошибку. Я более не буду навязывать тебе тех, кто меня любит. Прости, просто я надеялась, что вместе со мной ты примешь и мой мир. Зря надеялась.

Я встала и, сдерживая слезы обиды, прошла мимо него в ванную.

Включив воду, я села на пол, обвила ноги руками и тихонько заплакала, только так, чтобы он не слышал. Максим даже не смог понять, как важен был для меня вчерашний вечер, до него даже это не дошло! Господи, как же мне было стыдно! Как сложно было выносить сочувственные взгляды друзей, когда Максим первым свалился под стол, как сложно было прервать явные ухаживания Димки, не дать выход обиде, не сорвать все на банальный роман из серии «я тебе отомстила». Как сложно было выслушать пьяные полунамеки Мишки на какого-то брата Максима, с которым я завела интрижку. Что же ты наделал, Максим!

— Рита, давай поговорим! — раздался приглушенный шумом воды просительный голос.

— Чего ты от меня хочешь, Максим? — спросила я через дверь. — Чтобы я кричала на тебя? Кому станет от этого легче? Неужели от того, что я просто стараюсь сдержаться, не нагрубить тебе, надо делать вывод, что я тебя не люблю? Что теперь изменит крик…

— Рита, выйди, это несерьезно… Я вышла. Мы сели на диван, и Максим, держа меня за руку, начал говорить, старательно отводя при этом глаза:

— Я погорячился, Рита. Мне действительно нравятся твои друзья, и я понимаю, что вел себя глупо. Просто мама… Она попросила отца помянуть… Потом выпили за Новый Год. Прости, глупо-то как. Я понимаю, что это не оправдание…

— Ты сказал Мишке, что я тебе изменяла с твоим братом, — оборвала я излияния Максима.

— А про… сны? — тихо спросил Максим.

— И про сны. Но сны Мишка списал на пьяный бред. Теперь надо ему доказать, что у тебя и брата нет… Ах, Максим, Максим, если у нас так все началось, то какое будет продолжение? Скажи мне?

— Я не знаю, Рита, — отвел глаза Максим. — Я попытаюсь сделать лучше… чем сейчас. Но мне сложно, пойми.

— Мы уже говорили на эту тему, — ответила я. — Я подогрею завтрак.

— Я сам, Рита, — встал Максим. — А ты иди, пиши. И я пошла… писать…

«По лицу Анлерины я явственно поняла, что она поверила своему жениху, поверила безоговорочно. И это мне не понравилось — больно уж хитер был этот человек, слишком привык обманывать, чтобы ему верить.

Но я ничего не могла сказать, ничего изменить — я могла лишь наблюдать, как Анлерина схватила жениха за руку и потащила его в свои покои.

— Объясни мне толком, что происходит? — спросила девушка, почти доверчиво заглядывая ему в глаза.

— Понимаешь, Анлерина, все слишком запуталось, — мягко ответил Хамал. — Я не знаю, как тебе сказать, не знаю, способна ли ты принять правду… Готова ли к этому…

— Я способна, — твердо ответила Анлерина. — Говори!

— Сложно говорить. Даже не знаю, какие слова подобрать, чтобы ты меня правильно поняла… Когда-то давно твоему младшему брату подарили одно украшение. Очень красивое украшение, хоть я толком и не знаю, какое. Но в нем было что-то вроде черного семени… Это семя действует на сознание человека, подменяя его другим… Одним словом, Вареон и в самом деле совершил те убийства, а в пылу сильного раскаяния сам стянул с себя вещицу. Но как только он ее вновь наденет… Все повторится… И в скором времени ему уже не надо будет ничего, чтобы сорваться. Потому что семя уже произрастет в нем самом.

— Что это за украшение?

— Я не знаю, — покачал головой Хамал. — Я видел лишь симптомы, но причину болезни я не видел. Где твой брат? Неожиданный вопрос заставил Анлерину вздрогнуть. Хамал, впившись в глаза принцессы пытливым взглядом, медленно повторил вопрос, и девушке пришлось собрать все свои силы, чтобы ответить:

— Я… я не знаю! Ее голос звучал с таким отчаянием, что Хамал, вроде, поверил, перестал ее мучить и взял ее ладони в свои, прошептав:

— Мы исправим, мы все исправим…»

Я вздрогнула, почуяв, что не одна. Незаметно подошедший Максим, держа в руках чашку с кофе, внимательно читал только что написанный текст, все более бледнея, и вдруг спросил:

— Кто такой Хамал?

— Жених Анлерины, — ответила я, забирая чашку. Максим сел рядом, отодвинув компьютер в заднюю часть стола.

— Скажи, если бы кто-то и в самом деле убил под… действием странных сил… Ты бы поверила, что он не виноват?

— Максим, это бред, — ответила я, отпивая кофе. У напитка был странный привкус, но я не обратила внимания.

— Если бы ты была на месте Анлерины, — не унимался Максим, — и знала бы, что брат убил несколько человек в минуту наведенного безумия, ты бы простила?

— Некорректный вопрос, — заметила я. — Но если тебе важно…

— Важно, — впился в мои глаза взглядом Максим.

— Скорее всего, не только простила бы, но и постаралась бы помочь… Но это только гипотеза. Пойми, Максим, сложно что-то сказать, предусмотреть даже свои действия, пока сама не попадешь в такую ситуацию… Но ты же меня в такую не поставишь, — прошептала я, прижимаясь к Максиму. Вопрос, подразумевавший шутливую форму, неожиданно прозвучал слишком серьезно.

— Не поставлю, — кисло улыбнулся Максим, отнимая у меня чашку. — Старый год проводим с моими друзьями!

— Ага, — улыбнулась я. — Напьюсь, и выдам все твои тайны… В особенности, и во всех подробностях, о твоей бабушке…

— Ритунь, не надо! — взмолился Максим. — Я неделю буду готовить и мыть посуду. Я вспомнила кофе и слегка перекосилась… Максим, заметив мою реакцию, продолжил: — Неправда, ты еще не пробовала моего фирменного блюда!

14

«Жизнь в зале замерла. Все, кто остались спали: кто обронив головы прямо на столы, кто на скамьях, остальные либо ушли в спальные покои, либо были в дозоре. Лишь Белен сидел с Лансом за чашей хмельного напитка, да в дальней углу тихо о чем-то шептались Вихрь и Дал.

— Не нравится мне этот колдун, — сказал Ланс на языке, понятном только им двоим и Далу. — Вынюхивает что-то. И взгляд у него…

Будто лучами света пронзает.

— Свет — это хорошо, — пьяно протянул Белен.

— Хорошо-то хорошо, но в меру, — возразил Ланс. — Слишком много света и блеска ослепляет. Странный он!? Чего ради приперся в эту дыру, если в нашей благословенной стране дар мага редок и скорее уместен при дворе, чем в грязном квартале?

— Далу он нравится, — пожал плечами Белен, и я мысленно поругала себя за невнимательность: верзила явно был не так уж и пьян. — Дал — тоже маг.

— Думаешь, Дала нельзя обмануть? — заметил Ланс, искоса посматривая на Вихря. — Король тоже маг, а вон как его ловко надули, убив одного сына и подставив другого!

— Откуда тебе знать, что подставили? — спросил Белен. — Кто их, благородных, разберет! Ланс замолк, как бы жалея о нечаянно вырвавшихся словах.

— Не важно, — сказал он после некоторой паузы. — Пошли спать, завтра нам в дозор. Белен не стал спорить, последовав за поднявшимся другом. Вихрь и Дал, даже не заметив, что остались одни, продолжали разговор, и я подобралась поближе, ожидая услышать что-то интересное. И не зря.

— Страшно, — покачал головой Дал. — Мы страшные существа, порождения добра и зла, и страшно, когда наше черное „я“ берет вверх.

— У тебя так было? — спросил Вихрь, внимательно посмотрев на Дала.

— У меня — нет. Но близко — было. Не знаю, кого и благодарить, что тогда не сорвался.

— Пришел сюда мстить? — спросил Вихрь, но Дал не успел ответить — дверь в залу распахнулась, и в отворившуюся створку вместе с ночным воздухом ворвался один из бранеонов, весь в крови…

— Наших… побили, — слабея, прошептал он. — Двоих сразу убили, остальных — просто избили. Не знаю, выживут ли… Дал схватил плащ и, ворвавшись в зал отдыха зычно закричал, поднимая спящих. Воины одевались быстро, а я вылетела вместе с Далом во двор, куда живо подтягивался весь отряд Южного квартала. И вскоре мы уже летели по темным улицам, таким призрачным в неясных огнях факелов. Впереди бежали Ланс, Дал и Белен, чуть поодаль, окруженный кольцом людского вакуума, легко ступал, почти летел Вихрь, рядом с магом огромными прыжками бежал материализовавшийся Кимр. Достигнув места драки, Дал ненадолго остановился, склонившись над простертым телом. Мне стало тошно — запах крови, витавший в воздухе и темные пятна на мостовой показались мне менее симпатичными, чем в фильмах, а вокруг распростертого тела я отчетливо различала легкое свечение в виде призрачной фигуры. Призрак явно был в шоке — он стоял над своей бывшей оболочкой и с надеждой вглядывался в лицо Дала. Но Дал лишь жестом приказал унести тело и понесся дальше — туда, где на площади зазывно гудела толпа. Оставив за спиной призрака, я и сама вздохнула с облегчением, вспарив вверх. Мне вовсе не хотелось сливаться с убийцами. Дал подошел к толпе, как ни странно, незамеченным. Просто все лица, возбужденные запахом крови и факелами в руках, молча уставились на оратора, стоявшего на телеге. Посмотрев на говорившего сверху, я слегка засмеялась — потная лысина тщедушного человечка не казалась мне внушающей почтения:

— Доколе терпеть будем подобное! — кричал мужчинка пронзительным тонким голосом. Но толпе нравилось. Толпа гудела, хрюкала и поддакивала, потому что в тонком голосе читалось неподдельное чувство. — Доколе будем позволять делать из себя захров! Мы — свободные! Мы не должны отдавать наших дочерей колдунам! Мы не должны терпеть это… беззаконие! Последнее умное слово оратору явно далось с трудом, и тот сделал передышку, в то время как я в свете факелов разглядела в толпе знакомое лицо, полускрытое капюшоном плаща… Лицо было явно довольно, и это вызвало у меня приступ острой злости. Опять он здесь!

— О каком беззаконии ты говоришь? — прокричал Дал, и толпа, разволновавшись, раздалась, уступив бранеону дорогу. — Неужели о своем собственном? Коротышка был маленьким, но он стоял на телеге, и это дало ему силы открыть рот, но Дал легко вскочил на освободившуюся повозку, схватил незадачливого оратора за шиворот, а я осторожно подлетела к тому месту, где стоял мой старый знакомый. Тем временем Дал обвел толпу затуманенным гневом взглядом и продолжил:

— Этот человек убил моих людей. На его одежде кровь — кровь бранеона! А в тайниках, — Дал сунул куда-то руку и нашел золотую цепочку, — драгоценности бранеона. Он — вор и убийца. А вы? Вы — сообщники вора и убийцы! — толпа зароптала, и я почувствовала, как Вихрь бросил на нее волну своей магии, сливая разум толпы с разумом Дала. Но один магии не подчинился. Зависнув над этим человеком, я осторожно, чтобы не задеть остальных, поплыла вниз. — Хотите, чтобы мы ушли, не вмешивались в ваши дела? Мы уйдем, а вы захлебнетесь в делах таких, как он. Кто из вас не спит по ночам, охраняя чужое имущество? Кто защищает вас и ваших людей от убийц? — я прошла стрелой вниз и достигла своей цели. Мой враг побледнел, пошел потом, и я начала читать его по частям, умиляясь своим возможностям. — К кому вы бежите за советом в поисках справедливости? Кого просите помочь, когда что-то случится? Чем был ваш квартал до моего прихода?

Позором столицы? А теперь, когда порядок начал входить в ваши дома, когда восстает последний из воров в вашем доме, вы поднимаете руку с ножом на своих защитников? Почему? Почему вы встали на их сторону, почему убили моих людей? Я больше не верю вам, — Дал окинул толпу взглядом оскорбленного до глубины души человека, а я вышла из чужого тела. — Я мог бы развеять вашу толпу по ветру, но не сделаю этого.

Просто я и мои люди не выйдут из своих казарм до тех пор, пока все те, кто участвовал в нападении на моих людей, не получат соответствующее наказание! Если этого не случиться до новолуния, я лично сообщу королю о мятеже в столице, и ваш разлюбезный квартал снесут с лица земли одним махом, как и намеревались, а вас, разлюбезных свободных, раскидают по деревням, как последних захров! С этими словами Дал схватил незадачливого оратора и скинул его с телеги:

— Он тоже должен быть среди наказанных. Дал сошел с помоста, и молчаливая толпа расступилась перед ним, пропуская прямую высокую фигуру. Бранеоны, слышавшие речь своего командира, последовали за ним. Шли молча, оплакивая тех, кто погиб в эту ночь. А среди молчавших я различала пять неясных пятен света — пятерых потерял в эту ночь Дал из-за проклятого поэта. Только вот жрец Южного квартала платить не будет. Такие не платят…»

Я остановилась. Сон был свежим, потому что снился мне этой ночью.

Сама того не заметив, я теперь начала описывать днем то, что видела ночью. Сегодня — второе января. Завтра надо будет идти в институт, Максим убежал на работу уже сегодня, и я с ужасом сообразила, что праздники закончились. Увы… Впрочем, завтра я опять увижу своих однокурсников, хоть и придется мне некоторое время побыть обидным объектом сплетен — спасибо за то Максиму! Хотя именно Максиму в последнее время надо сказать спасибо за большинство событий в моей жизни. Я оделась. Пока позднее стояла на лестничной клетке и ждала лифта, меланхолично посматривая на чертенка, нарисованного чей-то рукой на светло-бежевой стене, меня кто-то сзади окликнул:

— Здравствуй!

— И вам здравствуйте, Зинаида Федоровна, — прошептала я, удивляясь, что соседка заговорила со мной первой. — Только вот больше так не подкрадывайтесь.

— Нервные вы стали, где не надо, — елейно произнесла соседка, и в мою душу закралось недоброе предчувствие. К чему все это? — Как поживает Лидия Петровна? — лифт, наконец-то освободился, лампочка под кнопкой погасла, и я, нажав на кнопку, пожалела, что не пошла вниз пешком. Кто такая эта Лидия Петровна? Но соседке, видимо, собеседника и не требовалось. — Хорошая женщина, а вот сын у нее — шалопай! Такую мать бросить! И что ты, детка, в таком нашла? Как мать без сожаления на произвол судьбы оставил, так и тебя оставит…

— Спасибо за беспокойство, Зинаида Федоровна, — сообразила, наконец-то я, о ком мы ведем разговор. Лифт открылся, и я зашла в кабинку. — Но я справлюсь! Лифт закрылся и понес меня вниз. Все равно куда, лишь бы не смотреть на ее лицо! Стараясь не прикасаться к подозрительно мокрой и липкой стенке, я с облегчением вылетела из кабинки и направилась на улицу. Шел снег. Не этот, что прежде, который сразу таял — а настоящий, пушистый, белый снег. Зима, столь запоздавшая, кажется, решила, что пора ей уж и начаться. Однако радости в этом было мало. На улице стало скользко, и мой каблук так и норовил расстаться с носком. Ноги разъезжались, идти было непривычно, и я пожалела, что не надела стоявшие в углу меховые сапоги на толстой подошве. Но так хотелось пощеголять на каблуках! В супермаркете мне тоже не повезло. Не знаю, что там нашел во мне охранник, но он не отходил от меня ни на шаг, и я уж подумала, не влюбился ли? С огромным терпением стоял он рядом, пока я брала с полки свежий хлеб; с еще более огромным — пока я смотрела косметику в поисках дезодоранта и выбирала порошок; внимание его не ослабло, когда я подошла к стенду с прокладками. И тогда я не выдержала.

Взяла пакетик и подошла к охраннику, невинно спросив:

— А у вас есть такие же, только с четырьмя капельками? Охранник покраснел и чуть ли не бегом пошел прочь, сопровождаемый моим беззвучным смехом. Положив ударную упаковку в корзинку, я подошла к кассе, заплатила, и уже собиралась уйти, как услышала:

— Девушка, пройдите со мной, обсудим четыре капельки.

— С какой стати? — покраснела я, чувствуя, как становлюсь объектом повышенного недоброжелательного внимания. «Как же, — смотрели на меня чужие глаза, — одета неплохо, а сама туда же — в воровки!»

Разозлившись, я ответила:

— В милицию уже успели позвонить? Или мне это сделать?

— Думаю, сами разберемся, — чуть смутился охранник.

— Без «сами», — вошла я в роль, — молодой человек, вы задерживаете меня, не имея никаких оснований, а мне через пять минут надо быть на работе. Если меня уволят, я подам в суд на ваш магазин, предоставив в качестве доказательства протокол, что у меня ничего не нашли. Тем более, что ваши сигнальные устройства на меня не среагировали. Так что, вызываем милицию? Я открыла сумку и достала мобильный телефон.

— Не волнуйтесь, если вы так стесняетесь, я сама вызову. Наглый охранник пошел пятнами, а к нему медленно начали стекаться сослуживцы. Между сослуживцами — молодой человек, в котором я с облегчением узнала Димкиного двоюродного брата, с которым в детстве часто играла летом в салочки. Вообще-то Сашка был городской, но каникулы, как водится у большинства, проводил в деревне у бабушки, о чем вовсе не сожалел, там мы познакомились и даже подружились.

Вместе в заброшенный колхозный сад за яблоками лазили…

— Рита, что случилось? — спросил Саша, подходя к нашей уже разросшейся компании.

— Да ничего особенного. Просто ваш милый охранник записал меня в воровки, — ответила я, снимая с телефона блокировку клавиатуры. — Хотелось бы знать, почему…

— Ритунь, брось, — примирительно сказал Саша, обнимая меня за плечи и отбирая телефон, — пойдем, милая, кофейку выпьем, обсудим.

Тем более что я тебя давно не видел.

— Давай! — согласилась я, поняв, что обыск откладывается на неопределенное время. Но тут охранник справился с оцепенением перед начальством и выпалил:

— А работа?

— Кончай выпендриваться, Ленька, — ответил мой друг. — Ты уже совсем с катушек съехал, своих не узнаешь! Идем с нами, заодно объяснишь, что там произошло! Ленька пошел. Кстати, оказался очень неплохим парнем, и когда рядом с кофе незаметно выросла бутыль с чем-то покрепче, поведал мне странную историю. Началось все с того, что Леньке и его друзьям на днях намылили шею за случаи повального воровства в супермаркете. Но магазин большой, знаменитые видеокамеры тоже не ахти помогают — попробуй тут за всеми уследи! Вот и подоспела тетенька как раз кстати. На вопрос — какая тетенька, Ленька с полупьяной готовностью ответил, что грамотная тетенька — одета неплохо, и по-нашенски говорит, не гордячка! После короткого описания опознав Максимину мамашу, я вздохнула, но снова вслушалась в разговор, меланхолично попивая свой разбавленный коньяком кофе. Так вот, эта самая «тетенька» очень по-дружески сообщила Леньке, что собственными глазами засекла в магазине воровку. Она, видишь ли, не раз уже видела, как я аккуратненько беру с полки вещичку, провожу по ней каким-то самодельным приборчиком и сую в карман. И сама не раз, по ее словам, провожала меня до кассы, где на меня ничего не реагировало. Ленька и поверил. Стал за мной ходить. Да я больно хитрая оказалась, заметила. Вопросы стала глупые задавать (тут Ленька покосился на меня мутноватым взглядом), ну он и решил, что и правда. И приборчик изъять надо. А когда я пошла на понт брать, то вообще все ясно стало. Тут Саша, остававшийся во время разговора кристально свеженьким — начальник все же, выпроводил Леньку, и шутливо сказал:

— Приборчик на стол, конфискуем!

— Мне уже не смешно, — прошептала я. — На весь магазин, паразит, опозорил.

— Глупости не говори! — ответил Саша, наливая мне вторую чашку кофе. На этот раз без коньяка. — Ты и не подозреваешь, к чему наши покупатели привычны. На такие мелочи уже и внимания не обращают. А ребят наших ты тоже пойми, — извиняющимся тоном пропел Саша. — Грабить наш народ любит. Для них все их, что плохо лежит, надо взять, а тут полные полки добра, аж глаза разбегаются, и все можно взять, потрогать, иногда — даже попробовать! Кажущаяся легкость: взял и понес. А вещей дорогих, да малых в магазине много. За примером далеко ходить не надо: ты девушка, тебе объяснять не надо, чем плохая косметика от хорошей отличается, и как это престижно дорогой помадой или тушью блеснуть — а денег нет! Так чего только не придумывают — и карманы фальшивые пришивают, и в рот суют… детям в карман суют — как бы дете несмышленое, подхватило. Ловим, да только ведь не всех — как увидели недостачу, так и ахнули. А тут ты и подвернулась со своей мстительной «тетенькой». Кстати подвернулась, как раз под горячую руку. Вот мой Ленька и разошелся: это же какая гордость для парня, недавно на работе, а воришку поймать, еще и рецидивистку. Ты, только, друг душевный, не вздумай мой магазин теперь кругами обходить, а то я тебя знаю! Сам за этим прослежу, а если что, за уши в мой магазин затащу. Клиентка ты неплохая, так что терять тебя — терять прибыль для супермаркета. А Ленька язык прикусит, не бойся, и твою старушку мы проучим!

— Не надо, — кисло ответила я. — Ну ее!

— Димка говорил, парень у тебя новый. Вроде как богатый, — начал Саша.

— Да, только вот один недостаток — мамаша у него классная! И меня — терпеть не может. «Воровка» — это явно ее рук работа. Не смейся!

— Да и не смеюсь я, плачу, — ответил Саша. — Я-то, как со своей женой разводился, тоже столько грязи повидал! И от нее, и от родни ее. Даже чуть не спился. Алла помогла. Так ее теперь разлучницей называют, хоть и встретились мы уже после развода. И мать моя как первый, так и второй брак в штыки приняла, теперь с «обиженной женой» обедами обмениваются, а ведь раньше были страшнейшие враги!

Так что — понимаю. И сочувствую. Знаю, как тебе сложно.

— Надо мне с твоей Аллой начать семинар по обмену опытом, — грустно усмехнулась я.

— Ах, Рита, Рита, странный вы народ, бабы. Ну, никак мне не понять — зачем сами себе проблемы устраиваете? Я тоже хотела бы знать… Но Максиму о магазинном приключении не рассказала.

15

С занятий я пришла рано. В первый день работать никто особо не стремился, семинар по психологии и вовсе отменили (наш любимый профессор укатил на симпозиум, а мы и не расстраивались, помахав ему ручкой и пожелав симпозиуму затянуться.) Тем более, что именно от этой лекции толку было мало. Наш милый, не совсем состоявшийся ученый витал в облаках, рассказывая нам возвышенным тоном немыслимые вещи, а мы тихо подремывали, или потихоньку разгадывали под партой кроссворды. Записывать всю эту чушь не имело смысла — на экзамене все равно не понадобится. На сессии придется обложиться книгами и надеяться, что именно в этом издании написано то, что нужно профессору. А так, судя по рассказам высших курсов, случалось редко. Дома я выпила чаю, пытаясь выгнать из всего тела засевший там холод, посмотрела на двери ванной, но решила, что не стоит, оделась как на северный полюс, и села за компьютер. В комнате было около 15 градусов. Называется, топят! Вспомнив, сколько с меня за это дело берут, я закусила губу и бросилась на клавиши, как будто виноваты во всем именно они.

«Я стояла рядом с проснувшейся Анлериной и удивлялась туману в ее синих глазах. Опухшие, едва раскрывавшиеся веки говорили о проведенной в слезах ночи, а медленные движения о том, что она продолжает переживать и сейчас. Окунувшись в прохладный бассейн, расположенный в соседних покоях, девушка едва успела прийти в себя и одеться, как вошедшая Хлоя доложила о желании Хамала навестить свою невесту. Девушка, скорчив недовольную гримасу, разрешила впустить ожидающего жениха. Хамал был, в отличие от невесты, свеж как огурчик. Его тонкую фигуру обвивали нежно-голубые ткани, что делало юношу еще более хрупким и нереально красивым. Голубые глаза, по их моде, были слегка подведены синей краской, светлые волосы придерживал серебренный обруч, являвшийся единственным украшением, а маленькие ножки обнимали мягкие синие сапожки из изумительно тонкой ткани, от которой его плавная, танцующая походка была еще более пленительной, а шаги — мягкими и пружинистыми.

— Вы расстроены, моя дорогая, — начал он, пронзив девушку долгим, сочувствующим взглядом. — Из-за нашего вчерашнего разговора? Не стоит. Ваш брат не так уж и безнадежен, как может показаться на первый взгляд. Выход есть.

— Что-то не увидела я в вашем рассказе этого выхода, — прошептала Анлерина. — Вы же сами сказали, что мой брат в любое время может стать чудовищем!

— Есть выход, — прошептал Хамал, а я поняла наконец-то, что такое гипнотический взгляд! Его глаза источали мед, и против такого потока сладости устоять не смог бы никто. Но больше всего привлекало к себе внимание ненавязчивое поигрывание тонких, ухоженных рук с маленькой статуэткой, висящей на его шее. — Надо вынуть из Вареона дьявольское семя. А это может сделать маг, очень сильный маг. Такие есть в клане змей, и они помогут, если с Вареоном пойду я!

— Вы пожертвуете собой ради моего брата? — подозрительно улыбнулась девушка, — но это окончательно рассорит вас с матерью.

— Только не надо понимать меня так превратно, моя милая, — ответил Хамал обволакивающим голосом. — Когда-нибудь мне все равно придется пойти на конфликт с матерью, и если это случится ради вашего брата, я буду только рад.

— Одним словом, одно другому не мешает, — иронично ответила Анлерина, с виду полностью приходя в себя. Молодец, девочка, я бы точно так не смогла бы!

— Вы осуждаете меня за откровенность? — не меняя ровного тона, приподнял брови Хамал. Боже мой, сколько в нем обаяния! Вот он, роковой мужчина, тот самый непризнанный гений, который так часто губит нас, женщин! — Но позвольте, друг мой, я мог бы рассыпаться в уверениях своей верности трону, и облить вас горячим желанием помочь наследному принцу! — тон голоса Хамала стал отдавать едва ощутимой горечью. — Вместо этого, отдавая дань вашему уму и проницательности, я раскрываю вам истинные причины своих поступков. Не знал, что лесть так приятна вашему уху, но впредь это учту.

— Вы совершенно правы! — воскликнула Анлерина, схватив жениха за руку. — Простите меня!

— Разве можно на вас сердиться, — мягко ответил Хамал, сжав ее ладонь в своих столь же маленьких и нежных ладонях. — Смотря на вас, я иногда сомневаюсь в правильности своего выбора. Если бы я встретил вас раньше…

— Не надо, Хамал, — девушка, смутившись, вырвала свою ладонь из не слишком цепких объятий и отошла к окну. — Не надо таких слов, прошу вас.

— Но вы и в самом деле прекрасны, душа моя! — воскликнул Хамал. — Прекрасны так, что это становится опасно! Я же не слепой, и вижу зависть в глазах моей матери. Я боюсь, что она поддастся искушению и отравит вас до нашей свадьбы. Моя мать не терпит рядом с собой соперниц, и до вас у нее их не было… Кроме моей несчастной сестры, но она надежно заперта в замке.

— Вы ошибаетесь, Хамал, думая, что на меня так просто одолеет, — ответила девушка, посмотрев на жениха жестким взглядом. — У меня есть кое-какое оружие помимо моей красоты. Я — сестра своих братьев, носительница крови гордого рода и не позволю какой-то выскочке заморочить голову моему отцу, — внезапно спохватившись, девушка осеклась. — Простите, она же ваша мать…

— Она — тот близкий человек, которого я не выбирал, — холодно ответил юноша. — Но я не считаю, что ей должен. Воспитывая меня, она отдавала свой долг родителям, воспитывающим ее. Этот же долг я отдал бы своим детям, если бы не принял служение, а теперь отдам людям, которым призван помогать. Таков порядок в этом мире и не нам его менять. Моя мать разорвала узы нашей любви еще в моем детстве, других уз у нас не образовалось. Она всего лишь для меня жена моего отца.

— А ваш отец? — осторожно спросила Анлерина.

— Я любил его, — после некоторой паузы ответил юноша, несколько помрачнев. — И я подозреваю, что именно моя мать отправила его в тот мир. Поэтому я прошу вас быть осторожнее…

— Она не посмеет! — воскликнула Анлерина.

— Не знаю, — честно ответил юноша, поднимая на девушку мягкий взгляд голубых глаз. — Власть развращает, а она дорвалась до власти.

Поэтому я прошу вас более не играть с Манрадом. Моя мать испытывает к советнику… определенную слабость. И уже кидала мне намеки, что вы недостойно ведете себя в присутствии некоторых мужчин.

Успокойтесь! — Хамал легким жестом остановил готовые сорваться с губ Анлерины слова. — Я не осуждаю вас, даже в мыслях не было! Но я предупреждаю — Сарадна очень остро относится к любому посягательству на свой авторитет, а вы сейчас занимаетесь именно этим. Простите меня, я знаю, прекрасно знаю, что не мне вас учить. Вы умная девушка, в некоторых вещах гораздо умнее меня, но я боюсь за вас, боюсь последствий вашего бесстрашия! Я чувствую, что вы и в самом деле ненавидите Манрада, я понимаю, почему, знаю, что вы играете с ним, чтобы досадить моей матери.

— Много на себя берете, Хамал, — ледяным тоном сказала девушка.

— Мне сложно быть откровенным, — ответил ей жених. — Я не привык говорить правду без прикрас, без того, чтобы мягко подыгрывать собеседнику, его честолюбию. Я всегда добивался своего так ловко, что часто люди этого не замечали. Но с вами я не могу играть в эти игры. Я ваш друг, и всегда буду говорить вам правду, даже если она вам не нравится. Хотите досадить моей матери? Делайте это немного хитрее…

— Как? — заинтересовалась девушка, и мне на мгновение показалось, что она запуталась в паутине. А пауком был Хамал.»

Я замерзла так, что начала дрожать. Выключив компьютер и подув на ледяные руки, я направилась на кухню за очередной порцией горячего чая. На чай примчался и Максим, с порога крикнув мне:

— Привет!

— Привет, — прошептала я, целуя Максима в холодную щеку. — Зима началась!

— Ритусь, пошли на санках кататься! Я чуть не поперхнулась чаем:

— Максим, э… мы, как это, ну… уже из этого возраста выросли…

— Плевать я хотел, из чего мы там выросли! — ответил Максим, обнимая меня за талию. — Ритка, не будь ханжой! Скоро уже стемнеет, чего нам бояться! Я сглотнула и… согласилась. Кстати, не пожалела! Санок у нас не было, но вполне сошел кулек из соседнего супермаркета… Мой вам совет, если вам даже девяносто, берите за шкирку своих родных и вперед на горку. Не пожалеете!

16

— Максим, — зевая прошептала я, пробуя приготовленный любимым завтрак. Максим сдержал обещание и теперь баловал меня своей стряпней. Кстати, совсем не плохой. — Знаешь, что я подумала…

Кажется, эта Анлерина в моем сне влюбилась в этого… как его… Манрада. Максим удивленно поднял брови:

— Что тебе сказать? Я пришел к совершенно другому выводу… Как бы там не было, но Манрад гораздо лучше твоего Хамала.

— Во-первых, он не мой, во-вторых, Хамал слишком хитрая бестия. Не люблю таких. Посмотрела на часы и встрепенулась:

— Слушай, ну почему на работу и учебу надо вылезать так рано!

Холодно же! И спать хочется!

— Счас согрею! — промурлыкал Максим.

— Даже не подходи! — ужаснулась я. — У меня такой преподаватель, страсть как строгий! Не впустит! Да и вообще… кому-то деньги для семьи зарабатывать надо…

— Ритусь, меня изумляет твое корыстолюбие, — заметил Максим.

— Да… А кто мне на маслице заработает… На тортики… А то на диету… вынужденную… сесть придется. А страсть как не хочется, — я зевнула и сладко потянулась. — И вообще — тебе не привыкать… Так что не строй оскорбленную невинность и пошли одеваться! Кстати, забыла вам сказать, что я теперь стала барыней, и в институт ездила на великолепной максимкиной машине. Ну и пару раз схлопотала от соседки завистливый взгляд и сплетни на тему: «Не венчаны…» Кого сейчас это волнует? Мне просто было хорошо с Максимом, и пока этого хватало. Да и что-то подозрительно часто стала нам на пути попадаться соседкина дочурка. Да глазки моему Максиму строить… а мамаша ее частенько останавливала нас в подъезде, чтобы рассказать, какая у нее доча замечательная. Максим потом смеялся, а я дулась, пряча ревность.

— С чего ты взяла? — спросил в машине Максим.

— Ты о чем? — сонно ответила я вопросом на вопрос, пристегивая ремень.

— О Анлерине и Манраде.

— Максим, ну в кого ты такой наивный? — засмеялась я. — Явно не в маму! Понимаешь, если женщина так пылко ненавидит, значит, на самом деле — любит, но разум ее кричит, что любить этого человека нельзя, вот она и сопротивляется. А этот Хамал для нее вообще никого интереса как мужчина не представляет. Она знает, что он должен сдерживать себя в руках, поэтому и не опасается.

— Что-то мне твоя заботливость начинает казаться подозрительной! — сощурил глаза Максим. — Значит, ты меня не сильно любишь? Может, подеремся?

— Я не в твоей весовой категории, — огрызнулась я. — Глупышка, я люблю тебя, признаю это и прекрасно осознаю свое чувство. Зачем мне ему сопротивляться? Ну холодно же как, Господи!

— Ритка, давай тебе шубу купим! — предложил Максим, включая печку.

— Да ты что, издеваешься! — воскликнула я. — Ты хоть знаешь, сколько она стоит! А весит? Это ж надо на себе такие тяжести таскать — в ней с горочки не проедешься! А ухаживать за ней кто будет! Мне что, с нее пылинки сдувать, да молей гонять! Нет, Максим, уволь от такого геморроя.

— Ты меня поражаешь своей непрактичностью! — усмехнулся Максим.

— Что? — взвилась я. — Домой без нового диска чтоб не являлся! Раз тебе нравится подобное обхождение, прошу пожалуйста. Будем вас, господин, обдирать как липку, что бы не зазнавались!

— И когда тебе его смотреть? — иронично ответил Максим. — Сначала к семинару будешь готовиться, потом свое сочинение писать, а на меня, особо нуждающегося в женской ласке…

— Счас заплачу! — протянула я. — Самый тот, чтобы жаловаться… У меня до сих пор после вчерашних горок мягкое место побаливает…

— Сегодня будем мазью мазать, — ответил Максим, останавливая машину.

— Пошляк! — гордо протянула я, целуя милого в губы. — Смотри там, на работе за девочками не бегай!

— Я только за одной бегаю… — улыбнулся Максим, закрывая за мной дверь. — И она не на работе. Настроение у меня было отличное, и даже недовольная Ленка в коридоре его испортить не смогла.

— Привет, не с той ноги стала? — спросила я.

— С Димкой разошлись, — чуть не плача ответила подруга.

— Да ты что? — искренне удивилась я, слегка чувствуя свою вину. — Новый год вместе встречали…

— Вместе, — рыдала Ленка, размазывая по лицу слезы. Я поняла, что мне в ней не нравилось — впервые я видела ее ненакрашенной. — А как домой меня отвозил, так и ляпнул, что это наш последний вечер, как пары. Ритка! — внезапно вцепилась в меня она. — Поговори с ним! Он тебя слушает…

— Лена, извини, но здесь без меня, — мрачно ответила я.

— Это все ты, — вдруг прошипела Лена, меняясь в лице, — как ты с Максимом сошлась, так Димка с катушек и слетел! Ленка развернулась и полетела по коридору, а я впервые поблагодарила судьбу, что мы с ней не в одном потоке. Только разборок мне и не хватало. Зато с Димкой — в одном. Я вспомнила тот разговор перед вечеринкой, и мне стало страшно. Что теперь делать?

Как себя с Димкой вести? Я вдруг вспомнила, что вчера Димки в институте не было, может, и сегодня не будет и пронесет… Не пронесло… Весь следующий день на переменах мы играли в игру — кто кого. Димка все порывался со мной поговорить, а я делала все, чтобы этого разговора не состоялось. Мне надо было подумать… Домой я вернулась в пустоту. Максима еще не было, и я, забыв о еде, села за компьютер. Надо было вытеснить тревогу хоть какой-то деятельностью.

«Видимо, уже прошло много времени с ультиматума Дала. Бранеоны, раскинувшись то тут то там по зале, уже явно устали перебрасываться ленивыми фразами и откровенно скучали, посматривая на забаррикадированные двери. Было видно, что решение Дала им не по душе — хотелось либо на улицу, либо почесать кулаки прямо на месте, но железная дисциплина продолжала их держать в жесткой узде. Так часто, как теперь они не мылись никогда, так долго, как теперь, они не спали с колыбели. И это утомляло… Сам Дал сидел у камина и помогал Вихрю перевязывать раненого.

Раненому явно не нравился процес перевязки, и я даже понимала почему: сиделка ему не нравилась. А зачем ему какой-то мрачный Дал, если у этого симпатичного молодого человека была подружка с улиц квартала, молоденькая и смешливая, та самая, что теперь ожидала за воротами. Раздался громкий стук, и в зале все мигом стихло. Дал, медленно поднявшись и сопровождаемый настороженными взглядами, прошел к двери. Я понимала всеобщую настороженность. С одной стороны, они не хотели новой ссоры, с другой — не могли оставить без внимания смерть своих друзей, но и оставлять так, как есть было глупо — все понимали, что проблему надо решать, а затягивать не стоит. Вихрь, поднявшись вслед за своим господином, встал за его спиной, вызвав на лице Ланса недовольную гримасу: молодой человек явно ревновал. И в этом мире это почему-то не считалось показателем „голубизны“, как в нашем. На улице шел дождь. Не такой, как в ночь приезда Вихря, а холодный, пронзительный, в сопровождении воя столь же холодного ветра. Но погода не волновала ни гостей, ни медленно сошедшего по ступеням хозяина. А ведь много здесь набралось — все соседние улицы были заполнены многоголовой толпой, той самой толпой, что недавно убивала бранеонов или смотрела на их смерть.

— Я слушаю! — мрачно начал Дал, и его голос пронесся над толпой, увеличенный силой магии Вихря.

— Я слушаю! — повторил Дал, не дождавшись ответа. Толпа расступилась и перед Далом вежливо положили три тела умерших в схватке бранеонов. Ничего большего, чем сделали люди, сделать было нельзя: тела были тщательно омыты, облачены в дорогие одежды и покрашены в соответствии со всеми традициями (и откуда я только знаю их традиции… будто не на первом погребении присутствую). Их оружие, начищенное до блеска, положили рядом. Но меня лично волновало не оружие — какое там оружие, если рядом с телами из мрака выступали прозрачные фигуры людей. Странных людей. На их лицах застыл покой, столь неземной, что мне стало страшно от чувства зависти, пронзившего все мое существо — потому что ни в моем, ни в этом мире никому из живых не суждено было испытать такого покоя. Но в этот же миг, разорвав пелену моих чувств, взмахнули сзади два огромных черных крыла, приведения исчезли, и я вновь увидела этот мир таким, как всегда, а свою душу — обычной душой, которой не нужно было никакого неземного покоя. Мысленно поблагодарив невидимого ангела смерти за заступничество, я вновь перевела взгляд на тех, ради которых, несомненно, я здесь находилась.

— Где еще два? — спросил Дал, когда носилки осторожно внесли внутрь выскользнувшие из-за его спины люди.

— Они еще живы, Дал, — сказал вышедший вперед жрец, мой „любимый“ поэт, и его взгляд скрестился с взглядом бывшего захра в немом поединке. — Но связь душ с их телами очень слаба. Их было опасно вести сюда.

— Где виновники? Толпа молча расступилась, и Дала невольно перекосило от того, что он увидел. Дорого далось этим людям их преступление, тяжело им отомстили. Дал посмотрел на Вихря, уловил легкий кивок друга, и начал свою речь:

— Вы сделали все, чтобы исправить содеянное, но ничего, чтобы его предотвратить! Если это повторится, я приму более действенные меры и прежде всего пострадаете вы сами. Запомните! Ваше беззаконие уже почти превысило степень терпения короля. Не будет нас, не будет квартала, не будет ваших домов, не будет вашей свободы. Это не значит, что оставив свое беззаконие вы стали беззащитны перед нашим.

Я сам рассмотрю любую вашу жалобу на счет поведения моих людей, сам накажу виновных. Не вы, я! Он еще долго говорил, но я не слушала. Может те, кто лежал сейчас на мостовой, и виноваты, но больше всего виноват жрец. С ненавистью вглядываясь в лицо поэта, я жалела, что у меня нет тела. Жалела, что не могу его ударить, впиться в его лицо ногтями. И я даже не могла подойти к нему — жрец нацепил на себя какой-то амулет, который заставлял меня держаться на расстоянии. Он учился, но и я учусь!

Почему мне сейчас казалось, что моя ненависть это не только обида за Дала и умерших бранеонов? Будто этот жрец когда-то сделал что-то и лично мне… Но вот что?»

Максим в тот день пришел поздно. Зато как раз к подготовленному мной ужину, когда я уже закончила готовиться к семинару.

— Рита, ты меня разбалуешь! — усмехнулся Максим, пережевывая мое мясо. — День сегодня был — ужас! На работе канализацию прорвало. Девчонки орут, сантехники ехать не спешат, а нам надо технику от сырости спасать. А вонь какая, хоть ты беги! Окна все пораскрывали, а толку почти никакого… Завтра не знаю, что делать будем. Канализацию вроде починили, но везде такой бардак, что диву даешься. Представляешь, дерьмо дерьмом, а сколько неприятностей!

— От дерьма всегда одни неприятности, — усмехнулась я, вспоминая внезапно вспыхнувшую димкину страсть. — А на счет запаха — ты мне не рассказывай! От тебя несет на километр, я аж тут чувствую. Так что, поел — и в ванну! Одежду стирать придется…

— Ритунь, я ее дезиком…, - усмехнулся Максим.

— Каким дезиком! — воскликнула я. — Дезик это только новая вонь на старую, кто воняет лучше! Да и пятно вон какое, его ты тоже дезодорантом…

— Рита, хватает у меня костюмов…, - ответил Максим. — Я же от матери привез. Потом постираешь. Сегодня удели время пострадавшим… Я диск привез. Фантастику. Знаю, что любишь! Пойдем смотреть…

— Максим, ты чудо! — взвизгнула я, схватившись за диск и пулей бросившись к компьютеру.

— Будто я и не знал…, - хмыкнул за моей спиной Максим, доедая ужин.

17

Четверг. День семинаров, а значит, деления на группы. На мое счастье, именно в мою группу Димка и не попал, поэтому объяснение отошло на неопределенное время. На переменах меня спасала вездесущая Катя, которая, хоть я ничего и не рассказывала, быстро смекнула, в чем дело. Но я отлично понимала, что так долго продолжаться не может.

Понимала, не отвечая на димкины звонки, понимала, бегая от него по коридорам. Понимала, но не знала, что ему сказать. Да и что толку в словах? Димка отлично знал о существовании Максима, знал, но все равно продолжал подбивать клинья. Он упрям и слова тут не помогут. И разговаривать с ним зря. Он всегда добивался своего, всегда! И это «всегда» вселило в него уверенность, что так будет и сейчас. Димка просто не знал, что такое проигрывать, и знать не хотел. Одним словом, и в этот день мне удалось-таки избежать объяснения.

Едва живая пришла я домой в часа два, поела и вновь села за компьютер — надо было до прихода Максима записать свой сон. Я уж и не заметила, как эти записи стали традицией. Если честно, то я даже не знала — читает ли написанное Максим. Наверняка читает. Однажды, проснувшись ночью, я не обнаружила его рядом и, пройдя на кухню, увидела Максима, склонившегося за компьютером. Я не стала его тревожить, вернувшись в постель. Что-то странное было на его лице и это «что-то» почему-то походило на жгучий стыд.

«Анлерина вновь куда-то собиралась и, судя по уже знакомому мне плащу, перчаткам и маске в руках, собиралась она на встречу с братом. Только вот в прошлый раз в ней ощущалась радость, а теперь на ее лице было написано смятение. Видимо, слова Хамала все же ее задели. Встреча началась, как и в прошлый раз. С протяжным стоном бросилась Анлерина в объятия брата, чуть всхлипывая на его плече. Я ее понимала — наверняка холодно и одиноко ее сердцу в этом огромном дворце, где нет места ни дружбе, ни сочувствию, лишь соблюдению приличий и хитро сплетенным интригам. Я знала, что у Анлерины, по сути, и подруг-то не было. Может, поэтому Хамал так быстро ее очаровал? Может, поэтому она решилась, и после нескольких фраз тихонько прошептала:

— Тебе надо уходить, бежать из этой проклятой столицы! Она всем нам принесла только боль! Слегка отстранившись, Вареон посмотрел на сестру и тихо спросил:

— Почему?

— Один человек сказал мне… что в тебе заложено черное семя, и если не выполнить определенные условия, то…

— Я знаю, что произойдет! — воскликнул Вареон слишком громко, и встревоженная Ниара попросила принца быть потише. Все же их могут услышать. Но трагедию уже было не остановить. Анлерина, попятилась назад, и упала бы вниз, если бы телохранительница не остановила ее у самого края ниши:

— Значит, это правда? — Вареон молчал. Выпрямившись, как стрела, он так и остался стоять на своем месте. — Значит, это ты? То, что произошло потом, сложно описать, но легко почувствовать даже в темноте. Вареон, воспылав гневом, сжал кулаки так, что захрустели суставы. Видимо, он очень старался взять себя в руки, но произнесенные сквозь зубы слова выдавали его смятение:

— Я никогда не поднял бы руку на своего брата, свою любимую и родителей своего лучшего друга! Если моя сестра мне не верит, то я пришел сюда зря! Анлерина мелко задрожала, когда ее брат развернулся и, подойдя к потайной двери, открыл черный квадрат в сплошной до этого стене. Его силуэт уже почти исчез в темноте, когда принцесса не выдержала и со стоном попросила:

— Вареон, не уходи! Прошу тебя, не уходи так! Юноша остановился, его плечи слегка поникли, но еще шаг, и проход бесшумно закрылся за его спиной. Анлерина, словно сообразив, как сильно она обидела и без того побитого судьбой брата, отчаянно зарыдала, и Ниара, прижав ее к себе, почти силой втолкнула ее в проход.

— Может он еще вернется! — плакала принцесса. — Я дура, дура, что усомнилась в нем даже на мгновение. Вареон, прости меня, умоляю, прости!

— Он ушел, принцесса, — тихо ответила Ниара.

— Нет! — продолжала плакать девушка. — Нет!

— Он ушел, — продолжала увещевать ее Ниара, ведя по тайному проходу. Вместе с другими телохранителями Ниара раздела дрожащую принцессу и заставила девушку выпить успокаивающий отвар. Лишь когда Анлерина заснула, телохранительницы осторожно покинули ее покои.

— Что с ней? — спросила Анела, и Хлоя взглядом поддержала вопрос подруги.

— Она виделась с братом, — ответила Ниара, подбрасывая в камин что-то плоское и черное. — Кто-то напел нашей милой Анлерине, что Вареон, под действием черной магии, и в самом деле убил своего брата. Свои подозрения девушка высказала принцу, а вы же знаете, какие антрионы гордые! Боюсь, после этого принцесса брата долго не увидит.

— Ты веришь в это? — спросила Хлоя.

— После реакции принца — нет, — правильно поняла вопрос Ниара. — Либо Вареон и в самом деле неплохо играет, либо он был сильно оскорблен словами сестры. Но нам не помочь Анлерине. Сомневаюсь, что он еще раз придет на встречу.

— Ты уверена? — спросила Анела, и вопрос повис в воздухе.

— Я ни в чем не уверена, — ответила Хлоя после некоторой паузы. — Кроме того, что так быть не должно…»

Вечером я сжалась в объятиях Максима, но не могла забыть лицо страдающей Анлерины. Эти сны и в самом деле сильно меня задели.

Почему-то происшествия во снах стали казаться важнее всего, даже Димки. И вдруг у меня перед глазами все поплыло:

— Рита, Рита, услышь меня! — я задохнулась, закрыв уши ладонями, только бы не слышать голос Александра. Но он сочился через пальцы и раз за разом проникал в мой мохг:

— Рита, Рита! Ты последняя моя…

— Рита! — встревожено кричал где-то Максим. — Рита, ты что, родная!

— Максимка, мне страшно, — заплакала я, выпуская наружу дневное напряжение. — Максим, что же это!

— Рита, верни, верни его… — затихала где-то вдалеке мольба Александра. — Верни… Я чувствовала, как тот мир начинал вертеться вокруг меня, засасывая меня в воронку. Не так, как раньше, а гораздо страшнее. Потому что это был не сон. Потому что только руки Максима удерживали меня на грани. Потому что я понимала, что-то происходит, и не могла этого остановить.

18

— Рита, хватит от меня бегать! — услышала я голос сзади, и поняла — все же попалась. Не избежать мне сегодня скандала. А уж воображала, что пронесло, что, если вышла уж на морозный воздух, встретилась лицом к лицу с наконец наступившей зимой, то и разговор с Димкой отложился хотя бы до завтра. Счас! Мой друг детства все же перекрестил сегодня наши дорожки…

— Дима, ты понимаешь, что делаешь глупость? — медленно спросила я, с тоской поглядывая на запорошенный снегом парк. Нет, ну сволочь же этот Димка, испортить такой красивый день бессмысленным спором! Я посмотрела на его лицо, на решительно сжатые губы, и слова застыли на моих губах: что толку говорить, если он и не намерен слушать, лишь требовать! Но говорить что надо — Димка ждет. Идет рядом, то и дело бросая на меня вопросительно-настороженные взгляды, и ждет…

— Понимаешь, что смешон? — спросила я, чувствуя, как поднимается по позвоночнику горячая волна раздражения. С одной стороны мне не хотелось обижать Димку, друг все же, с другой…

— Не понимаю, — упрямо нахмурился Димка. — Понимаю другое.

Человек, который много для меня значит, делает глупость, и ставит себя в глупую ситуацию, а я единственный, кто хотя бы пытается это исправить. И меня же после этого называют смешным! Пусть так, но я скажу все, что думаю о тебе и твоем… парне! Этот Максим тебя недостоин, и ты это прекрасно знаешь, почему тогда за него держишься?

— Любовь зла… — пыталась я обернуть разговор в шутку. Не помогло…

— Где же она, твоя любовь? — усмехнулся Димка. — Где была его любовь, когда он тебя оскорблял перед друзьями! Знаешь же, что будь я на его месте…

— Не вмешивайся, — вспылила я, но мой пыл заметно остудила спрятанная под снегом замершая лужа. Едва не упав, я все же удержала равновесие и жестом отклонила предложение Димы помочь. — Это мое с ним дело.

— И мое тоже.

— Да где ты раньше был? — не выдержала я, ожидая, пока зажжется зеленый свет на перекрестке. — Почему так взбесился лишь с появлением Максима?

— Я думал, ты поймешь… — смутился Дима.

— Что я пойму? — взорвалась я, уже себя не контролируя. — Что ты ждал меня, а между делом развлекался сначала с Олей, потом с Наташей, потом с Ингой и Леной. И это только те, кого я знаю! Почему ты не говорил мне раньше о том, что чувствуешь? Теперь поздно, Дима, и мы оба это знаем! Так зачем травишь душу и себе, и мне! Зажегся зеленый свет, идущая рядом бабушка посмотрела на нас с видимым любопытством, а мы быстро перенеслись на другую сторону, прямо к базару.

— Мне все равно, что ты думаешь, Рита, — упрямился Димка. Баран несчастный! — Я докажу тебе, что он не достоин такой девушки, как ты. Я всего лишь ждал, пока ты созреешь. Не для постели, а для женитьбы. Подумай об этом, Рита. Подумай, что может дать тебе Максим, а что я. Я уверен, что Максим станет лишь временным явлением. Как мои романы для меня. Я подожду. Я умею ждать, ты знаешь. И я не буду за тобой бегать, не надейся, я просто подожду, пока ты сама все решишь, сама придешь. Я уверен, что, в конце концов, выбор будет в мою пользу, а не в его. И ты придешь ко мне.

Только знай, после этого я не отпущу тебя никогда.

— Почему ты думаешь, что Максим меня отпустит?

— Ты сама не выдержишь, Рита, — усмехнулся Димка. — Ты ненавидишь слабых мужчин, а Максим слаб. Я еще не совсем понимаю, в чем, но он слаб.

— Дима, я повторяю, это не твои проблемы.

— Неужели ты не видишь, что он сумасшедший? — утратил вдруг Дима свою обычную невозмутимость. — Это испокон веку было — сын у башмачника без сапог. Так и у психологов-психиатров дети — без ума. Потому что другим отдают, а про своих забывают.

Я стояла с Димкой напротив костела, смотрела на запорошенный снегом серебристый купол с крестом и кусала губы. Прав, Димка, прав, но что я могу поделать?

— Я люблю его, — наконец выдавила я, тихо так выдавила, беспомощно, но почему-то моя беспомощность передалась и Димке. Мой бравый дружок как-то в один момент сник и посмотрел на меня грустными, собачьими глазами. — Не понимаешь? Поэтому могу снести от него что угодно. Что мне прикажешь с этим делать?

— А я тебя люблю, — кисло ответил Димка. — Что прикажешь делать мне? Смотреть, как он тебе жизнь коверкает? Как ты худеешь на глазах, бледнеешь? Рита, почему? Почему ты так наивна? Так…

— Дима, перестань, ты терзаешь зря и себя и меня. Понимаешь?

— Да все я понимаю! — отмахнулся Димка. — Но если обидит — ты знаешь, к кому идти.

— Знаю, Димочка, все знаю, — мягко ответила я, совершенно приходя в себя. Роли поменялись — теперь Димка выступал, как проситель, а не как нападающий, и мне стало жаль этого красивого, гордого мальчишку, попавшего в глупую ситуацию. Отчасти по моей вине… — Да только разные это вещи — чувства и разум. Понимаешь? И всем ты для меня хорош — и умен, и красив, но сердце я отдала Максиму. Здесь ничего не поделаешь… Почему ты не слышишь?

— Ты поймешь, поймешь, Рита, — упрямо продолжал гнуть Дима. Но вот он ушел, и я, с облегчением вздохнув, направилась домой. Но разговор не выходил у меня из головы. Удалось-таки Димке смутить мою душу: как сильно не любила бы я Максима, но и Дима был в чем-то прав. Иногда с Максимом сложно. Однако, это единственный человек, который меня понимает до конца, чего не дано даже Димке. И осунулась я не из-за Максима, а из-за своих снов. Максим меня спас… Придя домой, я, не включая света, долго стояла у окна, любуясь на ночной город. Сегодня мне, как часто в последнее время, не хотелось думать, только довериться судьбе и слепо идти вперед. Опять мой разум кричал караул, а интуиция мирно почивала в покое. Кто из них прав? Сердце или разум? Разум или сердце? Еще и этот последний сон, сон, который многое закончил… Что, если я больше не нужна буду Максиму? Что, если наш реальный роман закончился так же, как закончилась повесть о Вареоне в нереальном мире? Может, не писать?

Сказать, что мне больше ничего не снится? Придумать другой финал, как советуют в случае кошмара психологи? Обманывать Максима и жить этим обманом? Не могу, не буду! Я села за компьютер. Хоть и не хотелось.

«Этот сон был сумбурен, и события в нем текли слишком быстро.

Наверное, из-за избытка эмоций. Помню, что начался он, как и часто в последнее время, с принцессы. Я едва узнала Анлерину — как подурнела девушка с момента нашей последней встречи, если это можно было назвать встречей. Она сильно похудела, стала тонкой, как тростинка, а ее живые глаза с золотыми когда-то искорками пожухли и стали блеклыми и безжизненными. Я смотрела на нее, и передо мной в легкой дымке быстро протекающего времени пролетали частые посещения обеспокоенного Хамала, многочисленные визиты посланцев короля, и даже несколько встреч принцессы с Манрадом. Все приходили с дорогими подарками, старались вызвать улыбку на ее губах, но внезапно погрустневшую красавицу ничего радовало. Пока в один прекрасный день все не изменилось… Помню, что за окном лето уже расцвело пышным цветом и огромное, умытое росой красное солнце поднималось над неровной линией городского горизонта. Я увидела Анлерину, стоявшую на балконе.

Бездвижный ее взгляд был устремлен на раскинувшуюся перед замком столицу. Она уже не была той неживой куклой, что в начале моего проклятого сна. Ее глаза, тогда безжизненные, теперь, казалось, жадно пили солнечное золото, наполняясь лихорадочной уверенностью, будто она мысленно себя к чему-то подготавливала… Анлерина выглядела в тот момент глубоко погруженной в свой внутренний мир, но это мое ощущение оказалось ложным: стоило только раздаться тихим шагам, как принцесса в мгновение ока ожила, повернулась навстречу невидимому мне гостю, и с облегчением спросила:

— Принесла?

— Да, — прошептала Ниара. — Но не думаю…

— Я не просила тебя думать, — ответила принцесса, отнимая у телохранительницы сверток. — Ты понимаешь, что это мне сейчас необходимо?

— Только это меня останавливает, моя госпожа, иначе бы я…

— …предала меня? — зло спросила принцесса, разворачивая принесенное. Я с любопытством подплыла к девушке, но не увидела в заветном свертке ничего, кроме двух аккуратно сложенных нарядов свободных: серых закрытых платьев до пят, того же оттенка плащей и двух пар грубых башмаков на деревянной подошве.

— Иногда и предательство бывает на благо, — невозмутимо ответила телохранительница, снимая свою одежду и облачаясь в один из принесенных нарядов. Надувшаяся принцесса последовала ее примеру. — Почему бы госпоже просто не сказать мне, где Вареон? Я могла бы позвать его…

— Он не пойдет, — ответила принцесса, вынимая из волос дорогие заколки и убирая с помощью тонкой ленты пушистые кудри под тугой хвост.

— Но можно попробовать, — возразила Ниара, пряча в складках платья кинжал.

— Ты плохо знаешь наш род, — усмехнулась принцесса, одевая плащ. — Мы упрямы, и ничьи слова в нашей ссоре не помогут. Вареон обижен на меня. Только личная встреча способна это изменить, встреча, но которую он добровольно не пойдет…

— Можешь мне не рассказывать о вашем упрямстве, госпожа, — пробубнила Ниара, но преобразившаяся в свободную Анлерина лишь мягко улыбнулась.

— В городе я тебе не госпожа. Так будет безопасней. Ты приготовила лошадей?

— Приготовила, — мрачно ответила телохранительница. — Пришлось употребить все свое обаяние, чтобы уговорить конюшего, только вот теперь начинаю думать, что лучше бы он не согласился… Анлерина не слышала подруги, открывая тайный проход, или, скорее, не хотела ее слышать. Как бы там ни было, но вскоре мы уже все трое вышли на улицы города и смешались со снующей вокруг толпой. Анлерине и ее служанке не было легко: если машиной трудно в толпе управлять, то представляете, как там хорошо ехать на коне в конский час пик, при том, что этот самый конь считает себя умнее хозяина, и часто везет не совсем туда, куда надо? В городской суете Анлерине явно приходилось непросто, привычной к подобным эксцессам Ниаре, гораздо легче, но последняя все равно не была довольно успехом: ее полускрытое капюшоном лицо все более мрачнело, и вовсе не из-за усиливавшейся с каждым мгновением жары, а из-за приближения к подозрительно знакомому кварталу… Оказавшись на месте, Анлерина огляделась, осторожно опустив на плечи капюшон. Прикусив губу, девушка спешилась, отдала Ниаре повод своего коня, и вошла в один из ближайших магазинчиков. Из-за снующей вокруг нее толпы я не осмелилась пойти вслед за своей подружкой, да и не было в этом необходимости: вскоре дверь магазина распахнулась, оттуда вылетела подозрительно раскрасневшаяся Анлерина, а за ней — дородная дамочка, испускающая целый водопад отборных ругательств, из которые я только и разобрала, что „шлюха бранеонов“. Девушка, покраснев от стыда, надела на голову капюшон, стараясь заслониться от летевшей ей в спину брани, и подошла было к своей лошади, как ее грубо схватил за тонкую талию высокий, худой мужчина, шепча ей на ухо:

— Такая красавица, и одна. К бранеонам собралась? Наверняка, воинов развлекать? Ну, ну, не красней, мы еще и не такое видели, и к своим бранеонам ты, несомненно попадешь, только не торопись, милая… Сначала разберемся, чья ты, и что забыла на моей территории… Ну, не смотри на меня так пугливо, детка, с такой смазливой мордашкой мы быстро договоримся, и… после маленькой проверки, пойдешь дальше к своим бранеонам, только уже под моим сопровождением.

— Убери руки! — прошипела Ниара, подтверждая свои слова острым уколом ножа.

— О! Оказывается ты не одна! — захохотал мужик. — Какая у тебя гордая подружка! И тоже красивая… Он сделал знак, и вокруг девушек незамедлительно сгруппировались какие-то люди, а я прикусила губу — не всегда преступники так сильно отличаются из толпы, как я думала. Несмотря на сопротивление, Ниару живенько обезоружили, и, поняв, что пропала, Анлерина тихо сползла в объятия обморока, что очень даже обрадовало похитителя.

— Так и лучше! — прошептал он своему человеку, садясь на лошадь Анлерины и прижимая к себе девушку. — Меньше внимания. А девочка красивая, здесь не договоримся, так не беда: на рынках в Анхеоре таких любят… Мне стало страшно, но, как оказалось, принцессе сильно везло в тот день. Плывя над головами людей и стараясь не спускать глаз с Анлерины, прижатой к груди тощего мужчины, я вдруг увидела неподалеку Дала, пробирающегося через густую толпу. За ним едва успевал Ланс, ругаясь, когда не в меру ретивые граждане смыкались между ним и начальником, а мне казалось, что Ланс и Анлерина — два слепых кораблика на людских волнах, которые должны встретиться, но не встречаются. Мне хотелось крикнуть, привлечь внимание мужчин к принцессе, но я не могла — никогда еще я была столь беспомощной! И в этот миг я почувствовала на себе чей-то взгляд. Оглянувшись, я заметила Вихря, стоящего на ступенях храма Бога Торговли. Маг, широко раскрыв глаза, уставился в ту точку, где была я! Казалось, что он меня видел! Не сомневаясь ни на мгновение, я показала рукой на Анлерину, и о чудо, взгляд Вихря послушался, проследил за моей ладонью, уставился на Ниару, и та, встретившись с магом взглядом закричала, моля о помощи, за что получила коротким ударом в подбородок и потеряла сознание. Вихрь, что-то прошептав, посмотрел на Дала, и тот, словно услышав мага, направился в сторону принцессы.

Вслед за ним, как бы притягиваемые к Анлерине и Ниаре невидимым магнитом, стали продвигаться сквозь толпу рассыпанные по толпе бранеоны. Свора длилась недолго. Бранеонов на площади оказалось гораздо больше, чем „покровителей девиц“, последние тоже зря под мечи лезть не хотели, и поспешили раствориться в толпе, оставив за собой пару трупов и свою прекрасную добычу.

— Она без сознания, — прошептал Вихрь, быстро осматривая принцессу, и на мгновение посмотрев на верх, пытаясь найти меня. Но, видимо, уже не смог. — И не более.

— Вы командир? — спросила Дала очнувшаяся Ниара. Тот кивнул, с некоторым волнением посмотрев на принцессу. — Тогда вы обязаны препроводить нас в замок. Я приказываю. Дал замялся, и на мгновение на его лице отразилась паника, но только на мгновение, которого, впрочем хватило, чтобы вызвать тревогу на лице стоявшего рядом Вихря.

— Мой господин не может оставить квартал без охраны, — попытался спасти положение маг.

— Моя госпожа может снова влипнуть в неприятности, — ответила телохранительница. — И тогда ваш квартал снесут с лица земли, гарантирую. Или мне сказать, кто моя госпожа?

— Не надо, — прошептал Дал. — Я узнал ее.

— Тогда тем более вы должны пойти во дворец.

— Мои люди…

— Мне плевать на ваших людей! — вспылила Ниара. — Вы — бранеон, я — антреонка, вы обязаны подчиняться моим приказам. И я — приказываю.

Вам, и…, этому воину, — девушка показала рукой на Ланса, — сопровождать нас в замок.

— Мой воин…

— Пойдет с нами, — холодно прервала его Ниара. — Это приказ.

— Боюсь, вам надо подумать госпожа, — мягко ответил Дал. — Принцесса, когда очнется, будет не очень-то довольна вашими приказами.

— Вы мне угрожаете? — подняла подбородок Ниара. — Обычный бранеон — антреонке?

— Я предупреждаю. Но вижу, что в вас слепое упрямство победило разум, — смирился Дал. — Только вспомните ваши слова, если дойдет до беды. Дал вздохнул, но более не возражал, короткими приказами составив отряд, сопровождающий его в замок, отряд, в который ни отсутствующий Белен, ни обиженный пренебрежением друга Вихрь, не вошли. Маг, попытавшись возразить, встретил такой взгляд Дала, что все возражения застыли на его губах, в то время, как командир вскочил на лошадь и усадил едва живую, только начинавшую приходить в себя Анлерину перед собой.

— Что делает ваша госпожа без охраны? — спросил Дал у Ниары, косо посматривая на погрустневшего Ланса.

— Много вопросов задаете для бранеона, — ответила девушка, впрочем, через мгновение пожалев о своей резкости. — Я и сама не знаю. Выполняю ее приказы, как вы — мои.

— Понимаю, — прошептал Дал, с облегчением улыбнувшись: немного дальше площади их уже ожидал паланкин. — Более, очевидно, моей помощи не требуется?

— Еще одно слово, и я подумаю, что вы боитесь замка.

— А если и так? — усмехнулся Дал.

— Вы… — Ниара на мгновение замолкла, будто что-то припоминая, присмотрелась к Далу, встряхнула головой, как бы отгоняя глупые мысли, и ответила:

— Мне надоело ваша стеснительность, командир. Вы, и ваш отряд, поедете с нами либо в роли спасителей сейчас, либо под конвоем вечером, и это мое последне слово. Дал чуть побледнел, прикусив губу, стоявший сзади Ланс встревожено посмотрел на командира, но оба молчали, пока черные рабы осторожно укладывали полубесчувственную принцессу на подушки. Ниара, более не желая вступать в споры, села в паланкин, положив голову девушки на свои колени, и острожно, чтобы не потревожить принцессу, дала рабам знак двигаться. Время опять поплыло перед моими глазами, и вот я уже в знакомом дворе, куда только-только внесли паланкин. На ступеньках замка уже ждал сам повелитель. Манрад, взяв по приказу короля принцессу на руки, осторожно понес ее внутрь. Никто бы и не обратил внимания на стоящих поодаль бранеонов, если бы внезапно очнувшаяся Анлерина не провела бы туманным взглядом по окружающим и не протянула в сторону… Дала тонкие руки:

— Вареон, прости, пожалуйста, прости… Дал не выдержал. Подбежав к девушке, он отнял ее от Манрада, прижал к себе и со слезами на глазах прошептал:

— Я простил, глупенькая, давно простил…

— Прости, — вновь прошептала Анлерина, теряя сознание. Это и спасло ее от холодных слов отца:

— Взять его! Ланс, услышав приказ, вдруг побледнел, как полотно, подошел к Манраду и тихо прошептал ему на ухо, тихо, но я слышала:

— И ты, ты ничего не сделаешь? Манрад вгляделся в лицо разгневанного юноши и слегка побледнел:

— Ну так я это сделаю! — прошипел Ланс, сжимая кулаки. — Я клялся в верности своему принцу и разделю с Вареоном его судьбу! Сделаю то, что должен был сделать ты… Вареон не сопротивлялся. Осторожно отдав бесчувственную сестру подбежавшему рабу, он посмотрел отцу прямо в глаза. Тот отвернулся, не выдержав взгляда сына. Принц, прикусив губу, сам отдал свое оружие, дал связать за спиной руки, и уже хотел уйти со двора, как Ланс, подбежав к другу, упал перед ним на колени, обняв его ноги:

— Мы с тобой делили хлеб. Ты помогал мне в бедах, позволь и мне, господин, разделить твое горе. Позволь мне, король, умереть с моим господином!

— Делай, как знаешь, — холодно прошептал Вран, уходя со двора. — Это твой выбор. Все кончилось. Манрад, тяжело дыша, почему-то едва держал себя в руках, Сарадна победно улыбалась за спиной своего любовника, а Анлерину, у которой начался жар, отнесли наверх. И только Ниара не смогла сдержать своих эмоций, тихо шепча:

— О Боги, что я натворила! Принцесса мне никогда этого не простит… Как же я его не узнала, а ведь он предупреждал… Боги, какая же я дура! Время вновь поплыло перед моими глазами. И вот я уже сижу на холодном полу темницы рядом с удрученной парочкой, сижу в полном молчании, не понимая, зачем я здесь. Чтобы увидеть, как они умирают?

Но я не хочу, не могу! Начало темнеть, а они все сидели в разных углах и не решались посмотреть друг другу в глаза. Лишь когда последний лучик солнца погас в маленьком оконце, Вареон решился:

— Два вопроса. Почему ты дал клятву верности опальному принцу?

— Два ответа, — тихо ответил Ланс. — Первый — ты мой друг. Второй — мне стыдно за моего старшего брата Манрада. Я знал, что он был побратимом Бранеона, но это не помешало ему от тебя отвернуться.

Второй вопрос, мой… принц?

— Ты на него ответил, — печально произнес Вареон. — Отец не пощадит меня. Мне жаль, что и тебя тоже. Вновь на некоторое время воцарилась тишина, пока Ланс не спросил:

— Почему ты пошел во дворец? Знал же, что узнают!

— Ты не понимаешь, Ланс… Ниара не слушала возражений, да и не в этом, в сущности, дело… Мне надоело прятаться. В Алиссии твердо считают меня братоубийцей. Даже сестра начала сомневаться… Для чего мне жить? Чтобы всю жизнь прятаться от народа, который даже мое имя ненавидит? Или полагаться на покровительство высоких друзей, подвергая их страны опасности ссоры с моим отцом? Лучше умереть сразу.

— Что произошло в те дни? Почему не расскажешь правду? — спросил Ланс.

— А кто мне поверит? — тихо ответил Дал.

— Я! — так же тихо ответил Ланс.

— Глупый ты человек, друг мой! — прошептал Дал. — Ради ссоры с братом ты погубил молодую и яркую жизнь антриона. Думаешь, я не видел лицо Манрада, когда тебя уводили! Ему больно! Видимо, сам того уже не желая, я ему все же отомстил, но эта месть страшна и для меня… Воистину Боги знают, как нас покарать…

— Вихрь и Белен… — начал Ланс.

— Нет! — прервал его Вареон. — Знаю, что ты хочешь сказать, но хватит мне и одного спутника на тот свет, еще двух не надо, понимаешь…»

Я перестала писать, не в силах сдержать слезы. Вот и все. Погубила я Дала в своих снах, погубила… Я уже давно знала, что Максим мне более дорог, чем тот призрачный Дал, по все равно было больно. Я вздрогнула, забыв о Дале, о снах, даже о Максиме, и пот тонкими струйками потек по моей спине, потому что голос Александра опять пробился в мое сознание, звуча отчаянным, но далеким криком:

— Рита, Рита, помоги!

— Рита, Рита! — звал Максим, тряся меня за плечи. Я медленно приходила в себя, голова страшно болела, но уже через несколько минут я смогла выпить принесенный Максимом стакан воды и даже посмотреть ему в глаза, такие родные, близкие, дающие мне силы… И когда успел вернуться, вытянуть меня из страшного видения?

Машинально я посмотрела на компьютер, тот находился в режиме глухого сна. Значит, давно я так сижу… И ноги затекли по-страшному, а в голове все еще звучал зовущий голос Александра, но теперь я не разобирала слов и даже могла мириться с присутствием чужого, страшного в моем сознании.

— Рита, что происходит? — встревожено спросил Максим, отирая пот с моего лица, и это при том, что в комнате было страшно холодно!

— Он зовет меня, Максим, зовет! — проплакала я.

— Кто? — нахмурился Максим. — Дал?

— Нет, Дал мертв, Александр…

— Рита, не волнуйся, мы уже говорили об этом, — слегка расслабился Максим. — Это нервы, слышишь! Я заупокойную панихиду заказал, отпоют его по всем правилам, он и успокоится, и о тебе они помолятся, чтобы душа твоя успокоилась…, - и тут Максим побледнел. — Что ты сказала? О Дале?

— Вран поймал Дала. Дал — Вареон. И он мертв. Дал не был мертв, я немного кривила душой. Но кривила не совсем.

Как бы там не было, а реакция Максима была бурной: мой любимый вдруг преобразился так сильно, что я на мгновение испугалась за его рассудок.

— Это я виноват, — шептал Максим побелевшими губами. — Я во всем виноват! А он за меня страдает!

— Максим! — испуганно позвала я.

— И ты! Ты тоже из-за меня! Господи, да когда же это кончится?

— Уже кончилось, Максим! — закричала я, нечаянно опрокинув стакан с остатками воды. — Все кончилось, слышишь! Все! И история та — тоже кончилась!

— Ничего не кончилось, понимаешь! — прокричал Максим, хватая меня в охапку. От боли я на время перестала дышать. — Вареон выживет!

Должен выжить. Неужели о… Вран, неужели он такой дурак!

— Я не понимаю, чего ты хочешь! — прохрипела я, и Максим, немного очнувшись, ослабил хватку. — То ревнуешь меня в Вареону, то убиваешься по нему! Чего ты на самом деле хочешь, Максим?

— Я… — побледнел он еще больше, отпуская меня окончательно. — Я не знаю!

— А как я могу знать? — спросила я, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Хватит нам этих снов. Все! История кончилась, кончилась трагически, и больше нет ни Вареона, ни Врана, ни Ланса! Никого!

— Мне надо подумать! — воскликнул Максим, спеша в коридор и набрасывая куртку.

— Не убегай от меня! — закричала я. — Трус! Давай все решим, решим раз и навсегда!

— Дай мне время!

— У нас нет времени или ты не понимаешь? — засмеялась я. — Не понимаешь? Мы сходим с ума из-за этой истории! Теперь ничего нет!

— Рита, дай мне уйти.

— Уходи, и не возвращайся! — хмуро бросила я. — Ты трус! Ты даже не хочешь мне рассказать! Я устала от недомолвок, понимаешь!

— Прости, я не хотел! — прошептал Максим… и ушел. Дима был прав, так не может продолжаться… Это было единственной мыслью, когда я в отчаянии сползала по стенке на пол. Не может! Не может!

19

«Господи, я ошиблась, и проклятые сны продолжались! Я вновь в том мире… и вижу приятного голубоглазого мужчину, стоявшего у окна.

Мужчина хмурится, нетерпеливо ожидая, пока слуга соберет его немногочисленные вещи. Но мне не хочется на это смотреть, хватит! Я пытаюсь проснуться, уже просыпаюсь, почти открываю глаза, но вот слышу стук в дверь и возвращаюсь в реальность, не в свою реальность, а его, этого голубоглазого незнакомца! За что, почему, не хочу! Но кто меня спрашивает? И я смирилась — что толку противостоять тому, что происходит все зависимости от моего желания. И пусть не нужны эти сны ни мне, ни ушедшему Максиму — я уже ничего не могу поделать, как и раньше… Не могу противостоять, единственное, на что я способна — стоять и смотреть, как всегда, стоять и смотреть… На что и зачем?

— Войдите! — красивый него голос, голос, привыкший повелевать, а лицо не удалось в тон голоса: узкое, обтянутое кожей, как у скелета.

И синие одежды, с легким оттенком страны Нарана: излишне яркие, излишне аккуратные, и излишне пахнущие чем-то, похожим на жасмин…

И его странное лицо, на котором отразилось изумление. Видимо, он вовсе не ожидал увидеть того, кого увидел. А вошедшим оказался, к моему удивлению, Манрад. Но я не хочу смотреть, не могу!!! Теперь я должна следить за судьбой Манрада, но почему, чего ради?

— Слушаю вас, — прошептал незнакомец, и по его лицу я не могла прочесть — узнал ли он, с кем говорит, или нет. И рад ли он.

Странный тут намечался разговор, очень странный, разговор, на котором я была даже не невольным, вынужденным свидетелем. Будто невидимые цепи приковали мои ноги к этому проклятому месту, хоть и хотелось мне быть в другом. Где именно? По моему невидимому лицу потекли слезы — рядом с Максимом, и в настоящем мире, и в выдуманном, там, где мы счастливы и вместе, а не здесь… Но кто меня спрашивает?

— Принц не рад пленению друга? — вместо ответа спросил Манрад, показав глазами на плоскую пластинку на столе. — В этом мы схожи, не так ли? Но есть и отличия — он не имеет возможности помочь пленнику, а я — имею.

— Так почему не помогаете? — спросил мужчина, явно заинтересовавшись, но еще не доверяя. А я начинала понимать, понимать, что еще не все закончилось, что мои мучения продолжаются, и в этот момент я уже не знала, радоваться мне возможности спасения Вареона или нет…

— Меня могут заподозрить. Вас — нет.

— Но вы же знаете, кто я и что я? — с улыбкой ответил незнакомец.

— Откуда?

— Я вообще много чего знаю, — уклончиво ответил Манрад. — Но я не болтлив, и не раскрываю без причин ни своих знаний, ни их источников.

— Чего же вы хотите? — не унимался незнакомец. Мне тоже стало интересно, и вдруг я поняла, как же все-таки я боюсь за Вареона, не хочу его смерти…

— Я? — Манрад подарил хозяину одну из своих пленительных улыбок. — Немногого. Побега принца.

— К чему так рисковать? — улыбнулся в свою очередь хозяин. — В городе говорят, что Вран не желает смерти своего наследника. Он вполне удовлетворен заточением и…

— Вы наивны или хитры, мой друг, — перебил его Манрад. — Сделаем вид, что первое. Вы уже поняли, что я много чего знаю, поэтому поделюсь кое-чем и с вами. Скажем так, не все согласны с решением короля, и эти не все решили подмешать Вареону немного яда. Нужные слуги уже подкуплены, и с завтрашнего дня Вареон вместе с его глупым другом начнут медленно угасать. Через каких-нибудь четыре месяца, как раз после свадьбы принцессы, нашего Вареона не станет.

— Что вы предлагаете? — нахмурился хозяин.

— Слушайте внимательно, господин, — улыбнулся Манрад. — В городе у Вареона остались двое верных друзей — некий глуповатый Белен и маг по имени Вихрь. Найдите их и прикажите магу сделать куб перемещений.

— Неужели у вас, при столь хорошей сети шпионов, нет своего мага? — удивился хозяин.

— Есть, — согласился Манрад. — Но магия — тоже след. Я не хочу подставлять своих людей и себя, как вы понимаете. Вы — гражданин чужого госсударства, я — местный. При неудаче вас отвезут к Нарану, а меня — на плаху. Понимаете? — незнакомец кивнул. — Здесь две карты. На этой помечено место, где вы сегодня на закате передадите куб. На этой — место, куда доставите принца. И не пытайтесь его привезти на вашу родину — это будет большим, чем измена, в данной ситуации, поверьте мне! Есть вопросы?

— Есть. На какой карте нарисовано место, где будете вы?

— На балу в замке, — усмехнулся Манрад. — Где я еще могу коротать такую дивную летнюю ночь?

— Но почему? — поднял брови незнакомец. — Думал, что вы — вне подозрений.

— Это как посмотреть, — хмуро заметил Манрад. — Но на бал пойду, чтобы не заподозрили мой личный интерес. А могут, но вам незачем знать моих секретов и моих слабостей. К чему столько вопросов? Важно не почему я помогаю, а то, что я помогаю.

— Как себя чувствует принцесса? — внезапно спросил Ганар. — Вареон спросит о сестре, не так ли?

— Пройдет, — приглушенно ответил Манрад после некоторой паузы. — Если Вареон и в самом деле беспокоится о сестре, пусть больше не делает глупостей. Прощайте, Ганар, и удачи вам. Если Вареон умрет, ваш принц узнает, кто в этом виноват…»

Я сползла со стула, сдерживая приступ страшной тошноты. Подойдя к туалету, я выплеснула все, что недавно съела на завтрак, и вымыла лицо холодной водой. Видимо, ссора с Максимом мне и в самом деле далась тяжело. И из-за чего была эта ссора? Что я ему сделала?

Почему эти сны он ставит выше наших отношений? Почему? А Дал выживет, я в это верила, я знала, что он выживет. Эти сны говорили лишь об одном — ничего не кончилось, все продолжается… И теперь я с этим смирилась. Как и со всем остальным… Зазвонил телефон, и я, пытаясь заглушить звон в голове, неохотно подняла трубку:

— Ритунь, пошли гулять! — пропела подружка. — Мой уехал, скучно!

Или ты с Максимом?

— Максим тоже на время уехал, — соврала я.

— Вот и ладненько! — обрадовалась Катя. — Пойдем в супермаркет и закатим у меня девичник. С Ленкой вас помирим! Нечего из-за этого дурака Димки на ножи становится! Тем более, что он тебе не нужен!

— Катя, в другой раз, ладно?

— Хорошо, про Ленку забудь, — сообразила Катя. — Но тебя я не выпущу, поняла! Я не стала сопротивляться. Девичник, так девичник.

Тем более, что настроение и в самом деле не из тех, когда лучше дома одной торчать…

20

Воскресение. Православное Рождество. Проснувшись с тяжелой головой, я почти ползком пробралась к компьютеру. Завтракать не хотелось. Выпитое вчера сегодня давало по всем членам страшной слабостью, но сны, их сегодня было целых два, бурлили во мне и искали выхода. Мне нужен был Максим. Нужна была его поддержка, его мнение… Я чувствовала, что все идет к логической развязке, скоро, скоро конец, скоро… Скоро я все узнаю…

«Внезапно все изменилось. Сны стали для меня последним спасением, а не проклятием, как прежде. Потеряв смысл жизни в реальности, я почти полностью погрузилась в мир своих снов, дышала им, жила только в них, не хотела возвращаться. Теперь, даже чувствуя себя привидением, я жаждала находиться там, а не здесь, потому что там что-то происходило, там были те, кого я успела полюбить, там в беде находились двое моих друзей, и, главное, там забывалась боль. Когда они успели стать моими друзьями? Да и как могли ими быть, ведь они — моя выдумка, иллюзия… Господи, неужели я схожу с ума?

Теперь я могу признаться сама себе, все равно никто этого не прочитает — я хочу сойти с ума! Тогда не будет так больно, так тошно… Не надо будет скрывать свои переживания от настоящих друзей, не надо будет ночами прислушиваться к малейшему звуку… А если это он? Если решил вернуться? А тот мир будто сошел с ума. События, которые до сих пор тянулись, теперь развивались быстро, слишком быстро, и я едва успевала за ними, за полными чужих эмоций картинами, мелькавшими перед моими глазами. Это было утомительно для моего воспаленного болью сознания, но более утомительным было бы ожидание… Вот я стою в какой-то бедно убранной комнате. Я не одна. Впрочем, когда я была в этом мире одна? Здесь были почти все, кто снился мне в последнее время, и все явно нервничали: Белен, меряя комнату огромными шагами, не находил себе места, сидевший в кресле Вихрь, закрыв глаза, трепал ни в чем неповинный маленький кубик, стоявший у окна Ганар, новый в моих снах человек, нервно прикусив губу любовался закатом, Юнал, который не мог сидеть без дела, что-то чистил в углу. Они явно ждали, и я благодарила своего хранителя за то, что мне не пришлось ждать, как им, потому что страшным было ожидание, повисшее в этой комнате… Внезапно все изменилось. Вихрь, замерев, опустил кубик и тот упал на пол с неожиданно оглушительным в тишине звуком. Белен незамедлительно остановился, вопросительно посмотрев на друга, обернулся, слегка бледнея, Ганар. Вихрь прислушался, жестом заставил друзей сделать два шага назад и показал на туман, клубившийся в середине комнаты. Я почувствовала странную силу, заструившуюся по комнате из этого тумана, эта сила, до сих пор мне неведомая наполнила душу паникой, но я уже не владела над своим призрачным телом — я могла только стоять и ждать, а рядом, почти касаясь рукой моей руки стоял маг. Неожиданно Вихрь дернулся, его рука прошла через мою, и маг вздрогнул, подозрительно уставившись на то место, где была я, но туман стал сереть, становясь плотнее, и маг вновь сконцентрировал на нем все свое внимание. Все замерли, боясь даже дышать, чтобы не спугнуть тихий плеск неведомой мне энергии, а в центре тумана возник маленький синий кубик с двумя крошечными мушками внутри. Куб рос, насыщаясь цветом, играл красками, а вместе с ним росли и две мушки, оказавшимися фигурами сидящих людей, едва различимыми за игрой синего света. Когда куб достиг в своих ребрах где-то одного метра, его боковые грани раскрылись наружу, как лепестки цветка, и через мгновение синий свет втянулся в пол, оставив на время за собой серо-синий туман. Все стихло, люди вновь вспомнили, что им положено дышать, и Белен, замявшись на мгновение, с чувством сжал в своих объятиях спасенного Ланса, помогая ему встать:

— Не думал, что можно стать еще более худым, но тебе это удалось! — загремел Белен, но, увидев лицо друга, осекся:

— Что еще? Ланс пожал плечами, показав взглядом на Дала, так и оставшегося неподвижно сидеть в том же положении. Радость сменилась на всех лицах беспокойством, и Вихрь, опустившись перед Далом на колени, осторожно коснулся плеча друга:

— Дал! — позвал маг. — Дал! Я посмотрела на того, кого недавно так любила, и мое сердце сжалось от жалости. Вареон сильно похудел за время своего заточения, его кожа, когда-то здоровая и румяная, приобрела серый оттенок, глаза потухли, а лицо стало похожим на застывшую маску. До такого могла довести лишь огромная боль, даже моя разлука с Максимом не оставила на мне такого следа… Вареон, наконец очнувшись, показал глазами на браслет и попросил:

— Сними это! Если хочешь жить — сними! Все замолкли, я замерла, забыв, что меня и так никто не видит, когда маг осмотрел браслет. Не знаю, видел ли он то, что я, однако для меня запястье Вареона почернело, как бы полускрытое за зловещим туманом. Вареон, прикусив губу, осторожно осмотрел браслет:

— Сложно, но… На то, чтобы снять проклятое украшение, магу, на мой нетерпеливый взгляд, потребовалось около часа. Впрочем, я не потеряла это время зря: впервые в жизни я поняла, что значит настоящее колдовство. Вихрь пел. Его ладони парили над рукой Вареона, и я собственными глазами видела, как с белых, холеных пальцев слетами маленькие искорки света. Я не знала, видели ли это остальные, судя по глазам Белана, нет, но никто не осмелился прервать странную песню, все просто ждали, пока браслет сам собой не распался на две половинки, а тьма, которую, наверняка, видела только я, мелькнув в воздухе обиженной змейкой, упала на пол и пропала, всосавшись в вымытые половицы.

— Теперь нам пора, — прошептал Ганар, недоверчиво отбросив концом ботинка несчастный браслет в угол комнаты. — Мы и так потеряли много времени.

— Я никуда не пойду, — неожиданно ответил Дал безжизненным голосом. — Но я приказываю вам идти. Не надо больше смертей на моей совести.

— Дал, ты что несешь? — спросил вдруг Вихрь, тогда как Ланс выразительно посмотрел на своего медведеподобного друга. Иногда и медведи бывают сообразительные. Как бы там не было, а Белен лишних вопросов задавать не стал — осторожно подкрался к Вареону и одним ударом вырубил наследственного принца. При этом на его лице читалась явственное удовлетворение. Вспомнив, как мой друг любит аристократов, я этому не удивилась: Белен уважал Вареона, но врезать по голове наследному принцу, да еще и безнаказанно, ему доставило огромное удовольствие. Грубо. Зато действенно, и даже я, с моей женской мягкостью, не могла бы теперь придумать лучшего. Принц обмяк на руках подоспевшего Ланса, Вихрь посмотрел на друзей с немым укором, но промолчал, Белен взвалил Вареона с помощью Ланса на свои могучие плечи, ногой распахнул двери и вышел на улицу:

— Давай потом, а? — правильно расценил взгляд Вихря Ланс. — Я знаю, что ты — прирожденный противник насилия, но у нас и в самом деле нет времени на уговоры, не так ли? Не знаю, как вы, а я обратно в тюрьму не стремлюсь, даже в вашем приятном обществе, — юноша повернулся к новому для него человеку. — Меня зовут Ланс, надеюсь, я вас не разочаровал…

— Галан… придворный принца Малинии, — представился мужчина, и Ланс, помахав руками, направился к двери.

— Только без танцев, ладно! Я люблю ваши обычаи, но теперь случай особый… Мы прошли на улицу и остановились возле обычной крестьянской телегой, запряженной парой лохматых синоногих лошадок, напомнивших мне пони. Только теперь я заметила, что мои друзья были одеты в одеяния простых захров, и даже на плечи Ланса накинули залатанный грубый плащ, который был очень кстати в прохладе раннего утра. Юлан, помахав рукой на прощание, вскочил на лошадь и куда-то помчался по пыльной дороге. Хотела бы я знать, куда…

— Когда он стал таким? — спросил Вихрь, усаживая Вареона на телегу и укрывая его соломой. Я уселась на этой самой соломе, справедливо полагая, что на Дала, или Вареона, никто садиться не будет.

— Вчера его увели, — шепотом ответил Ланс. — Вернулся — вот таким.

Он и так жить не хотел, а после той встречи и вовсе застыл: просто сидел и смотрел в стену.

Но мне не дали покататься на тележке: картинка мелькнула, и я увидела своих героев в другой обстановке, немного отдохнувших и расслабившихся. Как прошла дорога, как много приключений они пережили по пути, мне, как ни странно посмотреть не дали. Я просто неожиданно оказалась в уютном деревенском домике, в котором редко жили, но за которым тщательно ухаживали. Наверное, именно так выглядели знаменитые охотничьи домики: маленькие, но удобные и снабженные всем необходимым. Ланс и Белен где-то пропадали, как я потом узнала — на охоте, Ганар скучал у окна, любуясь пейзажем и чистя свое оружие, Вихрь сидел в кресле рядом с кроватью, на которой лежал Вареон. Принц еще более похудел. Выглядел он так, как девица в средней степени анорексии. Казалось, юноша возненавидел собственное тело и отказывался подкреплять его водой и пищей, а так же, естественно, мыться, отчего от нашего принца несло как от… Не важно…

Откуда-то во мне возникла уверенность, что только благодаря неумолимому Вихрю в теле Дала держалась еще душа. Снаружи раздался характерный стук копыт, и Ганар, насторожившись, посмотрел в окно, но сразу же успокоился:

— Наконец-то! — с явным облегчением выдохнул он. — Это он. Вихрь, подойдя к окну, посмотрел вниз и слегка скривился, настороженно посмотрев на принца, но тот, казалось, не замечал приезда неожиданного гостя. Раздались шаги, дверь распахнулась, и на пороге показался Манрад собственной персоной. Мужчина слегка изменился с момента нашей с ним последней „встречи“. Теперь он был одет в скромный наряд свободного, его руки казались голыми без обычных перстней, а лицо несколько чужим без модной среди антрионов окраски.

— Я хочу видеть принца, — сказал гость, и Вихрь не стал возражать. Он, как и все присутствующие, знал, что Вареон жив лишь благодаря этому странному человеку. Принца слегка встряхнул приход гостя. Устало вздрогнув, юноша облизнул губы и спросил:

— Ты рад? — Манрад вздрогнул и нахмурился, увидев Вареона. — Рад, что победил?

— Глядя на тебя, я понимаю, что проиграл, — тихо ответил Манрад, отдавая Вихрю запыленный плащ и садясь в кресло рядом с принцем, в то самое, где только что сидел маг. Видно было, что дорога утомила бравого антриона, но такие, как Манрад, никогда сами не признаются в своей слабости. Вихрь, повесив плащ на вешалку у двери, встал в головах кровати принца и, сложив руки на груди, явственно дал понять, что этого разговора не пропустит.

— Я думал, что ненавижу тебя, — с легкой издевкой сказал Вареон. — Но теперь понял, что себя я ненавижу еще больше. В комнату осторожно пробрались Белен и Ланс. Увидев, кто приехал, Ланс заметно побледнел, а Белен явно обрадовался, и я его понимала: приезд гостя означал конец тягостного ожидания.

— Зря ты меня ненавидишь, — продолжал Манрад, будто не замечая брата и его друга. Но приветственный мах руки доказал обратное. — Нам давно следовало поговорить. Выяснить все, что произошло той ночью. Но до сегодняшнего дня не было такой возможности. Но теперь я не уйду, пока ты меня не выслушаешь. Берил уже за месяц до свадьбы почуял что-то неладное. Поэтому и направил меня в Занарад, клан целителей. Я пробыл там чуть больше, чем рассчитывал, так как загадка наследного принца оказалась не столь уж и легко разрешимой, понимаешь? А, разгадав, целители сильно напугались, можно сказать, даже вдались в панику. Они попросили меня как можно быстрей доставить принца в клан, просили найти вещь, которая сделала его таким, говорили, что уже может быть поздно, и я поспешил обратно в замок. Когда я вернулся, Берил страшно изменился. Он обругал меня, назвав полным идиотом, который тратит время на всевозможные глупости, кричал, что я плохой друг и побратим, что мне следовало успокоить его, а не идти на поводу первого же каприза, тем более, такого глупого каприза. Я не узнавал Берила. Он не дал мне сказать и слова, просто выставил за дверь и приказал не возвращаться, пока он не позовет. Думая, что твой брат успокоится, я решил немного обождать… Тогда я еще не знал, что времени нет… На следующий день произошла ваша драка. Тогда-то я и сообразил, как сильно изменился мой названный брат. Я проверил все вещи Берила, тайно, но не нашел ничего…

— Конечно, не нашел! — засмеялся принц. — Зло всегда было с нами!

В тех самых амулетах, что ты нам подарил, с которыми мы не расставались! Манрад осекся, прикусив губу, и опустил глаза. Вихрь, посмотрев на советника, вышел из-за спинки кровати и повернулся к принцу, так, чтобы Вареон его видел.

— Может, расскажешь нам, что тогда произошло? — осторожно встрял Вихрь, перехватывая инициативу в свои руки. — Мы имеем право знать.

— Хорошо! — сдался Вареон, устало откинувшись на подушки. — Все равно не отстанете, не узнав правды, не так ли?

— Так! — ответил Ганар. — Тут вы правы!

— Ваша воля! — выплеснул Вареон. — Я тоже заметил, что Берил медленно, но верно менялся. Но только вот менялся он не один, а вместе со мной! Злость и гнев горели ясным пламенем не только в нем, но и во мне. Только мое преображение происходило гораздо медленнее, чем Берила. Я еще понимал, что так не должно быть, но все более грызся с братом, и угомонить нас могла только его невеста. Но и она постепенно стала опасаться Берила, особенно его вспышек раздражительности и злости, его непредсказуемости. Ко мне же она, почему-то тянулась, хоть мой характер в те времена был не слаще… Постепенно Берил начал ревновать. Это неправда, что именно я затевал те стычки, чаще всего Берил сам провоцировал наши ссоры. А ссорились мы часто, и после этих ссор принцесса часами ходила бледная. Я ничем не мог ей помочь… Ни ей, ни ему, даже себе… За день до свадьбы я впервые не сдержался! Мой брат поднял руку на свою невесту, и я не выдержал, бросился на него. Берил только этого и ждал. Его ярость была так сильна, что я опешил, но было поздно, Берила невозможно было остановить! Он бросился на меня, как раненный зверь, и я лишь уворачивался от его ударов, не более! А потом…

Потом и сам озверел… От несправедливости… Ты же помнишь, Манрад, сам нас разнимал! — Манрад кивнул, и принц продолжал:

— Однако я очень сожалел о драке и на следующий день первым пошел к брату. Поймите, я любил Берила, и это ссора… Она давила на меня… Его невеста встретила меня у дверей. Она плакала, говорила, что любит Берила, но не понимает, что с ним происходит, боится его, боится, что брат разорвет их помолвку, и в то же время боится стать его женой. Вошли мы внутрь вместе… — Дал осекся, было видно, что ему сложно дается рассказ. — Берил стоял с ножом в руках. Его глаза были полны сумасшествия и бешенства. Родители невесты лежали у его ног. Потом он увидел нас. Она взвизгнула, спряталась за моей спиной… Дальше я мало помню — лишь ее тихое всхлипывание, мой обморок, а когда я очнулся — Берил стоял надо мной и наносил нож для удара… И тут словно что-то случилось. Глаза Берила стали странные, туман в них исчез… Он схватил твой подарок, Манрад, амулет, и потянул его так сильно, что ремешок порвался. Берил увидел трупы, все понял… и… — Дал закрыл лицо руками. — Это не я его, он сам!

Слышите! Умирая, он сорвал с моей шеи эту гадость!

— Медальонов не нашли, — прошептал задумчиво Манрад. — Где они?

— Их забрала принцесса, — незамедлительно предположил внимательно слушающий Ганар. — Куда она исчезла? Если бы ее нашли, то доказали бы невиновность Вареона. Дал тем временем продолжил:

— Я думал, что сильнее брата. Заклятие было одно и то же, но восприняли мы его по-разному, понимаете? Помня безумие брата, я молился в монастыре и, не чуя и мановения былого в себе, немного успокоился. Решил вернуться домой. Но я понимал, что сюда нельзя сразу, поэтому год проторчал в той деревне. Знал, что если боги захотят, меня заметят. И заметили. Откуда мне было знать, что все так кончится? Даже в тюрьме я верил, верил, что отец выслушает меня, поймет… Но той ночью, когда меня привели к нему, отец был не один. Он даже побоялся выслушать меня, как сына, принял, как преступника! Вокруг него столпилась толпа придворных, и в этой толпе был кто-то… вроде знакомый, но я не смог рассмотреть… Я чувствовал его силу, силу исходящую от фигуры в углу, и он шептал мне: „Теперь не уйдешь.

Думаешь, что сильнее? Сильнее всех — я!“ Я понял, что это правда — он одолеет меня, что я буду убивать, как убивал Берил. Я понял брата. Я хотел умереть так сильно, что он почуял, и зашептал мне, что не допустит моей смерти. Это растет во мне, понимаете!

— Тихо! — прервал его Манрад. — Перестань! Я не сумел спасти твоего брата, потому что был один и не совсем понимал, что надо делать! Но тяжелые годы изменили и меня. Они дали мне время, чтобы подумать! Да, я кричал, что ты — убийца! Но это я не мешал впихивать тебя в проход, это я отсоветовал королю отомстить Нарану за смелость!

— Чего ради ты такой добрый? — с издевкой спросил Вареон.

— Не ради тебя я стараюсь, и тебе это известно, — тихо ответил Манрад. — Ради Берила, моего побратима! Ради наших старых времен…

— И что, что мне делать? — взмолился Вареон. — С этим проклятием… Что, побратим моего брата?

— То же, что надо было сделать Берилу — пойти в клан целителей.

Через два дня здесь появится проводник. У нас есть надежда. Если случится худшее… Перед тем, как ты нанесешь кому-то вред, я обещаю, что найду для тебя милостивого убийцу!

— Прости, брат, — глаза Вареона впервые засверкали надеждой. Манрад обнял принца, и его глаза чуть просветлели. А ведь он умеет чувствовать, как же я это раньше не видела?

— Прости, что не верил тебе, — прошептал принц, или Дал, тот самый Дал, которого я когда-то любила, или воображала, что любила? Мои далекие глаза сквозь сон наполнились слезами, орошая подушку, а Вихрь снова уставился в то место, где стояло мое невидимое тело, уставился, но вновь потерял интерес, потому что я взяла себя в руки.

Однако Вихрь сделал шаг, встав как раз на то месте, где стояла я — зря! Меня там уже не было, я висела над Вареоном, вслушиваясь в продолжавшийся важный разговор.

— Ничего, — прошептал Манрад срывающимся голосом. — Кстати, я сильно устал и голоден. Разрешено ли мне будет сидеть за одним столом с наследным принцем? Тем более, что нам надо обсудить некоторые детали. Например, это, — Манрад достал из кармана на ремешке небольшой, похожий на хрустальный, шарик на шелковой нити. — Он поможет тебе удержаться… Вихрь поднялся и быстро вышел, поспешив накрыть на стол. Ланс помогал другу, пока Вареон, с благодарностью глядя на своего бывшего врага, надевал принесенный амулет, а я тихонько кусала невидимые губы — все же Вареон выжил, и Максиму надо было бы знать… Весь день они проболтали о старых временах, пока сморенный усталостью и недоеданием принц не уснул прямо в кресле. А я… я стояла рядом и не слушала… Почему описанная Вареоном сцена стояла перед моими глазами так явственно, будто я там была? Почему возникают перед глазами сумасшедшие глаза Берила, и что они мне напоминают? Тем временем принц заснул, и Манрад, выходя из спальни нашел остальных в общей зале:

— Я не верю, что вы избежите неприятностей, — начал он. — Именно поэтому предлагаю вам что-то, что вам сильно пригодится. Манрад показал на небольшой сундучок, который привез с собой.

Открыв его, он достал кинжал и протянул его Белену:

— Эта вещица особая. На ней нет драгоценностей, она на вид дешевая, чтобы не привлекать лишнего внимания, но есть в ней маленький секрет, смотрите! — Манрад слегка взмахнул кинжалом и тот превратился в меч. Легкое движение, и в руках мужчины показался тугой лук. Еще мах, и Манрад замахнулся копьем. — Нет на земле оружия, которое не смог бы имитировать этот хамелеон.

— Откуда это чудо? — спросил Белен, с восторгом осматривая подарок.

— Дар благодарности. Существует целое племя, где воины носят подобные украшения. Племя убийц. Это оружие нельзя украсть — оно возвращается к законному владельцу. Его нельзя потерять или выкинуть. Этот клинок все равно окажется на твоем поясе в спокойную минуту, и в руке, если есть опасность. Он предупреждает о ловушке, переходя в руку воина. И главное — он увеличивает мощь хозяина, и меткость. С ним не промахнешься. Он станет и защитным щитом по твоему велению, Белен. Он станет лодкой, если будешь тонуть, крыльями, если будешь падать. Лишь магии он не в силах противостоять. А это, — Манрад достал браслет и отдал его Вихрю, — может! Этот браслет помогает читать мысли окружающих, он делает дорогу легкой, помогает контролировать погоду, ему подчиняется огонь и воздух.

Более мне ничего не известно. Его принес хороший друг… а я был тогда слишком молод, чтобы его слушать.

— Воду подчинишь себе ты, Ганар, — сказал Манрад, подвешивая на шею мужчине маленький флакончик на шелковой нити. — Выпив эту жидкость, ты час будешь погружен в странные ведения, а дальше я не знаю…

— А теперь, — Манрад на некоторое время замолчал. — Теперь, если вы позволите, я хочу поговорить со своим братом. С глазу на глаз. Все замолкли, переваривая услышанное. Потом медленно повернулись к Лансу. А к кому еще? Именно он избежал всеобщего одаривания, именно с ним Манрад не промолвил и слова, и именно он стоял все время молчаливый и подозрительно бледный. Брат великого советника, тот самый, что назло Манраду пошел умирать вместе с Вареоном. Идиот, на мой взгляд, но повторяю — кто меня спрашивал? Ланс стоял посреди комнаты, страшно бледный, прикусив губу. Первым вышел невозмутимо подбрасывающий в воздухе новую игрушку Белен.

Что-то в его глазах мне не понравилось, и вскоре я поняла, что…

Медведь разочарован… Потом, вопросительно посмотрев на Ланса и получив в ответ короткий кивок, ушел Вихрь. Последним — слегка улыбающийся Ганар. Ланс так и остался стоять на месте, опустив взгляд в пол.

— Почему ты ушел? — начал Манрад, с интересом рассматривая брата.

Рассматривала их обоих и я. Как же они похожи! И где были мои глаза раньше?

— Я не мог более выдерживать твоего контроля, понимаешь? — ответит Ланс. — Ты смотрел на меня, как на глупого ребенка… В тот день…

— В тот день я был пьян! — воскликнул Манрад. — В первый и в последний раз в жизни я напился, как свинья, признаю! Тогда произошло то, из-за чего, казалось, мир рухнул. Ты не был виноват, просто попал под горячую руку. А я, я достаточно был наказан… Я винил себя в твоей смерти, и наша мать винила…

— Я хотел, но не смог, — начал Ланс. — Я был слишком слаб! На некоторое время они замолчали. Если для меня это молчание было тягостным, то каким оно должно было быть для них?

— Я горд за тебя, — внезапно сказал Манрад, и от звука его голоса Ланс вздрогнул. — Ты сделал то, что не осмелился сделать я. Ты бросил вызов самому Врану! Защитил друга, хоть и знал, что это стоит тебе жизни! Только обещай мне больше не совершать подобных подвигов, ладно? Героев любят, их боготворят, им подражают, но они редко доживают до старости. Люди, которые умеют вовремя отступить, не бросают своих друзей за пеленой смерти. Я мог сделать как ты, но я не смог бы тогда спасти тебя и принца, пойми, мы бы умерли вместе!

Таких, как я, обвиняют в трусости, как обвинил меня ты. Но в следующий раз, брат, лучше прослыви трусом, но спаси своих друзей, чем идти с ними с гордо поднятой головой на верную смерть! Ты не побоялся нищеты, неужели побоишься слухов?

— Я понял, брат, — опустил голову Ланс. — И никогда более не обвиню тебя.

— Пойми, ты единственный, кому я могу доверять полностью, открыть свои мысли. И я понимаю, что в любой момент моя помощь Вареону может выйти наружу… Ланс чуть побледнел и вскинул голову.

— Не хочу, чтобы ты остался ни с чем за свою приверженность принцу. Не знаю, удастся ли нам убедить Врана в невиновности сына, а жрецов — вернуть принцу его положение. Поэтому я оставлю тебе все деньги нашего рода. Если меня не станет, или тебе что-то понадобится, тебе или принцу, ты придешь во двор этого дома, дотронешься рукой ствола березы и увидишь тайник. Никому, кроме нас его не открыть.

— Рад! — внезапно взмолился Ланс. — Поехали с нами!

— Не могу, Илахан, — сказал тот, отходя к окну. — Не думай, что я лучше или хуже, чем есть на самом деле. Хочу, чтобы ты понял правильно… Я бы пошел с тобой, но… у Берила кроме брата была еще и сестра, и я… я люблю Анлерину. Я не могу оставить ее одну в замке, пусть даже она меня и ненавидит, но ради нее я буду мириться со страстью этой зарвавшейся старухи! Если бы не она, я ушел бы с Вареоном. Вот так признание! Впрочем, почему я не удивлена?

— Прости, что не понял тебя сразу! — облизнув запекшиеся губы, прошептал Ланс. Мальчику еще надо учиться сдерживаться, ой как надо, слишком многое написано на его лице, тогда как Манрад редко теряет над собой контроль. Будто родился с безразличной маской на лице…

— Как ты мог понять? — скривился Манрад. — Сегодня день моей откровенности. Я так давно не открывал никому своей души… Со дня смерти Берила… Помни, Ланс, помни, что я доверяю тебе брата моего кровного друга, не опозорь ни меня, ни себя, ни нашего рода!

— Меня не надо кому-то доверять, Рад, — внезапно вмешался Вареон, некоторое время стоящий в комнате. Мне стало неудобно. Принц не принц, а подслушивать такой интимный разговор — не красиво. Хотя…

Чья б корова мычала… — Ты любишь мою сестру, и я доверяю ее тебе. Манрад, сильно побледнев, прошептал:

— Я сделаю все, что в моих силах! Но забудьте о моей любви к Анлерине, умоляю! Пусть девушка, когда все кончится, сама сделает выбор! Некоторое время они молчали, пока принц не решился сказать…

— Как многого я лишился по твоей вине, Рад. Если бы ты раньше открыл мне свое сердце, я бы не допустил так много ошибок. Теперь понимаю, почему Берил так любил тебя. Таких людей, как ты — мало.

Простите, что помешал вам. Я оставлю вас наедине.

— Он и в самом деле изменился! — удивленно прошептал Ланс. — Ты его воскресил, слава Богам! Я уж думал, что все кончено…

— И последний дар тебе, — Манрад надел на мизинец брата маленькое колечко. Ланс слегка побледнел. Я пододвинулась поближе, чтобы рассмотреть украшение. И что в нем такого? Колечко как колечко, вроде, серебряное, что в нем особенного? Но на Ланса этот маленький ободок произвел явно огромное впечатление. — Ты обратишь на себя первый удар, помни это. Все внимание на тебя, и никто не должен знать, кого ты везешь, слышишь меня! Ты — ты главный, Вареон — в твоей тени. Помни об этом, никогда не забывай! Манрад крепко обнял брата и, улыбнувшись, вышел из комнаты».

Сон растворился в моей голове. Мне стало легче и старые образы на некоторое время отошли на задний план. Сегодня Рождество, пусть православное, а я — католичка, но Бог един, главное — в него верить…

Я соврала Максиму. Дал продолжает жить, но теперь я уж и не знаю, надо ли говорить это ему. Наверное, не стоит, да и придет ли ко мне еще Максим? Буду ждать, но просить не буду, не могу… Стараясь выгнать боль из груди, я взглянула на часы. Полдень. Вспомнив старый обычай, я наскоро оделась, выбежала на улицу и посмотрела в морозное прозрачное небо: «Господи, верни мне Максима! Помоги сделать все, чтобы душа Александра успокоилась! И… помоги Далу, если он и в самом деле настоящий! Найди эту своенравную принцессу, невесту Берила, пусть она поможет Вареону!» Внезапно все поплыло перед моими глазами. Говорят же люди, бойтесь своих желаний… Последним звуком, что я слышала, прежде чем сползти в беспамятство, был испуганный крик Кати, а последним чувством оказалось удивление — откуда она здесь? И все… темнота.

Content

Алмазная Анна
МАКСИМ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20