Павел Александрович Мамонтов

Варяг

Княжий посол

© Мазин А., Мамонтов П., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

Часть первая

За морем

Глава 1

«Лебедушка»

– Я вернусь, – прошептал Данила Молодцов своей невесте, провел ладонью по русым волосам. Улада стояла перед ним в халате, не древнерусском, а обычном, из двадцать первого века, синтетическом вроде даже. Она ничего не ответила, только скинула одежду с плеч и осталась совсем голой. Данила улыбнулся, ласково коснулся щеки, глядя в ее глаза. Они вдруг сменили цвет, из темно-карих с зеленой каймой стали ярко-голубыми. Лицо Улады неуловимо изменилось, вместо него возник облик другой девушки, совсем юной.

– Даниил! – прошептали нежные алые губы.

– Ай! – Данила вздрогнул и обнаружил себя на палубе «Лебедушки». Надутый ветром парус шуршал над головой, по бортам шипела вода, сбегающая пенными усами, торговая ладья уверенно держала путь в Булгарию. На коленях у него лежала его броня: кожаная куртка с пришитыми железными бляшками, чисткой которой он и занимался. Блин, сморило посреди дня, вчера пришлось полночи выгребать веслами, чтобы не попасть в середину шторма. Повезло – шквал прошел мимо.

– Что, Даниил, опять приснилось, что русалки за уд дергали? – весело спросил длинноусый варяг Шибрида, разминая кисть, удерживая длинную палку, тем же самым занимался Скорохват.

– Да ну тебя! – проворчал Данила; приключения, случившиеся с ним прошлогодним летом, стали устойчивой темой для шуток. Он мотнул кудрявой головой, окончательно просыпаясь.

«И ведь сам им рассказал всю историю», – ворчливо подумал Молодцов, вновь принимаясь за чистку доспехов.

Ладья славного купца Путяты Жирославича, с говорящим названием «Лебедушка», уверенно держала нос по волнам и, влекомая попутным ветром, легко делала больше пяти узлов в час без помощи экипажа. Все благодаря твердой руке кормчего Вуефаста, варяга по рождению и обережника по профессии. Старый варяг, седые усы которого опускались ниже подбородка, обладал непререкаемым авторитетом и считался вторым в обережной ватаге после батьки Воислава. Вуефаст был настоящим морским волком, его суровое морщинистое лицо было обветрено всеми морскими ветрами, а еще он обладал таким пронзительным взглядом тускло-серых глаз, который пробирал любого: хоть дикого волка, хоть отмороженного нурмана.

Батька обережников, Воислав Игоревич, в это время стоял на носу ладьи, взгляд его синих глаз, как и положено вождю, был устремлен вперед. Он был очень похож на своего кормчего, что неудивительно, поскольку они были родственники. Только Воислав был лет на двадцать младше и усы его были темно-синими, знак особого положения среди варяжского братства. Прямой нос, уверенный подбородок, благородное лицо человека, привыкшего приказывать. Только под его рукой оказалась почему-то не княжья дружина, а ватага купеческих охранников – обережников, в тринадцать человек. Зато каких обережников!

Пока Данила, которого друзья и соратники окрестили Даниил Молодец, занимался доспехами, вокруг него кипела работа. Приказчики и челядь Путяты перебирали товары, проверяли, не попала ли вода на драгоценные меха, чистили и готовили снасти, стряпали еду. Словом, работы в плавании было полно, тем более чем еще заниматься. По левому плечу от Данилы пофыркивал Грозомил, вороной статный жеребец с атласной кожей, доставшийся варягу Клеку перед самым выходом в море. Его брат Шибрида как раз собирался начать потешный поединок с другим старшим обережником – Скорохватом на палках. Клек же чистил своего скакуна пучком соломы, тот пофыркивал и переступал копытами – застоялся конек. Клек в нем души не чаял, а уж как конь ему достался, о том целую историю рассказывать нужно, он сам заботился и ухаживал за ним, ну и в этом была дань уважения остальным обережникам – конь в ладье все-таки комфорта не добавлял. Грозомил такого отношения стоил, кроме статей, он еще отличался умом и характером, что очень важно для боевого коня, абы кого к себе не подпускал, но с Путятой, Воиславом и другими обережниками поладил сразу, чуял, с кем ему придется исполнять профессиональный долг.

Оставшиеся охранники занимались более прозаичным делом – чисткой и полировкой доспехов. Данила макнул тряпочку в миску с мокрым песком, потер ею очередную железную бляшку на куртке, затем провел несколько раз сухим лоскутом кожи и повторил все заново уже в …надцатый раз. У старших обережников: братьев-варягов, Скорохвата, Воислава, Вуефаста, доспехи на порядок лучше: чешуйчатые панцири, пластины один к одному, вдобавок смазанные жиром и покрытые специальным лаком от ржавчины. Так что и чистить их практически не нужно было, и доспех этот защищал от ударов гораздо лучше, зато и стоил соответственно. Но и за свою простенькую броню Молодцов тоже отдал немалых денег.

«Ничего, – утешал он себя, – в Булгарию приплывем, я тоже себе доспех как-нибудь тюнингую».

– Ну что, готов? – мощным раскатистым голосом поинтересовался Шибрида.

– А то, – ощерился боевым оскалом Скорохват.

Воислав обернулся, глянул мельком на своих людей и снова стал наблюдать за морем. Что он там хотел увидеть: пиратов или возможное будущее? Последнее вряд ли, потому что урожденный варяг, воин с многолетним опытом, убивший своего первого врага в тринадцать лет, и сын воина-язычника, Воислав Игоревич был крещен.

Остальной экипаж и даже обережники с Путятой прервали свою работу, чтобы посмотреть на бой.

Шибрида повел плечами, качнулся и неожиданно прыгнул. Стоял на месте, и вдруг – раз, он в двух метрах впереди, только сухой треск раздался, с которым палки соединились над головой Скорохвата. И почти сразу же снова: трррах, палки соединились уже в районе паха южанина. Скорохват чуть качнулся, затем, опираясь на палку соперника, выбросил свое «оружие» в молниеносном выпаде. Шибрида отступил, отвел палку соперника красивым спиралеобразным движением, но дистанция между ними восстановилась, и следующей серией ударов они обменялись на равно опасной дистанции.

Данила, понятно, ничего не видел из всех этих комбинаций, только размазанные очертания движений и самих соперников, порой замирающих, ищущих слабину друга. Клек перестал чистить коня, вместе с Грозомилом стали наблюдать за поединком.

Скорохват чуть наклонил голову, едва ли на пяток сантиметров переместил стопу, Шибрида стремительно атаковал, стук, треск, и соперники опять разошлись. Да, они были равны друг другу, и по силе, и по мастерству примерно одинаковы, обоим качка ладьи ничуть не мешала, как и валявшиеся вокруг предметы. В движении и Скорохвата, и Шибриды угадывалась одинаковая школа, что неудивительно, поскольку оба они были обучены обоерукому бою. И вроде оба они словене, говорят на одном языке, дерутся одинаково, но такие разные. Братья-варяги, родом с Севера, из тех краев, откуда пришла Русь и стала править Киевом. Причем варяги они по крови, как и батька Воислав, а не принятые в воинское братство. Усы Шибрида и Клек носили длинные, рыжие, подбородки брили начисто. Черты у них были суровые, резкие, скулы, брови выступали вперед, как у скандинавов. Лицо Скорохвата было круглое, подбородок, скулы невыразительные. Родом он был из полян – словенского племени, что живет близ Киева, оттого его порой называли Южанин. Скорохват был русоволосым, носил короткую бородку и две длинные косицы, которые скручивал на голове, чтобы не мешали. Глаза Шибриды и Клека были голубые, как лед варяжского моря, а у Скорохвата карие, как кора дуба на священном капище. Но все они были обережниками, спаянными в единое воинское братство.

Меж тем темп тренировочного боя взвинтился. Стук палок раздавался с частотой стука копыт коня, скачущего по деревянной мостовой. Обманным маневром Шибрида показал, что будет двигаться вправо, на самом деле качнулся влево, одновременно перебросил палку из левой руки в правую. Хоп… едва не достал Скорохвата. Южанин отшатнулся, чуть не потерял равновесие, то ли специально, то ли случайно пинком запустил пустое ведро в Шибриду. Варяг легко поймал снаряд в воздухе, ничуть не смущаясь, нанес им удар. Скорохват уклонился, подбросил ногой моток канатов, контратаковал им. Обережники обменялись серией ударов своим новым «оружием», каждый из которых нанесен в полную силу и, не будь заблокирован, мог нанести серьезную травму. Настоящему мастеру не важно, что у него в руках, он всегда останется воином, потому что главное его оружие – он сам.

– Ставлю ногату на Скорохвата, два к одному, принимаешь? – азартно спросил Будим, напарник Молодцова по гребной скамье.

Данила отрицательно мотнул головой, он в самом деле не мог определить, у кого из бойцов преимущество.

Шибрида наступал, крестя ударами, Скорохват не пятился, а старался обходить соперника по кругу. Также обоим качка не была помехой, для Шибриды и Скорохвата прыгающее седло или играющая под ногами палуба были привычной опорой для боя. Более того, кто смог научиться биться на такой неверной поверхности, на твердой земле будет вдвое сильнее!

Скорохват махнул связкой канатов, захлестнул руку Шибриде, дернул на себя. Варяг долю секунды напрягся, а потом рванул вперед, замахиваясь деревянной кадкой. Южанин успел отпрыгнуть, встретил удар своей палкой.

Брааххх!

Ведро не выдержало использования не по назначению и разлетелось от столкновения в щепки. Среди челяди и приказчиков послышались вскрики: кому-то деревянные обломки попали в лицо.

– Это что такое! – Голос, как громовой раскат, разнесся над палубой. Синие глаза едва не метнули молнии.

– Я… так мы это… батька.

Двадцатипятилетний варяг, не боящийся ни нурманского копья, ни печенежской стрелы, заробел, как отрок.

– Чужое добро ломаем, силушку девать некуда? – нахмурил брови Воислав.

Скорохват обернулся, покаянно встал рядом с Шибридой, вдвоем они напоминали набедокуривших детей перед… батькой.

– Ну ничего, я вам помогу. Бегом по скамьям. Вуефаст, дай нам хороший ритм, чтобы кровушку разогнать!

Воислав сам, не чинясь, сел за первое весло от носа, самое длинное в ряду. Данила полностью одобрил идею батьки, размять мышцы хотелось. Он бережно сложил свою броню в сундук под скамьей, напоследок пожелав купцу, продавшему ее, что-то вроде: «Чтобы ты из бороды своей так блох выискивал, как я броню от ржавчины отчищал», достал оттуда же перчатки, сел рядом с Будимом.

Недалеко фыркнул Грозомил, стукнул копытами; бедняга, ему так не развлечься. Ничего, совсем скоро Дунай, а там и Булгария.

Бонг! – донесся с кормы «Лебедушки» звон бронзового била.

Десятки могучих рук подняли весла, отлично сбалансированные, они будто сами собой описали полукруг, ухнули в волны. Обережники в унисон напрягли спины, толкнулись ногами, качнулись назад и передали свое усилие ладье. Та сразу ощутимо прибавила в скорости, плавно взмыла на гребень набежавшей волны и так же скатилась с него, ускоряясь, Вуефаст все-таки отличный кормчий.

Бонг, бонг – звенело с кормы бронзовое било, которым Вуефаст задавал ритм.

Обережники били веслами воду, семипарная «Лебедушка» взмывала и опускалась, продолжая свой полет, нос корабля рассекал волны, соленые брызги летели в лицо. У Данилы замирало сердце, когда их ладья скользила вниз с волны, но он, как и Будим, с веселым криком-рыком все равно тянул на себя весло. Чистый драйв. Очень скоро грести не было нужды, ладья и так неслась с предельной скоростью, но обережники все равно работали всеми семью парами весел, чтобы через них ощутить всю колоссальную мощь соленых валов, всю силу многотонного корабля, перешедшую в скорость, отчасти самим стать этой скоростью. А потом батька приказал остановиться, и весь экипаж разместился по своим местам, переживая потрясающее плавание на разогнавшейся во всю мощь «Лебедушке». Все, включая рабов-челядинов и даже коня Грозомила, боялись шевельнуться, чтобы не спугнуть эту невыразимую смесь эмоций, созданную скоростью корабля и самой стихией. Купеческая ладья стремительно пересекала море, направляясь к Дунайской Булгарии, где обережников ждали новые приключения. Море – это не река, а целая стихия, которая обладает своей силой и… волей. Пока что Черное море благоволило путешественникам; впрочем, так его назовут спустя пятьсот лет, сейчас все народы его называют Русским.

Ветер стал успокаиваться, напоследок разогнав тучи и подарив экипажу возможность любоваться дивным закатом светила прямо в водяную гладь. Ночью распогодилось, и отголоски шторма, который «Лебедушка» и обходила, стараясь держаться ближе к берегу, но не вплотную, иначе налетевший шквал мог в щепки разбить корабль о камни, – перестали ощущаться.

Море успокоилось, превратившись в почти ровную гладь, тучи развеялись, открыв взору потрясающий небосвод из множества звезд, которые отражались в водной глади. Это не было помехой, наоборот, так даже лучше, проще ориентироваться будет: что Воислав, что Вуефаст знали звездную карту как свою мозолистую ладонь. Оно, конечно, понятно, купец Путята нанял Воислава и всю его ватагу, то есть формально он был главным на ладье, но во время плавания последнее слово всегда оставалось за батькой обережников. Тем более у них сейчас не обычное торговое путешествие, а… какое – об этом лучше не болтать, даже на ладье.

Хоть Вуефаст был и отменным кормчим, у морской стихии всегда имеется свое мнение. Поутру выяснилось, что «Лебедушка» пролетела мимо Дуная километров эдак на пятьдесят. Минус день пути.

Глава 2

Радушный прием

– Молниерукий, это там не порт Констанции виднеется? – воскликнул Шибрида, указывая рукой на юго-запад.

– Может, и он, – пожал плечами один из приказчиков, – зайдем, Путята Жирославич?

Купец поглядел на Воислава, тот отрицательно мотнул головой. Их путь лежал точно к устью Дуная.

– Я вижу ладьи, пару! – удивил всех новостью Айлад. – На самом восходе!

Теперь уже весь экипаж уставился на восток, держа ладони козырьком, прикрываясь от солнца. Данила, щурясь, с трудом разглядел два черных пятнышка на фоне восходящего светила. Наверно, это и были те самые корабли, без пояснения варяга он бы никогда не догадался, не говоря уже о том, чтобы увидеть.

– Кто это, пираты? – обеспокоенно спросил кто-то из челяди.

– Вряд ли, – спокойно ответил Путята, – скорее таможенники или порубежники, но один леший, облазят все и пошлину платить заставят, уходить надо, Воислав Игоревич.

Батька обережников посмотрел на Вуефаста, тот оценил ветер по слегка колыхающемуся парусу и кивнул.

– На скамьи! – без вчерашнего задора, но уверенно приказал Воислав.

Надо же, какие разные ощущения, когда просто гребешь и когда у тебя на хвосте, вернее за кормой, висят два недружелюбных корабля. Но Данила не назвал бы их плохими, скорее будоражащими, адреналин в крови так и бурлил, помогая грести.

Преследователи тоже заметили маневр «Лебедушки» и сразу рыскнули наперерез, ветер им более благоприятствовал, чем купеческой ладье. Расстояние между судами стало медленно сокращаться. Но Путята не зря переплатил за свою ладью втридорога, как раз для таких случаев. Чтобы возить по морям товар легкий, но дорогой: меха, шелк да пряности – и оставлять таких вот волчат с пустым брюхом, пусть зубами щелкают да на слюну исходят.

Уже во второй четверти дня, когда стало ясно, что чужие ладьи не успеют наперерез, Вуефаст сбавил темп – бронзовое било стало реже звенеть. Обережники, не только напарники по веслу, а оба ряда по семь весел, держали единый ритм и едва ли не дышали в такт. Они могли работать и быстрее, но гонка, по-видимому, затягивалась, так что следовало сэкономить силы.

Данила, с шипением выпуская воздух сквозь зубы, потянул весло на себя. Его напарник Будим косо глянул на него, но ничего не сказал и не сделал. Будим, рожденный в Новгороде, при необходимости мог в одиночку обращаться с веслом, но этого еще не хватало, Данила сам справится.

За их спинами ворочали весла Ломята и Жаворонок, самый старый (не считая Вуефаста) и самый молодой члены команды. Ломята имел дефицит зубов и пшеничную шевелюру, Жаворонок пока шрамами не обзавелся, зато умел подражать голосам птиц. И оба в строю ничуть не хуже Молодцова.

После них гребли самые молодые члены ватаги, не по возрасту, а по статусу. Уж и Мал были приняты Воиславом к себе только весной, но уже успели себя показать, и когда «Лебедушка» плыла по землям Киевской Руси, и когда купеческий караван преодолевал пороги Днепра посреди Дикого Поля.

На другом борту работали старшие члены ватаги: Шибрида, Скорохват и остальные. Понятно, каким бортом встанет к врагу «Лебедушка» в случае боя. На все четырнадцать весел обережников не хватало, их заменяли приказчики Путяты, его родичи и компаньоны. Отличные парни, почти со всеми Данила сдружился, они тоже могли стрелу послать куда надо, топором рубануть в обход щита, но все-таки их работой было торговать да перевозить товар до места назначения, а работой обережников было охранять этот товар от любителей поживиться на халяву, татей вроде тех, что висят сейчас на хвосте.

Ближе к полудню преследователи окончательно пристроились точно за кормой. Некоторое время все суда следовали в одном темпе, но «Лебедушка» за счет своей ходкости на каждый удар весел выигрывала малую долю дистанции. Однако на догоняющих кораблях сидели упорные парни.

– Дровин, Айлад! – приказал Воислав. – Луки!

Названные воины по одному (другой в это время греб с той же скоростью, будто не замечая отсутствия напарника) покинули гребную скамью. Из длинных узких чехлов вытащили кривоватые палки, которые волшебным мановением рук превратились в изогнутые, сложносоставные луки с натянутой тетивой. Если Скорохват или Шибрида ничуть не уступали им по качеству своего оружия или мастерству боя на мечах, то подобных луков не было ни у кого в ватаге. Собственно, Айлад и Дровин не были обережниками, они были настоящими княжьими гриднями, которые присоседились к ватаге строго ради главной цели их путешествия.

Преследователи наконец поняли, что добыча от них ускользает, и решили включить форсаж. Бедолаги не знали, с кем имеют дело.

Вуефаст идеально рассчитал время, дал им втянуться в погоню, а потом взвинтил ритм… и «Лебедушка» полетела.

Даниле казалось, что он ногами, пятой точкой чует, как вода под дном ладьи не просто рассекается, а как бы смыкается и толкает корабль дальше, помогая гребцам. «Лебедушка» будто не чувствовала встречного сопротивления, Даниле казалось, что она может разгоняться бесконечно, хотя силы его уже заметно таяли. На догоняющих кораблях увидели, как легко и быстро набрала скорость, казалось бы, легкая добыча, и рванули еще быстрее в погоню, потом прибавили еще чуть-чуть и… бросили попытки преследовать. Очень быстро развернулись и ретировались, как будто стыдясь. Но обережники еще долго продолжали держать средний темп, на всякий случай, а к вечеру на севере показалось устье Дуная.

«Лебедушка» пристала к заболоченным берегам, чтобы лишний раз на глаза никому не попадаться, экипаж отправился спать, выставив дозорных. Завтра планировалось пойти вверх по Дунаю, спокойное плавание кончилось, началась работа.

Даниле дали очередь в первую смену, по традиции. Он занял свой пост на носу, вместе с ним выпало дежурить Дровину, тот устроился на корме, в особой рубке, сделанной по форме ракушки, чтобы защищать кормчего от стрел и копий. Соответственно Дровин смотрел вперед, а Данила назад. Перед этим княжий гридень снарядил свой лук: накинул на него тетиву, приготовил несколько стрел с гранеными бронебойными наконечниками. Наверное, долго такие луки с натянутой тетивой держать нельзя было, потому что Айлад, пока спал, свой оставил запакованным, и ухода они требовали куда более тщательного, чем меч или даже доспехи. Гридни это свое оружие никому подержать не давали, не то что выстрелить. При этом их понять можно, сложносоставной лук оружие строго индивидуальное, передовой образец современной науки и техники, гибкий и упругий, его концы (рога, как их называют) можно выгнуть в обратную сторону и соединить, если силенок, конечно, хватит. В спокойном состоянии лук почти выпрямлялся, а если накинуть на него тетиву, приобретал синусоидную форму. При натяге рога и плечи лука уходили вслед за тетивой, а когда ее отпускали, они разгибались, давая стреле дополнительную убойную силу. Данила сам видел, как стрелы, пущенные из такого лука, с пятидесяти шагов по оперение вонзались в тушу степного тура. Мощные штуки! Стоили и своих денег, и времени ухода за ними. Разумеется, и навык стрельбы из этакого чуда обретался не за год и не за два. Данила нет-нет да и поглядывал на лук в руках Дровина, обернутый шелком, покрытый лаком, с бронзовой вставкой посередине и костяными накладками на концах. И понимал, что если топором или мечом научиться работать более-менее сносно в его силах, то такие луки прошли мимо него навсегда. Айлад и Дровин пользоваться ими умели и воинами ближнего боя были ничуть не хуже, чем Скорохват или Клек, но вот что за люди они и на что способны, во всех смыслах этого слова, Данила за время плавания так и не понял. Они присоединились к ватаге в Олешье, самом южном форпосте Киевской Руси, что стоит в устье Днепра. Присягнули Воиславу на время плавания и распили братину вместе с другими обережниками. Так началось их совместное путешествие. Айлад был варягом, но скорее всего не урожденным, лицо у него было вытянутое, нос крючком. Он был немногословен, чтобы не сказать хмур; если говорил, то по делу, ни разу Молодцов не слышал от него шутки. Дровин был общительнее, но старался держаться в основном со Скорохватом, Путятой и его приказчиками. Однако при этом княжьи гридни четко и беспрекословно выполняли свою работу и приказы Воислава, ни о каких конфликтах с другими охранниками или даже легких «терках» не могло быть и речи, но и влиться полностью в ватагу у Айлада и Дровина не получилось, с другой стороны, им это и не надо было.

А вот у Данилы получилось стать своим, в прямом смысле завоевать себе место в обережной ватаге. Только что теперь дальше делать, Молодцов смутно представлял.

За свои полтора года пребывания в мире Древней Руси Данила успел отрастить себе светлые курчавые волосы, бороду чуть темнее, научиться относительно неплохо работать холодным оружием, а главное, завоевал себе друзей и даже невесту, которая осталась в далеком ныне Киеве. Именно завоевать; еще отец его в веке двадцать первом говорил: «Заводят вшей или венерические заболевания, а семью завоевывают».

И нигде, кроме как в Древней Руси, это понятие так буквально не отражало действительность. Данила сражался в одном строю с обережниками, сражался за них и за себя, и его сочли достойным принять в воинское братство. Как так получилось, что он выжил, а другие, не менее храбрые парни, попавшие в переплет воинских разборок, – нет, Данила не мог объяснить. Стечение обстоятельств, удачно сложившихся, проще говоря – повезло.

А началось все с того, что по просьбе своего друга кузнеца Вакулы Воислав взял к себе в команду странного чужака на испытательный срок. И по просьбе все того же кузнеца стал учить его воинскому искусству в перерывах между постоянной греблей вверх по течению Днепра. И необычный чужак, крещеный к тому же, которого все стали звать Даниил Молодец, начал делать определенные успехи. Тем более в строевом бою, который тоже преподавал батька своим обережникам, главное – не индивидуальное мастерство и сила отдельного воина, а то, насколько они слаженно бьются вместе, чувствуют друг друга, прикрывают, если понадобится, и атакуют, если соратник вынудил врага ошибиться.

Кроме Воислава, Данила до сих пор от души благодарен Ждану, его первому напарнику по гребной скамье. Молодой парень, но уже купеческий охранник терпеливо объяснял чудику и лоху в обычаях, что вокруг творится, как вести себя, чтобы не огрести и не подставить своих, ну и помогал грести и биться в строю, пока Данила сам не наловчился.

Ждан погиб на охотничьей заимке зимой, когда обережная ватага схлестнулась с нурманами и примкнувшей к ним чудью. И в тот момент Данилы рядом не оказалось.

– Пусть им будет хорошо в Ирии, – сказал Воислав обо всех погибших его людях после боя.

А вот Молодцов остался в чужом для него мире, в который неведомо как попал, или этот мир стал для него уже не чужой? Когда Данила оказался здесь, он сражался, чтобы выжить, а теперь у него появились обязательства перед собратьями по палубе, перед невестой Уладой, перед Русью. Их миссию поручил Воиславу лично князь Владимир, теперь они княжьи посланники, пусть и тайные. Бросать ватагу в такой момент Данила даже не думал, но что делать потом? Продолжить попытки выбраться из этого мира, или хотя бы понять, зачем он здесь нужен, или же просто жить дальше с тем, кто ему стал по-настоящему близок? Растить детей с Уладой в этом совсем не простом мире; сражаться вместе с друзьями, рискуя потерять каждого из них в новом бою? Молодцов не мог ответить на этот вопрос, а значит… он не имеет значения. Его нужно отложить до поры до времени. Впереди Булгария и княжья миссия.

Будим поднялся со скамьи, ступая так, чтобы ни на кого не наступить в темноте (как ему это удавалось в почти безлунной ночи, загадка), махнул Даниле – его смена окончена. Они поменялись местами, Молодцов вернулся на свое место, издав куда больше шума, но все-таки никого не разбудив, а Будим устроился на носу. Он стал новым напарником Данилы после гибели Ждана, или, вернее сказать, авторитет Молодцова стал котироваться в ватаге чуть выше, так что ему доверили грести вместе Будимом. Тот был родом из-под Новгорода, веселый, юморной парень, находчивый, который не раз впутывался за Данилу в передряги. Хотя какой парень, ровесник Молодцова, солидный мужчина по здешним понятиям. Нос его был несколько раз сломан на буйном новгородском Вече, Даниле в прошлом году довелось участвовать на этом акте прямой «народной» демократии, впечатлений хватило надолго. Зато на почве того, что Молодцов был тоже не дурак помахать голыми руками, зря, что ли, в своей прошлой жизни сменил дюжину спортивных секций, ему было о чем лишний раз поговорить с Будимом, обменяться опытом, так сказать. Варяги и Скорохват имели насчет увлечения младших обережников свое мнение, но вслух его обычно не высказывали, чтобы не обижать собратьев по палубе. Молодцов же считал, что навык боя голыми руками лучше, чем никакого, но у его старших товарищей были свои аргументы на этот счет, и реши они их применить, диспут закончится очень скоро. В реальном бою не бывает лучше или хуже, а только ты победил или нет. Впрочем, Будим оружием умел работать достойно, но что было особенно приятно Даниле, теперь у него получалось противостоять ему вполне сносно. В бою один на один. Ведь это новгородца Будима Воислав выставил против Молодцова полтора года назад, чтобы проверить, стоит ли вообще возиться с чужаком, за которого просил Вакула. Оказалось, стоит.

Прямо над ладьей с громким хлопаньем пронеслась стая уток.

– Эх, жаль, Дровин уснул, мог бы подбить парочку, – не принижая голос, сказал Будим.

А голос у него, выросшего на новгородском Вече, был мощный, будь здоров. Но, должно быть, никто, кроме Данилы, этого не услышал: экипаж, вымотанный тяжелым плаванием, спал без задних ног, и разбудить их мог разве что раскат грома над головой. А обережников может побеспокоить только очень специфический звук вроде скрипа оттягиваемой тетивы. Молодцов искренне завидовал этому умению и, размышляя, как бы ему его натренировать, сам не заметил, как провалился в сон.

На следующий день после пары часов плавания под парусом «Лебедушка» вошла в один из рукавов раздольного устья Дуная – теперь каждодневное ворочание веслом было не развлечением, а насущной необходимостью. Первым на пути княжьих посланцев встал небольшой городок Жичина, который все-таки окружали крепкие стены с угловатыми башенками. Там купеческая ладья встала на причал, Путята Жирославич дождался, пока к ним пожаловал княжий тиун. Так в Киеве называли людей князя, ведавших административными делами: сборами дани, пошлинами, судом. Как в Булгарии такие люди назывались, Данила не знал, но таможенник, взошедший на ладью в сопровождении трех воинов, выглядел впечатляюще. Расфуфыренный, в таких ярких и дорогих одеждах, какие Молодцов не на всяком боярине в Киеве видел, с огромным пузом, туго обтянутым несколькими слоями дорогой ткани, на груди у него висел золотой православный крест, усыпанный самоцветами, оттягивая увесистую цепь, тоже золотую. Эскорт тиуна также внушал уважение: не только броней и оружием высшего качества, но и дорогущими плащами с меховым подбоем.

Путята Жирославич, уж на что купец не бедный: на плечах кафтан, расшитый серебряной канителью, вокруг немаленького живота драгоценный пояс с узорами из золота и самоцветов, на пальцах блестят перстни, на шее гривна из переплетенной золотой проволоки, но по сравнению с этаким представителем власти выглядел скромно, а может, оно к лучшему, меньше взятку… то есть пошлину платить. Путята показал грамоту от Киевского князя Владимира, что-то еще прошептал таможеннику, достал откуда-то бобровую шкурку для контроля качества, так сказать. Тиун шкурку принял благосклонно, и они вместе с купцом удалились на пристань.

Переговоры прошли успешно, к вечеру грузчики сгрузили с ладьи небольшую часть товара, которую сбыли оптом; экипаж «Лебедушки» пополнил припасы и с восходом продолжил плавание вверх по Дунаю.

Могучая быстроходная река упрямо толкала «Лебедушку» обратно в море. Ветер, который весь путь до этого благоприятствовал путешественникам, сейчас почему-то решил взять выходной. Работать приходилось в полную силу, по два человека на весло. Путешественники миновали дельту Дуная, поднялись выше по течению, где река круто поворачивала на юг и сливалась в широкий полноводный поток. По берегам простирались поля, изредка прерывающиеся рощей или дубравой. Часто встречались городки или поселения, на земле работали люди – бабье лето, которое в Киеве подходило к концу, в Булгарии только начиналось. Но доставало и таких мест, где от домов остались одни обугленные головешки, а поля заросли дикой травой. Немирно в Булгарии.

Молодцов не выдержал, опять посмотрел на парус, соплей обвисший на мачте, вздохнул.

– И зачем мы с собой эту тряпку взяли, – задумчиво изрек Будим, – лишний вес только да грести тяжелее.

Данила засмеялся, друг всегда умел поднять настроение. Соль юмора заключалась в том, что парус стоил не намного меньше всей остальной ладьи.

За их спинами тоже раздались смешки, остальные охранники тоже оценили шутку. Жаворонок и Мал вполне уверенно ворочали веслами. Несколько недель назад они получили раны в стычке с печенегами, когда степняки наскочили на целый купеческий караван у днепровских порогов. Раны были неопасные, да только море есть море, всякое там с человеком может случиться, но ни один обережник не подумал отказаться от плавания, которое сулило благодарность самого князя. Данила их понимал, это же приключение! Послание князя, возможность сыграть на равных с сильными мира сего, новые земли, перспективы, деньги, разве можно от этого отказаться из-за какой-то дырки в мясе. Может, и ему стоит поменьше ныть, что не убивает, делает нас сильнее. Главное – успеть… стать сильнее.

– Третье весло справа, не части! – раздался окрик кормчего.

Будим хохотнул, а Данила, пристыженный, принялся работать в нужном ритме. Не тратить лишние силы на эмоции, вдох-выдох, удар о воду, упереться, потащить весло на себя, чуть наклониться, вытащить его из воды, снова погрузить его в набегающий поток. И так час за часом.

Два дня работы против течения, и «Лебедушка», преодолев очередной изгиб Дуная, теперь плыла строго на запад; ветер стал немного помогать. К концу четвертого дня путешествия по реке раздалась команда: общий сбор. Вуефаст повернул ладью к берегу, там и встали на якорь. Данила, оставив весло в уключине, сладко потянулся, разминая уставшие руки и спину, обернулся и понял причину остановки. В голову ему закрались нехорошие мысли. Впереди, совсем недалеко: из лука можно дострелить – на острове посреди реки возвышалась крепость, которую то ли достраивали, то ли ускоренно ремонтировали. Высоченные стены (Молодцов прежде таких никогда не видел) спускались почти к самому берегу. К пристани, выложенной камнем, вела лестница шириной с ладью, которую с боков стискивали башни – настоящие бастионы с узкими бойницами, сложенные из целиковых каменных блоков. Сама стена между ними была сложена из таких же обтесанных камней, а в ней самой была маленькая калитка – воротами этот проход язык не повернется назвать: повозка едва-едва в нее протиснется, и человек пройдет, согнувшись. Венчали всю эту громадину зубцы, идущие по стенам.

«Вот это махина!» – подумал Данила.

И что самое интересное, рядом с ней стояли на приколе ладьи. Натурально сквозь каменные стены к бортам судов были протянуты канаты, которыми те были принайтованы к причалу.

Воислав собрал всех вокруг себя, подозвал Путяту со своим главным распорядителем.

– Это Луй Соаре. – Батька махнул рукой в сторону крепости. – Мощная сторожа, при Святославе она такой не была, тамошний гарнизон сам открыл князю-пардусу ворота. А в полупоприще от него лежит Доростол. Если поднапрячься, к утру следующего дня будем там. Реку Вуефаст и я там знаем хорошо. Ну, други, что скажете?

Доростол! Тот самый Доростол, где сражался Святослав с императором Цимисхием! Нет, Данила, конечно, знал, что они минуют этот город, но знать – это одно, а сейчас легендарная крепость на расстоянии вытянутой руки, вернее пары тысяч ударов весла. Чтобы достичь Доростола, Молодцов был готов грести всю ночь; собственно, это и предстояло.

– А почему здесь столько кораблей пришвартовано? – резонно спросил Ломята, как старший среди младших обережников.

– Дунай стал небезопасен, озоруют много, – честно признался Воислав. – Ну, Путята, ты что думаешь?

– Тебе виднее, – ответил купец.

– Други?

– Пойдем! – переглянувшись, невпопад ответили младшие обережники, не одному Даниле хотелось побыстрее увидеть Доростол. Мнение старшей части ватаги Воислав уже узнал.

– Тогда айда на весла, полетим соколом, как когда-то князь наш Святослав!

Ночь была безлунной, но небо чистым, так что можно было разглядеть темные громадины берегов. Хотя Вуефаст правил ладьей, часто вообще не опираясь на зрение, а скорее на слух, плеск и журчание воды, запах: прибрежные отмели пахнут по-разному, а главное – на чутье. Эта особенность развивается только у самых опытных и проверенных кормчих – чувствовать свой корабль, воду под ним, куда его тянет, через кормило, через палубу под ногами. Будим пробовал разъяснить, как это получается, Данила так и не въехал, понял лишь одно, для этого надо очень много практиковаться, а его к кормилу пока не подпускали, что только доказывало мудрость и проницательность батьки Воислава.

Все началось ближе к утру, когда впередсмотрящий, мальчик-челядин, соскочил с моста и прошмыгнул мимо Данилы к Воиславу, ненадолго сменившему Вуефаста, что-то быстро сказал ему громким шепотом. Батька отдал руль Шибриде, проследовал за мальчонкой к носу, потом спустился, негромко сказал:

– Приказчики на весла, легко табанить. Обережникам сброю вздеть.

Опа… вот это новости. Интересно, кто же там по курсу их ждет: драккар викингов или дромон византийцев. Все оказалось лучше или хуже, это как посмотреть.

Данила натянул на себя свою куртку с железом, нахлобучил шлем, войлочный с железными полосами, подхватил щит и легкое копье, метнулся на нос, где уже стояли почти все его соратники. Сначала он ничего не разглядел, потому что смотрел не туда, потом увидел, что по реке рябь идет, как будто рыба на нерест шла. Да только у этой рыбы были лошадиные головы. Молодцов напряг зрение, а рядом с лошадками, держась на каких-то бурдюках, плыли люди, воины. Данила читал об этом, кожаный мешок набивают соломой, промазывают швы жиром, и вперед. Все войско с броней и конями можно за несколько часов переправить. И вот на такую переправу наскочила «Лебедушка», повезло, что называется.

– Кто это, батька, как думаешь? – спросил Скорохват.

– Печенеги, Хопон скорее всего, – вместо того ответил Дровин, – или угры, но вряд ли, у, волчья сыть копченая.

Воислав стиснул зубы, он раздумывал. Их ладью пока не заметили, да в реке конники беспомощны, но сколько их? В темноте не понять. Если тут целая орда, то попадут обережники, как карась в зубы щуки.

Впереди жалобно заржал конь, Грозомил не понял, в чем дело, и ответил ржанием. С северного берега донеслись гортанные голоса – корабль заметили.

Воислав выдохнул: а может, оно и к лучшему.

– Ватага на весла, греби вперед, готовь копья, – приказал батька. – Дровин, Айлад, беритесь за луки.

Не прошло и минуты, как княжьи гридни выпустили первые стрелы, и темная ночь наполнилась высокими гортанными криками и диким ржанием раненых лошадей. Вода впереди взбурлила от множества людей и животных, стремящихся уйти в стороны от невидимых стрел. А «Лебедушка» набирала ход, чтобы врезаться своим килем в настоящий живой поток!

Кочевники, противно вереща, так, что уши резало, попытались уйти от надвигающейся на них ладьи. Но куда там, Дунай – это вам не ручеек по весне. Совсем скоро в борта «Лебедушки» стали биться туши людей и животных, а весла гребцов начали охаживать находящихся рядом пловцов. Приказчики Путяты и он сам стали бить стрелами во все стороны. Луки у них были не такие, как у доверенных княжьих гридней, охотничьи на зверя, но даже из такого лука стрелой с широким наконечником можно засадить в ничем не защищенное тело, так что вряд ли с такой раной кто-нибудь доплывет до берега.

Плеск, крики, стоны, ржание, глухие удары о дерево мертвых или еще живых тел. Обережники принялись метать копья в кочевников.

– Я, – предупредил Будим, Данила потянул на себя всю тяжесть весла, а его напарник привстал и метнул сулицу[1] в кричащую темноту.

Звук попадания не был слышен, неудивительно в таком-то гвалте. Молодцов сам хотел бросить свой дротик, но кругом ни хрена не было видно, бросок у него так себе, так что жалко впустую было тратить копье.

Крики пошли на убыль, большинство степняков рвануло обратно к берегу. Некоторые стояли на лошадях в воде и пускали стрелы в «Лебедушку», но самые лучшие стрелки забрасывали стрелы с недолетом шагов в десять.

– Левый – стой, правый – греби, – неожиданно приказал Воислав.

Данила и Будим подхватили весло на локти, навалились, вытаскивая его из воды, а их братья продолжили грести с удвоенной силой. «Лебедушка» в несколько ударов сердца описала полукруг.

– Оба – греби, – рыкнул батька.

И ладья теперь полетела вниз по течению стремительно, сильнее разгоняясь.

Что за трюк придумал Воислав, зачем эти танцы? А, вот оно! Лошади, они животные умные, но в данной ситуации не разобрались, и большая их часть рванула по течению, разлучившись со своими хозяевами. Неужели батька решил их в трофеи захватить? Похоже, да. Удачно еще то, что солнце взошло и слепило глаза тем, к кому приближалась «Лебедушка», сама при этом оставаясь в тени. Вместе с лошадьми на берег выбирались и люди, воины.

– Люд – на весла, обережники – в строй, – взревел Воислав.

Широкая песчаная отмель, возможно, та самая, на которой сражался Святослав с кесарем булгарским, стремительно приближалась, по ней беспокойно шатался табун, среди которого мелькали степняки, сидя на лошадях, правда, охлюпкой, оседлать, конечно, еще никого не успели.

В ладью полетели первые стрелы, которые с глухим стуком вонзились в щиты и борт. Без стремян, наверное, стрелять было неудобно, но ни один кочевник не спешился; тоже понятно, с пешим степняком даже Данила мог уверенно драться, хотя у днепровских порогов на караван печенеги напали именно пешими.

– Батька, позволь, я первым пойду? – неожиданно попросил у Воислава Клек.

– Добро, Дровин, Айлад, вы на ладье остаетесь, бейте стрелами.

– Исполним, батька.

Клек тем временеи подошел к Грозомилу, накинул ему на спину одну попону и прямо так на нее и вскочил. Перед самым берегом варяг пихнул своего коня пятками, вороной жеребец сумел заскочить на корабль, бухнулся всеми четырьмя копытами в палубу и прямо с корабля полетел в воду через головы обережников.

Со свистом полетели стрелы из крепких луков княжьих гридней, защелкали охотничьи луки приказчиков, одного из степняков вынесло из седла.

Грозомил в ворохе брызг ухнулся в реку, сразу ощутил копытами дно и что есть сил рванул на сушу. Клек на его спине сидел как вкопанный, крепко сжимая ногами бока коня. Он принял на щит две стрелы, метнул в ответ сулицу, и еще одного копченого сшибло с коня.

Данила видел варяга на коне, летящие стрелы в обе стороны, может, поэтому он отвлекся и пропустил момент, когда киль ладьи вонзился в прибрежную отмель. Молодцов не растерялся, прыгнул со всеми, но прыжок вышел скверный, и он ухнулся коленями в воду; повезло, что там под ней было илистое дно. Его сразу же за загривок поднял Будим, аж воротом шею сдавило, друзья тут же построились, соединили щиты. Ну вот, теперь они в своей маленькой крепости рядом друг с другом.

Бам, бам!

Оба-на, это в щит Даниле прилетело две стрелы, аж качнуло на месте. Так получилось, что после высадки он стал замыкать фланг, а это самое опасное место строя, как Молодцов только что убедился, где же остальные?

– Ха! – Басовитый рык был отлично слышен даже сквозь битву.

Сбоку от Данилы пролетел размытый силуэт, и еще одна лошадь с наездником завалилась с копьем в груди.

– Не робей, Молодец, возьмем этих копченых, – пророкотал Вуефаст, становясь в строй, набрал воздуху в грудь и завыл волком. Ему ответили Воислав и Шибрида – варяги ватаги.

От этого крика лошади степняков, и так напуганные, еще больше взбеленились и бросились врассыпную, скидывая со спин наездников. А строй обережников с волчьим воем и просто с криком бросился за ними в атаку.

Вставшего с земли печенега просто сшибли щитами, и походя кто-то добил его копьем. Еще один степняк, сброшенный с лошади, застыл со швырковым ножом в горле, еще до того, как до него добежал строй. Остальные кочевники оказались более умелыми наездниками; прильнув к шеям лошадей, они, не оглядываясь, поскакали прочь от десятка обережников. Их можно понять, они же не знали, сколько там на ладье еще прячется воинов.

Справа от строя Клек погнал по кромке воды с десяток лошадей вместе с двумя степняками, лошадь одного догнал, хлестнул безжалостно по крупу, и та свалилась, подмяв под себя наездника. Второй степняк, видимо, хотел стрельнуть назад, но, похоже, забыл, что без стремян, и свалился. Его на бегу подхватил варяг, перекинул через седло, добавил рукоятью меча по затылку, чтоб не трепыхался.

– Стой! – приказал Воислав, и строй остановился. Воины переводили дух, двигали плечами в доспехах, дышали полной грудью. – Расходимся по трое и сгоняем лошадей к ладье, пусть челядины перенимают. Далеко не заходим, ищите только тех, кто возле реки остановился. Клек, – взревел батька. – Давай на два стрелища вперед, сгоняй всех лошадей, которых поймаешь. Кто это у тебя?

– Полоняник, по дороге взял, другой больно хлипок показался.

– Добро, будет с кем побеседовать после. А сейчас за дело.

Лошадок собрали двадцать семь штук, примерно столько разбежалось по полям Булгарии на радость крестьянам, ну или просто тем, кто окажется везучим. Пленника допросили, даже обошлись без каленого железа и прочих аргументов убеждения. Данила сперва переживал, как он перенесет увиденный первый раз в жизни допрос, хотя, как наказывают в Средневековье, Молодцов уже не раз видел. Пленника пытать не пришлось, молодой паренек, лет пятнадцати, по имени Бенем, сразу все выложил. Воин он действительно из племени Гиазихопон, малого хана Каяна. Они вместе с другим ханом, угорским, Гелой, решили пограбить в Булгарии. Собственно, все.

– Сколько вас было? – задал давно интересующий его вопрос Воислав.

– Две большие сотни, – запинаясь и гундося, путая родные слова и словенские, ответил пленник.

«Так, две большие сотни – это человек двести двадцать – двести сорок, – про себя подумал Данила. – Не меньше половины мы вчера угрохали, и как поступят остальные?»

– Воинов семьдесят мы вчера убили или заставили убежать, – сказал Шибрида, – остальные как себя поведут, рискнут в другом месте переправиться?

– Под Доростолом или Соаром? – усмехнулся Скорохват. – Я сомневаюсь, батька, они крепко по зубам получили, сейчас выясняют, кто главный огузок; если одной из сотен сильнее досталось, то, может, и между собой перегрызутся.

– Хорошо, если так, – кивнул Воислав. – Но на месте все равно задерживаться не будем. Лошадей сбиваем в табун и сушей ведем к Доростолу. Клек, ты этим займешься, остальные на ладью, водой пойдем.

А смуглого полоняника не убили, а отправили на ладью, грести вместо отбывших обережников.

Клек для перехода взял с собой брата Шибриду, Ломяту и Данилу. Молодцов, не обрадованный новостью, вздохнул и пошел искать среди прибитых к берегу тюков и бурдюков подходящее седло со всем остальным снаряжением. Скорее всего внимание варяга к Даниле было вызвано тем, что перед отплытием, еще в Киеве, он взялся учить Молодцова верховой езде, тот, понятно, в этом был ни в зуб ногой. Клек к любому делу подходил обстоятельно, так что у Данилы не было иного выхода, кроме как стать отличным наездником, но не сразу, конечно.

И все-таки путешественники задержались на месте боя; пока приказчики собирали седла и иную упряжь (она тоже немалых денег стоит), пока сгоняли лошадей в табун, Данила седлал коня.

– Вот, – Клек подвел под узду низкорослую мохноногую лошадку, – это твой скакун, знакомься.

Молодцов потрепал конька по гриве, дал ему из своих запасов сушеное яблочко, и они поладили. Конек к смене хозяина отнесся стоически, был он черной масти, поэтому Данила назвал его Угольком. Правда, ему потом Клек объяснил, что по-печенежски это слово значит что-то не очень хорошее, но тут уж поздно, новую кличку Молодцову было лень придумывать, тем более что Уголек и так достаточно хорошо реагировал на команды хозяина. Вернее, просто на человеческий голос, движения удил и похлопывания по крупу. Обыкновенных прикосновений лошадь просто не почувствует.

Словом, никаких нежных чувств новая кличка Угольку не задела. Статей он был не выдающихся, а норовом спокойным и покладистым, то есть почти идеально подходил для такого начинающего всадника, как Данила. Все остальные трофейные лошадки были примерно той же породы и характера. В отличие от Грозомила, вот уж где махина мышц. Жеребец сразу показал, кто тут главный, врезавшись в табун с грозным ржанием, а потом и вовсе встал на дыбы. Клек его успокоил, но остался доволен; еще бы, ему достался воин среди коней.

Под присмотром того же Клека Данила надел на Уголька всю положенную упряжь, затянул ремни где надо, и, удостоившись одобрительного кивка, Молодцов получил послабление, ему разрешили пользоваться стременами, а ведь в Киеве ездить на лошади он учился без них. «Чтоб посадку не испортить», – как наставлял его учитель-варяг.

– Ну, – Данила похлопал по шее конька, – ты давай уж потерпи меня, я за это тебя угощу чем-нибудь вкусным, как приедем.

Молодцов с легким сердцебиением сунул ногу в стремя, толкнул другой и хоп… влетел в седло. Уголек даже не шелохнулся. Данила потратил несколько секунд, чтобы сунуть стопу во второе стремя, и несильно ударил пятками в бока коня. Тот сразу стал неспешно перебирать копытами; несколько дней обучения под присмотром Клека немедля дали о себе знать: Данила тут же вспомнил, как нужно держать спину, куда девать руки и как упираться ногами в стремена, чтобы не мучить коня. Езда на лошади – это не велосипедная прогулка, тут все имеет значение. Потом раздался голос Клека, возглавлявшего трофейный табун:

– Ну что, други, айда за мной.

Молодцов взялся за удила, сказал:

– Но!

А дальше Уголек сам разобрался, в какую сторону идти и даже какую дистанцию держать. Вышколен, видно.

– А ты умный, – Данила потрепал его между ушей. Огляделся, смотря на мир немного сверху вниз.

И все-таки, если бы пришлось выбирать между утомительной греблей против течения и поездкой на лошади, Молодцов не смог бы сказать, что ему по душе.

За время после своего удивительного перемещения с ним произошло немало приключений, довелось ему и грести против течения, и против ворогов со стены отбиваться, и в строю биться, а вот к скачкам он как-то не привык.

А ведь кто бы сказал Даниле, нет, не что он окажется в прошлом, а просто что будет чувствовать меч как продолжение собственной руки, он бы никогда не поверил. А ведь у него получается… не так хорошо, как у Шибриды, конечно, но бывает, батька Воислав, очень редко, все-таки хвалит Молодцова. Должно быть, он даже не жалеет, что по просьбе купца Вакулы взял полтора года назад к себе в ватагу странного чужака.

Глава 3

Град святослава

Доростол они увидели издалека; во-первых, он стоял на возвышении, а во-вторых, точно к нему вела идеально прямая, ровная дорога. Данила уже не чаял увидеть что-то подобное, а тут натуральный автобан, без всяких скидок на древность.

Шибрида к прекрасной дороге отнесся совершенно безразлично, как будто она была создана не руками людей, а существовала всегда, от природы. Ломята, Данила с ним поравнялся, когда тот соскочил с лошади и стал осматривать ей ногу, проворчал что-то типа:

– От ромеи-то напридумывали, все копыта коням собьем.

Конечно, в Доростоле заметили большой отряд степных коней. Встречающиеся по пути повозки купцов и крестьян, набитые зерном, торопливо уступали дорогу, но вскоре из крепости подъехала кавалькада из трех всадников, тоже роскошно одетых: в кольчугах, за плечами плащи, на головах шлемы, а на них пышные плюмажи.

Шибрида на вопрос «кто такие?» показал им знак от Путяты, сказал, кто они, откуда, где взяли лошадей. Начальник караула недоверчиво выслушал историю, но сказал, что коль все подтвердится, то они все получат награду от наместника, в довершение сказал:

– В город я вас не пущу, ждать будете там, в стрелище от стены, у берега, пока к вам не придет ваш купец, он скажет, что делать дальше.

И отряд обережников поехал уже в сопровождении булгарских воинов.

Данила неотрывно следил за стенами Доростола, которые становились все выше по мере того, как к ним приближались. Молодцов смог в полной мере оценить твердыню, в которой держал оборону Святослав, когда они остановились где-то в ста метрах от стен. Доростол походил на Луй Солум, те же зубчатые стены, угловатые башни, нависающие над воротами. Все сложено из целиковых прямоугольных блоков и создавало ощущение несокрушимой монолитности. Ворота, напротив которых стояли обережники, были довольно маленькие, а в каждой башне по узкой прорези двери. Доростол, как и Луй Солум, тоже сейчас усиленно достраивали-ремонтировали, так что каким он будет в итоге, Данила вряд ли увидит, но точно станет еще более неприступным.

Обережники, пока Данила занимался разглядыванием архитектуры, увидели «Лебедушку», швартующуюся к пристани, замахали руками, мол, все нормально, мы тут. Вскоре из крепости пришли сам Путята с таможенниками, там же у стен охранники продали большую часть трофейного табуна: ехать им было недалеко, а с вьючными лошадьми мороки много, да и внимание они привлекают.

В Олешье, по приказу Киевского князя, им заранее выделили сумму денег примерно на такое же количество лошадей, а теперь… ну не возвращать же это серебро обратно, а то еще отчетность можно нарушить какую-нибудь.

Когда все денежные формальности были улажены, ватага въехала в ворота, и Данила в седле вошел в Доростол.

Город блистал куполами храмов и доспехами воинов на стенах и вонял… так же, как и любой средневековый город, по сточным канавам которого текли нечистоты. В Киеве, как показалось Даниле, было посвежее. В остальном, пожалуй, Доростол превосходил столицу княжества Руси: каменные мостовые, каменные дома в несколько этажей, много людей, весьма богато одетых и вовсе не из высшей знати. Населения если не больше, то примерно столько же. Впрочем, Даниле трудно было оценить все достопримечательности, они всей ватагой ехали по узкой улочке, прохожие которой все как один жались к другой стороне. Возможно, в обережниках узнали русов, которые оставили после себя здесь громкую славу, но скорее просто желающих провоцировать крупный воинский отряд не было.

Проводники, посланные Путятой, привели охранников к постоялому двору: крепкому зданию в два этажа, где разместился весь экипаж ладьи, заняв почти все комнаты. Там можно было поесть свежей горячей пищи, выпить такого же свежего пива или меда, с чем во время плавания была напряженка, а главное, поспать на мягких, не качающихся под тобой перинах. Плевать на клопов и блох! Настоящее блаженство!

Утром, ну вернее, уже днем, когда проснулся Данила, он узнал, что Воислав с Путятой отбыли решать какие-то важные дела, должно быть, связанные с их особым заданием, но о том болтали меж собой только обережники! Батька взял с собой Скорохвата и Шибриду, остальные бойцы могли быть до вечера свободны.

Ватага разделилась; одни сразу рванули в местные публичные дома, а Данила, Будим и Ломята решили сначала пройтись по рынку. Будим, как и любой новгородец, торговался любо-дорого, но потом он с Ломятой все равно свалили по борделям.

А Данила… блин, Молодцов офигел от этого рынка. Тут продавался виноград! Виноград! И еще другие фрукты: персики, абрикосы. Он больше года ничего подобного в рот не брал. Только ягоды и мед. Его друзья отнеслись к заморскому яству с уважением, но прохладно, мол, больно сладкое это все, наши предки такого не ели. А Данила, уже в одиночку, набрал целую корзину фруктов, купил кувшин вина, молодого, оно стоило в разы дешевле, чем в Киеве, и стал бродить по рынку, наслаждаясь почти забытыми вкусами и ярким раздольем базара кругом.

Чего здесь было меньше, чем в Киеве, так это тканей, а мехов почти не видно было, наверное, еще не сезон: «Лебедушка» обогнала все торговые суда минимум на пять дней. Воск, деготь, мед тоже почти не встречались, а в столице Руси каждый четвертый зазывала предлагал этот товар. Зато тут куда больше было еды, на любой вкус, и такой дешевой! Целый торговый ряд торговал металлическими изделиями, причем не только для убийства ближнего своего, но и вполне гражданского назначения. Данила без труда нашел себе кузнеца, который обещал поправить его броню, правда, Молодцов пока не был уверен, что у него будет время в Доростоле этим всем заниматься.

Пока же он продолжал шататься по рынку. Добротный конь тут стоил столько же, сколько в Киеве захудалая кляча. Медный кубок, купленный на Дунае, можно было обменять на два таких же на Днепре. Конечно, это все-таки рынок, узловая точка торговых путей со всего мира! Простые крестьяне вряд ли живут намного лучше, чем те же полянские смерды, данники Киева. Но все-таки… теперь Данила понял, почему Святослав захотел остаться в Булгарии и ее сделать сердцем своей земли. Как там в летописи говорилось: «…из Византии стекаются золото, паволоки, из Венгрии кони и серебро…»

Нет, не вспомнить, учить древние тексты надо лучше было. Очевидно, почему и Владимир хочет прибрать эту страну себе. В Булгарии сейчас раздрай, правят всей землей богатые вельможи, братья Аарон и Самуил, при них марионеткой сидит как бы законный царь Роман. Вот к нему и направляются княжьи посланцы: ватага обережников во главе с Воиславом. Разумеется, тайно. И разузнать у Романа, не готов ли он перейти под руку князя Владимира, кто еще готов признать Киевского князя своим владыкой, ну и вообще разведать, как дела обстоят у стратегического партнера. Надо ли говорить, что грозит обережникам и всем путешественникам в случае провала, но и в случае успеха миссии!

Данила, чтобы отбросить невеселые мысли, подошел к помосту, где местные скоморохи готовили что-то вроде представления. Он легко протиснулся вперед, человеку с оружием перечить никто не стал. Выступление, на взгляд Молодцова, получилось так себе, но народ кругом ржал. Сперва, как понял Данила, скоморохи изобразили кого-то скачущим на коне со свитой, потом на него напал другой скоморох, побил и стал глумиться над трупом. Глумление и составляло основной юмор представления.

– Слушай, друг, – Данила пихнул локтем своего соседа, небедного, судя по одежде, булгарина, – а что они изображают?

– Ты что, не знаешь? А, сразу виден чужеземец; наш комит Самуил одну луну назад побил византийского кесаря Василия. Заманил в Траяновы ворота и все его войско разбил.

Булгарин азартно махнул рукой. Молодцов его прекрасно понимал: хоть и говорил с акцентом, все-таки одно словенское племя.

– А Траяновы ворота – это крепость такая?

– Нет, ты что, это ущелье на юге!

– Вот оно что, благодарю, я просто только что приплыл сюда.

– А откуда?

– С Севера.

Молодцов своим видом показал, что не расположен к разговору. Так-так, а информация, которую он узнал, уже интересная. Кесарь Василий, ущелье. Что-то знакомое. Данила, поскольку интересовался историей, читал про византийско-булгарские войны, но, блин… у болгар каждая вторая война заканчивалась тем, что они ловили византийцев в ущелье и там громили. Ну или, может, летописцы просто не знали, как все случилось на самом деле, и они переписывали старые хроники на новый лад. Суть одна: ни когда произошла эта битва, ни что случится потом, Данила четко не мог вспомнить. Знал только одно, что Булгарию в итоге захватит Василий Болгаробойца, император Византии; выходит, тот самый, которого сейчас разбил Самуил. Интересные дела.

Данила еще помнил, что именно этот император пригласил к себе князя Владимира, чтобы тот помог расправиться с бунтовщиками, а потом Киевский князь покрестил всю свою землю. Неужели Крещение Руси так скоро?

Озадаченный Молодцов побрел обратно на постоялый двор, тем более что молодое вино ударило в голову и, скажем так, улицы Доростола начали качаться, как в шторм.

Воислав тоже узнал о поражении византийцев от поверенных князя, буквально из первых рук. Новость эта, безусловно, была плохой для обережников и для самого князя Владимира. Чем сильнее Самуил, тем труднее им будет склонить царя Романа стать союзником Владимира, если это вообще было возможно! Но трудно это или легко – не имеет значения, Воислав дал слово, и он выполнит порученное ему дело и убережет своих людей. С Божьей помощью!

Воислав быстро начертал несколько слов на клочке шелка, свернул его, упрятал в маленький пузырек из сумки на поясе. Завтра он отдаст его человеку князя, угорскому приказчику, что с караваном уходит в Киев, а сам с ватагой отдохнет пару дней, осмотрится, а потом… в Преславу. Воислав перекрестился и затушил лучину.

Глава 4

Древняя дорога

Пока купеческий отряд отдыхал в тавернах, Данила шатался по городу. Друзья зазывали его отдохнуть вместе: выпить и потрахаться с девками. Молодцов отнекивался, не из-за того, чтобы его не мучила совесть за измену. Улада – девушка умная, все прекрасно понимала: долгое плавание, нервы, усталость, а тут… нужно же как-то восстановить силы. Словом, случайные связи в походе тут в порядке вещей и изменой не считаются, если ты, конечно, не потащишь девку к себе в дом и не признаешь ее детей.

Данила многоженцем становиться не собирался, ему более чем хватало Улады, и в данный конкретный момент ему были куда более интересны достопримечательности Доростола, чем уличные проститутки.

Город действительно был красив, несмотря на запахи, не кварталы бедняков, понятно, а богатые дома, купеческие подворья, храмы! Данила ходил, смотрел на богатые особняки и поражался им. Ощущалось в них что-то величественное, древнеримское, подлинно античное, но и проскальзывало что-то свое, славянское, вернее, то, что спустя века станет считаться славянским. Эх, был бы Молодцов архитектором, описал бы все красиво, а так – как сумел. Еще очень хотелось зайти в башню, полазить по стенам. Но тут уж, извините, чай, не музей, а настоящий режимный объект, особо любопытствующим суровые булгарские вояки могут быстро устроить экскурсию: со стены прямо в ров, без лестницы.

Перед самым выходом Данила все-таки поучился кое-чему полезному. Клек сказал, что пора бы Молодцову учиться рубить с седла, как и положено настоящему всаднику. Вечером они покинули город, варяг на Грозомиле, Данила на Угольке, нашли удобную поляну. Варяг воткнул пару палок в землю, насадил на них заранее взятые тыквы, вскочил в седло.

– Теперь смотри.

Клек с ходу взял в галоп, махнул мечом, и только половинки тыквы остались лежать на траве.

– Теперь ты!

Молодцов фыркнул про себя: делов-то, пришпорил коня. И уже на скаку понял, что на прыгающем седле не так уж легко рубануть мечом. А тыквы этой вообще ни хрена не было видно, считай прыгающая кочка впереди, но Данила все-таки попытался рубануть ее, как показалось, в нужный момент, и едва не вывалился из седла. И это со стременами! Его мотнуло вбок за летящим мечом, перекосило в седле, левая рука натянула поводья, Уголек жалобно заржал и тоже принял в сторону. Молодцов чудом и усилием воли сохранил равновесие, отклонился назад и удержался на коне. Уголек умница, сам остановился через несколько шагов. И что обидно, от тыквы отскочил лишь кусок в мизинец толщиной.

– Мда… Молодец, я думал, будет лучше, – весьма задумчиво произнес Клек.

Весь оставшийся вечер они с варягом тренировали рубящий удар с коня. Как ни странно, Данила и, главное, Уголек быстро въехали, что от них требуется. На скаку приходится по-другому брать упреждение перед ударом и иначе рассчитывать силу. Опыт работы с оружием быстро позволял приноравливаться к новым условиям. Чай, не из лука стрелять.

– Неплохо, – одобрил Клек, когда все семь тыкв были разрублены пополам. – Я тебя в пути еще поучу конному бою, так что, может, даже сможешь попасть по скачущему на тебя всаднику.

Ободренный этой новостью, по-настоящему Данила большего не ожидал, Молодцов последовал за Клеком, который пустил Грозомила тряской рысью. Красовался – из ворот выезжала кавалькада всадников с каретой, а внутри сидели весьма симпатичные дамы.

На следующий день, в полдень, отряд обережников продолжил путь. Ехали большим торговым караваном, на дюжине с лишним повозок перевозили драгоценный груз с севера. Большую часть экипажа оставили в Доростоле, от них не требовалось многого, только ухаживать за «Лебедушкой» и дождаться возвращения остальных. А обережники в пути занимались своим привычным делом – охраняли караван. Пленного Бенема по приказу Воислава взяли с собой, все-таки еще один какой-никакой воин, с младых лет привычный к оружию. Ему даже это оружие выдадут… в случае нападения на караван. Бенем поклялся, что не попытается сбежать, но его все равно посадили в возничие, а Воислав пообещал, что если парнишка покажет себя храбрым и не будет чудить, его отпустят после окончания путешествия.

Повозки катили по ровной и прямой как стрела дороге. Молодцов покачивался в седле и офигевал, как такое можно было построить минимум семьсот лет назад, и такие дороги просуществуют еще столько же. Данила вспомнил дороги Киевской Руси: лесные тракты, которыми можно было пользоваться только зимой и летом. В основном все передвигались по рекам, зимой на санях, летом на лодках. И русла этих рек были далеко не прямые.

Нет, с другой стороны, в Булгарии и зим таких не бывает, и снегов, знали братья-словене, где поселиться.

Навстречу каравану катили повозки с данью и товаром в Доростол, сворачивать и уступать путь не приходилось – ширины дороги вполне хватало, чтобы разъехаться. Лошади без труда тащили купеческие повозки, набитые товаром, по ровной дороге, как будто санки по льду. Обережники иногда съезжали на обочины, смотрели на покрытые зеленой травой холмы. Может, высматривали засаду, а может, просто любовались красивым видом.

Лагерь разбили возле небольшой крепости Шумер, на полпути до столицы, за ее стенами, вместе с другими торговцами. В случае нападения можно было надеяться на помощь гарнизона, так что купцы чувствовали себя в безопасности. Там же Клек и Шибрида поучили Данилу работе с копьем на лошади. Ему это давалось гораздо хуже, чем даже рубка на скаку, а раньше думал: проблем-то, поддеть копьем кольцо из травы.

– Ничего, – заверил Шибрида, – пару месяцев потренируешься и будешь сносно копьем работать, давай мечами поиграем, у тебя это лучше получается.

И они поработали в легкую, к удовольствию Данилы. У него и правда фехтовать выходило лучше, и клинок чувствовать получалось, и свое тело, и как двигаться в бою, даже получилось выучить несколько хитростей и обманок.

К концу следующего перехода караван должен был добраться до Преславы, и княжьим посланцам это удалось. На закате они въехали в ворота столицы Булгарии, где жил царь Роман и правил всесильный комит Самуил.

Глава 5

Лазутчик

– Узнали. – В комнату постоялого двора вошли Скорохват и Дровин. – Стольник этот по рынку сам не ходит, зато в храмах бывает и к писарям часто шастает.

– Что за писари? – переспросил Шибрида.

– В главном дворце для них целое здание выстроено, навроде капища, живут там монахи, писари, чтецы всякие. Книги читают, пишут, других этому делу учат. Гаврил туда ходит свитки всякие забрать для царя Романа, тот почитать чего сильно любит.

– Слышал я об этом, – сказал Воислав, – в том… хм… капище народу не очень много, чужак будет заметен.

– А в храме на службе и подавно к царю со стольником не подойдешь, не поговоришь, – резонно заметил Скорохват. – Про дворец и говорить нечего, там за каждой колонной послухи Самуила.

– Да, ты прав, выбора у нас нет. Осталось решить, кого пустить весть передать.

И взгляды всех обережников сами собой скрестились на Даниле. Понятно, кто же еще всего полтора года назад умудрился побывать рабом и кто еще меньше всех походил на бравого и надменного воина.

* * *

Преслава встретила караван разноголосой толпой перед воротами. Стражники деловито проверяли товар, определяли размер пошлины и пропускали возниц за стены. Укрепления Преславы были примерно такие же по мощи и стилю, что у Луй Соара и Доростола, только заметно древнее. Княжьи посланцы прошли сквозь ворота затемно, переночевали на постоялом дворе, а утром, позавтракав, Путята с двумя приказчиками и семью обережниками, среди которых был и Данила, отправились на аудиенцию в Царский дворец. Нет, купец направлялся не к самому царю и не к фактическому правителю Самуилу, у того и так дел по горло было, а к одному из важных сановников, но подарки, которые заготовил купец, и впрямь были под стать царю – драгоценные меха: куницы, соболя да белки.

Царский дворец был обустроен в центре города на возвышении и окружен стеной, ничуть не уступавшей по высоте внешнему укреплению. Путяту и обережников почти без вопросов пропустили внутрь, и Данила смог оценить богатство и красоту целого комплекса сооружений. Почти все они были сложены из камня с арками и колоннадой, украшены медью и позолотой. Всюду, где было возможно, росли фруктовые деревья. Молодцов оглядел всю эту красоту, шествуя по мраморной мостовой, и про себя подумал: «Вот тебе и темное Средневековье».

Ему показалось, что он очутился в усадьбе древнеримского патриция или самого императора. Правда, как должна выглядеть эта усадьба, Данила понятия не имел, просто ему пришла в голову такая аналогия. И он был недалек от истины, ведь Самуил и его брат Аарон раньше были комитами, губернаторами провинций, на которые была поделена Булгария. А после смерти Иоанна Цимисхия подняли восстание против византийцев. В начале восстания братьев было четверо, но Давид и Моисей погибли друг за другом, что поделаешь, у правителей опасная работа. И, конечно, сотни лет Булгария испытывала на себе влияние Византийской империи, а ее граждане считали себя никакими не византийцами, а самыми настоящими римлянами. Данила всех этих тонкостей не знал, но, возможно, чувствовал.

До этого каменную кладку ему приходилось видеть только в фундаментах домов и церквей, ну и каменную ограду вокруг капища Сварога, из которого он вместе с Шибридой и Клеком с боем вырвался этим летом. Если, конечно, можно так назвать беспорядочное нагромождение валунов высотой в полтора метра. С другой стороны, Киевская Русь посреди рек и лесов обосновалась, а в Булгарии гор полно, есть откуда камень привезти по великолепным дорогам.

Прием у сановника прошел гладко, подарки были благосклонно приняты, а экипировка охраны Путяты была оценена по достоинству. История о том, как обережная дружина побила сотню кочевников, которые хотели вторгнуться в Булгарию, не осталась незамеченной. Обережникам была даже пожалована денежная благодарность за труды, примерно столько, сколько ватага потратила на корм для лошадей за два дня пути. Но обережники были не в обиде, зато они получили возможность попасть в Царский дворец, осмотреть все как следует, ну и втереться в доверие к кому надо.

На следующий день Воислав отправил Скорохвата и Дровина разведать, где бывает и что делает стольник царя Романа Гавриил. Лицо, через которое можно было договориться о тайной встрече с царем и передать ему предложение князя. Понятно, почему Воислав выбрал их, из-за их типичной словенской внешности, и поручение они выполняли с блеском.

* * *

Взгляды всех присутствующих сами собой скрестились на Даниле. Молодцов и сам понимал, что он лучший кандидат, и не стал ждать приказа, тем более ему есть за что отдавать долги Воиславу.

– Я пойду, батька, – твердо сказал Данила.

– Добро, – Воислав кивнул. – Одежку тебе подберем и оружие подходящее. Осталось подумать, как тебе во дворец попасть.

– Батька, – сказал Дровин, – у церквей булгарских на паперти нищие сидят да калеки, милостыню просят. Среди них можно затесаться.

– Что, прямо так всех пускают? – усомнился Вуефаст.

– Нет, конечно. Серебро кому-то нужно заслать. Но я с одним стражником сегодня выпивал, он завтра как раз у ворот дежурит. На серебро больно падкий. С ним можно договориться, он пропустит во дворец. А дальше Даниил уж сам.

– Сделаю, батька, не беспокойся, – согласился Молодцов.

Обережники еще некоторое время обсуждали детали плана, напутствовали Данилу, советовали, потом разошлись, остались только Шибрида, Клек и Будим. Самые близкие соратники.

– Ну что ж, держись, Даниил, я в твою удачу верю, – хлопнул по плечу Будим.

– Ты хитер и умен, как сам Локи, вернешься из дворца, да еще с прибылью, – посулил Шибрида и обнял. – Я знаю, вам, альвам, везет, – добавил он шепотом. Данила вздрогнул.

– Пусть удача будет с тобой, брат, – подмигнул Клек.

Друзья-варяги назвали его альвом в шутку, конечно. Откуда Данила родом, варяги так и не пришли к единому мнению. Шибрида стоял за то, что Молодец сын альва и попал к ним, в Мидгард, из Альвхейма соответственно. Клек считал Данилу человеком, но считал, что попал он к ним из «смежных» с Мидгардом миров: Муспельхейма, Йотунхейма или еще какого. К таким противоречивым выводам привел рассказ Данилы о своем времени. Летом Молодцов честно поведал братьям-варягам, откуда он родом и что каким-то неведомым способом оказался в Древней Руси – проснулся как-то на лесной полянке и видит кругом лес, другой.

Несколько месяцев назад Данила всерьез собирался сбежать из окружающего его мира; не то чтобы он точно знал, как это сделать, но теоретическая возможность у него была. А Шибрида и Клек в очередной раз ему крепко помогли, нашли человека, благодаря которому Молодцов мог точно найти место, где первый раз ощутил землю Древней Руси.

После чего Данила рассказал братьям-варягам все о своем необычном происхождении. Скрыть все это от своих братьев, тогда еще только по палубе, было бы просто подло. К удивлению Молодцова, который на своей шкуре хорошо знал, как здесь относятся к чужакам, а он вообще путешественник между мирами, никто от него отрекаться не стал и нанести какой-нибудь вред тоже не попытался. Правда, варяги еще раз, для галочки, проверили, как реагируют на Данилу их амулеты против нежити, и, получив отрицательный результат, принялись обсуждать, из какого же уголка древа Иггдрасиль угодил к ним Данила Молодец. Не из праздного любопытства, а чтобы помочь ему вернуться обратно. Молодцов был в шоке, как за него, пришельца-иномирца, с ходу вписались братья-варяги, потому что он свой, обережник. И как спокойно Шибрида и Клек восприняли всю историю его необычного путешествия! Хотя они, конечно, выросли в другом представлении о магии и окружающем мире.

В итоге обережники все-таки попали в очень большие неприятности, из которых выпутались не без труда. А между возращением домой и своими братьями по ватаге Данила однозначно выбрал друзей. Потому что вернуться домой он сможет попробовать еще раз, а таких друзей и такую невесту он вряд ли еще найдет, хоть в будущем, хоть где.

* * *

Проникнуть в Царский дворец действительно не составило труда – засветло Данила присоединился к толпе нищенствующих, сам он выглядел соответственно, жаждущих получить подаяние. Молодцов встретился взглядом со стражником, о котором говорил Дровин, с поклоном незаметно протянул ему ногату: серебряный обломок какой-то монеты, похоже арабской, и был благосклонно пропущен внутрь. В самой дворцовой цитадели пахло свежим воздухом и росой, садовники все еще подметали аллеи, и кругом сновало много простого рабочего люда, среди которых Данила не выделялся. Он прошествовал к паперти одного из храмов, какого именно, он понятия не имел, присел рядом с другими нищими, те на него внимания пока не обратили. Очень скоро мимо них потянулась череда богатых и знатных горожан столицы, встречался и народ попроще. Раздался колокольный звон, и послышались церковные песнопения, Данила стиснул зубы, во всем этом промелькнуло что-то родное, чего давно не видел на этой земле. Служили в булгарских церквях на словенском языке; может быть, это вызвало у Молодцова приступ ностальгии, или было что-то еще? Особо верующим он никогда не был, хотя бывал с папой, мамой и братьями в храмах на большие праздники. Данила провел все утро, слушая христианские песнопения, и сам не заметил, как служба кончилась. Обратно потянулись важные граждане: бояре (боляре, как их тут называли), воины-сотники, купцы. Даниле даже перепало несколько серебряных монеток, так что у него получилось даже отбить плату за вход. А вот потом началась другая история.

К Даниле подвалило двое попрошаек в рваной одежде, благодаря которой их можно было назвать нищими, а вот изможденными голодом никак нельзя. Один повыше и покрепче, но с туповатым выражением лица, другой пониже, с бегающими глазками и подвижным лицом, видимо «мозг» команды, поскольку он задал первый вопрос:

– Ты кто такой? – Рукам он не мог найти покоя, и как только просидел столько часов, а второй, туповатый, продолжал пялиться… тупо.

– Я? Простой бродяга, – улыбчиво ответил Данила, – узнал, что тут можно набить живот и есть где поспать в тепле. Вот и пришел.

– Ты что ж думаешь, вот ты пришел, и все тебя прям ждали?

– А что такое, я человек добрый, всем нравлюсь, – старался прикинуться простаком Данила, – работать умею, людей уважаю. Здесь мне будет самое место.

– Хех, – сказал попрошайка, – так просто место тут не занять, тут серебро платить надо.

– А серебро у меня есть, веди к главному, я ему отдам сколько скажет.

– У тебя серебро есть, покажь! – Туповатый попрошайка потянулся к Даниле. Обережник взял его кисть на захват, придержал и оттолкнул.

– Я же сказал, серебро отдам самому главному, где он у вас?

Молодцов старался держаться максимально просто и открыто, мол, не воинским приемом руку заломил, а просто отмахнулся. Он обычный деревенский парень, который не будет отдавать свое за так.

– Да погоди ты, куда нам спешить, пошли лучше поедим. Меня Сашко зовут, а его… – взмах в сторону тормознутого компаньона, – Радан.

– А меня Даниил зовут, можно просто Даней. Пойдемте куда-нибудь там, поесть – это всегда вовремя.

Данила обрадовался, адаптироваться временно получилось, и есть возможность разведать обстановку.

Втроем они пришли куда-то к монастырской столовой, где забесплатно раздавали еду. В очереди были не только «профессиональные нищие», но и действительно нуждающиеся. Молодцов с компаньонами получили свою плошку с супом и по куску черствого хлеба. Вместе они отправились поесть подальше от чужих глаз, а то еще работать заставят. Устроились на выбеленном фундаменте чьего-то хлева, потому что запашком навоза тянуло заметно. Данила при этом предусмотрительно сел на угол, чтобы не оказаться в ситуации: двое незнакомых друзей сидят по бокам.

– Ну что, рассказывай, Даниил, кто ты да откуда? – спросил Сашко, вытирая коркой хлеба остатки супа.

– Да что обо мне рассказывать, один я, с тех пор как степняки мою деревню сожгли. Вот брожу куда глаза глядят. Ты лучше расскажи, как вы здесь живете, что делаете, чем на хлеб зарабатываете?

– На хлеб можно по-разному. Можно милостыню просить, ты не думай, что это так просто, надо много собирать, потому что большую часть ты общине отдавать будешь. А если будешь сидеть мух ловить, тебя быстро определят, вот хотя бы известь под купола таскать, да по доскам. Оттуда глянешь вниз, мама родная, оступишься, и только мокрое место от тебя останется. Ну это все как Камен решит, он у нас в общине главный. Ну и еще монахов, конечно, слушай и воинов из сотни. Заправляет всем у нас по хозяйству ключник Димитр, хороший муж, правильный. Поблажек никому не дает, но так, чтобы издевается, не бывает, а вот помощники его, особенно десница Богдан. О, вот это пакость, каких мало, – Сашко аж затрясся от негодования, – мимо пройдет, так обязательно работу заставит делать, какая не нужна, а потом придет скажет, что все не то и по морде съездит. А ты вкалывай, хоть всю ночь до заутрени. Чтобы ему чирей на уд послали, чтобы у него… – Сашко изверг из себя отборный поток брани и проклятий, Радан в это время сказал просто: «Я отлить», и ушел. И Данила потерял его из поля зрения, это было его ошибкой. – В общем, кабы его тут совсем не было, здесь, почитай, почти рай на земле был бы. Ну если только работать будешь и не крысятничать.

Попрошайка подозрительно покосился на Молодцова. – Не, это я не буду, – ответил он. – Ты лучше скажи, где здесь такое место, чтобы работать поменьше, а еды получать побольше.

– Вот это ты хватил, ну ты наглый, конечно, Данила. Не пропадешь! Тебе, наверное, в Академию надо!

– Чего?! – Данилу реально переклинило, здесь, в Средневековье, Академия! Он точно оказался в том времени, о котором думал?

– Вот ты темный. Конечно, Академия у нас при монастыре. Монахи там живут да дьяки. Всех письму учат да Писание читать! – с придыханием и уважением рассказывал Сашко об обучении грамоте. – Дорогих свитков из пергамента там уйма! А монахи да дьяки все читают и пишут на них. Вот такое чудо у нас под боком, представь.

– Ага, – согласился все еще удивленный Молодцов.

– Там работы действительно немного, могут приставить тебя к дьяку какому-нибудь, будешь ходить за ним, свитки таскать, словом, делать, что скажет. Или в классах будешь убирать, тоже работенка непыльная. Только абы кого туда не берут, ты умом сперва блеснуть должен, показать, не запорешь ли пергамент какой по глупости. Ну и серебра надо заслать немало. Сколько у тебя?

– Хватит, думаю.

– Покажи его! – Радан повторил свой вопрос.

А к горлу Данилы прикоснулся холодный металл, но отнюдь не тот, о котором только говорили. А обычное железо.

«Лопухнулся! Пропустил обыкновенного попрошайку, обережник, блин!» – подумал Молодцов.

Одной рукой Радан обхватил его за грудь, а второй прижимал нож к горлу, острием к подбородку. Сашко сделал вид, что тут как бы не при делах, но глаза так и сверкали.

– Эй, ну что, раз ты так хочешь, покажу тебе мое серебро. Руки ослабь, оно у меня за пазухой.

И когда Радан ослабил хватку, Данила, сложив ладони крючками, сбил его руку с ножом вниз, одновременно встал и наклонился вперед. Попрошайка перелетел через его спину и ухнулся на землю, Молодцов выкрутил руку с ножом и направил его острием в грудь своему хозяину.

– Исчезни, – рыкнул Данила, и Сашко как ветром сдуло. – Серебра моего захотел, а может, своего железа в грудь примешь, понравится тебе такое? – спросил Молодцов, стараясь унять злость; гнев в груди так и клокотал.

– Ой, не надо, не надо, – запричитал попрошайка, пуская слезы и слюни, и что-то залепетал совсем уж непонятно, похоже, он реально был умственно отсталый.

– Так-так, что же делается?

Данила вскинул голову, а вот это уже серьезно. К нему приближались пятеро. Один в центре одноногий, но выглядел он опаснее всех.

Молодцов крутанул кисть в захвате, Радан взвыл, но нож сам выпал у него из руки. Данила схватил его, воткнул в стену позади. Сам прижался к ней спиной, из правой руки у него едва выглядывало изогнутое лезвие, подарок Айлада, чуть длиннее пальца, но вскрыть им брюшину или перерезать артерию как нефиг делать. Пальцы левой руки нащупали шнурок кистеня.

– Камен, он…

– Цыть, – прикрикнул одноногий, и Сашко исчез обратно за группу поддержки. – Что ж ты творишь, молодой?

– Я не молодой, я Молодец, – ответил Данила и взглянул ему в глаза. И сразу все понял.

Телосложением главарь попрошаек был крепок, правой ноги у него не было, он опирался на длинный костыль под мышкой. Ручищи – Молодцов своей рукой запястье не захватит, живот, обтянутый дерюгой, скорее, по большей части не жир, а мышцы, и через всю правую половину лица тянулся длинный кривой шрам. Но главное – взгляд. По взгляду Данила сразу определил: перед ним стоит воин. Пусть покалеченный. Воин – это не мышцы и умения, это состояние духа. И точно так же по взгляду был раскрыт Данила. Камен увидел в нем не упрямого крестьянина, а воина, зачем-то забредшего в Царский дворец. Остается надеяться, что Молодцов был раскрыт как воин, но не как лазутчик.

– Молодец, так вот ты кто такой. И что же тут ищешь?

– Я ищу здесь кров и еду и готов за нее заплатить уважаемым людям… по Правде, – подумав, добавил Молодцов.

Камен не сделал шага вперед, думал, его подручные не спешили. Данила стоял у стены, стараясь прятать волчий оскал. Их пятеро, он один, но пусть пробуют его взять сначала, пускай с ними покалеченный воин, Данила сам много стоит в бою.

– Если по Правде, то можно всех уважить. Не к месту тут проливать кровь.

Молодцов выпрямился, перестал стоять в угрожающей стойке, к нему не приблизились.

– Кровь вообще негоже проливать, нашему Богу такое не любо. – Данила выудил из-за рубахи нательный крестик и перекрестился. – Лучше работой пользу принести своему роду и старшим в нем.

– Правильно говоришь.

Главарь попрошаек не решился на него нападать. Или это ловушка. А может, этот Камен решил, что ему не сладить с Данилой или, что скорее всего, победа обойдется слишком дорого. В любом случае история с Раданом научила Молодцова осторожности, и он был начеку.

– Кушак, ты здесь постой, как было, у Сашко спроси, а я с Молодцем пока поговорю. Остальные идите-ка погуляйте покамест. Ну здравствуй еще раз, Молодец. – Камен без страха подошел к обережнику, убрал костыль и легко сел на крашеный фундамент, опираясь на одну ногу, Данила остался стоять. – Зачем же ты сюда пожаловал?

– Мне еда нужна, и кров, и работа неприметная. Лучше в вашей этой Академии, чтоб я не на виду был. За помощь заплачу, сколько скажешь.

– Вот оно что. Ну тут я помочь не смогу. От тебя самого зависит.

– А ты посоветуй, хороший совет дороже золота бывает.

– Хороший совет, говоришь? Ты садись, в ногах, хе-хе, правды нет.

На этот раз Данила прислушался, сел рядом с местным лидером, оставаясь по-прежнему настороже.

– Я вижу, ты парень ушлый, смелый, такому не грех и помочь. Может, и сладится у тебя все. Тебя сейчас отведут к младшему ключнику, Христо, он как раз за послушниками в Академии смотрит. Если понравишься ему так же, как мне, то пристроит тебя к какой работе. Нет, найдем другую. Только если ты в тепле окажешься, о братьях своих не забывай.

Камен повернул голову и впервые за весь разговор посмотрел в упор на Данилу. Молодцов увидел, что один глаз у него слеп, зато второй глядит остро, как будто просверлить хочет. Чем-то этот взор напомнил взгляд Воислава.

– Не волнуйся, не забуду, – четко ответил Данила.

Камен его еще немного побуравил взглядом и вдруг крикнул:

– Сашко! – Попрошайка проворно подбежал, заглянул главарю в лицо. – Отведешь его к ключнику Христо да расскажешь, что хороший хм… молодец.

– А как же…

– Что?!

– Ничего, все понял, пошли со мной, Даня, все сделаю. Сашко расплылся в угодливой улыбке и поманил за собой, Молодцов пошел, не выпуская нож из руки. Очень быстро они нашли кого искали. Невысокий, но очень, скажем так, широкий священник шествовал куда-то по каменной тропинке, сложив руки на животе и задрав голову, будто окружающего мира не существовало. На шее у него висел отливающий серебром крест такого размера, что Данила подобных ему еще не видел.

– Господин Христо, господин Христо, – засеменил рядом Сашко.

– Сколько раз тебе говорить, бестолочь, – все так же погруженный в себя, сочным басом ответил священник, – зовут меня не Христо, а Христофор!

– Простите, господин, такого имени мне и не вымолвить.

– Ну чего тебе?

– Господин, вот я привел человека, в Академии работать хочет.

– В Академии?!

Священник остановился и впервые заметил Данилу. Удивился, оглядел его сначала поверхностно, потом заинтересованно.

– И с чего ты взял, что тебя возьмут в Академию?

– Ну я… греческий алфавит знаю, – невозмутимо ответил Молодцов.

Священник вытаращил на него глаза.

– Ты откуда?

На самом деле выучил алфавит Данила не далее как пару дней назад. Они с Воиславом думали, как же лучше пробраться в Академию, чтобы меньше привлекать к себе внимания, и решили, что надежнее всего будет легально устроиться на какую-нибудь подсобную работенку, а чтобы Молодцова взяли без лишних вопросов и именно туда, куда надо, нужно было выставить себя в выгодном свете.

«Ну может, мне какой алфавит им рассказать, – наобум предложил Данила, – только я греческий вряд ли расскажу, но если несколько букв буду знать, все же польза будет».

Воислав сначала к идее отнесся с прохладцей, счел лишней тратой времени, но когда Молодцов с ходу стал записывать греческие буквы, свое отношение изменил. Воислав греческий знал, умел не только изъясняться, но и писать. Разбирал он и тьмутараканское письмо, в котором Данила впоследствии узнал знакомую кириллицу, которая вскоре должна завоевать все земли к востоку от границы Германской империи. Данила, естественно, алфавит легко выучил, запомнил и несколько букв древней кириллицы, но вот дальше дело не пошло. Запомнить все эти спряжения, лица, времена, в каком времени нужно писать по-гречески так, а в каком по-другому – Молодцов просто не мог, мозги искрили. Воислав и не настаивал, сказал: «Пока этого достаточно».

Если он и удивился необычным навыкам Данилы, то виду не подал, он давно привык, что в его ватаге необычный обережник.

«Давай лучше так попробуй, напиши свое имя, но греческими буквами», – предложил батька.

«Как?!»

«Ножом, вот тебе доска, ты алфавит знаешь, вот его буквами и пиши».

Данила почесал за ухом, но попробовал изобразить свое имя по-гречески.

«Да уж, каллиграфом тебе не быть и грамоте не учить тоже, – оценил работу Воислав, – но в принципе верно. А будут спрашивать, как научился, скажешь вот что…»

– Ты откуда? – спросил Христофор.

– Я в приказчиках у купца был из Тьмутаракани. Он в разные земли по Росскому морю плавал. У него и выучился алфавиту и как, ну, слова по-славянски греческими буквами записывать. И еще немного знаю… тьмутараканское письмо, тоже только алфавит, – чуть не сказал «кириллицу», – а потом корабль наш пираты взяли, меня на рынке продали в Анатолии, но я сбежал, спасибо византийцам, по землям разным бродил и вот в Булгарии оказался. Ну как, гожусь я для Академии?

Идея про запись словенских слов греческими буквами была чистой правдой. Купцы так вовсю вели дела с Константинополем, но в последнее время, по словам Воислава и Путяты, такой способ все больше уступал тьмутараканскому письму.

– Ты что ж, хочешь, чтоб тебя грамоте учили? – изумился священник.

– Да нет, конечно, но вдруг дело для меня какое найдется, а я сильный и руками работать умею.

Тут Данила соврал, плотник из него, по местным понятиям, никакой, но в такой ситуации лишь бы день простоять да ночи дождаться.

– Хм… а что еще можешь?

– Еще, – Молодцов раскинул мозгами, – еще я арабский счет знаю.

– Чего-чего? – Этот день был и впрямь днем удивлений для ключника Христофора.

– Ну есть римские цифры, а есть арабские, дайте что-нибудь острое, покажу.

И, не дожидаясь ответа, Данила взял палочку и принялся рисовать на песке клумбы.

– Вот римские цифры, а это арабские, они в разных странах по-всякому пишутся, у нас так. – Молодцов нарисовал хорошо знакомые ему числа. – Их складывать не надо, и в них есть ноль, это как сказать… ну ничего. Если он стоит после единицы, значит, это один десяток, если два, значит, сотня. Ну и складывать-вычитать их проще.

Молодцов быстро провел вычитание столбиком и объяснил, что он делает.

– Мда, слыхал я, что агаряне[2] такой счет ведут, – задумчиво почесал бороду Христофор, Сашко стоял вообще прифигевший. – Виден в тебе купеческий приказчик.

Данила скромно умолчал, что Путята мог такие вычисления в уме проводить, причем без всяких записей, что у любого компа материнка расплавилась бы. А он так, любитель и небольшой опыт работы в фирме отца, еще в той, прошлой жизни.

– Что ж, определим мы тебя куда-нибудь, а там вести себя будешь коли послушно и прилежно, не пропадешь, спаси Бог. Иди за мной.

– Ага, иди, мы еще встретимся, – напоследок Данила похлопал по плечу Сашко.

Христофор привел Данилу в какую-то комнату в подвале с низким потолком, больше походившую на пещеру. В ней размещались две койки и столик, на котором стояла плошка с жиром и торчащим из нее фитилем, потухшим.

– Вот эта койка твоя, сейчас пойдешь к брату Никодиму на кухне, он тебя запишет и будет еду выдавать. Сегодня познакомишься с братией и трудниками, а завтра тебе дело найдем. И смотри у меня, на вечерню не опоздай.

Священник помахал перед носом Данилы пудовым кулаком, а потом развернул ладонь тыльной стороной. Молодцов запоздало сообразил, что ее надо поцеловать.

– Ну обустраивайся тут! – бросил напоследок он, а Данила принялся выполнять его указание.

С помощью природного обаяния, наглости, а также внутренней уверенности воина Молодцов почти сразу стал своим на кухне. Ну и еще благодаря парочке анекдотов. А под вечер всех позвали на службу. Данила вместе с другими разнорабочими, всего их собралось человек тридцать, спустились теперь в прямо-таки настоящую пещеру, тускло освещенную свечами. У алтаря тощий молодой дьяк начал нараспев читать псалтырь. Молодцов мало что понимал, даром что слова были словенские, но эмоционально проникся. Возможно, просто это напомнило ему, что осталось там, в будущем, а может, на него так подействовала близость к Богу?

После службы разнорабочих отправили спать, а на следующий день подняли спозаранку: заниматься хозяйственной работой в самой Академии.

* * *

– Вроде получилось у Молодца, – негромко сказал Вуефаст, опускаясь на стул, на кровати рядом Воислав правил кинжал.

– Откуда знаешь?

– Дровин видел, как его какой-то жрец увел куда-то.

– Это хорошо, лишь бы стольник тот не тянул, побыстрее за свитками новыми пришел.

– Царь Роман быстро читает, что ему еще остается под замком у Самуила. – Старый варяг издал смешок, похожий на кашель.

– Завтра точно ничего не выйдет, и к лучшему, проще будет с тем боярином встретиться, – отметил Воислав. – Хотя вижу, гиблое это все дело, крепко тут все Самуил держит, да и не ждут тут Русь.

– Да, богатая земля, – Вуефаст оперся на колени и предался воспоминаниям, – а помнишь, какой она была, когда ты первый раз ее увидел?

– По мне, так она не сильно изменилась, и не смотрел я на булгар, а спешил в Константинополь по зову старшего в моем роду.

– Тогда я и не мог подумать, что мой племянник примет крест, – улыбаясь, ответил Вуефаст.

– Неисповедимы пути Господа. – Воислав со щелчком вогнал кинжал в ножны. – Я тоже не думал, что придется со скоморошьей бородой тайны для князя выведывать, но главное, чтобы сейчас Даниил не оплошал.

– Не оплошает, зря, что ли, ты его к себе в ватагу взял? – уверенно сказал Вуефаст и усмехнулся той усмешкой, от которой у врагов варяга холодело нутро. – Сам же говоришь, Господь направляет тех, кто в него верит.

– Вот именно, тех, кто верит.

– Я вот только думаю, что жаль, завтра тебя не смогу прикрыть, стар я стал для лазанья по стенам в темноте, а отправиться в Ирий, сверзившись со стеночки… нет, Перун меня не поймет.

– Тебе ли думать об Ирии, старший, ты нас всех переживешь, а Айлад справится, он и ромейский хорошо знает.

– Я знаю, о чем говорю, – глядя в никуда, с неизменной улыбкой повторил варяг. – А ты вечно мне перечишь. Эх, ладно, пойду я. У дверей я оставил Будима и Мала, упредят, если что.

* * *

Засветло Данилу и других трудников привели в здание Академии, убраться, зажечь лампады и так по мелочи все в порядок привести, работали вместе миряне и монастырские послушники. С восходом в Академию потянулись ее профессиональные кадры: монахи, дьяки, послушники. Данила их не отличал по сану, только по возрасту: седых старцев, крепких мужчин и шебутных отроков, по возрасту совсем подростков. Само здание Даниле понравилось, оно не было большим, самый маленький корпус универа, где он учился, и то побольше будет, каменное, несколько этажей, высокие стрельчатые окна, через которые свет заливал все помещение. На первом этаже множество столов, на втором и выше отдельные кабинеты, комнаты и стеллажи с рукописями. Достаточно уютное светлое помещение. Весь персонал сперва, конечно, помолился. В одной из молитв славили каких-то седьмочисленников, кто это были такие, Молодцов сперва не въехал, но прозвучавшие имена Кирилла и Мефодия натолкнули на верные мысли. Неужели те самые создатели азбуки?

После обязательной хвалы Богу все, наконец, принялись за работу, монахи и дьячки расселись по столам, начали пристально корпеть над пергаментом. А Данилу запрягли работать на второй этаж, таскать со стеллажей ящики с бумагами. Должно быть, из-за его роста, среди современников он им не выделялся, среди обережников тоже, но в Академии выше его почти никого не было. Все-таки работа была легкая, но именно пыльная.

Через пару часов Молодцов получил разрешение отдохнуть и пошел подышать свежим воздухом. Глядя сверху, опираясь на перила, ограждающие террасу второго этажа, на зал внизу. Там все занимались своим делом. В одном углу на возвышении прямо у окон за могучими столами несколько солидных писцов что-то корябали на пергаменте. В центре в несколько рядов располагались друг за другом парты, иначе не скажешь, за которыми работали молодые послушники. Меж ними прохаживался, строго взирая, высокий подтянутый монах, перебирая четки. Вот он остановился возле одного из отроков, ковырявшегося в носу, и отвесил ему сочный подзатыльник – отрок тут же принялся за работу. Писали тут в основном на кириллице, то есть том самом тьмутараканском письме, как говорил Воислав, которое, выходит, и есть та самая древнеславянская письменность.

«Что ж получается, – подумал Молодцов, – значит, это точно те самые Кирилл и Мефодий, которые создали славянскую азбуку, со своими учениками. А это их последователи, живут тут и работают…»

Данилу вдруг будто прошибло.

Язык, азбука, письменность! Все это родилось здесь: вышло из-под пера старых монахов и их непослушных учеников, переводящих Библию на славянские языки. Из этих стен вышло то, что спустя сотни лет стали называть русским… русское самосознание, русский менталитет. Все это было создано здесь, чтобы со временем облететь весь мир, обрести собственную волю и соединить целые народы, превратившись во что-то новое, трудно выразимое, но не менее важное и реальное, чем клинок под рукой.

Молодцов стоял, пораженный своим открытием, которое все время было у него под носом. Понимают ли все эти люди, которые здесь трудятся, что за труд они совершают, к чему он приведет? Возможно.

– Чего встал тут?! – грозно спросил голос.

Данила вздрогнул; монах с рыжей кудрявой бородой хмурился на него, глядя снизу вверх.

– Да так, хорошо у вас тут, – улыбнулся Молодцов.

И монах вдруг ответил такой же улыбкой.

– А то, но будет прохлаждаться, иди работай, – уже добродушно напутствовал он.

Данила послушался, но буквально через час он лично убедился в верности поговорки: на ловца и зверь бежит.

Они разговаривали вдвоем, а за ними шла свита из двух вооруженных охранников. Невысокий улыбчивый поп, постоянно лебезящий перед пышно разодетым вельможей. Молодцов спинным мозгом почувствовал: этот сановник ему может понадобиться, но не подозревал, что настолько попадет в цель.

– Послушай, друг, а не скажешь, кто это там внизу? – спросил Данила у первого попавшегося паренька в рясе, несущего ворох свитков.

– Это с отцом Михаилом? Гавриил Асенович, стольник самого кесаря!

Вот после этого и не верь в судьбу! Осталось придумать, как с ним связаться, и побыстрее, если учесть, что велеречивый поп собрался утащить стольника к себе в кабинет.

– Сам царь-батюшка! – крикнул Данила единственное обращение, которое пришло в голову. – Благослови!

И бухнулся на колени. Охрана среагировала с похвальной быстротой и тут же направила на него копья, но дальше ничего предпринимать не стала, должно быть, потому что сам Данила не давал поводов, а только, игнорируя копейные жала, вытянул руки, сложенные горстью. А в них мелькнул знак князя Владимира: оттиск трезубца на куске кожи. Мелькнул и исчез между пальцами. Но этого хватило.

– Ты что, олух, что несешь! – противно завизжал поп. – А ну вывесть его отсюда и высечь.

– Не стоит, отец Михаил, не по-христиански это, за что пороть смерда, за то, что он смерд? – вкрадчивым и сладким голосом поинтересовался стольник. – Лучше отпустить его с миром, от того будет больший толк и монастырю выгода. Ступай своей дорогой, смерд, но помни, перед тобой не наш боголюбимый царь Роман, а всего лишь его скромный слуга Гавриил. На вот, вознеси хвалу Богу и царю Роману, ты удачлив сегодня, – Гавриил достал из кошеля на поясе серебряную монетку и бросил ее.

Данила поймал ее, вытянувшись навстречу благотворителю, и в этот момент стольник, глядя прямо в глаза, прошептал почти одними губами:

«Сегодня ночью, кожевенный переулок за дворцом».

– Ну что ж, пойдемте, отец Михаил, что вы хотели мне предложить – житие греческих мудрецов?

Вельможа и духовное лицо удалились вместе с охраной, прошли мимо посторонившегося Данилы, словно он перестал для них существовать, и это его полностью устраивало.

Воспользовавшись общей суматохой и напрягом, когда облеченное властью лицо вторгается в рабочий коллектив, Данила легко покинул здание и, не особо скрываясь, покинул подворье монастыря, направляясь прямиком к стене дворца. По пути Молодцов все-таки не выдержал, обернулся. Над небольшой каменной оградой возвышалось здание Академии; понравилось ему в нем, что скрывать. Дух просвещения, взаимопонимания, доброты витал там, и это было одно из очень немногих мест в мире, где можно было спокойно применять свой интеллект на практике без риска огрести железом по башке и все это использовать на пользу людям.

А что, мелькнула шальная мысль, разобраться с этим княжьим посланием и обосноваться в Преславской Академии, греческий, кириллицу и латынь можно будет выучить без труда. Зря, что ли, Данила десять лет в школе языки учил. Грамотные люди здесь в почете, будет Молодцову и высокий чин, и денежное место, и уважение. Перевести сюда как-нибудь Уладу, повенчаться с ней и сидеть писать бумаги да детишек строгать? Наверное, можно будет и Наську тоже сюда переправить как-нибудь, Вакула будет точно не против.

«А как же приключения?! – будто прокричал в голове Данилы другой голос. – Путешествия, страны заморские, сражения? Каждый день писать, перебирать бумажки – это же все так ску-учно».

Молодцов вздохнул и, не оборачиваясь, продолжил свой путь.

Ему быстро удалось найти неохраняемый участок стены, караула то ли не было, то ли на обед ушел. По ступенькам он забрался на гребень, перемахнул наружу, цепляясь за камни, опустился немного пониже, хоть и не скалолаз, общая высота небольшая, метра три-четыре, и спрыгнул вниз, напугав двух прохожих женщин, закутанных в платки по самую макушку.

Оказавшись на свободе, Данила потянулся, выпрямил спину, став прежним обережником, и быстрым шагом пошел в гостиницу к своим друзьям, при этом даже не подумал поделиться подаренной монеткой со своими недавними компаньонами. Не от жадности, а просто забыл. И эта невнимательность имела далеко идущие последствия.

* * *

– Говоришь, через стену перепрыгнул? – уточнил Камен.

– Как есть так, – перекрестился Сашко, – как паук, хоп-хоп и вниз спрыгнул.

– А в Академию его взяли, бают, будто он и по-гречески писать умеет, и по-арабски, и на кириллице?

– Не, по-арабски только считать, сам видел.

– Хм…

Камен потер подборок, заросший редкой бородой.

– Ну что думаешь, старшой? – подобострастно заглянул в глаза Сашко.

– Что я думаю, не твоего ума дело, и мотай отсюда на паперть, пока костылем по спине не получил, и чтоб не меньше трех ногат принес, – рыкнул напоследок Камен и, задумчивый, побрел к себе в хижину.

Глава 6

Тайная встреча

Данила пил хмельное вино, друзья расщедрились, знали, что он его больше пива уважает, и закусывал горячим соленым мясом. Друзья вокруг смеялись, и Молодцов тоже радовался, что снова в кругу обережников, надежных друзей, а с ними он куда угодно прорвется.

– Как ты его назвал? – спросил Шибрида, дыша перегаром прямо в лицо.

– Царь-батюшка.

Варяг опять захохотал, даже слезы потекли, и так хлопнул своей деревянной ладонью по спине, что у Данилы чуть вино с мясом обратно не вылетело.

– Но это ты хорошо придумал, – одобрил Вуефаст.

– Голова у нашего Молодца соображает, – подтвердил Ломята.

Данила, довольный собой, озирался и поймал взгляд Воислава, полный гордости за своего ученика, а вот это уже высшая награда. Молодцов приосанился и ответил искренней улыбкой.

– За батьку нашего Воислава! – воздел кубок Данила.

И обережники сотрясли комнату дружным рыком. Выпили.

– Ты сильно на вино не налегай, нам сегодня к стольнику царскому идти, не забыл? – спросил Воислав.

– Нам, я думал… – начал Данила.

– Хочу, чтобы ты знал, батька, и мне не нравится эта затея, – проговорил Айлад.

– Вы нас будете прикрывать.

– Со стрелища, ночью, в городе. Это все равно что по коршуну стрелу пускать, когда он в самой высоте парит.

– И все-таки будет, как я сказал, – добродушно пресек разговор Воислав. – А ты, Данила, выспись до заката. Ночь у нас впереди трудная будет.

– Батька дело говорит, – подтвердил Шибрида. – Ну, на посошок, чтобы все удачно сложилось.

Когда Данилу разбудили, Преславу уже накрыла темнота и в раскрытых ставнях загорелись алебастровые светильники либо фитильки в плошках с жиром. У кого на что денег хватало. Хмель в голове почти не ощущался, но все-таки пришлось эту самую голову макнуть в кадку с ледяной водой. Помогло окончательно.

Теперь наступила пора облачаться.

– Шкуру свою оставь, – сказал Вуефаст, – Айлад тебе свою кольчугу одолжит.

О, а вот это новость, Данила отложил личную куртку с нашитыми железяками. Сначала поддоспешник, потом кольчуга. Молодцов попрыгал пару раз, чтобы броня села как надо, подвигался, привыкая к новым ощущениям. Кольчуга весила ощутимо больше его куртки, зато куда меньше стесняла движения, была прочнее и, самое важное, защищала все тело.

Сверху надеть плащ до колен, из дерюги, свитка по-здешнему, это вообще основная мужская одежда что на Руси, что в Булгарии. Сейчас она не для защиты, а для маскировки. На ноги вместо привычных сапог лапти с обмотками.

В новой одежде Данила вышел из подворья гостиницы, где жила их ватага, не киевского купеческого подворья, а отдельного постоялого двора, который Путята снимал целиком.

Там его встретил Воислав, Данила его даже не сразу узнал. Батька стоял, опираясь на посох, в такой же дерюге, на голове старая меховая шапка, накладная борода непривычно скрывала подбородок, и лицо все было перемазано в саже, так что и не разглядишь, что длинные усы синего цвета, особенно в темноте.

– Запомни, – подойдя, сказал Воислав, – мы холопы болярина Василия из Суржи, в городе по его приказу. Запомнил?

– Ага, а такого болярина ведь нет?

– Как нет? Есть наверняка, боляринов Василиев в Булгарии как блох на собаке.

Молодцов понимающе усмехнулся.

Вдвоем обережники побрели по узким и вонючим улочкам Преславы. Как казалось Даниле, издалека их и вправду не отличить от простых крестьян: ни дать, ни взять – староста со старшим сыном по делам из деревни в город приехали. И, по правде говоря, считать себя сыном Воислава Молодцову было лестно даже в таком представлении.

Позади них, где-то метрах в полтораста, шли Дровин и Айлад, Данила их не слышал, но знал, что они идут по их следу, и ему от этого становилось спокойней на душе. Конец посоха вдруг уперся Даниле в грудь. Вот он, кожевенный переулок, они на месте. Озираясь, нормально для крестьян, бредущих по ночной улочке, продвинулись чуть вперед. Мда… воняло здесь знатно, несмотря на то что все лавки закрыты. Даже вонь сточных канав напрочь перешибало.

«Зато тут собакам след трудно будет взять», – утешился Данила.

И внезапно сообразил, что стольник, оказывается, знал, где назначать место встречи, не случайно его выбрал.

Из темноты послышался размеренный стук, Воислав с Данилой насторожились, но продолжили идти. Звук приближался, совсем скоро тусклая полоска света из неплотно закрытых ставней осветила скрюченную фигуру с клюкой. Батька коснулся правой руки Данилы, знак: не расслабляйся. Молодцов внутренне собрался, под дерюгой у него пояс с мечом и кинжалом, и в случае опасности он, не раздумывая, пустит их в ход против того, на кого укажет батька. Обережники дали пройти старухе, а потом по знаку Воислава двинулись за ней вслед. Данила сначала не поверил, что это их «связной», но вдруг из-под ветхого одеяния вытянулась рука с клюкой, а на пальце блеснул золотой перстень. Клюка указала в проулок между лавками, и обережники последовали за ней.

Проулок заканчивался вонючим тупиком, где воняло еще сильнее, чем в переулке. У стены старуха вдруг выпрямилась и оказалась царским стольником. Какой актер пропадает, Данила его так и не раскусил: и осанка, и манера движений, а вот Воислав, похоже, сразу просек, что к чему.

– Давай! – Стольник протянул руку.

– Что именно? – спросил Воислав после кивка Молодца, удостоверившего, что это тот самый поверенный царя. Во всяком случае, тот человек, которого он видел в Академии.

– Послание князя.

– Нет.

– Что значит нет?

– Я отдам письмо только лично царю Роману.

– Тихо, – прошипел Гавриил, – ты что, варяг, не понимаешь, что к чему?

– Это ты, холоп, – Воислав скривился, – не понимаешь, что к чему. Письмо я отдам только Роману и еще несколько слов скажу лично. Да и письмо само не при мне. За дурака меня держишь?

Царский стольник покрутил головой, будто ожидал, что сквозь стены за ним могут наблюдать.

– Хорошо, долго ты будешь в Преславе?

– Достаточно.

– Ну хорошо, тогда через два дня здесь же. Меня увидишь, значит, все сладится, нет – значит, нет. Понял?

– Понял.

– А борода у тебя, варяг, дурная, любому видать, что накладная, – мерзко хихикнул напоследок стольник.

И пошел к выходу из подворотни. Данила было направился за ним, но Воислав удержал. Гавриил скрылся из виду, но только через триста ударов сердца батька разрешил выходить. В самом переулке пропел совой один раз, в ответ три таких же крика.

– Все обошлось, с Божьей помощью, – Воислав перекрестился, – пошли, что ли, к своим.

Весь следующий день Данила отсыпался. Ни друзья, ни купеческие приказчики его не беспокоили, только служанка еду приносила, но на второе утро дверь открыла не она.

– Пошли мечами помахаем, – сказал батька, – что-то ты совсем разнежился, забыл, что у меня учишься.

– Ага, я сейчас. – Сонное настроение мигом исчезло, Данила бросился искать свою одежду.

Воислав, конечно, не стал его ждать, встретились они уже на самом подворье, где другие обережники тоже разминались. Прислуги кругом не наблюдалось, все работали в доме и выходили только с разрешения Путяты, это тоже было условием купца и отдельно оплачивалось. К своему удивлению, Данила среди купеческих охранников увидел Бенема, который вместе с Айладом и Дровином пулял стрелы в соломенное чучело.

– Чего это он? – спросил Молодцов.

– Стреляет, не видишь, и получше тебя. Лучше скажи, как у тебя от лени голова не болит, спина не ломит? – спросил Воислав, нахмурив брови.

– Не-а. – Данила, пока сбегал с лестницы, успел сделать кое-какую зарядку, разогрелся, в общем.

– Тогда атакуй, – приказал батька.

Данила, не задумываясь, выполнил приказ, схватил рукоять меча, рука ощутила знакомую тяжесть, дальше тело словно само выдало комбинацию. Показать укол в лицо, отдернуть меч, выбросить укол в бедро, который сам собой превратился размашистый проносной удар сбоку. Воислав, разумеется, отошел на безопасную дистанцию.

– Неплохо, – одобрил он.

Данила вздрогнул, острие меча шуйцы[3] батьки вдруг оказалось в сантиметре от его переносицы. Второй меч Воислава по-прежнему оставался в ножнах.

– Ты атаковал человека со щитом. Правильно, – пояснил батька, – только когда у воина в левой руке меч, все по-другому, ведь так?

Синие усы приподнялись в усмешке.

– Ага. – Данила сглотнул, острие меча все еще смотрело ему между глаз, а рука, держащая его, не дрожала, и вообще казалось, что варяг так может простоять весь день.

– Чем лучше щит? – Воислав не дождался ответа, видимо, этот вопрос был риторический. – Тем, что им можно закрыться полностью, прикрываясь им, можно набежать на врага, ударить его, перекрыть ему обзор и в этот миг отрубить ему ногу. – Меч шуйцы вдруг описал дугу и ударил Данилу по бедру. Плашмя. Не в полную силу, конечно, но все равно больно, блин. – Мечом же закрыться трудно, особенно если у противника секира, но им проще атаковать, не важно, куда и как. – Клинок Воислава пролетел над головой Данилы, так что ветер взвихрил волосы. – Хочешь, коли им, руби, взрезай жилы. В этом и преимущество обоерукого боя, ты бьешься в обе стороны, в обе стороны смотришь, и каждый раз по-разному. Обманываешь, атакуешь, обходишь и бьешь. И в этом же его слабость, упустишь момент, не уследишь за врагом или врагами, надейся только на Бога да на крепость своих доспехов. Лови!

Воислав бросил ему меч десницы, Молодцов, заслушавшийся речью батьки, все-таки сумел поймать меч.

– Сейчас ты будешь отрабатывать махи от себя и к себе, поверху и понизу. Каждой рукой разные, и чередовать их будешь постоянно, чтобы не было больше трех одинаковых движений одной рукой. Мы с Шибридой встанем по сторонам и будем принимать на палки эти удары, в любой момент мы можем делать выпады. Ты их должен отражать. Одной рукой – понял? Второй продолжать держать рисунок. Усвоил?

– Вполне, – кивнул Молодцов.

Сначала он думал, у него взорвется мозг от такой нагрузки на вестибулярный аппарат, но потом Данила нашел выход. Перестать думать! И позволил телу самому рисовать нужные движения. Самое сложное было не зацикливаться, не повторять одни и те же движения, чтобы в бою их было не просчитать. Поэтому приходилось прибегать к минимуму расчетливой деятельности. Тут, конечно, Шибрида с Воиславом помогали. Чуть Данила увлечется, ему сразу прилетало палкой в бок или по ребрам, по голове учителя все-таки не били.

«Все-таки хорошо, что решил не стать писарем», – подумал Молодцов, только эти мысли никак не сказывались на работе мышц. Они как бы шли отдельно.

– Хорош, – приказал Воислав, против обыкновения не загоняв своего ученика до изнеможения.

– Но я могу еще, – тяжело дыша, ответил Данила, руки налились тяжестью, но еще не отказывали.

– Хватит, я сказал, – отрезал батька, – иди повиси вон на той деревяхе, а потом конем своим займись, а то скоро тебя узнавать перестанет. А потом собирайся, не забыл, куда идем?

Шибрида лишь похлопал друга по спине. Данила понимал, что варяг охотно бы пошел вместе с ним, а лучше вместо него, но так уж сложилась судьба.

Обережники и приказчики собирали повозки, запрягали коней и складывали товар, так что помощь Данилы на конюшне была с руки. Как только они с Воиславом выйдут за ворота передавать княжье послание, весь купеческий караван покинет столицу Булгарского царства, чтобы не бросить тень на славного торгового гостя Путяту, но далеко они не уйдут, разобьют в поприще от города лагерь и будут ждать тех, кто остался в Преславе.

Лишний стимул для Воислава, Данилы и остальных сделать все как надо и как можно быстрее, ну и покончить уже с княжьей службой.

Вновь Молодцов и Воислав шли по вонючей узкой улочке, им навстречу, как и прошлый раз, вышла «старуха» с клюкой, на этот раз золотой перстень никто не показывал, но обережники молча последовали за своим проводником. Все спустились реально в сточную канаву, подошли к здоровенному валуну.

– Ну что стоите, помогайте! – Тут Гавриил откинул капюшон, просунул непонятно откуда взявшийся шест под булыжник.

Воислав кивнул, Молодцов присоединился к царскому стольнику, вместе они сдвинули валун в вонючую жижу. Мда… Данила знал, что политические игры грязное дело, но не думал, что настолько буквально все происходит.

– Проходите. – Гавриил встал сбоку от черного зева, держа в руке зажженный светильник.

– Нет, ты первый, – отрезал Воислав.

– Мне камень нужно на место поставить, чтобы тайный ход не нашли.

– Мы справимся, а куда этот тоннель вообще ведет?

– Под дворец, в царские сады.

– Вот ты и иди первым, мы камень на место поставим, ты только светильник тут оставь.

Гавриил неодобрительно хмыкнул, но лампу поставил. Изнутри у камня оказались удобные углубления, так что Данила с Воиславом легко втащили его на место и оказались в темном вонючем тоннеле.

– За мной, – шепнул Гавриил.

Княжьи послы направились вслед за стольником, шагая по склизкому полу тайного хода. Он вел под уклон вверх, так что Данила пару раз оскользнулся, но Воислав помог, удержал. Гавриил шагал уверенно, сразу было видно, что идет он этим путем далеко не в первый раз. Постепенно вонь стала спадать, может, правда, Данила просто принюхался? Гавриил тихо сказал:

– Стойте. Осторожно, тут ступеньки.

Он первым поднялся наверх и со скрежетом сдвинул каменную плиту.

– Сюда, быстрее, проходите, – замахал рукой стольник. Воислав и Молодцов один за другим выскочили наружу, в нос Даниле ударил свежий воздух, смешанный с ароматом травы и цветов, от этого он испытал ощущение, близкое к пику кайфа.

– Что вы тут шляетесь, пригнитесь, смотрите туда, – зашипел снизу Гавриил.

Воислав тоже на миг потерял контроль, вдыхая свежий воздух, они оказались между каменной стеной и беседкой, окруженной подстриженными кустиками. В беседке, судя по теням от пламени свечей, сидели люди.

«Туда», – одним жестом показал Гавриил.

Охранники не спеша стали подходить к беседке, все еще оставаясь настороже.

– Ближе не подходите, – остановил их голос у самой зеленой ограды. Позади из потайного хода выбрался Гавриил.

Голос Даниле не понравился, какой-то бесцветный, высокий, немного гнусавый. Ну да по внешности не судят. Их собеседник обернулся. Лицо его было трудно разглядеть из-за бьющего в глаза света свечей, но когда зрение привыкло, Данила смог кое-что увидеть: небольшая подстриженная борода, горбатый нос, сощуренные глаза, лоб с залысинами. Другой держался в тени, и его вообще было не разглядеть.

– Покажите! – потребовал их собеседник.

– Даниил, – приказал Воислав.

Тот вынул из-за пазухи и протянул кусок кожи со знаком Владимира, оттиснутым на ней трезубцем, хотя, на взгляд Молодцова, он больше походил на какие-то столбы, выставленные в ряд.

– Хорошо, я тот, кто вам нужен, – сказал, выходит, царь Роман тем же бесцветным голосом.

Воислав улыбнулся, у него в ладони блеснула золотая монета с портретом какого-то бородатого мужика, он перевернул ее, на другой стороне было отчеканено лицо, в самом деле похожее на того, кто сидел перед ними. Хотя оба портрета напоминали скорее детские рисунки.

– Да, это ты, приветствую, тебя, василевс Булгарии, – Воислав склонил голову, Молодцов тоже. – Прости, что именуем тебя не как подобает.

– Это лишнее, передавай то, что должен, время дорого.

– Как прикажешь.

Воислав отдал царю свиток пергамента, тот его раскрыл, быстро прочитал, что-то язвительно сказал своему собеседнику, похоже, по-гречески. Данила греческого не знал, а вот его батька был вполне себе полиглотом, но он не стал расстраивать царя этой информацией.

– Архонт Владимир предлагает мне те же условия, что и моему брату?

– Это еще не все, князь просил передать на словах.

– Что именно?

– Он хочет, чтобы ты и преславский патриарх титуловали его василевсом и отдали за него дочь Петра, ведь у тебя есть еще сестра?

– Да, но ее выдали за одного из комитулов, который, правда, скоро почил, сейчас, насколько я знаю, ее собираются сослать в монастырь, впрочем, не уверен, – тем же абсолютно бесстрастным, лишенным эмоций и усталым голосом ответил царь Роман.

– У меня есть с собой люди, если это необходимо, мы могли бы…

– Потребовать дочь царя, христианскую царевну, отдать замуж за язычника, как это… по-скифски, – перебил Воислава Роман.

– Твой брат и ты согласились на условия Святослава и не были ущемлены ни в чести, ни в титулах.

– Да, я помню, а еще я помню, как ромеи ворвались в наш с братом дворец, вот в этот самый, а отряд русов в это время убегал прочь из Преславы.

– Не убежал, а прорвался с боем, – поправил Воислав.

– Ты был среди них?

– Нет, я в это время воевал в Сирии, но хочу напомнить тебе, василевс, что византийский кесарь близко, булгарские комиты еще ближе, а Владимир в Киеве. Подумай, василевс, с кем тебе будет проще править.

– В этом-то и дело… варяг, – вздохнул Роман, – что твой архонт далеко, а его отец еще дальше.

Он сунул пергамент в пламя свечи, и оно осветило его лицо. Оно было примерно таким, как и представлял Данила по голосу: невыразительное, апатичное, взглянешь на него и не подумаешь, что перед тобой великий правитель, впрочем, Роман таким и не был, и вряд ли его можно упрекнуть за это. Всю жизнь он провел в заложниках при сильных владыках.

Воислав пропустил мимо ушей слова о Святославе:

– Но если мой князь окажется… близко, может ли он рассчитывать на твою поддержку?

– Тогда все будет в руках Бога.

– А тайные ходы в Преславу, в чьих они будут руках?

– Неисповедимы пути Его, – после раздумья ответил Роман, – но если он проявит ко мне должное уважение, то и я отвечу ему тем. Что касается женитьбы, то без крещения Владимира ни о какой свадьбе не может быть и речи, но если Владимир твердо решил…

– Тихо, – перебил царя Воислав, – я слышал шаги.

– Уходите, – схватил за локоть Данилу Гавриил.

– Передай Владимиру, что ты тут видел, варяг, – быстро сказал Роман и уже спокойным тоном добавил: – Афанасий, раскрой Писание.

Глава 7

Западня

Царский стольник увел обережников обратно в потайной ход. Уходили княжьи посланцы гораздо быстрее, чем шли на встречу. Гавриил задвинул каменную плиту наверху и сам остался снаружи, хорошо хоть светильник оставил. Обережники побежали под уклон по склизкому от плесени тоннелю, Данила и тут не грохнулся только благодаря Воиславу. Вдвоем они откатили булыжник, преграждающий выход, и оказались в сточной канаве. Немного подумав, Воислав все-таки приказал закатить булыжник обратно, с чем Молодцов справился, правда, оказавшись в буквальном смысле по колено в отходах жизнедеятельности преславцев.

Покончив с заметанием следов, обережники, наконец, выбрались из канавы. По идее, никого их вид и запах не должен смутить. Кого удивишь вонью дерьма от крестьянина, хотя кто знает, здесь столица все-таки, свои обычаи.

А по дворцовой стене, нависающей над улочкой, уже забегали факелы. Стражу кто-то поднял по тревоге, серьезные дела намечаются.

– Идем спокойно, не оборачиваясь, по своим делам, – предупредил Воислав. Данила и сам сообразил, не дурак.

Они свернули с кожевенной улицы на какую-то другую, менее вонючую, а во дворце прогудел рог. Со стуком стали раскрываться ставни, жители с интересом выглядывали из своих домов, а прямо навстречу Даниле с Воиславом проворно чесали двое непонятно откуда взявшихся стражников. Как назло, именно в этот момент из-за туч выглянул месяц, достаточно ярко осветив улочку. И вот такая картина: во дворце переполох, все жители высунулись из своих домов, а по улочке спокойно шагают какие-то непонятные два типа; конечно, один из стражников, только чтобы проявить власть, рявкнул:

– Кто такие?

– Холопы болярина Василия, – четко ответил Воислав.

– Что творится?

– А мы откуда знаем?

Тут, возможно, Воислав совершил ошибку, потому что сделал шаг вперед, чтобы обойти воина, но тот не договорил, как он считал, с крестьянином и остановил его. Нет, не схватил, еще чего недоставало, хвататься за какого-то смерда; он ткнул Воислава тупым концом копья:

– Стоять!

Тело варяга среагировало привычно, поворотом корпуса ослабив удар, но главное, древко копья проехало по твердой кольчуге под свиткой.

Стражник на миг замер (плохой воин!), раздумывая, что же это такое случилось. А вот Данила, сразу поняв, каким будет решение, дернул за руку его приятеля; тот, не ожидавший такой прыти от крестьянина, потянулся к мечу, но получил коленом в пах и со стоном осел на мостовую. Воислав же хоть и не обучался во всяких шаолинях, но с шестом тоже обращаться умел. Первый стражник вскрикнул, когда один конец посоха долбанул его чуть пониже колена, и свалился без чувств, когда второй конец ударил его в район шеи.

– Идем так же, как будто ничего не случилось, – твердым голосом, сдерживая гнев, приказал батька.

А преславцы, пялящиеся из окон, вроде бы даже не поняли, что случилось. Обережники скорым шагом свернули за угол, там им встретилось несколько человек с факелами в руках, но в гражданском облачении, на них внимания не обративших, и когда казалось, что все, им удалось уйти, за их спинами раздался цокот копыт.

Пяток всадников быстро приближались, ехавший первым драл глотку:

– Искать чужаков по улицам, не выпускать.

Тут один из не в меру бдительных горожан обратил внимание на Данилу с Воиславом, которые собирались свернуть на очередную улочку, окликнул их и даже вслед побежал.

– А ну стой, кому говорю.

Молодцов встретил его за углом ударом меча плашмя.

– Ну а теперь деру, – сказал Воислав, крикнув во всю мощь: – ПОЖАР!

Но компаньоны факелоносца уже просекли, что происходит что-то не то, и рванули вслед за обережниками, толкаясь с бегущими навстречу горожанами.

– Стой, – дернул за рукав батька. – Жди.

Факелоносцы тут же стали нагонять.

– Ты куда убегал, волчья стервь, – заорал бегущий первым, – а ну…

Воислав выхватил меч, одним прыжком вытянулся в великолепном выпаде. Шапку с мужика смахнуло как и не было, он сам застыл в оцепенении перед варягом, и другие тоже.

– А НУ НАЗАД! – рыкнул Воислав и сделал шаг вперед.

Мужиков как ветром сдуло, да только цокот копыт раздался уже с другой стороны.

– Бежим! – приказал батька.

Раскатистый цокот становился все громче, Воислав вдруг затормозил, знаками показал: «ты – туда, я – туда, ждать приказа».

Данила рванул в узкий темный закуток, его батька укрылся в похожей подворотне. Вскоре на улочке появилось пятеро всадников с факелами. Они гнали коней рысью, пока кто-то не закричал:

– Оружные, оружные вои здесь, я видел!

– Стоять! – крикнул первый всадник в золоченом шлеме. – Разойтись, искать.

Ну что за непруха?! Вот только не везло сегодня не только обережникам; булгарин, наклонившийся с факелом к темной подворотне, вдруг захрипел и вывалился из седла с метательным ножом в горле. Пока остальные всадники повернулись к своему убитому товарищу, Данила выпрыгнул из своего убежища и рубанул мечом по ногам ближайшей лошади. Жалко животное, но что делать?

Тут уж на Молодцова обратили внимание, а что дальше случилось, он не понял. Две лошади вдруг вскинулись на дыбы, выбрасывая своих наездников, а последний, пятый всадник ускакал прочь во весь опор. За ними обнаружился Воислав, вкладывающий мечи в ножны; одним ударом он добил раненную Данилой лошадь и махнул идти за ним.

Народ все больше высыпал на улицу, переполох усиливался, к редким сигналам рога из дворца теперь прибавился колокольный звон над крышами. На обережников внимания почти не обращали, несмотря на запах и испачканную в грязи и крови одежду: преславцам своих дел хватало. С одной стороны, это было хорошо, а с другой, найти Айлада и Дровина в этой суматохе не представлялось возможным. И выйти из ворот тоже не получится, они сейчас наверняка заперты, и там усилена стража. Так что свалить по-тихому не выйдет.

Данила, шагая за батькой, прикидывал возможные варианты действий, исходя из опыта будущего. По идее, им следует скинуть где-нибудь мечи и кольчуги и затеряться в толпе у того же монастыря. Но выбросить меч! Свой меч. Даже Данила представить не мог, как он это сделает, а уж Воиславу он и предлагать такое не собирался. Вот и пришлось обережникам расхаживать по разбуженному городу в броне и при оружии. И главное, кровь, вонь и крестьянская одежда: в случае чего за обычных воинов тоже не сойдешь! Вдвойне плохо то, что среди людей стали мелькать не всадники, а пешие воины, парами. Это не конники, которые мимо проедут и не заметят, и на узких улочках у них все козыри на руках.

Опа! По ходу, вообще свалить не выйдет. Путь Даниле и Воиславу преградила небольшая толпа, которую назад отталкивал пяток солдат, шеренгой перегородивших улицу. А за ними возвышался всадник, размахивая кнутом, и орал:

– Назад! Чернь, а ну назад!

Грамотно, ничего не скажешь; солдаты гарнизона сейчас наверняка перекрыли квартал, тот самый, где обережники разогнали пятерых всадников, и сейчас быстренько прошерстят его на предмет чужаков.

Тут позади появились всадники, и много.

– Туда, – показал рукой Воислав.

Вдвоем они ломанулись в какой-то хлев, а может, хижину, по запаху не понять, внутри их встретила женщина, до головы замотанная в тряпки, которая, увидев, как непонятно кто ворвался в ее жилище, пронзительно завопила.

– Молчи, дура. – Воислав приблизил к ее лицу меч – этого хватило, но на улице уже заорали.

Обережники не без труда вырвались на следующую улочку, их подгонял шум погони, тоже продирающейся через хлев. К сожалению, в звуке шагов и хрусте глиняных черепков отчетливо слышался металлический лязг, значит, за ними идут не простые смерды.

Один выход из переулка вел на улицу, перекрытую солдатами, Воислав решил повернуть в другую сторону, и меньше чем через минуту они с Данилой оказались в вонючем тупике. Путь назад уже отрезали: шестеро воинов, в два ряда перекрыв дорогу, приближались, подняв щиты и ощетинившись копьями.

– Может, оно и к лучшему, – сказал Воислав, стаскивая опостылевшую свитку. – Ну как, Даниил, побренчим железом?

– Ага, батька, позвеним, – ответил Данила, обнажая меч и кинжал. – Хватит уж, побегали.

Внутри он ощущал легкость и не испытывал ни капли страха. Состояние его было – веселый покой. Почему? Кто знает. Может, от того, что рядом был его батька Воислав, а может, потому, что он стал тем, кем и был: воином-обережником, которого битвой не испугаешь.

Строй приближался быстро и уверенно, «охотники» спешили побыстрее расправиться с «добычей». Разве пара греческих лазутчиков могут устоять против шести матерых воинов?

Строй щитов едва замедлился, а потом сделал слитный шаг и нанес одновременный удар. Первая шеренга мечами, вторая копьями над плечами своих товарищей. Большая часть ударов досталась Воиславу, он от них легко увернулся, просто став боком, и махнул мечами. Данила отбил чужой клинок своим, а от копья пригнулся.

Его батька не стал ждать новых ударов, сам ринулся в атаку. Затрещали щиты от ударов мечей, Воислав, не обремененный щитом, двигался быстрее строя врагов, сыпал ударами, не давая первой шеренге пустить в ход мечи, а от уколов копий просто уклонялся. Данила впервые видел своего батьку в настоящем сражении так близко. Какой возраст, какая потеря техники? Воислав был стремителен, как вспышка молнии, и так же непредсказуем. Его рубящие удары превращались в колющие и наоборот, по верхнему уровню, по нижнему, обманки, скоростные удары, на силу и мощь. Он даже помогал Даниле защищаться, порой успевая атаковать крайнего щитоносца перед ним. Булгары, обалдев от такого, отступили чуть назад и принялись изматывать обережников, им спешить некуда в отличие от княжьих послов, глядишь, скоро и подкрепление подойдет. Молодцов тоже не стоял на месте, старался рубить, колоть, обманывать, уклоняться, но хорошо теперь понимал, что связку «щит, меч, копье» ему не пробить, он не Воислав. Тогда, может, стоит помочь ему?

Данила сместился правее, ближе к батьке, надеясь, что своим маневром не собьет рисунок боя мастеру; показал укол мечом в бедро, стражник опустил щит, и Молодцов, довернув корпус, вытянул меч вверх, по дуге и нанес удар вправо по стражнику в центре. Здесь не было никакого особого умысла, просто на тренировках в строю Данилу приучили всегда бить в правую сторону, в открытый бок врага.

Однако Воислав угадал это движение за миг до того, как его совершил Молодец; заблокировав мечом десницы сразу и вражий клинок, и копье, он присел и нанес укол в ноги воина в центре. Тот, защищаясь, опустил щит и, радостный, занес меч, видимо, полагая, что Воислав совершил ошибку. И тут ему в предплечье прилетел клинок Данилы. Удар пришелся хорошо, на последнюю четверть клинка, «слабую сторону», потому что ей почти невозможно принимать удары, зато лучше всего получается их наносить.

Меч Данилы рассек стражнику руку пониже локтя, рухнул ниже в бок, прикрытый кольчугой, но ребрам все равно досталось знатно. Булгарин вскрикнул и вывалился из строя, его место занял воин, стоящий позади, которому Воислав мгновением ранее снес наконечник копья.

Воин, до этого бившийся против Молодцова, с рыком бросился на него, забыв про строевой бой и прочие условности. Данила еле успел поднять меч над головой (клинки со звоном скрестились), пнул ногой в ответ, вроде достал, и получил ребром щита в грудь. Молодцов отлетел на пару метров, легкие свело от боли, но он смог увидеть, как булгарин повалился с подрубленной ногой. Спасибо Воиславу!

Данила расправил плечи и смог вдохнуть, значит, ребра вроде целы, а на боль некогда обращать внимание. Он бросился на помощь батьке, с прыжка рубанул в уже изрядно треснутый щит. Меч с хрустом проломил дерево и увяз. Данила что есть сил дернул оружие на себя, притянув стражника. Молодцов кинжалом отбил его меч и смог освободить свой. Откуда-то сбоку прилетело копье, Данила успел поставить под удар плечо, а не шею. Наконечник больно уколол тело, но кольчугу, кажется, не пробил. Искоса упал меч Воислава и перерубил напрочь древко. Молодцов тут же атаковал снова серией, сверху и снизу, но окончательно превратил в кучу щепок щит булгарина могучий удар Воислава. И эти щепки тут же полетели в лицо Даниле. Он увернулся, увидел, как батька поймал секиру врага, загнал свой клинок в вырез на лезвии. Варяг, напрягшись, чуть довернул ее. Кинжал Данилы будто сам, обернулся в руке обратным хватом, и он пронзил предплечье булгарина, не пожелавшего отпустить свое оружие.

Справа на Молодцова наскочил булгарин без щита, обережник отбил несколько ударов, поглядывая, как там держится батька. Воислав вновь неожиданно оказался рядом. Стражник отшатнулся, Данила резко сократил дистанцию, ударил мечом, враг парировал, а Молодцов резанул его по запястью кинжалом. Добавил оголовьем меча в подбородок, после того как вражий меч выпал из ослабевшей руки.

Данила крутанулся на месте как раз тогда, когда над ухом что-то вжикнуло. Звук, хорошо знакомый тем, кто слышал, как летят стрелы. Последний из стражников, закрываясь щитом, отходил от Воислава, предпоследний лежал у ног варяга и не шевелился. Вроде хорошая новость не улучшила настроения Даниле, потому что за последним стражником возвышалась темная громадина всадника на лошади, а за ним еще нескольких. На этот раз они не стремились напасть, а, привстав на стременах, спокойно выцеливали обережников.

И стрела, пролетевшая близ Данилы, предназначалась не ему, а Воиславу.

– Батька! – крикнул он.

– За спину, – приказал Воислав, – по щелчку, зигзагом, как зайцы.

Молодцов понял, но вот уж не думал, что сам окажется в роли зайца. Заскрипели оттягиваемые тетивы.

– Давай! – крикнул Воислав.

И они с Данилой прыгнули в разные стороны и снова наискось по улочке приблизились к всадникам. Две стрелы, предназначавшиеся Воиславу, он отбил сам. Мечами! И подошел почти вплотную к конникам, но те не приняли боя: развернули коней в сторону и отъехали назад, но и отступая, умудрились метнуть стрелы! Молодцов пригнулся, оперенная смерть пролетела выше над головой, но рядом упали еще несколько стрел по-другому – навесом. Впереди опять образовалась толчея – это к всадникам прибыло подкрепление.

Стоящие первыми конники убрали луки и вытащили клинки, подняли лошадей на дыбы. Воислав бесстрашно кинулся под копыта. У одной лошади ему удалось подсечь ноги, та с обидным ржанием повалилась на стену, придавливая всадника, но за ней оказались трое конных лучников, уже оттянувших тетивы. Воиславу увернуться было некуда, и что самое обидное, Данила никак не мог прикрыть своего батьку: ни щитом, ни телом!

Щелчок тетивы он не услышал и звук попадания тоже, просто увидел, как одна из лошадей конников вдруг взбесилась и принялась бешено гарцевать, растолкав остальных. И лишь после заметил на крыше вдали двух человек, привставших, чтобы выпустить новые стрелы.

«Дровин и Айлад, – пронеслось в голове у Молодцова, – неужели все-таки нашлись?»

Всадники отреагировали с похвальной быстротой: спешились, так что от обережников их укрывали раненые кони, и немедленно выпустили в ответ стрелы по лучникам на крыше.

– Батька! – крикнул Данила, не ожидая, что его услышат сквозь ржание коней, но Воислав уже повернулся к нему.

– Обратно в тупик, – приказал он.

Вдвоем они подбежали к вонючей стене.

– Давай, ты первый, – сказал Воислав, сложив ладони горстью.

Данила уперся ладонью в руки варяга, и его будто на пружине подбросило, он зацепился за край стены, перекинул ногу, вытянул руку вниз и поймал ладонь Воислава. Молодцов поднял своего батьку вверх, и они вместе спустились вниз, прямо на штабеля бочек. Пройти по ним все-таки можно было, обережники выбежали на темную пустынную улицу; если тут кто и жил, то старался не выглядывать на улицу. Шум от переполоха на улице доносился сюда приглушенным, но так будет недолго.

– Куда дальше? – спросил Молодцов.

– Прямо через пару перекрестков будет поворот налево, который выведет прямо к Угорским воротам. Но нам сейчас это не годится, нужно в городе затеряться. Надеюсь, что Айлад с Дровином выбрались.

Воислав хорошо ориентировался в Преславе, наверное, успел разобраться, пока Данила дрых и строил из себя чтеца в Академии. Или же он здесь бывал раньше.

– Они ищут двоих, – спокойно сказал Молодцов.

Воислав посмотрел в глаза своему человеку, своему ученику, и не стал спорить.

– Ты прав, – ответил он, – дай мне меч.

– Ты уверен, батька?

– Живо, я сказал, и кольчугу скидывай, я их сохраню для тебя. Встретимся через два дня у Угорских ворот, я тебя найду. Куда идти думаешь?

– Ну, я решил… – замялся Молодцов.

– Постой, верно, не говори мне, и я тебе не скажу. Ступай, где встретимся, знаешь. Храни тебя Бог, Даниил.

– И тебя, батька!

Обережники разделились, только один нес на себе лишний десяток килограммов железа и рисковал гораздо больше.

А Даниил в самом деле знал, куда идти.

Глава 8

Княжий лазутчик

Как он и ожидал, по пути к дворцу улицы были пусты, а все стражники рыскали в самом городе и у ворот, но тут Данилу ждала еще одна удача, как он полагал, двойная. Во-первых, на одном участке стены между башнями не было ни одного воина, а во-вторых, он углядел недалеко пару попрошаек, грустно мнущихся в углу.

– Эй, чего топчетесь? – весело спросил он. – Как Камен поживает?

– Да жив, что ему сделается. А ты кто такой? – спросил один из профессиональных нищих.

– А я друг его, так чего топчетесь, во дворец не идете?

– Как туда пойдешь, стража не пускает.

– Так через стены можно перелезть.

– Ты что, – попрошайки округлили глаза, – за это мигом стрелу схлопочешь.

– От кого, где ты тут солдат видишь? Ну сам боишься, меня подсади, а я уж заберусь.

– И за такое могут шкуру со спины спустить.

– Короче, – Данила добавил в голос воина-обережника, – у меня важная весть для Камена, и доставить ее нужно быстро, кому сказал, помогайте мне.

И попрошайки помогли. Данила не без труда забрался на пятиметровую стену, и его в самом деле никто не попотчевал железом. Он кинул вниз серебряную ногату:

– Это вам за помощь, ждите утра и заходите.

Молодцов спустился со стены, увидел рядом полупустую корзину, поднял ее на плечо и, не скрываясь, пошел по дворцу. Пару раз ему попадались прохожие, но на него не обращали внимания. Данила поставил корзину возле какого-то хлева, в котором, как оказалось, спали люди.

– Я от Камена, – буркнул Молодцов, – скажите, чтоб меня не беспокоили, выспаться надо.

Волшебные слова и тут оказались к месту; ночевавшие там без лишних слов забросали его соломой и не разбудили, когда их с рассветом позвали на работу. Данила продолжил с удовольствием спать, ведь, как он считал, с ним теперь ничего не случится.

* * *

– Говоришь, уснул как ни в чем не бывало? – переспросил Камен.

– Да, а до этого через стену перелез, мне о том Курчавый рассказал.

– Угу… а до того, как он смылся, он вроде считать умел?

– Да, по-арамейски, и писать мог на греческом и по-нашенски.

– Прямо писать?

– Ну не знаю, люди говорят, – пожал плечами Сашко.

– А может, он из тех ромеев, которых вчера по городу искали?

– И что же, он сюда прибежал, да как так может быть, зачем ему это?

– Как, да вот так, – Камен почесал подмышку под костылем, – схожу-ка я к Димитру, пусть он пришлет пару воев. А ты беги к тому сараю и приглядывай, чтобы тот грамотей никуда не сбежал. Понял?

* * *

Данилу разбудили тычком древка в живот. Он согнулся, попытался отмахнуться, не совсем понимая, что случилось. Его тут же скрутили, ткнули лицом в солому, достаточно умело обыскали. Сразу нашли кривой нож, кистень, забрали, естественно. Хорошо, что окровавленную и порубленную свитку Данила выбросил, а его сапоги и портки были так заляпаны грязью и, по-честному сказать, воняли, что отыскать на них следы крови не представлялось возможным.

Тем не менее Молодцова подняли за руки и куда-то повели, ничего не объясняя. Пока его вели, он думал. Что-то тут было не так, но пока непонятно что. Вдруг его просто приняли за какого-то бродягу, который пролез во дворец. Что ему тогда светит? Плетей? Тоже ничего хорошего. Двое воинов резко остановили Молодцова, нагнули еще ниже, проезжающий мимо всадник остановился:

– Кого это вы тащите, опять ворюгу-кощунника?

– Да не, вроде, говорят, может даже быть одним из тех ромеев, – ответил один из конвоирующих Данилу.

«Ромеев?! Почему ромеев?» – пронеслось у него в голове.

– У, отродье бешеной псины, ну ведите его в подвалы, там он быстро запоет соловьем.

– Ну это как водится! – пробасил стражник.

В груди у Данилы возник холодок, он хорошо представлял, как вели допрос в Средневековье. И что опытный палач может сделать с человеком. Увы, реальность скорее всего окажется куда страшнее фантазии, и царские палачи смогут изрядно удивить Молодцова.

Холод из груди растекся по всему телу. Это был страх: мерзкий, противный, скручивающий мышцы спазмом, заставляющий пульс стучать в висках. Возможно, Данила упал бы, если бы его не держали два дюжих воина и не тащили… в подвал. Что хуже всего, страх мешал думать, путал мысли, но Данила все равно старался рассуждать:

«Почему ромеи?! Почему нас приняли за ромеев?! Куда меня ведут, зачем? Пытать! Что они обо мне знают?! Что-то здесь не так. А делать что? Держаться, терпеть – не вариант, просто не выдержу. Воислав сказал, что будет ждать меня через два дня у Угорских ворот? Один день почти прошел, потерпеть еще один и сдать всех? И что со мной сделают за один день? А потом? Что здесь делают со шпионами, убившими несколько стражников? Вряд ли что-то хорошее. Надеяться на Воислава? Не вариант, пусть лучше уж батька забирает своих и уходит, нечего им из-за меня рисковать. Тогда что? Наврать, слепить легенду? Под пытками? Тоже мне, боец невидимого фронта, но какой еще выход есть? И все-таки почему нас приняли за ромеев?»

За то время, что Молодцова конвоировали, он понял, что его напрягает. Сам конвой. Всего-то два воина. Хотя прошлой ночью они с батькой разогнали буквально два десятка стражников. Конечно, в большей степени так случилось благодаря воинскому таланту Воислава. Но булгарам откуда это знать? Они не могли определить, кто перед ними лежит в соломе. Значит, они в самом деле не знают, кто такой Данила? Выходит, у него появляется шанс, маленький, но шанс?

Пока же самые худшие опасения Данилы сбывались: его провели вниз по лестнице между заплесневелыми стенами, где от шагов раздавалось гулкое эхо, в темное помещение с низким потолком, посадили в неудобное кресло с высокой спинкой, ремнями перехватили голени, запястья и даже шею. Перед этим один из конвоиров снял с Данилы сапоги, брезгливо осмотрел и отбросил в сторону. Покончив со всеми этими делами, стражники просто ушли, без угроз, без слов, оставив Данилу одного в пыточном подвале. И это было гораздо хуже, чем если бы его просто избили или попробовали напугать. Все было сделано так уверенно, скорее рутинно, что не оставалось сомнения в неотвратимости чего-то ужасного. И эта неотвратимость вкупе с ожиданием выматывала нервы, подтачивали волю не хуже выкрутасов палача.

Данила, скованный, сидел в тишине в ожидании пытки и пытался унять сердцебиение. Ремни, вроде не тугие, стали невыносимо мешать, хотелось рвать их, дергаться, а потом просто вопить и просить пощады. Молодцов старался не сбивать дыхание, вместо крика выпускать из горла длинный выдох и сразу делать несколько быстрых вдохов.

«Главное, сохранить рассудок, – убеждал он себя, – надо думать, решать, что делать».

Но думать не получалось, за каждую мысль цеплялся страх холодными лапками.

«Не трать силы на ненужные переживания, – приказал себе Данила. – Сделай длинный выдох, короткий вдох. Успокойся, займи себя чем-нибудь. Продумай легенду. Не отвлекайся…»

В подземелье трудно было определить время. Данила не мог сказать, сколько прошло минут после того, как его посадили в кресло, прежде чем на лестнице вновь раздались шаркающие шаги. Некто прошел по подвалу в темноте, кресалом запалил лучину, а от нее зажег свечу, недешевый товар, между прочим.

Свет озарил вошедшего; Данила увидел прямо-таки карикатурного героя, сошедшего с экрана какого-нибудь голливудского фильма про Средневековье: рябой патлатый горбун в одежде из коричневой шерсти и кожаном фартуке. От свечи он запалил готовую растопку в жаровне, полной угля, скоро камни раскалились, от них пошел жар и красноватый свет. Запахло прогорклым маслом.

То, как буднично и привычно это делал горбун, опять задело Данилу, но он смог взять себя в руки, у него созрел план, осталось гадать, получится или нет. Вскоре на лестнице снова раздались шаги, и в подвал вошли новые посетители.

* * *

Примерно в это же время через восточные ворота выехал всадник на коне. Он был варягом, что никого не смутило; среди воинов булгарских комитов встречались и варяги, и считались они одними из лучших бойцов. Уставшие воины, которые полночи и весь день дежурили у ворот, выискивая поганых ромеев, мазанули взглядом по всаднику. Судя по доспехам, хорошему коню и плащу, он был не из простых рубак, десятник как минимум.

– Булат! – сказал всадник старшему караула.

– Свинец, проезжай. Эти с тобой? – спросил воин, указывая на повозку с грязным возничим.

– Да, – не оборачиваясь, бросил всадник.

– Проезжай быстрей, не задерживай.

Чумазый возничий пришпорил волов, быстрее въезжая под арку ворот, а варяг даже не обернулся в их сторону, как и положено десятнику преславской гвардии.

Старший в карауле мельком глянул им вслед и на солнце, которое уже скрылось за крепостной стеной. Эх, скорее бы смена, а дома котел каши с мясом, запить вином и на перину. Стражник с грустью приложился к фляжке.

* * *

– Слышал новость, в корчме у Дутого новая подавальщица появилась, – донеслись до Данилы голоса. – Титьки во-от такие.

– Ага, ты с прошлой-то еле управился, свалился на пол, – гнусаво ответил кто-то.

– Ништо, ты и с вдвое меньшей не справишься, а ту белобрысую я помню, широка была, лежишь на ней, как на здоровенном меху с горячим медом, вот это я понимаю баба!

В свет от жаровни попали двое: один пониже, покрупнее, с округлой бородой, второй высокий худой, с жидкими волосами на подбородке, тот самый гнусавый. Оба одеты были в черные затасканные то ли рясы, то ли просто свитки.

– Света мало, Кривой, ставни, что ли, открой? – предложил невысокий.

– Так темно уже, Борис Расатович, – ответил горбун.

«Так как давно я тут сижу?» – подумал Молодцов.

– Ну ладно, помолясь, начнем. – Расатович запалил лучину от жаровни, зажег несколько свечей на узком столике, сел и, похоже, принялся что-то то ли чертить, то ли писать.

Гнусавый в это время взял ремень с небольшого столика, сунул в кадку с водой, хорошенько отжал, после чего обмотал вокруг шеи Данилы.

– Ну что, говори, кто таков, откуда? – спросил Расатович, который здесь был за следователя или кем-то вроде писаря.

– А что говорить, поймали вы меня, молодцы, нечего сказать. Послух от князя Владимира, в гости пришел, посмотреть, как Преслава живет.

Гнусавый за спиной хихикнул.

– Если не верите мне, то посмотрите в правом сапоге, – сказал Данила, – знак князя Киевского, если ваши стражники, конечно, не стащили.

– Кривой, проверь, – сказал заинтересовавшийся писарь.

Горбун без труда обнаружил в потайном кармане кусок кожи со знаком Рюриковичей.

– Хм… не брешешь, – закусил кончик стила писарь. – И зачем сюда Владимир тебя послал?

– Говорю же, посмотреть, что у вас тут да как, вот князь наказал мне в Академии вашей побывать, которая на весь мир славится. У себя в Киеве, наверное, хочет такую же поставить.

– Вот еще, в вашей Скифии и Академию поставят, – противно засмеялся гнусавый, главный палач должно быть.

– Подожди, – оборвал его Расатович, – что еще говорил тебе князь? С кем встретиться велел?

– Это расскажу, все расскажу, да только не тебе.

– А кому же?

– Как кому, комиту вашему, Самуилу.

Тут вся пыточная команда захохотала.

– Ну началось, – радостно пробубнил гнусавый. – Кривой, заламывай ему руку, сначала правую.

Палачи, по одной освободив руки Даниле, заломили их за спину, связали, а другой конец веревки пропустили сквозь балку на потолке. Несколько рывков, и вот Молодцов уже стоит на цыпочках, а его плечи, казалось, вот-вот вывернутся из суставов.

– Ну что, теперь еще будешь молчать? – Гнусавый приблизил свое мерзкое личико, изо рта у него воняло какой-то кислой дрянью. – Или, может, бока тебе поджечь? Али дернуть еще пару раз?

Тварь еще несколько раз потянула за веревку.

– Давай-давай, тяни. Я Самуилу еще пригожусь, еще поглядим, кому пятки жечь будут.

– Тихо тут, – весело сказал гнусавый.

Плеть обожгла сразу бок и живот.

– Обожди, – сказал писарь, – а почему ты думаешь, что пригодишься Самуилу?

– А для чего, по-твоему, может пригодиться пленный послух? – в лоб спросил Данила, хотя на допросе этого не стоит делать связанному. – Давай ударь, – сказал он занесшему руку гнусавому, – кто у вас тут главный, кто будет отвечать за то, что мне попортили шкуру?

Палач замер с плетью. Мда… видимо, репутация у комита Самуила что надо, да и кому, как не палачу, знать, что с ними сделают в случае оплошки?

– Значит, ты нашего комита хочешь увидеть? – уточнил писарь, поглаживая бороду и хитро так разглядывая Молодцова.

– Конечно, хочу, об этом и твержу, – ответил Данила, стараясь смотреть прямо на Расатовича, хотя в его позе это было весьма непросто.

– Хм… опусти его, Явор, пойду-ка я пройдусь пока, ноги разомну, а ты за ним пригляди тут.

Веревку опустили, и Данила плюхнулся в кресло. Его не развязали, но суставы больше не выворачивались, от этого рукам уже было хорошо. Он сумел использовать свой шанс, сумел! Пока, правда, только оттянул пытку, но там… кто знает. Надо ждать.

Время потекло уныло и медленно, а кожаный ремень, высыхая, все сильнее сдавливал шею. Где-то что-то капало, добавляя лишнего раздражения в и без того напряженную ситуацию. Гнусавый расхаживал вокруг Данилы, пропуская плеть сквозь пальцы, как кот вокруг сметаны, но трогать пока не решался. Горбатый же просто достал из сумки хлеб и начал жрать.

Связанные руки и согнутая спина Молодцова затекли и очень скоро стали ныть противной выматывающей болью, а суставы, которые хоть и не вывихнули окончательно, опухли, и казалось, в них начали тыкать толстыми тупыми иглами.

Ремень на шее уже реально мешал дышать, в голове пульсировало, перед глазами пошли красные круги. Данила с трудом собирал волю в кулак и старался оценивать ситуацию, чтобы не впасть в забытье.

«А ведь за меня еще даже толком не брались», – сделал неутешительный вывод он.

Новые шаги на лестнице стали звуком надежды. Данила аж воспрял духом, дернулся, но гнусавый сразу ему надавил рукоятью плети на затылок. Потом его вздернули за волосы. Перед глазами все двоилось. Молодцов разглядел воинов, факелы и кого-то перед собой в красном кафтане.

– Я Самуил. Ты хотел со мной говорить? – сказал воин. Самуил? Тот самый комит Булгарии, настоящий ее правитель и будущий! Он здесь, в самом деле пришел! Получилось! Так просто! Не может быть!

«Не может быть, – с оттенком грусти подумал Молодцов. – Что-то тут не так…»

Данила стал лихорадочно думать: что? Анализировать ситуацию, только из этого ни хрена не выходило, потому что он мало что видел перед собой и башка страшно раскалывалась. Попытался вспомнить изображение на монете, показанной Воиславом, но тоже ни хрена не вышло. Блин, как же легко было придумывать легенду на свежую голову, пока его вели по дворцу, и как хреново сейчас, когда все тело ломит и мозги скованы болью.

– Ты не комит, – наобум рискнул Данила и сам не узнал свой голос, какой-то хриплый, изможденный.

– Почему ты так считаешь?

– Что ж, послух Владимира не знает самого Самуила?

– Хм… – раздалось где-то в пространстве. – Снимите с него ремень.

Кожаный ремешок убрали с шеи, голова у Данилы сразу закружилась, его повело в сторону, но он успел сделать несколько полных вдохов и от этого испытал настоящее блаженство.

Несколько пощечин привели Молодцова в чувство.

– Скажи мне все, что хотел сказать Самуилу, – поведал тот же голос вкрадчиво, – и с тебя снимут веревки.

Секунда искушения.

– Я буду говорить только с вашим комитом, – устало сказал Данила.

– Ну ты сам выбрал, – насмешливо сказал кто-то, и факелы удалились, оставив Данилу в пыточном подвале.

Молодцов стиснул зубы: нельзя испытывать эмоции, нельзя тратить силы, пока еще все идет нормально.

«Соберись!» – сказал он сам себе, хоть на глаза наворачивались слезы.

Удары сердца отсчитывали время, рук Данила уже не чувствовал, хорошо это или плохо, он не мог сказать, зато спина стала болеть еще сильнее. Молодцов вообще с трудом воспринимал происходящее. Зато палачи туго знали свое дело. Умелые руки быстро развязали путы, жуткая боль, иголками пронзившая мышцы, даже не позволила обрадоваться короткому освобождению. Данила зарычал сквозь зубы, чтобы скрыть крик, вроде почти получилось.

Его вздернули вверх, позволили посидеть немного, и как только он стал нормально ощущать руки, их тут же заломили за спину, связали и вздернули к потолку, так что Даниле пришлось привстать. Он не стал злиться, осыпать проклятьями окружающих, какой от этого толк? Ему осталось только ждать, ну и хорошие заключенные порождают хороших стражников, вдруг выдастся шанс?

Данила коротко выдохнул и попробовал сделать несколько упражнений, чтобы размять мышцы, ну и попытался представить, что он в спортзале, обычном, из прошлой жизни, а это всего лишь такое необычное упражнение от тренера.

Помогло это или нет, но первое время Даниле было не так хреново, как когда ему в первый раз скрутили руки.

На этот раз звуков шагов он не услышал, должно быть, отвлекся, лишь внезапно ощутил, как кто-то могучий оказался рядом и крепкие пальцы в кожаной перчатке схватили его за подбородок, резко вздернули голову, а потом долго рассматривали.

«Интересно, а сколько я так просидел?» – подумал тем временем Данила.

– Это тот, о котором тебе говорили, господин! – сказал некто трубным голосом и отошел в сторону.

Теперь сомнений не было. Молодцова почтил своим вниманием лично Самуил. От этого человека исходила харизма, как принято говорить, аура власти, которая подавляла, заставляла подчиняться. Да, нелегко рядом с таким человеком жить царю Роману. Подобное ощущение Данила испытывал только вблизи князя Владимира, ну и… первый раз увидев Воислава.

Лицом Самуил походил на солидного мужчину тридцати-сорока лет, могучая челюсть, пухлые губы, крупный мясистый нос, большие глаза, высокий лоб. Словом, весь его облик был под стать его положению: того, кто вершит судьбы людей и государств.

– Ты со мной хотел говорить? – Голос настоящего правителя Булгарии был не таким мощным, как у его слуги, но тоже подавляющим, вызывающим трепет и желание склонить голову, но Данила не мог, его все еще держали за подбородок.

– Здравие тебе, господин, комит Булгарии, десница царя, прости, не приветствую тебя как положено. Но не буду зря тратить твое время, – поправился Данила, увидев, как нахмурились брови Самуила, – просил увидеть тебя, чтобы попросить позволить мне сделать благо для твоей державы и для Руси, откуда я прибыл.

– Какое же благо для Руси сделаешь, если предашь этот род? – с насмешкой спросил Самуил.

– Предать, как можно? – фальшиво удивился Молодцов. – Послух должен вернуться, откуда его послали, и рассказать правду, что видел, что слышал, что бы с ним ни случилось.

За спиной у Самуила зашептались, кто там стоял, было не разглядеть, вроде бояре какие-то в высоких шапках.

– И что же ты собираешься рассказать? – добродушно спросил он.

– Правду! Что Булгария сильная держава, что правит ею твердо царь Роман, а при нем мудрый советник и помощник Самуил, что народ ее здравствует, а в столице Академия стоит, в которой мудрость со всего мира собрана, и неплохо было бы такую же в Киеве поставить. А главное, что воевать с Булгарией не следует, только убыток от этого Русь потерпит.

– Отчего так думаешь?

– Да любому понятно, что если Русь да с булгарами начнет воевать, от этого польза только ромеям будет. Все так и случилось при Святославе Игоревиче, булгары и варяги сцепились, а в Преславе Цимисхий оказался и князя-пардуса подставил под печенегов. Нет, словенам между собой воевать только на радость другим народам.

– А Владимир, значит, на Дунай идти хотел? – вкрадчиво поинтересовался Самуил.

– Он о славе отца мечтает, а кто бы о такой славе не мечтал?! Но вот он в прошлом году на волжских булгар ходил, и чем все кончилось? Торговый ряд они подписали с эмиром, чтобы обоим прибыль с караванов шла. Правда, Владимир еще одну из дочерей эмира за себя взял. Ну такой у него обычай.

– Складно говоришь. – Самуил скрестил руки на груди и улыбнулся, от этой улыбки у Данилы прошла дрожь по телу. – Отпустите его и развяжите.

Комит Булгарии смотрел на Данилу, как тот справлялся с болью и приходил в себя.

– А что ж Владимир тайно послал тебя, мог бы по-людски посольство прислать, как положено?

– Это верно, да ведь меня не дела сюда вести посылали, а просто поглядеть, чего у вас тут и как. В Академию устроиться, рассказать о ней потом.

– А зачем Владимиру наша Академия?

– Дык я же говорю, мудрости там много, а мудрости много не бывает. Вот и говорит мне князь, пойди узнай, что там булгары у себя устроили, да мне передай. А что даров при тебе не будет, так еще лучше, булгарам не за что отдариться будет. – Данила хохотнул, Самуил тоже улыбнулся.

– А чего же ты тогда из Академии и сбежал?

– Да не сбежал я, на радостях, что так легко вышло, пошел в корчму, ну и… загулял. А тут слышу, в городе переполох, я подальше от него. Вижу – стена дворца напротив, а на ней никого, ну я через нее перелез и в хлев спать отправился, а там меня уже твои воины приняли.

Комит посмотрел на кого-то через плечо, мда… даже Данила не позавидовал тому, на кого был направлен этот взгляд, видать, особо влетит кому-то за организацию караульной службы.

– И где гулял? – спросил Самуил.

– Честно скажу, не помню, – сокрушенно покачал головой Данила.

– А ты вообще кто? Как зовут?

– Зовут меня Даниил Молодец, обережник я.

– Кого охраняешь?

– Купца, с которым сюда прибыл.

– Что за купец?

– Рахила, с угорского подворья в Доростоле.

– Он тоже человек Владимира?

– Да, – не колеблясь, ответил Данила, он слышал это имя от Воислава, оставалось надеяться, что он успеет потом предупредить этого купца. – Мы с ним прибыли в Доростол, он там же расторговался и уплыл, а я вот в Преславу поехал. Дальше что случилось, ты знаешь… господин.

– Что ж, ладно ты складываешь, – вроде как довольным тоном сказал Самуил, – а родом ты откуда?

Род – это важно, по роду определяют, насколько достойный человек перед тобой и чего от него следует ждать, при этом личные качества не имеют никакого значения, если репутация семьи и предков будет негодная.

– Из купцов я, с отцом первые годы работал!

Чистая правда, Данила некоторое время трудился в фирме отца, пока учился заочно в универе и потом недолго.

– А чего же в обережники подался?

– Да как очнулся посреди поляны, без гроша в кармане и не помнящий ничего, с тех пор и бросил работать на отца, а потом и обережником стал.

Опять чистая правда, Молодцов очнулся в новом для себя мире, не зная, как это случилось, а потом и попал к купеческим охранникам.

– Выходит, ты изверг?[4] – заключил Самуил.

– Можно и так сказать.

– А как же звали купца на Руси, у которого такой ушлый сынок родился?

– Я не говорил, что мой отец из рода Руси.

– А откуда же он?

– Вообще, я, как и он, русский, в Тьмутаракани мы родились, но потом путешествовали много, – опять наобум ляпнул Данила, он читал в одной книге, что первый раз слово «Россия» употребили византийцы к Тьмутараканскому княжеству[5], правда, в книге речь шла об одиннадцатом веке, а сейчас идет десятый, но ведь тридцать лет для истории мелочь?

– И как его звали?

– Дмитрий, сын Всеслава.

Дедушку Молодцова на самом деле звали Вячеслав.

Комит Булгарии несколько секунд задумчиво разглядывал Данилу, поглаживая бороду.

– Господин, позволь мне сесть здесь…

Самуил отмахнулся надменным жестом и одним быстрым шагом оказался рядом со своим пленником.

– Значит, Владимир хочет жениться на булгарской царевне? – вдруг спросил он.

– Брак всегда делает союз надежным, – ответил оробевший Данила.

– Верно, – покивал Самуил, – только за Владимира ты говорить не вправе.

– Еще бы, я… – начал Молодцов и осекся под взглядом комита.

– Я думаю, ты врешь, и ты сейчас готов все, что угодно, рассказать, лишь бы спасти свою шкуру!

– Очень мудро, господин, – сипло ответил Данила, проглотив подступивший к горлу ком, – я бы на твоем месте еще бы попытал послуха как следует, чтобы он уж точно рассказал все, что знает. Но если ты решишь… кхм… разрешишь мне предоставить свою помощь, кто мне поверит? Кто поверит послуху, у которого вся шкура в отметинах?

– А на кой мне нужна твоя помощь? – надменно бросил Самуил, в его тоне слышалась щедрость, дескать, цени, кто на тебя вообще обратил внимание.

– Тоже верно, – согласился Даниил. – Но меня поймали твои славные воины, а сколько еще людей Владимира в Булгарии, знает только он да Господь Бог. Не все они так радеют о Руси, как я, понравится им девушка, надел земли или встретится ромейское золото, и нашепчут они князю худое, а там недалеко до беды. Я же скажу правду, готов поклясться, если не веришь мне, пошли меня весной, после зимних штормов, на Русь, в Киеве меня знают, а там я уж постараюсь, чтобы между Русью и Булгарией был мир. Кроме того…

– Ну говори…

– Нехорошо пытать единоверца.

– Так ты христианин?

– Могу «Отче наш» прочитать, – ответил Данила, если бы его попросили рассказать «Символ Веры», он бы точно засыпался.

– И ратуешь за то, чтобы христианская дочь вышла замуж за язычника?

– Владимир язычник – это верно, но в Киеве много христиан, и по всей земле люди принимают Истинную Веру. Если постараться, Владимир сам примет крещение, и не от константинопольских архиереев, а от булгарского патриарха, – пылко сказал Молодцов, он и сам в это верил, вдруг получится привести князя Киева в лоно христианства и при его помощи тоже, ну или хотя бы зацепить Самуила идеей.

Правитель Булгарии опять задумался, наклонил голову, внимательно разглядывая пленника.

– С кем из боляр вел дела твой купец? – неожиданно спросил он.

– Я слышал от него имя какого-то боярина Радомира, – немного облегченно ответил Данила, – но какие там дела вели, я не знаю, клеветать на человека не стану.

Самуил без разговоров повернулся и ушел к своим людям, совещаться, должно быть. Несколько минут из теней доносился невнятный шепот, а потом знакомый голос того, кто хватал Молодцова за волосы, пророкотал:

– Развяжите его и накормите, если помощь нужна, сделайте все как надо.

– Мне бы еще в баньке попариться, господин! – Молодцов решил, что если уж идти ва-банк, то до конца. Наглость второе счастье.

И от этакой выходки все замерли в пыточной, потом Самуил отрывочно бросил:

– Сделайте.

Данилу подняли под руки. Ноги слушались с трудом, но все-таки силы восстанавливались! Главное, он теперь мог ходить сам, а если его и держали, то только чтоб не упал. На радостях Молодцов даже попробовал попрыгать, но сильные руки стражников намекнули, что не время для веселья. Данила остановился, приходя в себя от небольшого головокружения, окинул взглядом пыточную, теперь уже не казавшуюся такой страшной:

– Ну что, друзья, спасибо, кто там мне помог? Буду благодарен, я добро помню!

Молодцову никто не ответил, его только подтолкнули быстрее к выходу. Что ж, он и сам был не прочь покинуть это гостеприимное место переговоров.

* * *

– Господин, позволь спросить, что ты задумал сделать с этим русом? – спросил личный телохранитель Самуила, Кормес, тот самый, кто хватал Данилу за лицо, когда он поднимался со своим господином по лестнице в его покои.

Комит остановился, глубоко вдохнул, расширив ноздри. Его телохранитель держал факел над головой, неотрывно смотрел на господина, но Самуил знал, он сейчас неотрывно следил за всем, что происходит вокруг. Кормес был верен ему, и верность его имела серьезные доказательства.

– Он может быть полезен, если тот, за кого себя выдает.

– Я о том же, мой господин, я не верю ему, я чую, он врал, когда говорил, мешал правду с ложью.

– Как и любой хороший послух. Что ты думаешь?

– Я думаю, он ромей, один из тех, кого мы ловили прошлой ночью.

– Ты, значит, уверен, что это были ромеи?

– Да, мои стражники говорили, что бились они по-ромейски, и стрелы, которые из лошадей достали, тоже были ромейскими.

– Что ж, может быть, поэтому пошли своих людей в Доростол в угорское подворье, и пусть поспрашивают купцов про этого Дмитрия из Тьмутаракани.

– Мой господин, но как же… верные люди Бориса и Радояра доносят, что к брату твоему, Аарону, приезжали ромейские послы, они обещали его признать царем булгар, и патриарх Константинопольский это подтвердит. Медлить нельзя, мой господин, боляре требуют…

Самуил сощурил глаза, и Кормес осекся, склонил голову. Эх, если бы так же легко призвать было к покорности всех, кого он, Самуил, собрал под свою руку и заставил сбросить ярмо ненавистных ромеев. Хотя и сам телохранитель наверняка не отступился от своих мыслей.

– Сплетни меня не волнуют, я сам решу, как поступить с братом. А если тот холоп поможет мне заключить союз с Владимиром, значит, я его использую. Ты меня понял?

– Да, господин.

– Завтра наутро съездим к Радомиру Старому, поговорим о том… ха… как нам дружить с Владимиром.

До своих покоев Самуил с телохранителем не проронил ни слова. Движение бровей, и охрана у дверей открыла их с поклоном. Комит прошел внутрь, Кормес за ним, он всю ночь будет охранять своего господина, охрана останется снаружи. Это был византийский обычай, который переняли у своих врагов и учителей булгары, как и многое другое.

Глава 9

Царская благодарность

Когда Данилу вели через дворцовый комплекс, на горизонте забрезжил рассвет, потрясающий свежий воздух доставлял блаженство при каждом вдохе. Данила наслаждался свободой, пока его не завели во что-то скорее напоминающее римские термы. Всюду мрамор, колонны, посреди комнаты огромный бассейн. Нырнуть, правда, ему не дали, отвели в комнату, наполненную паром, где тощий живенький мужичок окатил его горячей водой на теплой лавке и хоть и без веников, одними руками, так хорошо промял Молодцова, что боль из растянутых мышц и натруженных суставов прошла сама собой, осталась только приятная расслабляющая нега, растекшаяся по всему телу. От которой Данила, прямо скажем, сомлел и позволил делать со своим телом все что угодно. И с ним сделали. Прикосновения крепких, но чутких мужских пальцев сменились нежными касаниями женских. Молодцов почувствовал бархат женской кожи, невесомые локоны волос, поцелуи губ на груди. Несмотря на его состояние, организм после долгого плавания и всех приключений отреагировал моментально. Все дальше и случилось в полубеспамятстве, Данила даже не мог сказать точно, сон это был или все-таки явь. Молодцов обнаружил себя закутанным в полотенца, сидящим на подушках, а перед ним был накрыт стол со всякими яствами и напитками.

Увы, спокойно насладиться едой не дали. Только у Данилы разбежались глаза, что бы в рот положить, в комнату вошел воин в доспехах.

– Одевайся быстрее, поедешь с нами, – и указал на сложенные чистые рубаху со штанами.

Молодцов, расстроенный, быстро запихал в рот несколько кусочков мяса, хлеба и фруктов, раскутался из полотенец и облачился в казенную одежду. По крайней мере, она была чистой и приятно пахла.

Надо сказать, что стражники обходились с ним достаточно деликатно: не подкалывали, не толкали, молча сопроводили его до кареты, двое стражников сели с Данилой, и связка лошадей тронулась. Куда ехали, видно не было: окна были плотно зашторены. Молодцов лишь заметил, что солнце высоко взошло и даже перевалило за полдень. Карета несколько раз останавливалась, за ней следовал скрип воротных петель. Сопровождающие Данилы безмолвствовали, но твердые взгляды и шрамы на лицах говорили лучше всяких слов. На этих Молодцов даже с мечом рыпаться не решился бы, а уж с пустыми руками…

Наконец карета остановилась, обережника вывели во двор роскошного особняка, не уступающего в роскоши Преславскому дворцу, всюду зелень, цветы и деревья, несколько фонтанов с позолоченными фигурами, парочка павлинов, надменно прошествовавшая перед конвоем. Воины на птиц не обратили никакого внимания, едва на хвост не наступили зазнавшимся птицам, провели Данилу на верхний, четвертый этаж особняка, оставили в небольшой комнате, где уже были приготовлены кровать и небольшой ужин. Окна из комнаты выходили на задний двор, тоже представляющий собой несколько аллей, а взгляд упирался прямо в крепостную стену, которая ограждала эту усадьбу, на которой бдили охранники. Об этом догадался Данила по темным силуэтам, изредка мелькающим в темноте. По бокам от его окна уже зажгли два факела, а внизу стена была абсолютно гладкая. Все понятно: спуститься без каких-либо приспособлений нет никакой возможности, а пробовать спускать канат все равно, что крикнуть охране: «Эй, дебилы, стреляйте в меня!»

Хотя, по-честному признать, все могло быть гораздо хуже. Надо сказать спасибо Самуилу за такую комфортную тюрьму. Данила ее еще раз обследовал, не нашел никаких потайных дверей или слуховых окон, ну или просто не сумел их найти, сел на холодные простыни перины. В любой момент они могут смениться на деревянную шконку в лучшем случае. По идее, надо было продумывать легенду, рассматривать варианты событий, словом, работать головой, но после всего пережитого так хотелось просто поверить в гостеприимство Самуила, что его после зимы с купцами отправят в Киев, и там он встретит друзей, и Воислав приложит все усилия, чтобы Владимир заключил мир с Булгарией, а там, возможно, и крестил Русь. Эх, все это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Данила прислушался: за дверью раздались шаги, сначала приближающиеся, потом удаляющиеся – смена караула.

«Да, доставил я вам проблем, ребята, – с усмешкой подумал Молодцов, – и вы даже сами не знаете, насколько».

Его взгляд упал на стол с ужином; там отсутствовали любые столовые или колюще-режущие приборы, так что есть предполагалось руками. В животе заурчало, чувство голода напомнило о себе. Что ж, хороший признак, если организм требует еды, значит, сил на всякие рефлексии и переживания у него нету. А на сытый желудок и думается лучше.

Разбудило Данилу ощущение сползающего одеяла. Он открыл глаза – служанка пришла менять постель. Не разбудила стервочка, не спросила, можно ли войти. Молодцов, конечно, не вип-персона, но мог и наброситься с перепугу. А фигурка у нее ничего, справная, сама смугленькая и чернявая, на такую в самом деле наброситься можно.

Данила встал с кровати, чтобы не мешать девушке убираться, про себя подумал, что Воислав бы не одобрил его беспечности, сам батька, верно бы, проснулся от шума открывающейся двери или мог даже услышать шаги за ней. Молодцов, понятно, безоружен, и если придут посланники Самуила избавляться от ненужного лазутчика, шансов у него нет, но окошко все равно рядом, в случае чего можно будет разменяться с булгарами один к одному, все ж не так уж плохо.

Однако хорошо, что вместо головорезов к нему пожаловала симпатичная служанка, остается ждать, кто еще навестит, наверняка у него будет до хрена неприятных вопросов. Вот только беспокоить Данилу никто не торопился. День прошел уныло и скучно, Молодцов под вечер сделал зарядку, пофехтовал импровизированным мечом. Ему никто не препятствовал. Должно быть, перед отбоем в крепости Даниле принесли ужин, служанка в сопровождении стражника, и оставили своего пленника в одиночестве. Молодцов хорошо помнил пыточный подвал, поэтому старался не жаловаться даже в мыслях на судьбу, но такое ожидание тоже неслабо выматывало нервы.

Утром его заточение скрасила компания: рыжебородый веселый мужичок завалился вместе с уже знакомыми служанкой и воином. Тощий, высокий, туго подпоясанный, он так светился радушием, что внутренний голос Данилы сразу шепнул: «С этим гостем надо держать ухо востро».

Гость представился Мирославом, посланным болярами, чтобы обсудить, «как тут дальше быть», с ходу полез обниматься и предложил выпить натощак. Ну если в этом состоял план засланного гостя, тут его наверняка ждал облом, уж к чему привык Данила в будущем, так это к куда более крепким напиткам, чем те, которые умели делать здесь. Тем не менее они выпили вдвоем, закусили.

– Ну что, Даниил, рассказывай, кто ты, да откуда, да как тебя занесла нелегкая в такие дали, – сочувственно спросил Мирослав.

Молодцов подумал и принялся лепить легенду о славном купце из Тьмутаракани и его сыне, тоже славном молодце, да уж больно шебутном. Данила уже достаточно поднаторел в местных обычаях и традициях, так что не боялся сболтнуть глупость, а истории брал из реальной жизни, когда еще работал в фирме отца, а потом с друзьями пытался делать свой бизнес. Только про то, как он начал свободную жизнь, Молодцов соврал. Мирославу он рассказал, что напился и нахамил чуть ли не старосте сотни, в которой состоял его отец, тогда родитель ему сказал: «Вот Бог, вот порог», дал часть наследства и отправил с глаз долой. На самом деле Данила ушел сам, он видел, как отец, который на самом деле ему приходился отчимом, всю жизнь крутился волчком, играл по правилам, засылал кому надо, но постоянно едва сводил концы с концами. Концы, надо сказать, были неплохие, хватало и на дом с дачей, машину, поездки каждый месяц к морю, на то, чтобы отмазать сыновей от армии, и на небольшой начальный капитал среднему сыну. Тот почему-то посчитал, что самостоятельно добьется большего. Не вышло – возможность получить серьезный капитал была чревата большим риском, а всю жизнь рвать жилы, чтобы каждый год зарабатывать лишний десяток тысяч долларов? Зачем?!

Но опыт бизнеса пригодился. Надо сказать, за последнюю тысячу лет мало что изменилось. Данила хорошо помнил, как они с отцом платили деньги тиунам (окружным чиновникам и авторитетным людям), ходили на тяжбы, где судьям тоже приходилось платить, и даже пару раз случались разборки с партнерами. Правда, там обошлось без «божьего суда». Так что придумывал Молодцов в самом деле мало.

Мирослав пил, слушал и довольно кивал, вопросов не задавал, лишь маслено улыбался, в общем, создавал впечатление редкого олуха. Данила не покупался на эту простую маску, старался следить за языком, помнить, что наврал, несмотря на то что вино постепенно начало кружить голову. Посреди очередной истории Мирослав вдруг согнулся, издал звук не пойми с какого конца, завоняло. Молодцов презрительно отвернулся, а булгарин еще обниматься полез.

– Ну и горазд ты врать, – зашептал он, прихватывая собеседника за шею. – Даром что в ватаге Воислава. Запомни, родом ты из Корчева, мать звали Анастасия, гречанка, отец твой Дмитрий Рябой, из хузар, да слеп на один глаз. Подворье у вас Киеве есть, отец сейчас у ляхов торгует с братьями Давидом и Михаилом. И держи ухо востро, не я один о тебе знаю.

Мирослав отвалился обратно на стул, мощно отрыгнул, воздел чашу к потолку:

– За царя нашего Романа!

– За Романа! – заорал Данила, пряча в крик удивление. Чокнулись, выпили.

– Ну что ж, – сыто сказал Мирослав и ослабил себе пояс. – Что ты мне рассказал, я передам уважаемым людям, так что о тебе не забудут, все решим по Правде. Не переживай, а покамест я пойду, потешились, надо и меру знать, давай на посошок.

Мирослав выпил еще и отбыл, оставив Данилу размышлять над сказанным. Изображая пьяного, что было нетрудно сделать, он поплелся к окну. Свежий ветер слегка прочистил голову.

Кто же такой этот Мирослав? Посыльный от Воислава? Вряд ли, не простой это человек при дворе, такого на раз не купишь. Кто тогда? Человек от боляр, от тех, с кем встречался Воислав? Возможно. Только зачем им Данила, чтобы не разболтал лишнего? Тогда проще его грохнуть прямо тут.

Молодцов поспешно обернулся, напряг память – нет, пили они с Мирославом из одного кувшина и ели тоже из одной тарелки.

– Ну фига ж себе, конечно! – вслух сказал Данила и хлопнул себя по лбу.

Царь Роман, вот кому лучше всего убрать обережника, который лично встречался с ним и участвовал в переговорах. Никого волновать не будет, что Роман, мягко говоря, прокатил с предложением Владимира обережников, «царю» не поздоровится, если правда всплывет. Даниле, кстати, тоже. Так что самый надежный вариант для Романа, чтобы Молодцов замолчал, и желательно навсегда.

Данила еще раз оглядел свою «камеру». За несколько дней он изучил ее вдоль и поперек, это может помочь, если придется обороняться. Только если Самуил его захочет прикончить, у него это скорее всего получится, а вот Роман, что он может сделать? Подкупить стражу? Вряд ли, а вот служанку или повара запросто. Капля яда, и о лишней головной боли можно забыть. Вопрос: и как от этого защититься?

Данила слышал, что в Средневековье были люди специальной профессии, которые пробовали еду владык и царей, но, как многие думают, никто не ждал, пока отрава на них подействует, так можно и от голода копыта двинуть всяким вельможам; эти люди умели определять яд в еде и напитках, правда, при этом все равно рисковали жизнью.

Увы, Молодцов вот вообще не представлял, как это делается, да и с химией в школе он, мягко говоря, не дружил. Так что как защититься от ядов, он даже представить не мог.

– А, зараза, – рыкнул Молодцов, взял со стола кувшин с водой и, высунувшись из окна, вылил себе на голову. Взбодрился.

Прочь сонливость и хмель! Если не знаешь, что делать, – делай шаг вперед! Так, кажется, говорят каратисты. В комнате шагать вперед было особо некуда, так что Данила побежал по кругу. Лучше разогнать кровь, размяться, глядишь, там и мысли побегут быстрее. Намотав пару сотен кругов, он принялся отжиматься, потом новые упражнения.

Молодцов делал гимнастику, с перерывами, до вечера, а чем еще было заниматься? К вину больше не притронулся не потому, что боялся яда, а чтобы сохранять голову светлой, это качество никогда не бывает лишним.

На закате, уже как водится, стражник открыл дверь и в комнату вошла служанка с подносом и стала заниматься своими делами. Принесенный ужин был отличным, и еще вчера мог вызывать только бурное слюноотделение и урчание в животе: вареное мясо, хлеб, запеченный с сыром, виноград, персики, сливы, до которых так охоч Данила, кувшин вина. Еще вчера Молодцов накинулся бы на это все и стал бы уминать за обе щеки, теперь же при взгляде на яства он чувствовал укол страха и ничего не мог с этим поделать.

– Эй, красивая, куда спешишь, выпей лучше со мной, – решился сказать Данила, после чего поймал служанку за тонкий стан, усадил себе на колени. – Возьми-возьми кувшин, потом пойдешь по делам.

Стражник остался за дверью и никак не отреагировал на голоса из комнаты; что ж, что не запрещено, то разрешено. Черненькая служаночка сперва повырывалась для виду, а потом приняла кувшин. Данила внимательно наблюдал за ее реакцией.

«Что ж, – подумал он, – если здесь яд, то она точно ни при чем. Если все обойдется, то хорошо, если нет – будем как Ромео и Джульетта».

Пленник и служанка пригубили вина, а потом отведали ужин. Данила опустил свою руку с девичьего живота на ножку, потом на внутреннюю часть бедра, затем повел ее вверх по ноге, натягивая ткань между ног. Служанка вроде сопротивлялась, вертелась, иногда сводила бедра, но своей ручкой обвивала шею Молодцова, порой вкладывая с игривой улыбкой кусочки еды ему в рот.

Данила, напряженный после долгого воздержания, стал ласкать ее нежный бутон через одежду. Он находил в этой игре свое удовольствие, а еще ему нравилось наблюдать за своей партнершей. Та сперва напряглась, но не сделала попытки отстраниться, а после ласковых касаний и круговых движений удивленно посмотрела на Данилу, словно она ожидала другого. Молодцов запустил свободную руку в ее волосы, вкусно пахнущие хлебом, поцеловал тонкую шейку, провел по ней языком. Девушка уже забыла о еде, лишь покорно прислушивалась к касаниям. Интересно, откуда она родом? Кожа у нее была не загорелая, а именно смуглая, неужели булгарка такая или откуда-то из степнячек, горячая, наверное.

– Дай мне вина, – попросил Данила.

Девушка протянула ему кубок, он отпил и поцеловал ее губы, соединив оба вкуса на языке. Не прекращая поцелуя, Данила запустил руку под подол, провел пальцами по нежной коже бедер изнутри, белья в Средние века не носили, так Молодцов без труда добрался до влажных створок. Служанка вздрогнула, но Данила не дал ей вырваться, крепче обнял и стал упорнее и настойчивее ласкать ее под платьем, другой рукой развязал шнуровку на груди, стянул бретельку сарафана, плечо сорочки и обнажил грудь. Стал играть с ней пальцами, как с лоном. Девушка томно вздохнула, закусила губу, заерзала на коленях. Данила продолжал дразнить ее, распалять. А она тихо стонала и иногда смотрела на него. Взгляд у нее был непонимающий, немного испуганный и беспомощный. Молодцов сам уже не мог выдерживать этой игры и приник губами к девичьей груди. Булгарка коротко вскрикнула и сжала бедрами руку Данилы, он даже не ожидал этого, зашептал тихо:

– Ну, что ты, куда ты торопишься, сейчас все будет хорошо.

Девушка затрепетала, как пойманный кролик, Данила бережно положил ее на кровать, снял через голову всю одежду, оставил девушку голой, рассмотрел ее в свете луны. Она была красивой, хотя постоянная тяжелая работа оставила свой след: плечи были мускулистыми и кожа на руках грубая. Она ждала близости и истекала соком, поэтому Данила не стал ее дальше мучить ожиданием, лишь еще раз коснулся языком напряженных сосков и сладкого лона, вызвав новые стоны.

Молодцов закинул стройную ножку на плечо, направил себя и без труда вошел в девушку. Сперва служанка лежала, не двигаясь, покорно отдаваясь пленнику, закусив губы и сцепив руки на затылке, но совсем скоро из ее груди вырвался стон, который становился все громче и громче, в такт движениям Данилы. Булгарка обхватила его шею, стала тянуться за ним, всякий раз, когда он почти выходил из нее, изгибалась навстречу, все быстрее. Молодцова такая игра не могла оставить равнодушным, тут еще сказалось долгое воздержание, в какой-то момент он потерял контроль от удовольствия и с рыком излился в девушку. Служанка обняла его лицо и улыбнулась. Данила не мог видеть четко в темноте, но знал точно.

– Подожди, – сказал он ей и отпустил ее бедро, – обхвати меня за поясницу.

– Хорошо, – ответила девушка и скрестила ноги на спине Данилы.

Это были одни из немногих слов, которыми они обменялись за весь вечер.

– А теперь со мной, все равно двигайся, – попросил Молодцов.

– Как скажешь. – У нее был необычный акцент, немного гортанный, растягивающий гласные, словом, чужой, а слова прозвучали так легко и естественно, как от близкого человека. Ну да, теперь они вроде не чужие люди.

Служанка больше не смотрела на Молодцова испуганно и непонимающе, она полностью доверилась ему, а Данила вновь обрел силу. Он взял девушку под плечи и сам резко перевернулся на спину. Служанка от неожиданности игриво взвизгнула, потом приподнялась, упираясь ручками в грудь Молодцова. Он нежно взял ее за грудь, а девушка неуверенно продолжила двигаться. Для нее это явно было непривычно.

– Что, неудобно? – по-доброму спросил Данила. – Давай по-другому!

– Нет, погоди, – одернула его булгарка. – Я умею так, сейчас.

Она чуть приподнялась и поскользнулась, простыни-то мокрые, рухнула прямо на грудь Даниле. Любовники засмеялись. Но девушка упорно продолжила двигаться к своей цели. Она выпрямилась, помогла себе рукой и вновь соединилась с мужчиной, стала двигаться, прислушиваясь к ласкам груди и к теплому удовольствию, разливающемуся внизу живота. Данила тоже, стиснув зубы, ощущал приближение пика, доставлял удовольствие своей нежданной любовнице насколько мог. Так вместе они достигли вершины удовольствия.

Когда все закончилось, служанка, обессиленная, свернулась калачиком, уснула прямо на груди у Данилы. А он не спал – думал.

Все, что случилось, было не просто так. Улада, отпуская его, наверняка знала, что в многомесячном плавании, за тридевять земель от нее, он будет делить ложе с другими девушками. И спокойно это принимала, так все здесь живут. Но секс – это одно, а тут… было другое. Даниле было хорошо просто по-человечески с этой одновременно растленной и невинной, несмышленой девушкой, имени которой он даже не знает. То, что произошло, была измена, и от этого было хреново на душе у Молодцова. Поэтому, когда он захотел продолжения, должно быть, только поэтому не уснул, он не стал приставать к спящей девушке.

Зато вспоминал свою Уладу, как они познакомились в борделе Новгорода, как сперва она его ловко окрутила, потом он ответил ей той же монетой. Как после этого Улада помогла всей обережной ватаге – вызнала об опасности, грозящей им, и смогла предупредить.

Все это время между ним и Уладой была какая-то тонкая связь. Что это было, заинтересованность, уважение… а может, любовь. Что такое любовь, кто бы сказал? Улада была самая умная и необычная девушка из всех, что Данила встречал в этом мире. Потом, после всех приключений на Севере, было совместное плавание из Новгорода на юг. За это время Данила понял, как важна для него Улада. А она никогда ни к чему не принуждала его, но и не хотела отпускать его, по-видимому. Она даже готова была пойти за ним, когда Данила пытался вырваться из этого мира и уйти в свое время. Эта затея не удалась, и к лучшему, наверное.

Со служанкой, которая сейчас спит на его груди, Данила скорее всего больше никогда не встретится. Но она напомнила ему другую девочку. Наська, дочь Вакулы-кузнеца, который и попросил Воислава полтора года назад взять Данилу в свою ватагу. Озорная наглая девчонка, совсем еще девочка, у Молодцова с ней ничего не было, да и быть не могло, ей хорошо если пятнадцать стукнуло. Но она запала ему в душу своей добротой, искренностью. Наська помогла Даниле, который только попал в новый мир, совершенно задаром, и здесь, в суровом и порой жестоком мире, это очень дорого стоит. И тем не менее, несмотря на юный возраст, этой осенью ее ждет свадьба, муж, который будет трахать ее лишь бы как, работа от зари до зари, роды каждый год, и дай бог, что хотя бы трое-четверо детей ее выжили, и после всего этого смерть к тридцати-сорока годам. Обычная жизнь простой деревенской женщины, адская работа с короткими проблесками счастья. Такая участь ждет всех молодых девочек в этом времени, всем не поможешь, конечно, но так хочется. Особенно чтобы у доброй, озорной девчонки Наськи все сложилось лучше.

А перед самым отплытием в Булгарию Данила сделал Уладу своей невестой. Все по закону и обычаям. За отца невесты был купец Путята, за отца жениха Воислав. Когда Данила вернется, они с Уладой не просто поженятся, а обвенчаются, девушка обещала принять крещение. Этот шаг Данила сделал не просто так, не потому что его взяли «на слабо», а осознанно. Он хотел, чтобы Улада была рядом, чтобы она была только его на всю жизнь. И после помолвки сразу уплыл за море в другую страну. А перед этим попросил Вакулу не отдавать Наську замуж до его возвращения. Зачем он это сделал, для чего, кто бы ему объяснил?

За этими противоречивыми мыслями Данила уснул; когда он проснулся утром, служанки уже не было. Еду ему принес воин в кольчуге и с мечом.

– Девушка, служка, которая вчера здесь была, я ее еще увижу?

Стражник в ответ только похабно ухмыльнулся, зыркнул криво и молча ушел.

«Да, такие дела, – подумал Молодцов, – нет, задерживаться здесь мне нельзя».

Весь день усердно делая гимнастику, Данила просчитывал варианты своего освобождения. Ничего путного в голову не приходило, он же не ниндзя-шпион. Свои идеи Молодцов продолжил вырабатывать и ложась спать, но от такой работы его только сильнее стало клонить в сон. Прервал этот сон несильный удар чего-то о подоконник. Данила напрягся. Кто это? Посланник от Самуила? Вряд ли, зачем ему такие сложности. Скорее от Романа или еще от каких-то боляр, с кем встречался Воислав. Молодцов не подал виду, что проснулся, продолжил так же спокойно дышать, только обшарил комнату в поисках чего-нибудь, могущего сойти за оружие.

– Молодец! – раздалось из окна. – Молодец, спишь, что ли?

Данила молчал, офигевший, вдруг уловка?

– Даниил, ты тут?

– Ты кто? – шепнул обережник.

– Не узнал, что ли… – И после паузы: – Свартальв!

– Шибрида?!

– Тихо, ты где?

– Здесь я.

– Только из окна не высовывайся!

Данила вскочил, осторожно выглянул наружу и увидел снаружи варяга, который распластался на стене, в том месте, где просто не было возможности удержаться, зато его скрывала прыгающая тень от горящих факелов.

– Крюк видишь? – спросил он.

Данила глянул на растопыренную железяку, обмотанную тканью, в углу окна.

– Да.

– Спускайся, только сразу ныряй в тень и руки чем-нибудь обмотай.

Данила быстро схватил какое-то полотенце, намотал на руки.

– Готов?

– Угу, – ответил он.

– Тогда прыгай, как скажу, я тебе веревку брошу. Пошел.

Данила рыбкой нырнул в окно, на лету схватил веревку, его понесло вниз и в сторону по инерции, главное, что подальше от света факелов. Он шмякнулся плечом о стену, но в следующий миг погасил движение толчком ног, соскользнул вниз. Вслед за ним по веревке съехал Шибрида. Пригнулся.

– За мной!

Данила, пригибаясь, потопал за варягом, чей же все-таки это дворец такой шикарный, везде скульптуры, аллеи. Вот между них-то и пробирались обережники. У самого конца парка стояла повозка, полная овощей, а дальше каменная лестница на стену, освещенная факелами.

– Держи! – Шибрида кинул Даниле сверток, который оказался зеленым плащом. – Надень.

У повозки Шибрида выпрямился во весь рост, Данила поступил так же, и не скрываясь они стали подниматься по каменным ступеням не спеша, вразвалочку. Когда варяг оказался на гребне стены, ему с соседней башни дважды салютовали факелом. Шибрида ответил тремя взмахами.

– Ну что стоишь? – сказал он Даниле. – Подходи к стене, спускайся.

– А ты?

– Я следом! Давай быстрее, пока часовой в другую сторону смотрит.

Молодцов сделал как сказали: быстро спустился по канату со стены и оказался в вязкой холодной жиже, которая окружала стену. Выбраться из нее было непросто, и весь плащ изгваздал. Отряхнувшись, Данила побежал, как ему казалось, в удачное место: кучу камней метрах в трехстах.

– Не туда! – рыкнул опять невесть откуда взявшийся Шибрида и потянул его за локоть к роще вдалеке.

А на стене уже заметили неладное. Раздались крики. Данила мысленно съежился, ожидая стрелу меж лопаток, но все равно продолжил бежать. И только подняв голову, он понял, что кричать начали не им, а двум всадникам, выскочившим из рощи, которые вели на поводу еще пару коней. Несколько ударов сердца, и вот всадники встретили обережников.

– Быстро в седло! – закричал один из них. Дровин! А второго Данила почему-то не узнал.

Молодцов вскочил в седло не коротконогой лохматой пони, из тех, что отбили у степняков, на вполне себе хорошего статного скакуна. Тут же в них полетели одиночные стрелы.

– Уходите, живо! – приказал Дровин, сами всадники приподнялись на стременах, быстро-быстро выпустили по три стрелы в сторону крепости и тоже поскакали за товарищами.

Сквозь рощу обережники прорвались быстро, хорошо все-таки, когда твое транспортное средство само умеет огибать преграды. Данила ехал, прижимаясь к шее лошади, изредка ощущая, как хлещут по спине ветки.

Вдруг всадники вырвались на открытое пространство. Данила выпрямился в седле и услышал позади стук копыт. Не успел он испугаться, как увидел Скорохвата и Айлада, выехавших из кустов.

– Ну что, Даниил? Поди, не ожидал нас больше увидеть? – сказал Южанин. – Айда за мной, быстро!

И вся кавалькада поскакала на восход! Данила сперва не до конца осознал, что случилось с ним. Ну вот старые друзья рядом, это привычно, вот он скачет куда хочет, это что же получается… он опять в обережной ватаге. Он свободен!!!

Рядом, окружая его, скакали братья по палубе, что вытащили из лап сильнейшего владыки здешнего Мира! И они свободны!

Даниле понадобилось время, чтобы это осознать… Он не выдержал, привстал на стременах и захохотал.

– После, после радоваться будешь, – остудил его пыл Шибрида. – Не отставай.

И дернул за повод коня.

* * *

– Мой господин, мой господин! – в покои Самуила постучались, когда он облачался в свои одежды.

– Проверь, – велел он охраннику.

Тот послушно исполнил: открыл двери, выслушал просителя.

– Мой господин, послуха, что ты велел к себе в усадьбу отправить… выкрали, – прошептал Кормес.

– Хм… что ж, сбежал, значит?

– Да.

– Как выкрали?

– Сейчас. – Телохранитель шмыгнул за дверь и втащил в покои перепуганного царедворца. – Говори господину, как его выкрали!

– Н-не знаю, – заикаясь, ответил тот, – вроде через стену перебрались, двоих стражей скрутили, а потом из дома твоего по веревке пленника вытащили. Потом обратно через стену перебрались и на лошадях ускакали. След их… в-вроде пока не нашли.

– Не убили никого, выходит?

– Выходит, так.

– Кормес, уведи его.

– Как прикажешь! Мой господин, – спросил телохранитель, выполнив поручение, – и что же теперь делать? Погоню снарядить?

– Конечно, пошли вестников в Доростол и в Жичину с приметами, пусть ищут.

– И это… все?

– Тимофею шею намыль за то, что такое устроил. Но сперва выясните, кто мог знать, какие сторожи дежурили и в какой срок? И не приезжал ли кто ко мне в усадьбу из посыльных от боляр и вообще кто из чужаков при дворе ошивался в последнюю седмицу.

– А послух тот? Что делать, если найдем его?

– Если найдете, то я вас похвалю. А сейчас подай мне пояс, вон тот, с синдским кинжалом.

Кормес в точности исполнил приказ своего господина, всю следующую неделю они вместе с главным ключарем упорно искали тех, кто помог сбежать киевскому лазутчику из усадьбы всесильного комита, а главное, боляр, которые могли быть к этому причастны. И кое-что узнали.

Владыка Самуил, хоть его и называли презрительно в Константинополе «скифом», «варваром» и «мисянином», очень хорошо усвоил азы политической борьбы. Сейчас воевать с Киевом ему нет никакой нужды, и если послух доставит Владимиру нужные сведения, а почему бы ему их не доставить, то это для Самуила только на пользу. В одном ошибался комит, потому что не мог знать точно, хотя мог предполагать. Лазутчики, наведывавшиеся к Роману, были не ромеями, а теми же самыми послухами Владимира. А в Преславе были те, кто это знал точно и кто знал, о чем именно говорил Самуил со своими пленниками. И кому было крайне не с руки, чтобы между Булгарией и Русью воцарился мир.

* * *

– И что, вы даже никого не убили? – спросил Данила, вгрызаясь в жесткий окорок.

– Пришлось, – даже как бы извиняясь, ответил Шибрида. – Так что не получилось спросить за твои обиды.

– Если б мы кого прирезали, за нами куда усерднее стали бы гнаться, – добавил Скорохват. – А так мы с Айладом петли накрутили, и булгары отстали.

– Какое там! – Молодцов шумно отхлебнул из кувшина с пивом. – Наоборот, даже хорошо вышло, я об этом Самуилу и твердил!

– Ну рассказывай, что там с тобой стряслось? – жадно спросил Будим.

Данила глянул на тушу олешка, подстреленного Бенемом, это он вел ему лошадей к крепости, и решил, ладно, успеет съесть.

– Слушайте тогда… И Самуил такой: «Сделайте».

На полминуты вся поляна, освещенная светом костра, утонула в раскатистом хохоте. Таком, что если бы рядом был разъезд булгар, они бы непременно ринулись посмотреть. Но никто смеха не услышал – обережники умеют выбирать место для ночевки.

– И что же, – Шибрида полез обниматься, обдавая горячим дыханием, – тебя прямо из пыточной повели в баню?

– Ну так, – не без самодовольства ответил Данила.

– Ай да ушлый, ай да наш Молодец.

Обережники опять разразились смехом.

– А мы о нем беспокоились. Сперва не поверили, что Самуилу ты по сердцу пришелся, а ты смотри, правда, ай да хватка у тебя, Молодец. Недаром… – Варяг оборвался на полуслове.

– Это получается, мы зря тебя вытаскивали, – перебил его Скорохват.

– Не зря, брат! Побывал я в усадьбе Самуила, и в Преславском дворце, и скажу, вот где змеиное гнездо. Разве что в храмах на службе передохнуть можно. А что вызволили, так комит еще сильнее нам поверит, верно, батька? – Данила глянул на Воислава.

– Верно, – кивнул тот. – Ты правильно поступил, Молодец, коль Булгарию нам не примучить, пусть меж нами мир будет крепкий. Я о том, что ты сделал, отдельно Владимиру расскажу, пусть оценит и ум твой, и службу.

– Ого-го, – искренне обрадовались обережники, братья-варяги и Будим, сидящие ближе, захлопали Данилу по спине, выбивая воздух из груди. А он сам склонил голову, пряча неуместный румянец и скромную улыбку. На Владимира ему, честно говоря, было пофиг, но то, что Воислав высоко оценил его действия, – вот главная награда.

– А куда мы теперь? – спросил Данила, чтобы уйти с темы и немного прийти в себя. – К Доростолу?

– Нет. К Мисиврии, – ответил Воислав. – На морском берегу Булгарии, там нас «Лебедушка» подберет, и там через море к Днепру.

– Батька, так как же это, через море зимой идти, там же шторма такие, что горы опрокинет, – спросил Бенем звонким юношеским голосом с небольшим акцентом.

– Цыть, – Ломята отвесил молодому степняку сочный подзатыльник. – Старшие без тебя знают, что им делать. А если боишься, так и скажи!

Ему теперь было над кем командовать и кого учить жизни. После того как Уж и Мал получили статус полноценных обережников, Ломята испытал сильное желание передать свой опыт и знания кому-нибудь из молодежи. Бенем понуро замолчал, спорить не решался, здесь не принято, чтобы младшие перечили старшим.

– Наша «Лебедушка» привычна к морским путешествиям, – сказал Воислав больше для Данилы и Бенема, чем для остальных. – Погрузимся. Выберем момент и по-быстрому проскочим море. С Божьей помощью в шторм не попадем. А теперь ложитесь спать. Путь еще не окончен. В дозоре сегодня Клек, Ломята, Мал и Скорохват.

И вся ватага безропотно выполнила приказ батьки, тем более он был как всегда прав – путь еще не окончен.

Глава 10

Думы государевы

Вся кавалькада всадников, не особенно торопясь, ехала по отличной римской дороге. В основном чтобы не привлекать внимания, но и потому, что лошади у бойцов в ватаге были разные. Данила пересел на своего Уголька, а старшие дружинники восседали на красавцах скакунах под стать Грозомилу. На глупый вопрос Данилы: «Откуда обережники взяли таких красивых лошадей, купили?» – Шибрида ответил: «Нашли». Диалог был окончен, в самом деле, что, в Булгарии лишних коней нет? Тем более если в компании печенег, то лишние лошади всегда найдутся.

Проехав около поприща, путники заночевали в постоялом дворе, который располагался в старой римской крепости. Ее местами потрескавшиеся стены ускоренно ремонтированы – это было видно по опустевшим строительным лесам вечером. Булгария изо всех сил готовилась к войне, и Данила знал, чем эта война закончится. Ни Воиславу, ни братьям-варягам, понятно, он ничего не говорил. Сочувствовал ли он булгарам, которых ждет поражение в войне с Империей? Трудно сказать. Тем более что через пару сотен лет булгары снова создадут свое государство, а потом и они, и византийцы окажутся под турками. Чье ярмо для простого булгарского крестьянина будет лучше: иноземцев, византийских чиновников или родных боляр, так сразу и не скажешь. Прав ли был Святослав, что изо всех сил рвался в Империю, брать Константинополь, вместо того чтобы обустраивать уже созданную? Теперь этим занимается Владимир, только и держава у него поменьше, и амбиции, как видно, поуже. Ох и трудно обо всем судить, зная будущее. Вот Данила бы на месте князей… а вот ни фига бы, он не на месте князей, а на своем собственном, спит в постоялом дворе. И ему надо на своем собственном месте хотя бы сделать все как надо, довершить начатое, а там можно будет и о делах княжьих поразмышлять.

Молодцов потянул на себя шерстяное одеяло, вечерами что-то стало холодать, и уснул.

Из древней крепости до моря, если ехать по хорошей римской дороге и обойтись без серьезных задержек, оставалось где-то два дня пути. Разбойников можно было не опасаться, твердая рука Самуила быстро и неуклонно наводила порядок в стране, но отряд обережников все равно двигался настороже, выслав дозоры вперед и по флангам. Данила ехал на Угольке в середине боевого порядка, из него пока еще хреновый всадник конного разъезда. Вуефаст наставлял младших обережников:

– В случае сшибки все вихрем слезаем с коней и строимся в круг, тут как можно быстрее уходим с дороги. Если спешиться не успеваете, тогда поднимайте коней во весь опор и что есть духу скачите прямо на вражьих всадников. Сдюжите один соступ, а там сами смотрите, либо тикайте во все четыре копыта, либо, пока вражья лава разворачивается, спешивайтесь.

Обережники, пользуясь, что на дороге им никто не встречался, даже провели пару атак в конном строю. Вот это, нужно сказать, та еще наука – держать более-менее ровную линию рысью или в галопе. А главное, половина дела тут зависела от лошади всадника, и тут Уголек не подводил, норов не показывал и не отставал, темп держал ровный. За что удостоился похвалы от Вуефаста, именно так, старый варяг-кормчий, проезжая мимо, потрепал коня за ухом и сказал что-то доброе. На что Уголек фыркнул, будто понял. Про всадника кормчий ничего не сказал.

Ближе к вечеру высланные вперед дозорные сказали, что навстречу едет караван, и обережники перестали из себя изображать рыцарей, или катафрактов, как иронично называл их Вуефаст, он за время обучения несколько раз вставлял это слово.

Кавалькада подтянулась и стала из себя изображать обыкновенную свиту двух важных боляр, едущих куда-то по своим делам.

Окрестности изобиловали деревушками и простыми гостиницами, где можно было купить припасы, так что проблем с едой не было. На Руси тоже, если ехать – еды полно, только она бегает по лесам и полям, бегает в виде дичи. И крепостей каменных Данила ни разу не встречал, пока плыл по Днепру, а здесь они на каждом поприще встречаются, только все старые римские, небольшие форпосты. Стояли они на холмах и возвышенностях, которыми изобиловала местность вокруг. Древняя дорога взлетала на них, а иногда падала вниз почти в ущелье. Однажды Молодцов даже видел настоящие горы, но далеко, на самом горизонте в южной стороне. С этой же стороны на нередких пологих склонах зеленели виноградники, пестрели осенней листвой фруктовые деревья. Меж ними без устали трудились крестьяне, собирая урожай. Обережники подъезжали к ним, за бесценок покупали целые корзины спелых плодов.

Данила ехал и сплевывал косточки слив на булыжники дороги и, как ему казалось, уже чувствовал дуновение морского бриза.

– Будешь? – незаметно с ним поравнялся Дровин, протягивая фляжку.

– Ага, спасибо! – И пригубил из нее молодое белое вино, какой гурман гридень, однако.

– А ты вообще вино больше пива уважаешь, как я посмотрю?

– Ну да, вообще-то так сложилось, – принялся темнить Молодцов.

– Ничего, – будто не заметив, ответил Дровин, – у тех, кто князю Киевскому служит, всякого вина и еды вдосталь.

Вот это новости, так его вербуют, выходит?

– Еда – это важно, а что ж, на землю Владимир жаден? – шутя спросил Данила.

– Ничего себе, а ты, я смотрю, в бояре заделаться решил, – улыбаясь и оглаживая бороду, ответил гридень. – Земли у Владимира тоже без края, жалует он ее тем, кто ему служит верно. И какой доход с нее идет, весь у боярина остается, только таможенные пошлины брать нельзя, это уже дело князя. А так она твоей станет, отчиной! – Дровин воздел палец к небу. – Сыну своему передашь, а тот своему. И род твой будет крепнуть в веках.

– Красиво говоришь, а у тебя своя земля есть? – как можно дружелюбнее спросил Молодцов.

– Не скопил пока на хороший надел, – признался гридень, – да и ни к чему мне еще, мне любо в походы ходить да князю служить. Ну и пиры, охота, бои куда как веселее. А вот годиков через пять, думаю, пора. Обеих жен возьму, смердов их рода, выкорчую себе сколь-нибудь десятин или распаханную землю возьму и стану своим домом жить. Тогда будет мне заботы только мед пить да на ловитвы ездить, ну, может, копченые нагрянут, князь позовет, тогда встану, как положено, в дружину, повеселюсь.

– Складно рассказываешь, Дровин, – улыбнулся Данила, – только скажи мне по-честному, зачем ты меня так усердно к князю на службу зовешь? Неужели оттого, что я в Преславу пробрался?

Гридень понимающе покивал.

– Разумен ты, Даниил, сразу понял, к чему веду. Так вот что я тебе скажу честно. – Дровин подъехал ближе. – Я вот не сильно мастак по-мудрому рассуждать, поэтому в воеводы не выбился, даже в сотники, и не выбьюсь. Мечами разить умеют многие вои, да только над ними как раз и стоят те самые сотники, воеводы да князья, потому что мало сильно и быстро ударить, нужно знать, куда и как направить свой меч. Поэтому разум мудрого человека, он порой разит сильнее, чем стрела из самого сильного лука. Вот те же ромеи, хитрецы да мастера сладкие речи говорить, и вроде их грабят, грабят все, а золото у них не уменьшается. А вдруг глядь, те, кто их грабил, сами между собой грызутся за то же золото ромейское. Оно понятно, золото всякого подточить может, но золото откуда-то у ромеев берется и ткани драгоценные. К чему я все это говорю. Воин, у которого ум его такой же острый, что и меч, он большую пользу может своему роду принести. А большой ум, ему самое место в самом великом роду. А какой у нас род среди славян самый славный и богатый? Русь, конечно. Корень Рюриковичей. Вот я и говорю, что тебе у Владимира самое место будет, и себе пользу принесешь, и нам.

Молодцов склонил голову:

«Русь для Дровина пока что это только род князя и его подданные. В личном подчинении. Но скоро все изменится и Русь станет стержнем, что будет соединять поколения и миллионы людей через время и границы. Помочь этому, наверное, хорошее дело, но кто такой какой-то пришлый обережник для Владимира, да и много ли значат усилия Данила в потоке истории?»

– Служить Владимиру мне по сердцу, сказать по правде. Но я обережник, да и вроде мы служим уже, разве не так?

– Все так. И сослужили уже немало, да только Воислав человек Владимира, а ты нет.

– Я Воислава бросать не собираюсь, – отрезал Данила. – Я в его ватаге.

– А я и не предлагаю, чтобы ты его бросил. Тем более я кое-что знаю, о чем говорили твой батька и князь, так что и в самом деле тебе не придется уходить из ватаги.

– Не понял, о чем ты? Не темни.

– Не могу сказать. Придет время, батька сам все расскажет. Да не хмурься ты, ничего худого в том нет. А вот что Владимир узнает обо всех твоих заслугах и достоинствах, в этом можешь не сомневаться. Сам думай.

В последние его слова вплелся дробный стук о булыжники дороги, все усиливающийся, это черным вихрем на Грозомиле подскакал Клек.

– О чем разговариваете? К Владимиру переманиваешь моего брата? – Варяг только вернулся из передового дозора.

– А если и так, сильному любо под сильным князем.

– Сильному любо воля и слава, чтобы себя показать и скальды о подвигах пели сотню поколений.

– А как будто под Владимиром сильному воли не будет да негде подвиг совершить. Он щедр и храбр!

– Да знаем мы его щедрость, города дружина берет, а он их себе оставляет да людей туда потом сажает, как будто они холопы его.

– А что плохого, если на землях все будут перед князем отвечать на его суде по Правде? А коль не нравится кому, так никто не держит, могут скакать на все четыре стороны, – огрызнулся Дровин, в его словах слышался неприкрытый намек.

Глаза Клека сузились, рука замерла в районе рукояти меча. Данила беспокойно огляделся, думая, что делать: позвать Воислава или самому вмешаться, но как…

– Цепной пес глодает кости и счастлив от этого, пока хозяин плетью не перетянет. Ему без толку объяснять жизнь вольных волков.

– Свора псов давит волков, только в путь, одна шерсть на снегу остается, – так же тихо процедил Дровин, он ничуть не испугался.

– Дровин, – раздался мощный голос Вуефаста, у Данилы отлегло от сердца и одновременно что-то дрогнуло внутри от мощного баса кормчего. – Твой черед в дозор идти, а ты, Клек, не части, дай коню отдохнуть.

Это при том, что оба всадника ехали почти рядом. Дровин беспрекословно пришпорил коня и ускакал вперед, а Клек поравнялся с Данилой, дальше они ехали вместе до самого вечера.

Молодцов размышлял. У гридня и варяга была своя правда, как, впрочем, у каждого.

Каждый хочет быть свободным, чтобы его голос многое значил, чтобы его права неукоснительно соблюдались и чтобы он мог эти права в момент потребовать, и если потребуется, и отнять силой в любой момент и в том объеме, какой он посчитает справедливым и необходимым. Это логичные желания, справедливые и естественные, да вот только построить государство, чтобы всем было хорошо и комфортно, еще никому не удавалось, даже в будущем Данилы. Всегда кому-то плохо сделаешь, кого-то ниже себя поставишь. Да только и государство из бесстрашных рыцарей, ставящих свою честь и свой надел выше всего остального, тоже никому не получилось построить.

Владимир был Государем, Данила это помнил из исторических книг и сейчас видел своими глазами. Он закладывал фундамент будущего государства, собирая все земли в единый кулак, делая себя единственным, кто может править и отдавать приказы. Хорошо, кто спорит, вот только когда лидер получит непререкаемую власть вместе с небольшой прослойкой своих приближенных, они тут же начнут торговать кровью воинов, таких, как Айлад и Дровин, не ради племени или там страны, а ради своих личных интересов. Про простой народ и говорить нечего. И ты уже ничего сделать не сможешь, потому что только скажешь слово поперек, тут же станешь предателем, бесчестным ронином, подлым негодяем. И другие, такие же воины, как ты, тебя с удовольствием сожрут, ведь их работа сражаться и убивать, а не править.

Так что остается тебе взять под козырек… шлема и идти сражаться за… царя, господина, генсека, на твой выбор, что по душе.

– Даниил, ты чего голову повесил? – вывел его из размышлений голос Будима.

– Я… да так, задумался что-то… а что, мне в дозор идти?

– Мы бивак разбиваем, иди вон лошадей отведи попить, – с добрым уколом произнес новгородец, он давно привык, что его друг с причудами, и относился к ним… по-дружески.

Напоив коней и покончив с хозяйственными делами, Данила уселся к разведенному костру, над которым уже булькал ужин в котелке. У огня благодушная атмосфера, Жаворонок и Бенем соревновались, кто кого птичьими голосами перепоет, победил словенин. Если кто и помнил о противоречиях днем, то виду не показал, качать права и демонстрировать характер в кругу воинов на вражеской территории себе дороже.

Отведав мясной кулеш и запив его несколькими глотками вина, обережники отправились на боковую. Данила, кутаясь в одеяло, думал о том, что завтра увидит море, а там уже Днепр недалеко, где ждет его Улада.

Глава 11

Схватка

Утро было совершенно таким же, что все предыдущие до этого. Распогодилось, солнце вышло из-за туч, цвиркали птички. Жаворонок им отвечал соловьем, лихо закручивая коленца, вместе с Шибридой они собирались в передовой дозор.

Данила оседлал Уголька и занял привычное место в центре боевого порядка. Дорога отчего-то стала качеством похуже, да еще и выдала зигзаг; не проехали обережники и полупоприща, как она вывела на крутой холм; первыми на него заехали, естественно, Шибрида и Жаворонок, но не дуриком, а сперва спешились и, ведя коней на поводу, поднялись на вершину. Спустя несколько ударов сердца Молодцов услышал заливистый свист – сигнал «внимание». Обережники тем не менее остались на месте, весело о чем-то переговариваясь.

– А чего обратно к нам не возвращаются? – удивленно спросил Бенем.

– Глупый, если там засада, то тати увидят убегающих наших и поймут, что их раскрыли, – вмешался Будим, хотя Данила и сам хотел задать этот же вопрос.

Над колонной всадников будто холодный ветер прошелестел, все подобрались в седлах, сконцентрировались.

– Зря про засаду сказал, – заметил Воислав, – может, просто место опасное. Бенем, Айлад, идите по правую руку, Дровин, Скорохват – по левую руку. Обойдите холм, разведайте, что за ним, но дальше перестрела от нас не уходите. Остальные рысью за мной, – приказал батька.

Когда Данила въехал на холм, он понял тревогу его товарищей. Дальше дорога ныряла в узкое дефиле между почти гладкой отвесной скалой и густыми зарослями колючей дикой сливы и винограда. Ватага недолго постояла на холме, ожидая вестей от разведчиков.

– Что думаешь, старший? – Данила услышал, как батька спросил Вуефаста.

– Это ущелье мне не нравится, – ответил кормчий.

Воислав повернул к нему голову.

– Не понял, не нравится… или не нравится? – Батька вложил в последнюю фразу какой-то скрытый подтекст.

Вуефаст потянул ноздрями воздух и повторил:

– Не нравится.

Обережники стояли на холме, и каждый чувствовал себя в безопасности, можно даже сказать, защищенным удобной позицией и тем, что можно было загодя увидеть врага. Спускаться никому не хотелось. В ватаге не было трусов, но рисковать жизнью попусту никто не хотел, у любого воина имеется чутье на опасность, и сейчас оно почти всем подсказывало: что-то тут не так.

Было ли это вызвано словами кормчего, или пустым опасением, или в самом деле воинская интуиция не дремала, ответ был получен быстро в виде двух спешащих к своим обережников – Бенема и Айлада, варяг на скаку дважды перекинул лук из руки в руку – сигнал опасности. А вслед за ними выскочил десяток всадников. Все вопросы окончательно отпали.

– Шибрида, Клек, за мной – в клин, – рыкнул Воислав, обернулся к своим, долю секунды раздумывал. Под его взглядом обережники приосанились, готовые ринуться за своим батькой. – Вуефаст, поведешь остальных, после первого соступа пусть спешиваются.

Воины позади батьки заулыбались, даже Данила, пусть они неумелые всадники, но на их стороне преимущество – высота холма, а там… бой покажет.

В Айлада и Бенема уже полетели стрелы, те, почти не теряя темпа, обернулись в седлах и выстрелили из своих луков. Дровин и Скорохват спешили на помощь к своим с фланга.

Воислав воздел копье к небу, крикнул:

– Айда, – и завыл по-волчьи; остальные варяги ему отозвались, да так, что лошади преследователей сбились с шага.

Тотчас все небольшое обережное войско ринулось за батькой вниз по склону.

Данила скакал, изо всех сил стараясь сохранить строй, но очень скоро вся их ватага превратилась в лаву, только трое варягов впереди скакали плотно, и Вуефаст четко за ними. Но это было не так страшно, потому что клин варягов четко рассек строй врага и на обережников наскочила такая же пестрая толпа.

Данила приник к шее Уголька, прикрыл голову щитом, выставил копье в набегающего всадника, направить твердо свое оружие, прыгающее от галопа, в определенное место он был просто не в состоянии.

За миг до сшибки Данила втянул голову в плечи, закрылся щитом. Его копье ударило во что-то, вся сила передалась в руку, и столкновение болью отдалось в плече. Копье взлетело вверх с металлическим скрежетом, одновременно что-то рвануло шлем Данилы справа.

Уголек продолжил скакать беспрепятственно, Молодцов выглянул из-за щита, впереди никого, зато он услышал крик Вуефаста:

– Ко мне, спешиться!

Варяг гарцевал на месте неподалеку и размахивал секирой. Этой же секирой он отбил стрелу, летящую в него. Данила направил к нему коня, выпрыгнул из седла, почти сразу рядом оказались и другие обережники; три удара сердца, и на склоне холма стоит маленькая крепость: Вуефаст тоже выпрыгнул из седла и замкнул фланг, стоя рядом с Данилой. Ему в щит тут же прилетели две стрелы, еще одна досталась в защиту Даниле. Впереди разворачивалась дикая и беспорядочная карусель конного сражения, но в строю и обережников что-то было не так. Это почувствовал Данила интуицией, что-то отличалось от их обычного построения. Он быстро глянул вправо, точно. Ломяты среди них не было, вон он, остался лежать на склоне и скорее всего больше не поднимется – не может подняться человек у которого из груди торчит обломок копья.

К ним подскакал Айлад, прямо на скаку выпрыгнул из седла, встал позади строя, принялся метать стрелы одну за другой в мечущихся врагов. Те ответили градом своих стрел. По одежде и повадке вроде кочевники. Кто, печенеги или угры здесь, в сердце Булгарии?

Конную карусель разорвали варяги ударом с тыла и бросились под прикрытие своих пеших. Где же Дровин? Вот его конь скачет с пустым седлом. А Бенем где? Сбежал, сука копченая?

Варяги на взмыленных лошадях зашли в тыл обережникам. Враги стали обтекать строй пешцев с флангов, меча в них стрелы. Вуефаст с адским рыком метнул сулицу в проезжавшего мимо всадника, копье на все железко вошло в грудь лошади, и всадник, перелетев через голову животного, грохнулся оземь.

Его добил Шибрида одним ударом, когда Воислав повел своих варягов в новую атаку. Они обрушились на лаву с левого фланга обережников, всадники прыснули, как гончие от кабана, но не всем удалось уйти от конного тарана, один нападавший точно попался под копья обережников, лошадь другого рухнула с сулицей в крупе. Больше Данила ничего не успел увидеть, потому что рык Вуефаста:

– В КРУГ! – перекрыл шум сражения.

Вражеские конники (сколько их, десяток, полтора?) вышли в тыл обережников, взобрались почти на вершину. Если б хотели, они могли уйти; неизвестные кочевники подровнялись и собрались атаковать; что им сделают семеро пехотинцев, в смешной попытке защититься ставшие в круг, будто они хирд викингов? Только из-за их щитов Айлад по-прежнему жалил стрелами из отменного лука. Всадники дали залп стрелами и с пронзительным криком ринулись вниз по склону. Данила укрылся за щитом, чувствуя локоть Будима слева и твердую уверенность, исходящую от Вуефаста, справа. В его защиту дважды ударило без вреда, а вот Будим застонал сквозь зубы. Разбираться, что с другом, не было никакой возможности. Данила, крепче зажал копье под мышкой, наблюдая внезапно увеличившихся в размерах всадников. Молодцов что есть сил уперся в землю, дрожавшую от конной поступи, а в последний миг перед ударом приподнял щит.

Треснуло, что-то дернуло Данилу за плечо, а в следующий момент последовал потрясающей силы удар…

Следующим, что осознал Данила, было то, как он скользит спиной по траве, а над ним скачет всадник. Этому всаднику вонзилась стрела прямо в ногу, и поле зрения проскочил Бенем с луком на изготовку. Данила чуть приподнял голову (скольжение уже прекратилось), в уши словно набили вату, все движения казались медленными и неуклюжими, тело с трудом слушалось.

На месте строя обережников образовалась куча из людей и коней. Первое, что он смог разглядеть, это как Вуефаст, прикрываясь обломком щита от молотящих копыт вставшего на дыбы коня, прорубил секирой бедро его всадника. А проезжавший рядом кочевник почти в упор всадил стрелу в поясницу кормчего.

Данила распахнул глаза, внутри разлилась ярость; пробуждаясь от собственного крика, он поднялся, первого набегающего всадника он встретил ударом меча с двух рук. И сабля разлетелась от клинка обережника. Данила не мог видеть, как лучник, выстреливший в кормчего, напоролся на удар шуйцы Шибриды, его противник ускакал в сторону, а варяги уже спешили на помощь своим в кровавую толпу, возникшую на месте строя. Айлад, схватив за узду чужого коня, пытался достать его всадника, другие обережники, припав к земле, кто в сознании, кто без, пытались защититься от ударов.

Не успел Молодцов добраться до нового противника, как его грудью отшиб Грозомил; Клек, восседающий на нем, разил ударами во все стороны. Воины сбились в дикую кучу, вражеские конники оказались стеснены, а варягам и обережникам была привычна тесная пехотная рубка, они рубили и кололи незащищенных лошадей, вспарывали животы и ноги всадников, вытаскивали их из седел.

Данила тоже крутился и рубил в этой толчее, слабо понимая, куда и кого он бьет; так получилось, что он оказался рядом с Вуефастом, а варяг будто не замечал раны, только черен стрелы обломил, орудуя коротким мечом и ножом, он был страшным противником. Защитившись от удара конника мечом, варяг саксом[6] пронзил ему бедро и буквально вырвал из седла. Всадник как-то ухитрился ударить его саблей, а Вуефаст, почти не реагируя, грянул того вниз и пригвоздил мечом к земле, но тут же другой конник рубанул его чеканом[7] в спину.

Данила, стоя в метре от кормчего, с криком рубанул наотмашь и напрочь отсек рубившую руку, а через миг всадник покачнулся в седле с разрубленной шеей от удара Воислава.

Конечно, легкие конники не могли выдержать такой рубки и поступили как должны были: бросились врассыпную. Только уходить было некуда – с одной стороны скалы, с другой – колючие заросли.

– К ДЕРЕВЬЯМ! ГОНИТЕ ИХ К ДЕРЕВЬЯМ! – надрываясь, кричал Воислав.

– К деревьям, – вторил ему Вуефаст, и старый кормчий первым побежал за всадниками, не давая им сбежать.

Кто из врагов попробовал на своем скакуне проломить ветки, кто спешиться и укрыться, в этот момент их настигли обережники. Будим, прихрамывающий, со стрелой в ноге, отставал, швырнул подобранное где-то копье и не промахнулся. Воислав спрыгнул с коня и почти на лету обеими руками прорубил две вражеские спины. Данила с кормчим и Жаворонком (живой, молодец!) прижали двоих спешенных кочевников, на вид чистые угры или печенеги.

– Живьем брать, живьем, – приказывал варяг.

Но один из нападавших сам прыгнул под топор Жаворонка, а второй, уклонившись от удара плашмя, выхватил кинжал с пояса, ударил им в горло Данилы, но промазал.

Еще один крик раздался неподалеку, это всадника попытался вытащить конь, видимо, после того, как наездник неудачно запрыгнул на дерево. Вуефаст метнул нож, и крик оборвался. В глубине чащи снова послышался звон.

– Даниил, Жаворонок, туда, – приказал он и добавил: – И позовите Воислава.

– Старый, погоди, может, тебе… – растерялся было Жаворонок.

– Бегом, – рыкнул старый варяг.

Данила, не оборачиваясь, побежал по проломленной просеке; когда они нашли Воислава, все уже закончилось.

– Батька, – Воислав обернулся, – тебя кормчий зовет.

Без лишних слов он бросил мечи в ножны и бегом вернулся на поляну. Молодцов, вдруг ощутив огромную усталость, с трудом последовал за ним.

– Старый! – Воислав успел поддержать пошатнувшегося наставника.

– Ну, что я говорил, – хмыкнул старый варяг, – хорошее поручение нам дал князь.

– Хорошее, – хрипло повторил Воислав.

– И место здесь славное, и от моря недалеко, – улыбаясь, сказал варяг, – рад я, Воислав, что нашел это место достойное и славу достойную. Иди, Воислав, выполни поручение и ступай дорогой, которой сам желаешь, сохрани и преумножь славу рода, пусть предки тобой гордятся!

– Да! Как скажешь! Все сделаю! Даниил, ты здесь?

Данила все время стоял рядом.

– Собери всех моим словом, пусть стерегутся и по одному не ходят, соберут павших и оружие.

– Будет исполнено, батька!

И Молодцов оставил Воислава одного.

Передавая приказ батьки, он все свалил на Шибриду и Айлада, вот кому авторитета не занимать и кто сделает все лучше всех, а сам бросился в чащу, где заметил Клека.

Варяг стоял на коленях возле… ах ты! Данила увидел, над кем склонился Клек. В руке у варяга лежал окровавленный нож, а у ног громоздился Грозомил с перерезанным горлом и нашпигованный десятком стрел. Варяг повернулся, и Данила впервые увидел, как у него по лицу текут слезы. Он бухнулся рядом с ним на колени, обнял, ткнулся лбом в голову побратима. Сложно сказать, сколько так они простояли; спустя неизвестное время Данила смог сказать:

– Вуефаст тоже…

Клек только сильнее сжал загривок Данилы и промолвил:

– Пошли, Даниил, нашим нужна помощь.

Нападавших было два с половиной десятка, странно, Даниле казалось, их набежала тьма-тьмущая. Трое ушли, как сказал Бенем, угнаться он за ними не смог. Остальные или пали, или покалечились, когда пытались прорваться сквозь чащу, или сами себя порезали. Видимо, очень боялись живыми попасться в руки варягов… правильно делали.

Глава 12

На границе моря и земли

Скорохвата отправили на лошади к берегу, найти Путяту и передать, чтобы послал людей помочь. Обережники старались выйти нехоженой дорогой к морю, чтобы не привлекать внимания, а мимо такой схватки не пройдет не то что какой-нибудь путник, но даже простой смерд, и очень скоро чиновники-боляре Булгарии узнают о битве в ущелье, а там и кто следует заинтересуются, кто это проливал кровь на земле булгарского кесаря.

Обережники потеряли троих: Дровина, Ломяту и Вуефаста. Будим, Уж и Мал были несколько раз ранены, но неопасно, серьезнее всего им досталось в ноги от стрел. Убитых врагов ободрали, стаскали в чащу, а вот что делать с табуном своих и трофейных коней, пришлось поломать голову; прибывший среди ночи Путята предложил лошадей доверить своему человеку здесь, в Булгарии, тот их продаст, а по весне деньги привезет с южными караванами, на том и порешили.

По идее, теперь следовало подумать, а какого лешего эти степняки вообще засаду устроили. Купцов ждали? Так место тут нехоженое, значит, обережников караулили, но зачем? Если это люди Самуила, то зачем такие сложности, если он нашел обережников, ему достаточно было послать полсотни воев, и обережники точно бы не выстояли, или прощальный подарок от кого из боляр, с которым виделся Воислав?

Примерно это и озвучил Скорохват, когда вся ватага собралась утром у костра.

– Я нашел у одного ромейские номисмы, – негромко сказал Шибрида.

– И что? – не понял Молодцов. – У многих тут эти монеты.

Правда, в основном по рукам ходили арабские дирхемы, серебряные, целые и обломанные.

– Золото у воинов бывает, только монеты эти необычные, и я нашел, когда одежду вспарывал.

– Дай-ка, – попросил Воислав и покрутил над костром желтый кругляш, внимательно разглядывая.

– А не все ли равно, кто на нас наскочил? – спросил Жаворонок, почти засыпая на ходу.

– Не все, – тихо ответил Воислав. – Если это были посланцы от ромеев, значит, в Константинополе знают о нашей миссии, и Владимир тоже должен знать, что ромеям это известно и они готовы на все, чтобы нас до Киева не допустить.

– Ништо, пусть это будет мой подарок князю.

– Договорились, а пока, други, поспите, до того как солнце совсем не взойдет.

Несмотря на то что обережники выдержали тяжелое сражение, что, возможно у них на хвосте висят ромеи и боляре Самуила, что нужно спешить как можно быстрее передать весть Владимиру, они и люди Путяты потратили целый день, чтобы совершить положенный обряд.

На грубо сделанный плот уложили тушу Грозомила, достойного скакуна для любого воина, оружие, доспехи, пояса и часть иной добычи, взятой на врагах. Где надо, напихали соломы и хвороста и щедро смазали дегтем и смолой. На него же бережно отнесли тела павших товарищей.

На закате плот оттолкнули от берега. Варяг, гридень и обережник, почитающие разных богов, уплывали на одном погребальном плоту. Воислав, Шибрида и Айлад вместе натянули луки, пустили огненные стрелы, плот вмиг охватило пламя, развеяло мглу, вспыхнуло одной большой искрой посреди темной пучины. Все посчитали это добрым знаком.

А Данила не хотел ничего чувствовать и переживать. Он лишь желал, чтобы его друг Ждан встретил друзей в Ирии и помог им там… обустроиться как следует.

Как быстро пламя вспыхнуло, так и потухло, экипаж «Лебедушки» и ватага обережников, каждый со своими мыслями, собрались на невеселую тризну. Холодный бриз напоминал, что впереди ждет широкое море, которое еще предстоит пересечь, зато за ним дом.

Часть вторая

Сила Руси

Глава 1

Стихия

Будим и Уж, хоть и не имели тяжелых ран и должны были скоро поправиться, пока грести не могли, чтобы раны не открылись. Кроме того, Путята потерял двоих из своего экипажа, то ли заболевшими, то ли они сунулись куда не следует и пропали. Словом, гребцов у ладьи теперь не хватало. Так что, когда берег оказался достаточно далеко, «Лебедушка» под надутым парусом легла в дрейф.

Почти сразу после отплытия небо стало хмуриться, а на море началось легкое волнение, все это было предвестником мощных зимних штормов, бушующих в Русском море и делающих его практически несудоходным для большинства современных судов. Да и по-настоящему большие корабли, типа византийского дроммона, по морю в это время практически не ходили. Ведь пороги на Днепре все равно не дадут ему подняться вверх по реке, а тащить на волоках такую махину уж слишком большой труд. «Лебедушку» провести через пороги тоже было нелегко, но она была из тех ладей с килем, которые не только быстроходны, но и способны к морскому плаванию. Ради этого пришлось пожертвовать вместимостью, но Путята, уважаемый купец, торговавший шелком, паволокой и мехами, с лихвой покрывал этот недостаток преимуществом ладьи в скорости.

Два дня продолжалось неспешное плавание, ветер далеко не всегда благоприятствовал. Приходилось заходить в бухты, снимать парус и ждать, пока поправятся обережники.

Наконец Будим и Уж смогли сесть за гребную скамью, Мал должен был поправиться вот-вот, если морская погода не подкинет своей подлости. «Лебедушка» почти привычным ходом начала свой путь к далекому Северу. Учитывая ее ходкость, были все шансы успеть до начала зимних штормов, но это, как обычно, в теории.

Ветер будто в насмешку постоянно менял направление, иногда даже дул в борт, сбивая курс. Работать приходилось на веслах в полную силу. И спустя около полутора суток напряженной работы на горизонте показалось устье Дуная. Заходить в один из бесчисленных его рукавов, чтобы отдохнуть, или продолжать рваться к Днепру, решать Воиславу.

Уже в полдень, пока обережники отдыхали, а солнце вышло из-за хмурых туч, накалив палубу весьма прилично, впередсмотрящий челядин Путяты соскользнул с носа и подбежал к Воиславу за кормилом. Что-то нашептал ему в ухо.

Данила, пока не испытывая тревоги, а лишь любопытство, привстал, всматриваясь в дымку на горизонте. Ничего не заметил.

– Вижу два корабля, – заметил более зоркий Будим, – впереди нас идут.

– Что за корабли?

– Как будут приближаться, увидим.

Что ж, у Молодцова стало возникать устойчивое чувство дежавю, как перед началом похода, вот только уверенности в своих силах он не испытывал. Через некоторое время, судя по тому, как быстро приближались точки на горизонте, опытные мореходы определили, что суда легкие и скоростные, скорее всего военные. Воислав дал команду сесть на весла и повернул «Лебедушку» от берега в открытое море.

Данила, ворочая с Будимом весло, оставался спокойным, ну мало ли шастают по морю всякие ладьи, с чего они будут на «Лебедушку» бросаться? Тем более наверняка это патрули, выставленные Самуилом для охраны побережья. У Констанции там случай другой был, патрульные корабли силком хотели загнать корабль в свой порт, чтобы получить таможенный сбор, грабить купцов никто все равно не собирался. А здесь идет ладья от Булгарии, ну ясно, что все пошлины с нее уплачены, осадка глубокая, зачем ее трогать?

Молодцов рассуждал совершенно правильно с точки зрения человека двадцать первого века, выросшего в адекватном государстве и полагавшего Булгарию чем-то подобным.

Вот только держава Самуила оставалась таким же средневековым государством, как и Киевская Русь, кстати, если в ладьях в самом деле гребли люди Самуила, то они все равно получали барыш напрямую от своей работы. И самое главное, что у «Лебедушки» была солидная осадка. С близкого расстояния опытный глаз это легко определит. На исходе сезона плывет одинокая ладья, значит, отбилась от каравана или купец слишком самоуверен и туп, из богатых земель, значит, трюмы полны шелка, парчи и пряностей, а это несколько лет безбедной жизни. Ладью можно обыскать, все ценное забрать себе, а экипаж убить, чтоб не болтали. В тайге медведь прокурор, а в море акула.

Данила греб спокойно в одном темпе со всеми, пока не услышал голос Воислава:

– Айлад, можно, Бенем возьмет лук Дровина?

– Да. Сам разберешься, натянешь? – спросил варяг у кочевника.

– Натяну, уж не беспокойся, – страстно сказал юноша, – только позволь его взять.

– Бери сам под скамьей. Облачаться, батька?

– Подожди пока, – ответил Воислав, – давай, Бенем, приноравливайся к луку, я на твое место сяду. Путята, прими кормило.

«А дела, похоже, серьезные намечаются», – сделал вывод для себя Данила.

Пока же все шло своим чередом. Экипаж занимался работой на палубе, кочевник упражнялся с луком, обережники гребли. Как будто так и надо.

– Ну хватит, – изрек Воислав, – Бенем, руку не потяни. Иди сюда, ты, Айлад, вытащи свое весло с Жаворонком и иди за мной.

Варяг поднял весло из воды, с другого борта то же самое сделали люди Путяты, «Лебедушка» замедлилась, не только от того, что потеряла ход «в мощности» несколько боевых сил, но и сами гребцы стали слегка ослаблять темп. Преследователи меж тем двигались почти параллельным курсом, но с прицелом на перехват.

– Главное, меж двух бортов не попасть, в остальном прорвемся, наша «Лебедушка» ходкая, не им чета, – как бы невзначай сказал Будим, на самом деле он просто заметил волнение Молодцова и решил подбодрить друга.

– Ну что думаете, други? – спросил Воислав в кормовой «рубке».

– До темноты идти в море опасно, – сказал Путята.

– Наверняка они на это рассчитывают, – спокойно сказал Айлад, глянув на ладьи по левому борту.

– Да, значит, будем прорываться.

– Как? – в один голос спросили варяг и купец.

– Сделаем вот что: мне понадобится твой лук, Айлад, ваши луки…

– Облачайся! – разнеслось по ладье рычащим басом. – Разойтись по одному веслу.

Пока купеческие приказчики в одиночку ворочали весла, обережники надевали доспехи. Вовремя подул ветер в борт играющим в «догонялки на жизнь» ладьям, но скоро это очень будет кстати. Если удача не переменится к экипажу «Лебедушки».

Купеческие охранники, облачившись, вновь заняли свои места, Воислав скомандовал:

– Левый – стой, правый – греби!

Ладья в кратчайшее время выполнила поворот на девяносто градусов и направлялась теперь прямиком к преследователям, зато ветер тут же стал наполнять парус.

– Други, быстро, – отрывисто приказал Воислав и тут же стал выбивать на бронзовом било ритм, продолжая направлять ладью.

«Лебедушка» с каждым ударом веслами набирала скорость, здорово помогал ветер, по бортам зашипели пенные усы. Преследователи тоже совершили крутой поворот и сейчас сближались нос к носу с купеческим судном. Дистанция между ними была метров пятьдесят, и корабль, что шел ближе к берегу, отставал на пару корпусов.

Расстояние стремительно сокращалось, весь экипаж, казалось, дышит в ритме, отбиваемом бронзовым билом. Вдруг вражеский корабль чуть довернул в сторону и теперь шел наискось, отсекая «Лебедушке» путь в открытое море.

– Быстрей! – Батька стал выбивать максимальный ритм.

Данила вместе Будимом, коротко выдыхая, потянул весло на себя. От него не требовалось сейчас воинского умения, храбрости и даже стойкости. От него требовалось лишь грести изо всех сил и не сбиться с ритма.

– Айлад, Бенем! – коротко крикнул Воислав.

Названные обережники покинули скамьи, перебежали на нос, оттуда запустили стрелы по высокой дуге во вражью ладью.

Данила не мог видеть, что происходит на ней, поскольку греб спиной к ней, зато увидел две стрелы, воткнувшиеся в щит, прикрывающий его с борта.

А сами загонщики оказались в роли дичи, ровный, слитно двигающийся ряд весел на чужой ладье резко сломался, весла, будто тростинки под порывом вихря, перепутались, судно сразу потеряло скорость, и его стало разворачивать по ветру.

Воислав дождался, пока его люди сделают еще пару гребков, а потом приказал:

– Левый – греби, правый – крепи.

Данила со всех сил потянул весло на себя, а его товарищи с другого борта в предельном усилии закрепили весла под водой. Воислав прекрасно сработал кормилом, и «Лебедушка», почти не теряя скорости, описала идеальную полу-дугу и оказалась под прямым углом к чужому судну.

– ПОПОЛАМ! – крикнул Воислав.

С этими словами половина обережников повставала со своих мест, оставив братьев в одиночку управляться со здоровенными веслами.

Будим выпрямился, закрывая щитом Данилу, у того пока что получалось ворочать весло почти с такой же скоростью, что вместе с напарником. С хеканьем новгородец швырнул сулицу во врагов, куда именно, Молодцов не смотрел, да и не мог увидеть. Услышал только звон, с которым его побратим принял на умбон щита вражье копье, и то не отвлекся от работы.

А Воислав в эти мгновения передал кормило Путяте, в два прыжка оказался с краю «Лебедушки», да так, что поставил ногу на борт, и, не замедлив движения, швырнул что есть сил свое копье.

Оно пролетело как высверк молнии, пронзив кормчего на вражьем судне. То немедля дернулось влево, опасно накренилось, теряя баланс, да еще преградило путь второму судну с жадными моряками.

– По местам! – приказал Воислав и снова вернулся в рубку-«ракушку» с кормилом, а обережники опять начали грести попарно. На этот раз «Лебедушка» держала курс чуть наискось к берегу, ловя ветер, но все равно направляясь в открытое море.

Преследователи на другом корабле потеряли много времени, огибая судно со своими подельниками, а там, после того, как Воислав поразил кормчего, вроде даже совсем потеряли интерес к погоне, на палубе бегали и кричали, но грести пока и не думали. Экипаж второй ладьи оказался более целеустремленным, их корабль отстал от «Лебедушки» на несколько корпусов, был менее ходкий, зато превосходил количеством весел, а на купеческой ладье гребцы уже подустали.

– Айлад, Бенем, придержите их, – приказал Воислав своим лучникам, хотя стрел у них осталось не так уж и много.

Названные обережники покинули скамьи, их напарники вытащили весла из воды: сейчас жилы рвать не надо, а нужно держать ровный ритм, в одиночку одним веслом это крайне трудно.

Так что Воислав пожертвовал одной парой своих весел и не прогадал. Еще не упали последние стрелы, а ладья преследователей вдруг дернулась, будто грузовик, попавший на гололед, с правого борта одно из весел поднялось невпопад, да так и осталось торчать, мешая грести другим. Корабль сразу замедлился, а стрелки сели на свои места, и Воислав чуть увеличил темп.

Преследователи, увидев, что предполагаемая жертва оторвалась еще на пару десятков метров, даже не попытались продолжить погоню. Практически сразу развернулись и направились ко второму судну, на котором до сих пор решали, в какую же сторону плыть. Наверняка на ней скоро последует обстоятельный разговор на тему: «кто главный… виновник облома».

А ветер все помогал «Лебедушке», Воислав сразу снизил ритм, а потом обережники и вовсе убрали весла. Батька изменил курс, и они стали плыть вдоль берега, теперь угадывающегося вдали лишь серой дымкой. Ладья без труда набрала хорошую скорость, но ветер и не думал ослабевать, собирал в небе тучи все гуще, гнал по морю вполне приличное волнение.

Данила мог догадываться, но точно не знал, что это значит. Небо все больше серело, набегающие с востока тучи совсем скрыли солнце, начал накрапывать дождик.

Почти все обережники оделись в кожаные куртки, их доспехи и оружие давно покоились в сундуках. Налетевший шквал буквально подтолкнул «Лебедушку» в корму.

– Снимайте парус, – спокойно приказал Воислав.

Экипаж с обережниками быстро и умело сняли промокший парус (только кто на себе пробовал, что это такое, сможет оценить уровень мастерства), свернули и упаковали его в трюм. А море волновалось совсем по-настоящему, Данила, как исконно сухопутный житель, испытывал самый разнообразный спектр эмоций, когда набегающий сзади вал бил «Лебедушку» в корму, вздымая ее к небу. Одновременно от страха за себя и преклонения перед могучей несокрушимой стихией до дикого восторга перед этой ипостасью природы.

– Опускайте мачту! – крикнул Воислав сквозь шум ветра.

Вот это на памяти Молодцова случалось впервые. Он было сунулся помочь, но справились без него, уложили мачту на палубу; едва закончили, мощный вал подбросил «Лебедушку», отчего весь корабль сотрясся, ухнулся вниз, рассекая гигантскую движущуюся массу воды. Скрип, плеск, шипение волн. Качка стала бортовой, «Лебедушка» зачерпнула немного воды.

– Привязывай, крепче вяжи мачту и весла! – послышался голос батьки.

Данилу в лицо стеганули соленые струи воды; не успел он отплеваться, когда новая волна взгромоздила на себя ладью и двинулась дальше, а «Лебедушка», как бы отставая, скатилась с ее гребня вниз (в это мгновение у Молодцова похолодело внизу живота и сердце к горлу подпрыгнуло), и без промедления новый удар. Будто кто-то большой и сильный сначала поднял ладью за корму, и «Лебедушка» стала взмывать вверх.

Тычок локтем Будима вывел Молодцова из оцепенения; не то чтобы он страдал морской болезнью, блевать за борт его не тянуло, но, блин, он действительно растерялся от такого шторма.

– На, держи, – друг протянул ему кусок веревки, – просовывай под ствол и вяжи.

Данила принялся закреплять весла, давно и аккуратно уложенные вдоль бортов, но сейчас начавшие «ездить». Покончив с работой, Данила сел на свое место, ожидая новых указаний, про себя радуясь, что он сидит не с краю, где буквально в полуметре бушует море. Будим никакого страха к буйству стихии не проявлял или не выказывал.

– Нормально идем, – сказал напарнику новгородец, утирая с лица соленые капли, – но веревку держи наготове, пока не привязывайся, батька тебя скорее всего в трюм пошлет, но, может, здесь останешься?

– А зачем в трюм, я не…

Его слова прервали соленые брызги, «Лебедушка» снова бортом «зацепила» волну.

– …боюсь, – договорил Данила, перекрикивая ветер и капли дождя, которые тоже, казалось, пропитаны солью.

– Увидишь!

На корабле тем временем все занимались своими делами, какими именно, Данила не мог разобрать, во-первых, потому что за год плавания так и не разобрался толком в морском деле, да и плавал он в основном по рекам, а во-вторых, потому что трудно было что-либо разглядеть сквозь завесу холодного дождя, льющего стеной.

В принципе идти даже во время шторма было не такой уж проблемой, «Лебедушка» обладала отличной мореходностью и легко ловила волну… но только если ветер дул строго в определенную сторону; такого в шторм просто не бывает, вот и приходилось Воиславу, иногда вместе с помощником, держать кормило, направляя ладью верным курсом. И все равно, нет-нет, да налетевшая с борта волна ударит судно, заставит его накрениться, начнется опасная качка. Или «Лебедушка» не совсем верно поймает волну, войдет в нее чуть под углом, и тогда тягучий удар пронзает ладью от кормы до носа. Только опытный кормчий в такой ситуации сможет совладать с кораблем, направить его верно, не дать закрутиться, потерять баланс. У Воислава пока получалось, хотя кормило иногда приходилось держать вдвоем и втроем.

Вот в очередной раз поток воды обрушился одновременно сбоку и сверху, полностью залил палубу, «Лебедушка» наклонилась, сбрасывая воду пенными струями, и вернулась в обратное положение, будто по собственной воле.

– Двоих нету! – дико закричал кто-то.

Данила похолодел, когда осознал, что значат эти слова, попытался взглядом найти, кого же не хватает на палубе, куда там; в пелене дождя и брызгах воды нельзя было определить, кто стоит в пяти шагах от тебя. И что теперь делать? Спасать? Кого, где? Море бушевало, через борт перелетали пена и брызги, ветер стегал лицо вместе с ледяной водой. «Лебедушку» бросало как щепку, от рева и свиста шторма порой закладывало уши, и это внушало страх иногда даже сильнее качки. Потому что море – оно там, за относительно крепким деревянным бортом, резвится и упивается своей силой, а ветер он везде, это он льет воду с небес, подгоняет волны.

– Молодец, Жаворонок, Бенем – идите в трюм, – приказал батька таким, каким нужно, голосом так, что Данила сразу почувствовал всю важность и нужность дела, что ему поручили. И немедленно почти исчезла тревога, появилась собранность и уверенность в себе, в том, что он справится, иначе бы батька не дал ему это задание.

Данила не раз обращал внимание на этот навык Воислава и недоумевал, в самом ли деле батька так чувствует свою ватагу, или же только ему так кажется, когда приказывают. Судя по тому, как Шибрида, Скорохват и другие обережники реагировали на приказы Воислава, они тоже готовы были по первому его слову броситься хоть в огонь, хоть в воду просто потому что доверяли батьке.

Молодцов сперва обрадовался, чего скрывать, что укроется от злого шторма, его радость сменилась, мягко говоря, удивлением, когда он с открытой палубы спустился в темный трюм, забитый грузом, где в полный рост не разогнуться, но зато каждый удар волн отдавался звоном и гулом перекрытий по бокам и над головой.

– Чего тут у вас? – спросил Жаворонок, пока Данила… «привыкал» к новому месту работы.

– На днище воды с полпяди, – ответил приказчик, держащий в руке плошку с горящим фитилем, – собирайте ее и наверх вытягивайте.

Обережники и «мирный» экипаж в несколько бригад принялись за нехитрую работу: набросать полную кадку воды, передать ее наверх по веревке, а с палубы тебе уже спускают пустое ведро. Поначалу Данила напрягался каждый раз от удара волн в борт и физически, и морально, но после пары десятков поднятых ведер стал относиться к шторму стоически. Простая монотонная работа сделала свое дело: качка, гул и скрип досок над головой отошли на второй план, тело и сознание концентрировались лишь на нескольких движениях: черпая чашкой, наполнить ведро, чтобы оно никуда не уехало и не пролилось, передать его наверх, принять другое. Все! Ну и, конечно, усталость стала играть свою роль, на лишние эмоции и переживания просто не хватало сил.

Данила был не единственный, кому приходилось хреново, рядом, в темном трюме, в шторм, впахивал кочевник, с рождения привыкший к бескрайнему полю. Бенему реально приходилось хреново, без всяких там оговорок, по лицу было видно, но кочевник не блевал (может, конная выучка дает иммунитет против морской болезни), наружу не просился, работал как все. При этом выглядел… как степняк в трюме корабля, попавшего в шторм.

– Не боись, – тихо утешил его Жаворонок, чтоб другие не услышали. – Иммир двоих забрал, хорошо, значит, больше не попросит. Ничего, перезимуем.

Данила это услышал, ничего говорить не стал, но мысленно не согласился, на его взгляд, утешение слабое. Счет времени он потерял давно, пытался измерить свою работу в ведрах, но раза три сбивался и плюнул на это дело. Воды при этом все не уменьшалось и не становилось больше, что хорошо, но ведь и обережники не железные, а вода, как известно, камень точит.

– Ну как вы тут, как крабы, попрятались в скорлупе, и буря нипочем! – Шибрида спрыгнул в трюм вместе со своими дурацкими шуточками. Но Данила искренне обрадовался ему, подколки друга неизмеримо круче бесконечной и бесполезной работы.

– Как дела? – осведомился варяг и полез куда-то в глубь трюма.

– Вода идет, но доски держатся пока, – ответил приказчик.

– Это хорошо! – Шибрида вытащил откуда-то средних размеров бочонок, идеально балансируя в качку, подтащил его к друзьям. Поднатужившись, открыл. Завоняло. – Молодец, Жаворонок, освободите-ка мне левый борт, так чтоб под тюки подлезть можно. Чиня, – это приказчику, – ты тоже бери двоих, ветошь, какую найдешь, и двигай вдоль правого борта. Остальные не спите, работайте, шторм не слабеет, но сильнее не становится.

Обережник с трудом проделал проход среди груза, это вообще было возможно потому, что «Лебедушку» по-умному грузили. И Данила, наконец, увидел, откуда бралась вода, она просачивалась сквозь доски, находила мельчайшие щели между, крупной росой покрывала борт изнутри.

– Так-так, – проговорил Шибрида, освещая всю картину из светильника. – Даниил, бери бочонок. Вот видишь эту доску, давай вдоль нее иди и густо промазывай. Жаворонок, ты дерюгу наготове держи, подавать будешь, и вон колотушку дай. Ну чего встал, Даниил?

– Ага, понял, – пришел в себя Молодцов.

Достал деревяхой густой кусок смолы и смачно ляпнул им куда сказали.

– Да осторожней, бестолочь, – донесся крик Чини. – Паволоку в воду не урони и тюки на одну сторону не перекладывай, опрокинешь нас, балбес.

Обережники на эти крики внимания не обратили, своих дел по горло. Протискиваясь между грузом и бортом, Молодцов щедро смазывал доски смолой, ну эта штука выглядела как смола, что на самом деле это было, хрен ее знает. Шибрида за ним аккуратно «подконопачивал» тонкими канатами где требуется, прижимал сверху тканью и накладывал еще один слой мастики. Так они добрались почти до самой кормы. Никогда еще Данила так близко не знакомился с кораблем, на котором плыл. Зато еще больше зауважал тех, кто его строил. Вода в трюме – это ерунда, обычное дело, а вот как каждая досочка, каждая заклепка прилажена, с умом и по делу, говорило о настоящем мастерстве корабелов.

Данила шумно откашлялся, ну и провонял же он этой мастикой; коротко отдышавшись, он позволил себе задуматься. Немедля заметил одну разницу – волны уже не били с такой яростью в ладью.

– Други, слышите? – спросил Молодцов.

– А, заметил, что мы выскользнули из сетей Ран, ну и что с того, работать можно прекращать?

– Так я это, – с трудом соображая, что ему сказал варяг, ответил Данила, – я закончил уже.

– Правда, дай-ка я гляну?

Шибрида в прямом смысле по голове Данилы пролез к корме.

– И вправду все, ладно, вылезайте отсюда, а то зарылись, как сваральфы, я дальше сам закончу. А вы ведра таскайте.

Молодцов неловко, как слезающий с дерева кот, пополз обратно, потом кое-как смог развернуться и выбраться на свободу за Жаворонком. Там было хотел приняться за опостылевшую работу, но его опередил напарник.

– Мы уже достаточно ведер подняли, теперь вы наливайте, а за борт мы выбрасывать будем, – не требующим возражений тоном выдал Жаворонок и полез из трюма, Данила и Бенем за ним, а что еще оставалось делать.

На палубе Молодцов внезапно ощутил настоящее блаженство. Свежий бриз, простор, подлинная свобода, море можно увидеть до горизонта, а не только непроглядную мглу шторма. Обережники будто родились заново. Но не тут-то было, снизу закричали, и пришлось забирать из трюма полные ведра. Волны по морю катили еще достаточно крутые, качка была будь здоров, но шквал уходил в сторону.

Когда Данила выбрался из трюма, был уже вечер, даже закат показался ненадолго на горизонте, потом море накрыла тьма. Несколько часов обережники тягали из трюма ведра, когда почти закончили, их ждал вовсе не отдых.

Шторм их погонял по морю будь здоров, так пришлось полночи работать веслами, чтобы хотя бы к берегу подойти поближе и немного нужный курс сохранить. Лишь перед рассветом Воислав разрешил ватаге отдохнуть и передал вахту у кормила Путяте, раньше бы на это место непременно встал Вуефаст.

Следующие пара дней для Данилы превратились в настоящую чехарду. Он ел, спал и работал веслами, мало понимая, какое сейчас время суток. Все спешили на север, не только потому, что их вестей ждет Владимир, но и потому, что никому не хотелось рисковать попадать в новый шторм.

И все-таки новая буря «Лебедушку» настигла, но уже у северного побережья Черного моря. Воислав по приметам вовремя угадал ее приближение и увел ладью в устье одной из рек. Где в тихой бухте отважные мореплаватели переждали ненастье.

– Ну за все это Владимир нас должен хорошо вознаградить, – кутаясь в плащ и щелкая зубами, сказал Мал во время стоянки.

– Да какие там вести? – пренебрежительно отмахнулся Уж.

– Цыть, – прикрикнул на него Скорохват, тоже укутавшийся в плащ. – Не болтай о чем не надо. А после сам подумай, какую пользу мы князю принесли. Сообразишь, может, выйдет из тебя толк.

«Южанин прав, – решил про себя Данила. – Своевременная весть, кто тебе друг, а кто враг, очень важна, даже если она не сулит выгоды…»

Вчетвером они сидели вокруг очага на палубе, на котором булькал гуляш в котле. Варяги обсуждали какие-то свои дела чуть поодаль. Холод они подчеркнуто игнорировали. Казалось бы, Воислав не должен подавать такой пример подчиненным, но ему было все равно. Ему было плевать на любые препятствия с тех пор, как они отплыли из Булгарии, он их просто не замечал, как не замечает сопротивления отточенный клинок, входящий в плоть. Воислав после гибели Вуефаста не говорил, но взвалил на себя всю работу, лежавшую на нем. Он не делал все нарочито уверенно, чересчур героически, нет, все его приказы и действия были выверены и точны, как удар меча. Стальной человек. И все равно Данила переживал за него и надеялся, что соратники по воинскому братству знают, как ему помочь.

Наскоро поужинав, обережники спустились в трюм от дождя, на боковую, кроме тех, кому выпало дежурить.

Глава 2

Полуденный форпост

Последний отрезок пути вдоль побережья до устья Днепра надо было проделать быстро, чтобы снова не попасть в шторм и не разбиться о рифы, по мелководью пройти гораздо проще. Зато сразу на Днепре княжьих послов встретит Олешье – самая южная крепость под властью Владимира. А там всех ждет тепло, кров, еда сколько хочешь, вино, ну и девки, наверное. Словом, заслуженная награда.

И обережники ударно потрудились, ну и приказчики Путяты, конечно, тоже. Едва вышли из уютной бухточки, все сразу налегли на весла. Ветер периодически подгаживал, но близость отдыха удваивала силы. Ненадолго уйдя в открытое море, «Лебедушка» уже вечером стала подходить к берегу, который рассекал длинный рукав реки.

В нескольких перестрелах от суши Клек забрался на нос корабля и долго провыл волком, потом еще раз. После третьего воя ему ответили таким же протяжным волчьим зовом. По приказу Воислава с ладьи пустили горящую стрелу, через несколько ударов сердца с берега тоже полетел еле видимый огонек. Так, ориентируясь по пущенным стрелам, «Лебедушка» и смогла безопасно войти в реку и пристать к берегу, благо погода позволяла – на море стоял почти полный штиль.

С обережной ладьи бросили канаты встречающим, ее быстро вытащили на берег, и экипаж попал в крепкие объятья соратников. Данила решил, когда его стиснул неизвестный варяг, что это не намного безопаснее плавания в шторм.

– Айлад, Дровин где? – задал вопрос трубный голос.

– Здесь я, – ответил княжий гридень.

– А Дровин что?

– В Булгарии пал! Батька, я…

– Потом, все потом. – Посадник крепости, Данила вспомнил его по вычурной манере изъясняться, заключил своего человека в объятия. – Главное, вы вернулись. Сейчас в баню быстрее, отдохните после плавания, отоспитесь, потом пир для всех. Заслужили.

Посадник сдержал слово. Сначала всех накормили и дали поспать. Утром, ну вернее, около полудня, когда Данилу разбудил Клек сочным шлепком пониже спины, варяг насмешливо изрек:

– Пошли в баню.

И там в неказистом на вид древнем сарайчике Молодцова промыли и промяли до самых косточек. Не обошлось и без купания в ледяном Днепре, а потом опять в парилку к дубовым веникам и жару от раскаленных камней.

После бани обережников опять откормили от пуза, но это не считалось пиром, так, большой перекус. Пир здесь носил характер сакральный с соответствующим к нему отношением. Как и баня, кстати, не зря говорят, когда из парной выходят: как заново родился.

И только на другой день после бани посадник пригласил всю обережную ватагу и Путяту с его людьми на славный пир. Вот там была еда из дорогой посуды, вина, мед и пиво рекой, скоморохи и гусляры, славные долгие здравицы и тризна по погибшим, а потом опять смех, веселье, чарки, опрокинутые залпом, и пляски до ночи.

Лишь позволив отгулять у него на пиру, Креслав, посадник Олешья, позвал к себе в покои Воислава. Узнать, как все было, и обговорить, что делать дальше.

– Боги! Да это история достойна былины! – воскликнул Креслав, когда Воислав закончил.

– Многие воины достойны саг, но не о каждом их слагают.

– Ты и твои люди достойны лучших скальдов и баянов! О тебе будет говорить весь Киев, а о вашем подвиге будут петь, пока крепит свой род Русь!

– Мне лишняя слава не нужна, а славу своего рода я чту и помню.

– Она нужна павшим рядом с тобой, чтобы о них не забыли и их род не пресекся. – Креслав положил руку на плечо варягу.

Воислав на миг стиснул зубы.

– Да, ты прав. Но пока мой род не пресекся, о Вуефасте, сыне Сигмара, не забудут. И еще… я в походе не уберег твоего человека, прости.

– Дровин был хорошим воином, но он присягнул не мне, а князю, и знал, на что идет. Пусть его в Ирии ждет хорошее посмертие.

Креслав разлил вино по кубкам, выпили, Воислав чуть пригубил. Посадник до дна.

– Значит, думаешь, те, кто напал на вас при Мисиврии, были ромеями?

– Они сами нет, но нанятые за византийское золото скорее всего. Это были точно не разбойники, не угры, самим булгарам было незачем все это устраивать, а воины хорошие, так что я почти уверен, что это дело рук ромеев.

– Но главное, вы их побили. А кто же мог вас продать и кто знал, куда вы идете? – проявил любопытство Креслав.

– Знать никто не мог, а вот подумать, куда мы идем, выследить и засаду устроить – кто угодно. При булгарском дворе послухов кесаря как вшей у смерда. Кто-то мог донести, а там если с умом подойти, то всякое дело можно выправить.

– А от булгар-то вы ушли, – хитро улыбнулся посадник.

– Потому что мы им не нужны были.

– Хм… хитро, очень хитро, так думаешь, что иначе и быть не могло. Не прогадал Владимир со своим посланником. Но что ж, значит, не видать нам похода в Булгарию?

– Я сделаю все, чтобы он не случился. Пользы от него не будет.

– Это как сказать, Булгария страна богатая. – Креслав маслено улыбнулся. – А ты сам что же? Я слышал, тебе князь землю обещал там?

Воислав взглянул на него как равный на равного и тем же тоном посадника сказал:

– На серебро, которое мне заплатит Владимир, я любую землю куплю, какую захочу.

– Кхм… это тоже верно, – Креслав отвернул взгляд. – Ну что же, пока гости у меня, на охоту скоро съездим, я людям вроде тебя рад.

– Да мне бы побыстрее до Киева добраться. Когда выходить, как думаешь?

– А все равно, пока река не встанет, никуда не уедете. Да и там придется ждать, как снега много насыплет. Копченые в начале зимы пороги стерегут, ждут зазевавшихся купцов, а как навалит как следует, так к кочевьям своим отходят, чтобы лошади не увязли. Так что я думаю, солнцеворот у нас встретите, ну или, если повезет, раньше поедете.

– Добро, так и сделаем. Но мне нужны еще люди, и Айлада пока оставь мне, я его и князю представлю, расскажу, какие у тебя люди служат.

– Я только полудесяток могу дать. Больше не могу, сам видишь, сколько у меня людей. И таких, как Айлад, не обещаю, но тоже хороших воинов, за это поручиться могу.

– Увидим, они же за тебя перед князем стоять будут. Ну что, выпьем за это? За то, чтобы поход окончился славно? – теперь уже как главный сказал Воислав.

– А как же! – Креслав искоса глянул на обережника, но кубки стукнулись.

Воислав позвал к себе Данилу, когда тот играл «в ножички» с Будимом и еще двумя гриднями из крепости. «Ножички» – это когда ножи бросают не в землю, а в партнера по игре, а тот уворачивается. Причем ножик нужно было поймать, упустил – потерял очки. При этом все сохраняли холодную голову – играли в доспехах и рукавицах.

Данила, едва ему передали приказ батьки, бросил игру, хотя шел на третьем месте, и почти бегом направился в его комнату.

– А, Молодец, пришел, – поздоровался Воислав, – садись. Хочу сказать, что возьму тебя с собой к Владимиру, и ты ему все расскажешь, что видел в Преславе: про Самуила, про Романа, про Академию. – Данила пока сел на табуретку. – Но нам надо подумать, как бы так сказать все князю, чтобы он точно не вздумал на Булгарию идти. Владимир умен, но и упрям, как отец, если будешь слишком сильно упирать, что нам с Самуилом нужно заключить мир, заподозрит что-нибудь, а там кто знает, как поступит. А война Руси и Булгарии не нужна. Понял меня?

– Сделаем все, не вопрос.

Довольно долго они с батькой обсуждали нюансы дипломатической игры.

– Насчет женитьбы ты хорошо сказал, – заметил Воислав, – прямо не говори, но если князь заведет разговор, скажи, что булгар можно склонить, чтобы их царевну за него выдать.

– Так Роман вроде же отказался?

– Это я тебе говорю, – отрезал батька, – и заметь, лжи тут нету, я вижу, что булгары могут на это пойти, и за свои слова отвечаю.

– А я и не сомневался, – тут же оправдался Данила, – но как же… крещение. Владимир же язычник, за такого…

Воислав покивал, глядя на Данила.

– Все правильно говоришь. Владимир не дурак, он видит силу того, что создала Ольга, видит, какая польза идет от этого, видит мощь Византии. Он должен принять крещение, не через год, так через другой, должен…

Воислав стукнул кулаком по подлокотнику кресла, Молодцов смотрел в сторону, не решаясь нарушить молчание.

– Молодец.

– Да, батька.

– Я давно у тебя спросить хотел. Ты сам когда крещен был?

– С рождения.

– Повезло тебе, и что же, в христианской семье воспитывался?

– Мы верующими были не сказать, чтоб прям истово.

– Хорошо, – Воислав вздохнул, – я вот какой вопрос хотел тебе задать. Мы оба христиане, а другие что же, которые язычники, что с ними случается после смерти? Как ты думаешь? В самом деле их родовые боги встречают или неужели все в огонь попадают?

– Кто же такое говорит? Я слышал, что Бог не судит тех, кто Его не познал, как это можно? – искренне удивился Данила.

– Да вот говорят разные уважаемые люди. – Воислав едко усмехнулся.

– Нуу… я ни с кем спорить не буду, потому что сам ума не великого. Я понимаю, зачем нужно слушать и уважать старших и тех, кто умнее и знает больше тебя. Зачем догмы нужны, иначе ведь каждый человек так вывернет себе в угоду, что любая пакость благим делом покажется, но… – Молодцов остановился, потому что понял, что начал путаться. – Я знаю, что Бог неизмеримо умнее любого человека, и понять Его помыслы невозможно, еще знаю, что Он любит всех нас, и для каждого Он находит тот удел, который Ему придется больше всего по душе. А Вуефаст, – прямо сказал Данила, твердо встретив взгляд батьки, – был хорошим человеком и хорошим воином, он до конца выполнял свой долг, был честен и верен слову, и я уверен, Господь направит его туда, где он найдет место своей доблести.

Выпалил Данила и замолчал, ожидая грозы. Воислав поднялся, хлопнул его по плечам и сказал:

– А что, может, так и есть? – И глаза его блестели. – Спасибо за добрые слова, можешь идти.

Молодцов понял, что лучшего шанса не будет. Собрался с духом и вымолвил:

– Батька, я должен тебе кое-что сказать, то, что должен был рассказать давно. Клек и Шибрида уже все знают, и тебе я обязан был рассказать давно. В общем, я издалека, вернее, совсем не отсюда. Я очнулся на лесной поляне полтора года назад, а до этого жил в другом мире. Братья-варяги называют меня свартальфом, но это не так, не знаю, как сказать, это тот же мир, что и твой, батька, но в будущем, далеком будущем, спустя сотни лет. Он богаче Византийской империи примерно настолько, насколько ромеи богаче Киевской Руси. И я честно не знаю, как тут оказался. Наверное, поэтому за мной так упорно гнались в прошлом году варяги, а не потому, что я Перуна оскорбил, и вся история эта на капище прошедшим летом, с ведьмой и ведуном, тоже из-за меня. Чуют они во мне что-то пришлое.

Данила замолчал, он одновременно испытывал страх и облегчение оттого, что рассказал все человеку, которого он уважает, и теперь чист перед ним.

Воислав весь монолог выслушал внимательно, без насмешек, потом попросил:

– Ну расскажи-ка мне поподробнее о том месте, откуда ты прибыл.

Данила рассказал в общих чертах, подробности раскрывать смысла не было, все равно человек Средневековья поймет их согласно своему мировоззрению.

– Значит, еды много и все живут в больших каменных домах? – раздумывая, переспросил Воислав.

– Ну не все, конечно… – ответил Молодцов.

– И оружие у вас дальнобойное, – не замечая слов, продолжал размышлять вслух варяг. – Поэтому у вас все без ножей ходят, а ты так погано бился. Нет, этот мир не для Вуефаста, – неожиданно сделал вывод Воислав. – Но по твоим словам, а я вижу, не врешь ты, миров много, так что Господь подберет пестуну моему достойный, может, и правда в Ирий отправит и крылатого скакуна даст. У вас летать могут?

– Ну да, на машинах специальных, ну как на кораблях по морю.

– Угу, – потирая подбородок, ответил батька. – Ну, ступай. Молодец.

Данила не открыл рот только потому, что замер от удивления. Мало того, что батька абсолютно спокойно, как и братья-варяги, кстати, воспринял его рассказ, так еще и рассуждал о загробной жизни, иных мирах абсолютно здраво и убежденно, как будто дневной маршрут для ватаги продумывал. Хотя ему ли, Даниле, сомневаться во всякой мистике и потустороннем.

– Но, батька… – все, что смог сказать он.

– Что еще, Даниил? – Воислав вдруг тепло улыбнулся.

– Я же чужой, не из словен, а вообще из другого мира, из-за меня столько неприятностей было у ватаги, а ты… принимаешь меня, как будто я из твоей семьи.

Воислав спокойно подошел, стиснул затылок Данилы железными пальцами, направил к себе, взгляд синих глаз ужалил не хуже острия меча.

– Я взял тебя в ватагу, – не ослабляя хватки, произнес Воислав, – значит, ты мой! И я отвечаю за тебя, пока ты не захочешь уйти или не предашь обережников. Если ты в ватаге, значит, ты в роду! Там, откуда ты прибыл, и впрямь странные обычаи, если ты это еще не понял. Ты доблестно сражался за свой род, я ни разу не пожалел о том, что взял тебя в ватагу. А теперь ступай и больше не вздумай оскорбить своих братьев сомнением.

Батька разжал тиски пальцев.

– Ну что стоишь, иди!

Данила, все еще офигевший от переживаний, передвинул одеревеневшие ноги.

– И еще, Молодец. О том, откуда ты на самом деле, все-таки не болтай.

– Ага.

– Еще. За честность… и мудрость спасибо!

На лестнице в тереме посадника Молодцов переводил дух как после боя, там его и окликнул Клек:

– Даниил!

– Что?

– Айда на лошадях кататься.

– А давай.

Степь слегка припорошило снегом, повсюду, насколько хватал глаз, качалась высохшая трава. Данила покачивался в седле с высокими, подтянутыми по-степному стременами и наблюдал эту завораживающую картину. Еще он скучал по Угольку, его продадут наверняка, и кто его знает, какой ему хозяин попадется. Вдобавок не хватало именно собственной лошадки. Может, купить себе какого-нибудь конька после приезда в Киев?

«Ты же хотел смыться из этого мира», – ехидно укорил Данилу внутренний голос.

Да, там, откуда он прибыл, таких друзей и вождей, как Клек, Воислав, Данила не встретил. Стоит ли ради них оставаться в десятом веке, они ведь не будут всегда рядом, да и зачем он, Молодцов, будет им лишние проблемы регулярно подвозить? А еще в будущем не было Улады… и Наськи, дочери купца Вакулы.

– Эге-гей, аууу, – с воем пронесся рядом Клек, за ним еще пятеро гридней из крепости. Где-то еще скакали Будим и Скорохват.

Пора и ему завязывать отягощать голову думами и заняться тем, для чего они выехали из крепости.

– Но! – Данила пришпорил своего скакуна и погнался за варягом.

Клек тащил за собой грязную тушу барашка, задача остальных была эту тушу отобрать. Такая вот игра. Кто на полном скаку никогда не толкался среди других всадников, не наклонялся в седле, чтобы подхватить полуторапудовую тушу, никогда не поймет всей остроты ощущений. Такая вот нехилая тренировка навыков наездника, а заодно и воинская подготовка.

Гридни Олешья переняли эту веселую традицию у кочевников, которых тут проезжало не сосчитать, и все оставляли свой след в этих местах. Надо сказать, Данила успел проехать по здешним хуторам и мог сказать, что народ тут тоже живет разный. Много беглых изгоев от словен, угров, копченых, из всех приграничных земель. Формально они присягнули Владимиру, по факту посадник Креслав не мешает жить им, те не мешают жить ему. Крепость при этом у гридней настоящая твердыня, такую не вдруг возьмешь: стоит на высоком холме, с двух сторон крутой обрыв и река, удобная бухточка, выход в которую и прикрывает Олешье. Вокруг ров и вал, а над валом стена пять метров высотой. Скорохват объяснял, что в сам холм под прямым углом вбивали бревна друг над другом, а на них уже каменный фундамент ставили и только после этого стену поднимали. Чтобы такой крепкий орешек взять, нужно правильную осаду ладить, не на один месяц, а какая правильная осада может быть в вольной степи, где каждая орда кочует на сотни километров и того и гляди ждет, как бы кто из соседей в загривок не впился. Вот если бы у степняков был один царь, который все орды в один кулак собрал, тогда да, были бы проблемы. Хорошо, что до этого, как помнил Данила, еще далеко.

Очередной раунд выиграл Клек, для этого нужно было проскакать с тушей два перестрела, это где-то чуть больше четырехсот метров. Они со Скорохватом соревновались, и сейчас вперед вышел варяг.

Клек взмахнул тушей над головой и швырнул ее в набегающих всадников, «добычу» поймал на лету один из гридней. Данила сразу бросился к нему, даже успел схватиться за грязную шерсть, но его тут же оттеснили другие всадники. Приз у героя вырвали, и его новый счастливый обладатель поскакал в степь, но его путь лежал мимо Молодцова. Данила с радостью ринулся на него, правда, гридень тут же перекинул барашка в другую руку, так что обережнику было ее не достать, но он с радостью прижался к ловкому гридню стремя в стремя и «прижал» его к другим жаждущим обладать бараньей тушей. Из общей кучи-малы первым вырвался Скорохват, а Данила остановил своего коня, осмотреть и перевести дух.

– Что остановился, Молодец, устал? – спросил Клек, подъезжая.

– Да так, посмотреть захотелось. Не думал, что зимой тут может быть красиво. А так… спокойно как-то. Снег падает, ветер сухую траву качает.

– Понимаю, так бывает иногда, сердцу надо в тишине побыть.

Они с варягом немного постояли, помолчали.

– Ну а ты что же? – первым заговорил Данила.

– А я фору Скорохвату дам, а то он обидится, если обыграю.

– Ну, у тебя конь хорош, с ним ты любого сделаешь, – сказал Молодцов и тут же пожалел, что не прикусил язык.

– Все ладно, Даниил, – угадав его эмоции, ответил Клек. – С Грозомилом он не сравнится, но не жалею, в Ирии он под достойным седоком. А придет время, и я на него опять сяду.

Варяг поднял коня на дыбы и завыл по-волчьи.

– А ты чего же? – Клек пришпорил своего и ожег плетью коня Данилы, тот едва не вывалился из седла.

– Ах так, держись! – Молодцов погнал вслед за варягом.

Следующие две недели для обережников были сплошным курортом. Еда, выпивка, баня, девки, так что купеческие охранники стали сами проситься в караулы. Без дела скучно, ну, конечно, еще развлекали потешные бои с гриднями крепости. Данила, можно сказать, с удовольствием участвовал в трехдневном патруле, в премерзкую погоду: снег с дождем, слякоть под ногами. И ничего не заболел, и вроде даже понравилось. Особенно когда их отряд из десятерых воинов набрел на следы неизвестных лошадей. По отпечаткам быстро определили, что лошади домашние, хоть и без копыт, не табун диких тарпанов, прошли недавно, сабель двадцать – двадцать пять. Десятник отряда гридней сразу принялся выполнять приказ Креслава при необходимости разведать все, по возможности уничтожить.

Большой десяток, двенадцать конных воинов, включая Шибриду, Будима и Данилу, немедленно взяли след, прошли по нему полпоприща до ближайшей реки. Переправляться на другой берег не стали, отряд разделился поровну и проехал вдоль берега, вверх и вниз по течению. Никаких следов переправы обнаружить не удалось, возможно, и впрямь небольшой отряд печенегов забрел не туда и решил поскорее убраться подальше. С этим вернулись в крепость. Креслав выслушал доклад и велел всем отправляться в казармы отдыхать, обережники пошли к себе на постоялый двор; оба здания слабо отличались друг от друга и внешне, и внутренне, где их встретили шуточки друзей с примесью зависти, все-таки какое-никакое развлечение. Зато патрульные удостоились доброго слова от Воислава, тот встречал их вместе с посадником и отметил правильность действий. А еще Креслав сокрушался, что для охоты у них не сезон, дескать, и копченые тоже подвели, не дали себя заполевать, испугались храбрых гридней и купеческих охранников. Воислав ответил в духе, что рубить печенегов ему не труд, охота на тура куда интереснее.

Данила поучаствовал в этой охоте в начале осени, как раз перед отплытием, возле Олешья, эмоций получил выше крыши, но все-таки с настоящим боем не сравнить. Что не понравилось, так то, что батька за напускной бравадой скрывал свои эмоции, а значит, не доверял Креславу. Фигово. Зато парни в крепости казались Даниле отличными, со всеми обережниками поладили на раз, приняли как равных, особенно Скорохвата и Шибриду с Клеком. А Воислава считали чуть ли не первым в крепости до его отплытия. Так что общий язык за столом и в тренировочных боях удалось найти быстро. Тем более что вся обережная ватага, по мнению Данилы, после плавания еще больше прибавила в мастерстве и строевого боя, и личного умения каждого воина.

– Даниил, – громким шепотом позвал Будим, когда вся ватага уже спала, ну, вернее, та ее часть, что отдыхала после рейда и участвовала в жизни крепости.

– Ау.

– Хотел спросить у тебя. Что думаешь делать, когда вернемся в Киев?

«Э, брат, я бы сам хотел знать ответ на этот вопрос», – подумал Молодцов, вслух сказал:

– Не думал пока.

– А я как прикинул, плату от князя получим, еще доля от товаров, как Путята обещал, добыча, в походе добытая, вполне может хватить на свою ладью. Я вот и думаю на следующий год караваном с Путятой отправиться, но уже своим кораблем. Ты как?

– В смысле?

– Со мной за моря пойдешь?

Вот это новость, Данила аж привстал на локте.

– Будим, я так сразу не скажу, такие дела сразу не решаются, надо все обдумать хорошенько, посоветоваться.

– Тоже верно, суетиться тут не к месту, просто я уже все решил, не хочу сидеть на одном месте.

– А чем тебе плавать с Воиславом не по душе?

– Так я слышал, ему Владимир собирается землю дать. Осядет наш батька в княжестве, станет боярином или посадником княжьим.

– Серьезно? Вот новость, я даже как-то не знал… – растерялся Данила.

– А ты с ним оставайся!

– Чего?

– Он тебя привечает, ум твой хвалит, будешь при нем правой рукой, – серьезно предложил Будим.

– Я об этом тоже не думал, да Воиславу есть и без меня на кого опереться. Скорохват, Шибрида с Клеком. Вот к ним как Владимир отнесется, если узнает, кто они?

Шибрида и Клек, побратимы обережников, приходились родней лютому врагу Владимира, Варяжко, бывшему воеводе Ярополка, и даже немало крови попортили Киевскому князю, пока не решили уйти от своего дядьки.

– Кем они приходятся Варяжко, Клек с Шибридой сами скрывать не будут, но Владимир им ничего не сделает, раз они ему служат. Если только вдруг они сами против князя опять не пойдут. Поэтому ты об этом не беспокойся.

– Хорошо, если так.

– Я вот еще что думаю, покупать надо воск и лен, последний весит мало, и сплавлять их надо не по Днепру, а по Волге. Я слышал от купчиков черниговских, очень наш лен на Восходе уважают…

Данила несколько минут искренне слушал рассуждения друга, очень дельные и информативные, кстати, но все-таки сам не заметил, как провалился в сон.

Побеспокоил его металлический звон, нудный, постоянный. Данила разлепил глаза, подумал, что на завтрак зовут, но четкий уверенный голос друга выбил весь сон:

– Облачайся.

Данила немедленно начал натягивать поддоспешник, а на него защитную куртку.

Выбежав во двор, обережник увидел колонну конных гридней, уходящую в ворота, Креслава, тоже на коне, и рядом Воислава, пешим.

Обережники подбежали к батьке с вопросом: что случилось?

– Копченые напали на хутор в полупоприще, вроде небольшая ватага. Я с Креславом отправил Шибриду и Клека, остальные останутся здесь, – лаконично ответил Воислав. Если у кого и были вопросы с сомнениями, то он оставил их при себе.

– Ну Воислав Игоревич, крепость я на тебя оставляю и два больших десятка. Вернемся мы скоро, но ты все равно посмотри тут.

– А как же, побольше добычи тебе!

– Да какая с копченых сейчас добыча, – сокрушился посадник и направил коня из крепости.

– Скорохват, возьми с собой Будима и Даниила, на тебе вся стена от северных ворот до угла крепости и все, кто на ней стоит, тоже. Я по другую сторону встану. Остальные ворота завалить и укрепить. Вдоль стены через каждые десять шагов зажечь факелы и на таком же промежутке бросить их в ров. Каждые сто ударов сердца дозорные между собой должны перекликиваться.

Приказы Воислав отдавал четко и умело, сразу становилось понятно, что организовывать оборону крупной крепости ему не впервой.

– Факелов много пожжем, надо ли, старший? – спросил кто-то из «гражданских», тиун, что ли, он вроде ключника был при Креславе.

На улице было уже темно – Воислав не мог видеть говорившего, поэтому он сказал медленно, тоном, от которого нутро превращается в арктический лед:

– Исполнять.

И тиун все понял; батька продолжил отдавать приказы, кому из челяди встать на стене, а каким гридням встать в резерве, но Данила уже этого не слышал, он вслед за Будимом и Скорохватом взбирался по лестнице на забороло, верхний уровень крепости, в котором, если что, придется держать оборону.

Снова Данила держал оборону на стене, с тревогой вглядываясь, как год назад среди лесов новгородской пятины. Только теперь вокруг была не охотничья заимка со стенами, облитыми льдом, а мощная крепость, со рвом, валом, толстой стеной, башнями для фланкирующего огня. Пусть и ничего плохого про укрепления охотника Завида нельзя было сказать, но Олешье внушало Даниле больше уверенности.

Посыльный сказал, что хутор горит где-то в полупоприще. Поприще – это примерное расстояние, которое может проехать торговый караван за один день. Если считать здесь, в степи, то это километров тридцать-сорок. Значит, до места стычки не меньше пятнадцати километров, это если по прямой считать. Верхом на коне такое расстояние можно проехать за пару часов, а вот для воинской колонны, да еще ночью, подобный маршрут может стать непростым испытанием. Один раз лошадь ступит не туда, сломает ногу, и все: колонна встанет после этого, а в темноте поди разбери, что там: враг или собственный олух начудил.

С другой стороны, ребята у Креслава проверенные, местность хорошо знают, может, срежут где, неожиданно на голову врагов упадут. В любом случае до утра их ждать не стоит, если ничего не случится, до этого времени главный в крепости Воислав. И Данила был уверен, что каждый обережник гордился тем, что его батька вдруг стал комендантом такой крутой крепости.

Свежий ветер, с суши, морозил лицо, скоро в нем едва заметно стал ощущаться запах гари. Данила стиснул древко копья от досады, что не может оказаться сейчас там, с варягами, которые будут рисковать жизнью; увы, приказ есть приказ. Молодцов зевнул, оперся на копье.

– Не спи, – тихо сказал Скорохват. – Нас тут не зря оставили.

– Да что может случится?

– Всякое, забыл, как печенеги нас на порогах прижали? Да, там было дело, чуть весь караван не разгромили, потрепали охрану изрядно, а все благодаря ловкому приему: копченые решились атаковать суда пешими, чего никто от них не ожидал. Шибрида потом говорил, что в этом всем чувствуется рука Варяжко, это он печенегов так натаскал.

Когда месяц достиг зенита, давая тусклый свет сквозь тучи, Данилу и Будима отправили в крепость, отдохнуть, обратно на стену позвали после захода луны, когда на востоке стали брезжить первые лучи.

Не прошло и нескольких минут после смены, когда Данила сонными глазами увидел трех всадников, скачущих к воротам крепости. Увидел их не он один, громогласный возглас Воислава велел остановиться.

– Кто такие? – спросил батька.

– Открывай, побили нас! – отчаянно завопили изнутри. – За мной еще десяток скачет. Открывай, а то копченых за ними впустишь.

– Ты кто такой? – рыкнул Воислав.

– Чеслав я, вы что? Открывайте быстрее. – Всадник замахал руками, держа в них лук.

Данила разглядел, что тул со стрелами у него пустой, плащ порванный, а конь и вправду взмыленный; неужели правда всех гридней разбили, но как-то это все подозрительно.

– Мокрус, есть у вас такой? – между тем спросил Воислав, стоя над воротами.

– Есть, – ответил старый варяг, грузный, кольчуга сидит в облипку, с длинными желтыми усами.

– Это он там.

– Не разобрать.

– Айлад, – гридень после похода по-прежнему оставался рядом с Воиславом, Креслав даже просил представить его князю, когда ватага вернется в Киев, – наложи стрелу, и если я прикажу, бей. – И уже громко со стены: – Слезайте с коней и отгоняйте их, мы вам веревки скинем.

– Да вы что! Они по пять гривен стоят! Гридни, кого вы слушаете, наш батька там, вот-вот к крепости подъедет, а вы…

– Рот гнилой закрой! – Рык Воислава разнесся по окрестностям. – Покуда в крепости старший я! – Громовой голос заставил вздрогнуть каждого в крепости. – И делать будешь, что я велю. Поэтому слазь с коня или езжай обратно, трус, откуда сбежал.

– Зря ты так…

– Батька, – крикнул Скорохват.

Данила сам не понял, интуицией почуял тревогу в голосе южанина и присел на настил крепости.

Темнота наполнилась шуршанием, с которым стрела разрезает воздух, а затем дробным стуком, когда эти стрелы вонзались в частокол, в строения внутри крепости.

От ворот в спешке ускакала пара всадников, а один из них остался лежать в придорожной пыли. Пронзенный сразу двумя стрелами в лицо.

– С ворот, бросай! – крик Воислава гулял над крепостью, который тут же подхватили десятники, следя, чтобы приказ претворился в жизнь.

Данила, толком не прислушиваясь к приказам Скорохвата – раз кричит, значит, живой, – стал метать за ограду заранее заготовленные колоды и камни, не высовываясь над частоколом, не целясь, просто чтобы парням, лезущим по валу, жизнь медом не казалась, а что они там лезут, Молодцов не сомневался.

Что-то завибрировало прямо над головой. Ни фига себе. Аркан, да не абы какой, с железным крюком, туго впившимся в стену. И судя по гуляющему за ним канату, по нему кто-то быстро и упорно лез. Данила раздумывал долю секунды и все-таки вытащил из сапога нож, отжал им, как рычагом, крюк, канат со щелчком отлетел вниз. Крика Молодцов не услышал, значит, незваный гость не свалился вниз, а остался лежать на валу. Так, стрелы не мечут, значит, боятся попасть в своих. Тати? Эх, попотчевать бы их еще чем-то тяжеленьким. Данила глянул вниз, увидел двоих челядин, сбитых стрелами, и почти сразу услышал звон стали за спиной. Все стратегические мысли вылетели из головы, время идти на помощь своим.

Данила выхватил меч, пригибаясь, побежал на звук. Первой увидел странную фигуру, двигалась и кривлялась она как-то не так, поэтому Молодцов запустил в нее щит, все равно он стоит открытым боком к полю. Попал, фигура отвлеклась, раздался хруст, и за ней обнаружился Скорохват, тут же еще одним взмахом отбивший невесть откуда прилетевшую сулицу.

– Даниил, ты? – И, не дожидаясь ответа: – Пригнись за мою спину.

Молодцов выполнил команду, подобрал щит, след в след двинулся за южанином, держа копье над его плечом. Данила на ходу старался укрываться за зубцами частокола; понимание того, что со стороны степи из темноты запросто может прилететь стрела, действовало на нервы. Скорохват замер без предупреждения, его и не нужно было, Молодцов поступил как на тренировках по групповому бою. Южанин чуть вытянул в длинном выпаде правую руку, а Данила ударил копьем над его левым плечом, по идее, туда, где должен быть незащищенный бок противника.

Древко с силой потянуло в сторону – враг отбился, Скорохват продолжил свою молниеносную атаку, только звон и хруст раздался, вдруг резко отклонился. В щит Данилы что-то ударило, он чуть наклонил голову и увидел, как из деревянной основы торчит деревянный топорик. Молодцов копьем его сбил и вновь ударил, теперь из-под мышки Скорохвата, и на этот раз через древко почуял, как наконечник копья попал в тугую, упругую кожу защитной куртки; враг опять крутанулся, не давая железу достигнуть мяса, но тут перед лицом Данилы сверкнуло – это был меч Скорохвата, свистнул рассекшийся воздух, что-то хрумкнуло, булькнуло, и убитый враг повалился во двор крепости.

– За спиной смотри! – отрывисто посоветовал южанин. Данила волчком развернулся, как в воду глядел напарник, на забороле материализовался новый враг, только запрыгнул, с начала атаки вообще прошла едва ли пара минут. Молодцов сразу швырнул в него копье, бросок вышел поганый, да ему броски никогда не давались, зато он оказался на том поле, где кое-что умеет. Незваный гость легко отбил копье изогнутым блеском. Сабля! Ух как Данила не любил сабли! Еще с тех пор, когда они на порогах со степняками столкнулись, но он уже в прыжке обрушил на голову врага меч, тот успел уклониться, Данила повел меч влево, чтобы, не теряя скорости, ударить по ногам, но противник легко парировал саблей, ударил в ответ. Молодцов успел чуть опустить щит, нижнюю кромку как бритвой срезало. Данила рубанул снова, попытался превратить удар в укол, не вышло, враг снова отступил, и тут между ними что-то прошуршало. Данила аж отшатнулся, и снова шорох оперения стрелы раздался совсем рядом. И это стреляли из крепости! Молодцов боковым зрением увидел двоих лучников в свете костра, только он хотел им сказать, чтобы осторожнее были бестолочи, набрал воздуху в грудь, но отвлекся на долю секунды, а противник уже свинтил со стены. Один аркан вибрировал от натяжения, зацепившийся за зубец частокола.

Зараза, и не кинешь ему вслед ничего, все камни на стене куда-то подевались, Данила, по крайней мере, их не видел.

«Чтоб ты кости во рву переломал», – посулил своему оппоненту Молодцов, хотя обычно зла людям не желал.

– Не стене не высовываться, беречься стрел, – как всегда своевременно приказал батька.

Темнота ответила густым роем стрел, это степняки прикрывали отход своих.

– Попусту стрелкам не высовываться, разобраться на стене, кто где остался, поднять на забороло еще камней, копить смолу в котлах, – раздавал приказы батька. Данила в это время переждал за зубцами частокола короткий обстрел, чтобы потом осторожно глянуть вниз, к подножью крепости. В утренних сумерках Молодцов ничего не смог разглядеть, разве только что великое войско вновь не ломится на штурм. Честно говоря, никого он перед стеной не увидел, только рассвет брезжил на востоке.

– Даниил?! – призыв Скорохвата.

– А, я тут!

– Цел?

– Все нормально, Будим как?

– Живой, не ранен.

Фух, ну отлично, как же там остальные?

– Не спать, ждать новой атаки! – не переставал командовать Воислав. – Стоим в одну смену до рассвета.

Дельно, нечего сказать, но какие хитрые оказались эти степняки, а что на них напали копченые, Данила даже не сомневался. По слову Скорохвата обережники собрались рядом, обсудить, что и как тут. Ран ни у кого не было, только Будим истратил все свои сулицы, а у Данилы срезали край щита.

– Ну, надеюсь, Креслав перехватит этих хитрецов, – уверенно заявил Данила.

– Ты думаешь, что он может их поймать? – спросил Скорохват.

– А что, разве нет?

– А то, что Креслава копченые сами могли заполевать. Такое тебе как? – прояснил ситуацию Будим.

– Я об этом не подумал.

Данила в самом деле об этом даже не помышлял, он думал, ну выманили копченые часть гарнизона, попробовали захватить, не вышло, а тут… Получается, они с парой десятков воинов одни обороняют крепость, в тысячах километрах от Киева, и на помощь в пределах разумного времени надеяться нет смысла?

Нельзя сказать, что слова друзей развеселили Данилу, но и в уныние он не впал, наоборот, мобилизовался даже как-то.

Когда солнце полностью взошло и, по идее, надо было уже менять уставших воинов на стенах, дозорный со смотровой башенки крикнул:

– Вижу всадников, много!

Ну, теперь сон может подождать. Весь гарнизон с тревогой смотрел на приближающуюся колонну всадников, где-то километрах в десяти. Вот от нее отделился пяток всадников и гораздо быстрее поскакал к крепости, и когда им оставалось проехать несколько перестрелов, самые зоркие воины, в их числе Айлад, крикнули:

– Вижу знамено князя Киевского.

Полотнище с тем самым трезубцем. Очень скоро Данила и сам разглядел приближающихся всадников, и от сердца у него отлегло. Впереди вестниками скакали воины, с которыми он хорошо познакомился, пока жил в крепости.

Креслав въезжал в ворота во главе колонны всадников. Воислав ждал его пешим. Первое, что сделал посадник Олешья, это соскочил с коня, рванул мозолистой дланью золотую гривну у себя на шее и вручил ее Воиславу.

– Прими, она твоя по праву.

– Благодарю, цена ей высока, но еще ценнее твоя благодарность, – без всяких экивоков ответил варяг.

Дальше посадник сделал то, чего от него Данила никак не ожидал. Он дождался, пока весь гарнизон въедет в крепость, все в полном молчании, свистнул, и ему откуда-то принесли здоровенную чашу, которая служила, скорее всего, братиной. Молодцов это все хорошо видел, сидя на стене и борясь со сном и усталостью. Креслав взял братину, воздел ее над головой, а потом бросил в нее увесистый кусочек серебра, Данила не разглядел, что это было, вроде не монета, но звякнуло прилично, и после этого посадник отдал чашу воину рядом. Тот тоже положил в нее драгоценность и передал следующему гридню, и так по кругу, пока каждый воин из гарнизона, вышедшего на вылазку, не положил в братину толику серебра.

Молодцов не взялся определить, сколько всего драгоценных металлов поместилось в чаше, но когда Воислав принимал братину у Креслава, то удерживал он ее с трудом. Награду разделили между всеми, кто стоял на стенах ночью, даже челядь отблагодарили, но там по-своему разобрались.

Оставшемуся гарнизону досталось и все то, что нашли на убитых кочевниках, а что это были степняки, сомнений не было, в общем насчитали десяток убитых, может, кого-то налетчики уволокли с собой. Всего их было около сотни, в основном угры, если судить по значкам на трофейном снаряжении, и еще какие-то прибившиеся личности неясной принадлежности, которых исторг из себя котел Великой Степи.

Пока собирали трофеи, обережники узнали и что произошло ночью; небольшой отряд степняков в самом деле наскочил на хутор, но не взял, а пожег много травы и кустарник вокруг, вот к ним на помощь и поспешили из Олешья, основной отряд, видимо, все это время ждал в засаде. На гридней Креслава напасть они не решились, может, трезво оценивали свои силы, а может, надеялись в крепости взять больше.

В любом случае хорошо то, что хорошо кончается. Креслав еще раз поблагодарил Воислава, сказал, что пусть тот расскажет Владимиру, как все было, ничего не утаит, но он обещает исправить все свои оплошности и второй раз на трюк степняков больше не попадется. Данила этого разговора не слышал, поскольку видел восьмой сон на кровати в тереме. Все обережники заслужили отдых.

Глава 3

Снежная дорога

Снег дважды выпадал и таял, по утрам морозы крепко схватывали землю, которая к вечеру превращалась в слякоть, а потом зарядил снегопад, настоящий снежный буран на три дня, и все земли окрест покрыло густым белым покрывалом. Наступила зима. Днепр покрывался твердым слоем льда, по которому можно было без страха ехать купеческим караваном, а то и вести целую ладью.

– Я дам тебе четверку волов и упряжку лошадей.

– Этого должно хватить, спасибо, Креслав, – поблагодарил Воислав.

– Пустое, я тебе еще должен, серебро так, что под рукой было. Извини, что людей много дать не могу. – Посовещавшись, старшие решили дать обережникам не пять, а семь гридней. – Видишь, озорует нынче степняк.

– Ничего, с Божьей помощью дойдем. Копченые сейчас отошли к своим кочевьям, пируют тем, что добыли осенью.

Пока они разговаривали на берегу замерзшей реки, рабочие и челядь крепости занимались последним приготовлением к отправке «Лебедушки» в поход.

К ладье подогнали высокие широкие полозья, по бортам вкопали два «колодезных журавля», по крайней мере, с виду эти конструкции были очень похожи. От одного из них под «Лебедушку» со стороны носа протянули канаты под днищем, по сигналу старшего в артели рабочие навалились на короткий конец «журавля», и… многотонная груженая ладья взмыла носом к небу, под нее тут же подогнали полозья, как на санях. Первый «журавель» чуть опустился, зато рабочие второго навалились на короткий рычаг, и корма ладьи тоже поднялась. Судно будто само встало на полозья. Идеально слаженная работа! Теперь «Лебедушка» стала походить на сказочные сани или даже на летучий корабль, полозья-то в снегу не сразу разглядишь.

К носу ладьи стали принайтовывать «двигатель», хитрую упряжь, в которую запрягли четверку волов. Экипаж располагался рядом, кто на ладье, кто вокруг. Обережники все на лыжах и с копьями. Лыжах тех самых, что купили еще прошлой зимой, на Севере. Они были сделаны из целиковых досок расщепленного вдоль волокон дерева, а не распиленного. Короткие, широкие, подбитые мехом, они отлично подходили для долгих переходов по снегу, в них даже можно было сражаться при случае. А еще они были на диво гибкими и прочными, так что если стопа провалится в яму какую-нибудь по пути, лыжа не ломалась! Даниле они казались почти такими же волшебными, как «Лебедушка», поднятая в воздух.

– Ну, в добрый путь! – Посадник и Воислав обнялись на прощание. Обережники тепло попрощались с гриднями. Теперь у каждого свой путь.

Защелкали кнуты, волы с протяжным мычанием сдвинули с места ладью и увлекли ее за собой на лед реки, за пару сотен ударов сердца животные разогнали корабль до вполне сносной скорости идущего пешком человека и без особого труда тащили судно дальше.

Обережная ватага ехала на лыжах, рассыпавшись вокруг ладьи кольцом. Отправились в путь в полдень, по подтаявшему на солнце насту. В первый день корабль вдоль берега сопровождала конница из Олешья, ночью они окольными путями вернулись в крепость. Это было на тот случай, если рядом имелись лазутчики от степняков, пусть видят, что добыча им не по зубам. А потом началось самостоятельное путешествие обережников.

«Лебедушка» ехала по льду с вполне приличной скоростью, вряд ли бы экипаж смог ее разогнать быстрее против течения без попутного ветра, то есть путешественники проходили примерно пять – семь километров час. По глубокому снегу или насту корабль тащили волы, но если впереди ветер разметал снег почти до льда, тогда в ладью запрягали лошадей, они разгоняли корабль еще быстрее. Жаль, такая лафа выпадала нечасто. А однажды Воислав и Путята даже рискнули поставить парус! И тогда «Лебедушка» полетела по гладкому днепровскому льду не хуже катамарана. Но это было уже что-то совсем из ряда вон.

Ночевали прямо на реке, разводили костры, спали в мехах на льду, кому было так больше по душе. Ели тоже припасы из трюмов лодки, но больше ловили рыбу прямо из реки! Долбили прорубь и тягали рыбки одну за одной, примерно с локоть длиной. Из них варили уху, жарили, пекли на углях. А однажды из проруби выловили здоровенного осетра: белугу или севрюгу, Данила в них не разбирался, зато получил возможность попробовать свежей черной икры. С солью очень даже хорошо зашло.

Увы, жизнь обережников не состояла только из катания на лыжах и рыбного шашлыка на ужин. Батька по своему обыкновению всегда находился настороже и высылал дозоры из трех человек вперед где-то на полпоприща на предмет разведки и возможной засады. Данила тоже участвовал в таких рейдах, ему даже нравилось, считай, еще одно развлечение: проехать так, чтобы тебя не заметил возможный наблюдатель, самому найти врага, по пути можно из лука пару птичек сбить, тоже в уху пойдут. Такие походы поинтереснее будут, чем день за днем ехать в караване.

Иногда путешественники выбирались на берег и ехали по шляху, хорошо проторенному неизвестными попутчиками. Тогда в упряжь запрягали лошадей, и «Лебедушка» летела теперь уже по суше.

За пару недель караван добрался до хорошо знакомых Даниле мест. Обрывистый правый берег и пологий левый берег реки, а между ними скалы… нет, не каменные, которые обходили прошлой осенью купеческие караваны, а ледяные. «Лебедушка» достигла порогов, на которых выросли громадные, в два и больше человеческих роста, ледяные торосы. К счастью, сейчас их можно было спокойно обойти по ровному льду. А торосы несокрушимо вздымались вверх, их то заметало, то очищало от снега, а где-то в глубине под ними буйствовала днепровская вода между порогов.

Данила смотрел на эти ледяные скалы и поражался, сколько же чудес у них на в общем-то спокойной равнине Руси можно встретить. Один за другим «Лебедушка» обходила нагромождения льда. В этих местах приходилось быть осторожнее, рядом могли затесаться слишком жадные или умные степняки. Так что ночью дозоры выставляли по-боевому и весь путь на лыжах проделывали в броне.

Далеко позади осталось место, где копченые прошлой осенью, под командованием урожденного варяга, воеводы киевского Варяжко, атаковали купеческий караван. И ведь были близки к победе! Данила даже места этого не заметил, закрутился и пропустил, не получилось предаться воспоминаниям и состроить из себя ветерана. Но тот набег многое изменил, вся ватага узнала, что Клек и Шибрида близкие родичи Варяжко и что у них имелось немало долгов к князю Киевскому, как и у него к ним. Зато теперь они рискуют жизнью и проливают кровь за Владимира.

Даниле вдруг пришла в голову интересная мысль, что лучший правитель не тот, кто убивает своих врагов, а тот, кто заставляет врагов служить себе. Молодцов по-честному не думал, как угодить Владимиру, он думал, как быть достойным побратимом для братьев-варягов, потому что обережная ватага – это тоже семья, маленький род, и если Владимир вздумает взыскать что-либо с Шибриды и Клека, что ж, ему придется взыскать и с каждого обережника.

Дорога ватаги пролегала все-таки не просто вверх по течению. Особенно это было заметно, когда обходили пороги, там все-таки перепад высот был особенно заметен. Тогда и всему экипажу приходилось впрягаться и тащить ладью навроде бурлаков.

Путешествие неуклонно превращалось в тяжелую рутину, но странствие на то и странствие, что способно удивить в любой момент.

Сначала Данила услышал шум, который показался ему знакомым.

«Да ну нет, не может быть», – подумал он.

Путешественники меж тем уверенно приближались к источнику шума, и еще до полудня, выехав из-за поворота, они увидели ледяную стену с выщербленными краями, из-за которой уже доносился не шум, а настоящий рев.

– Ну что, съездим вперед? – предложил Клек.

– А батька отпустит?

– Так мы же на разведку.

«Отпросившись» у командира, Клек, Данила и Будим рванули первыми на лыжах к ледяной стене. При приближении рев становился уже нестерпимым. Первым достиг снежных торосов Клек, скинул лыжи и принялся карабкаться по глыбам льда, как по винтовой лестнице. Поднявшись, он бросил своим менее ловким напарникам веревку, Данила в этой связке был самым худшим «ледолазом», поэтому шел в середине.

И все-таки довольно быстро Данила достиг самой высокой глыбы льда, подтянулся и глянул вниз. Это был он, самый страшный, опасный и буйный порог: Ненасыть. Вода в нем не замерзала никогда, на единственном из всех порогов. Большой перепад высот, камни и пороги создавали бурлящий поток, который не могли сковать самые сильные морозы. По левому берегу, конечно, пролегала кромка, по ней «Лебедушка» и собиралась обходить этот порог, но она была почти не видна обережникам, поскольку ее почти полностью скрывала бело-голубая стена.

А впереди кипела вода, именно кипела, потому что от нее шел пар. В брызгах воды угадывались очертания камней с ледяной кромкой, отчего они походили на здоровенные белые клыки, почти беспрерывно с правого берега тянулась каменная гряда, тоже обросшая льдом, что только усиливало ассоциацию с огромными зубами.

Здесь зримо чувствовалась мощь самого Днепра, бурлящая, неодолимая, казалось, в любой момент этот поток может перехлестнуть многометровые торосы и захлестнуть наглых людишек, просто у стихии другие заботы. Данила пригляделся, и ему порог Ненасыть напомнил пасть огромного чудовища, развалившегося, раскрывшего огромную пасть (заметный перепад высоты только усиливал это впечатление) и рычащего от неудовольствия и скуки: где все эти кораблики, пусть попробуют проскочить мимо клыков.

Данила улыбнулся аналогии, вот так и рождаются мифы с легендами, впрочем, в каждом вымысле есть доля правды, а купцы исправно каждую весну отправляют Ненасыти «подношения»: лодки, наполненные добром.

– Эй, брат, – хлопнул по спине Клек, видя восхищение Данилы, – это ты наших фьордов не видел, да еще в шторм, когда волны больше этих вот ледышек накатывают на скалы.

– Надеюсь, еще увижу, – поддавшись порыву, сказал Молодцов.

– Я тоже, – вдруг погрустнел варяг, – с семи лет этого жду.

– Братья, пойдем лучше, вон наши уже вдоль берега идут, – попытался развеять грустную атмосферу Будим.

– Твоя правда, – согласился Клек, только с грустью он и сам мог справиться. – Айда за мной.

И съехал с ледяного тороса, как с трамплина, приземлился на ноги, зарылся в снег по пояс, но вровень между двух ледяных глыб.

– Вот же полоумный, – буркнул новгородец и стал осторожно спускаться с тороса, Данила последовал его примеру. Страхуя друг друга, оба обережника добрались до более-менее ровного льда, где ждал уже их побратим с лыжами. Он же и поехал первым, прокладывая лыжню, Клеку явно не хватало адреналина в последние дни путешествия. Мало кто догадывался, что его, адреналина, очень скоро всем будет в достатке.

Пока суд да дело, «Лебедушка» мирно ехала, объезжая пороги по натоптанному шляху на берегу. Его натоптали многочисленные купцы, идущие по пути «из Варяг в Греки» каждый год в обе стороны. Одна за другой преграды остались позади, только на Ненасыти была открытая вода, остальные пороги покрыло льдом, правда, он был ненадежный, поэтому такие места и обходили.

Путешественники миновали и «Порог у острова», остров был той самой Хортицей, где принял свой последний бой великий Святослав. Данила хотел было отправиться туда, осмотреть место легендарной битвы, но на Хортицу, как и осенью, когда караваны сплавлялись вниз по Днепру, ушли лишь варяги из их ватаги, почтить память князя. Остальным не то чтобы это запрещалось, но все чувствовали, что если ты не варяг, то тебе там не место.

Переночевав на льду и дождавшись друзей, путешественники снова продолжили путь, за оставшийся день миновав последний порог, и теперь им открывалась дорога прямиком на Киев. Никаких преград на пути не ожидалось, всем хотелось как можно быстрее преодолеть этот последний отрезок: чем быстрее его минуешь, тем меньше риска. Пускай никто всерьез и не ожидал, что теперь, почти у границ владений князя Киевского, кто-то решится напасть на купцов. Все ошибались, как оказалось.

Глава 4

Родная кровь

Первыми их заметил дозор. Не передовой: Воислав по своей привычке или интуиции утром отправлял лыжников погулять по своим делам. Не успел тыловой дозор скрыться за поворотом, как тут же в полном составе повернул обратно. Его возглавлял Клек, на лыжах они шли очень ходко, но совсем скоро за их спинами появились всадники. Им идти тоже было легко, потому что двигались они по незаметенной лыжне, оставленной «Лебедушкой». Воислав послал вперед Скорохвата и Айлада придержать копченых из луков, а что это были копченые, никто не сомневался, хотя как они посмели взяться так близко от Киева, никто додумать не мог. Видать, захотели, чтобы летом их кочевья с пеплом смешали.

Стрелы, пущенные обережниками, показали кочевникам, что не только они умеют обращаться с луками. Так что Клек со товарищи добрался до своих целыми и невредимыми. Лишь несколько стрел воткнулись в щиты, свешанные на спины, и то вошли едва по наконечник, на излете были.

За это время «Лебедушку» пристроили в хорошей оборонительной позиции, оттащили ее к правому высокому берегу Днепра, но не вплотную, чтобы камни на ладью сбрасывать нельзя было. Сам берег выглядел хорошо: заросший густым лесом, густо засыпанный снегом – чуть что, на него не взберешься стрелы метать. Во всяком случае, дело это будет небыстрое. На отмели кругом валуны, на коне не поскачешь. Повезло, словом, в остальном пока непонятно.

Лава кочевников, вынырнувшая из-за поворота, сперва остановилась (Данила приблизительно не мог определить ее численность, ему казалось, что до хрена), а после короткого промедления копченые с диким визгом и воплями рванули прямо к ладье.

Увы, бежать лошадкам, тем более не отличающимся высоким ростом, зарываясь по грудь в снегу, было очень непросто. Поэтому вместо привычного стремительного натиска атака кочевников скорее напоминала барахтание табуна тарпанов, по ошибке угодившего в болото. Вперед успели вырваться только степняки, которые скакали по лыжне, проложенной «Лебедушкой», но их быстро встретили копья и стрелы. В снегу орда копченых представляла из себя удобную мишень. Воислав дождался, пока лава подойдет на достаточно близкое расстояние, и приказал всем, у кого есть луки, пустить стрелу.

В степи кочевники бы просто рассыпались по полю и принялись метать стрелы в ответ, но в снегу всадник на лошади просто был очень крупной целью, и если наездник мог прикрыться щитом, отбить стрелу саблей, то далеко не каждая лошадка кочевника была прикрыта даже простым защитным вальтрапом.

Степняки откатились, оставив на снегу несколько трупов лошадей, вокруг которых быстро расползались алые пятна и поднимался густой пар. Копченые сами добили своих скакунов, чтоб не мучились, надо ли говорить, какое после этого у них было настроение?

Всадники с гиканьем и свистом отъехали на два полета стрелы, рассыпались цепью, а потом рысью стали неторопливо ходить по льду, замкнув круг. Степная карусель неторопливо приближалась к «Лебедушке». Каждая проезжающая лошадь утаптывала снег следующей, и та проезжала чуть ближе к ладье. Водя по кругу несколько сотен лошадей утрамбовали для себя площадку перед боем, а обережники терпеливо ожидали атаки.

Пока стрелы метали только единичные кочевники из самых сильных луков; их, летящие навесом, легко принимали на щиты. За это время приказчики соорудили вдоль борта что-то вроде дополнительной баррикады из тюков, бочек и канатов, чтобы усложнить задачу копченым.

Хорошо, что они пока огненными стрелами не стали швыряться, вроде недавно дождь со снегом прошел, борт «Лебедушки» так просто не запалишь. С другой стороны, если вся орда примется метать горящие стрелы, тут только и останется, что греться у пылающего борта твоей ладьи, но и копченым откуда-то запас таких стрел надо взять.

Пока же они только утрамбовывали снег, изредка метая стрелы, вроде как не торопились. Данила заметил, как два отряда крыльями попробовали обойти ладью с боков, но между камней скачки не получилось, а главное, так из-за тепла от валов лед был тоньше, и пара всадников даже провалились, жаль, неглубоко.

Молодцов прикинул расклад, глядя в щель между баррикадой и держа щит над головой. Копченых собралось не меньше большой сотни, то есть минимум сто двадцать – сто тридцать сабель. А на корабле, если считать вместе с приказчиками и челядью, наберется без малого полусотня. «Лебедушка» со своими высокими бортами вполне может сойти за крепость, так что расклад не такой плохой. Не спешить степняки не могут, Киев рядом, заставы тоже, в любой момент могут гридни нагрянуть. Но впереди ночь; если копченые обойдут с тыла, взберутся на отвесный берег или их больше сотни и они решат рвануть всей силой… тогда дело будет кисло.

Однако Воислав был спокоен, неторопливо обходил строй своих воинов в тылу, одной твердой, но в то же время легкой походкой внушая уверенность.

Копченые вдруг перестали кружить по льду, мерзко заверещали, резко рванули прямо к ладье, выпустив перед собой смертоносный вал.

Воздух наполнился высоким, действующим на нервы звуком, а потом будто из пулемета дробный стук: та-та-та…

И от этого звука можно было отвлечься, если бы не вибрация, идущая от бортов, палубы, щитов в руках, говорящая: это бьют стрелы, каждая из них может стать последней для кого-то.

Степняки как нахлынули, так и откатились назад, словно прилив, но и отступая, они умудрялись метать стрелы; один из приказчиков Путяты, думая, что опасность уже миновала, приподнялся над бортом выстрелить из своего охотничьего лука (куда полез?) и словил одну такую в грудь. Его, еще живого, оттащили в трюм.

А степняки продолжили крутить свою карусель, только уже на расстоянии одного перестрела. Стрелять пока не спешили, возможно, экономили или готовили для решающего штурма стрелы. Обережники тоже ждали, хотя у них теперь стрелы, вон вся палуба и мотки с канатами истыканы, бери скока хочешь.

Данила решил прикинуть, сколько все ж таки всего набежало копченых, считая мелькающих в карусели всадников. Вроде около полутора сотен наберется, но нападать все равно пока не рискуют, выжидают чего-то. А может, боятся? Словно в насмешку еще одна стрела со свистулькой в его щит.

– По шуйце обходят, – крикнул кто-то с кормы.

– Айлад, Бенем, по одной стреле каждые пять ударов сердца, – распорядился Воислав. – Остальным из луков не стрелять. Обережники, готовьте сулицы.

– Послушай, брат, – тронул плечо Клек, – как только я тебя толкну, ты приподнимаешься, сам встаешь боком, а меня прикрываешь слева.

– Понял, сделаю, – твердо ответил Даниил. Этот прием они не раз отрабатывали на тренировках, но лишний раз повторить все перед атакой никогда не лишне.

Степняки еще раз плюнули стрелами, частая дробь заставила сильнее сжаться за щитом. А на ладье вдруг завыл волк! Воислав подавал сигнал своим, и не только, обережники завыли, заорали вместе со своим батькой так, что даже тренированные боевые кони печенегов сбились с шага.

Данила почувствовал легкое касание плеча сквозь доспехи. Поднялся синхронно с Клеком, даже не глядя на него, услышал только негромкий возглас «хэк» и свист рассекаемого воздуха. Обережники нырнули обратно за борт «Лебедушки». Дикое ржание лошади – свидетельство, что сулица не пролетела мимо.

Копченые не стали переть по оставшейся целине к крепкой высокобортной ладье, а взяли в сторону, одновременно утаптывая снег, и…

– Арканы, – отчаянно закричал кто-то, и почти сразу Данила, даже сквозь шум боя, услышал странный звук, будто вдалеке завибрировала толстенная струна, и вроде как «Лебедушка» тут же шевельнулась.

– Даниил, за мной, – отрывисто приказал Клек.

Молодцов, пятясь назад, как-то умудрился прикрывать варяга, который рванулся к корме. Раздались частые удары по дереву. Оказалось, перерубить арканы кочевников непросто даже матерому варягу.

«Лебедушка» вновь чуть покачнулась и немного накренилась, как будто на бортовую волну наскочила.

– Вся челядь на правый борт! – прокричал Воислав.

Данила чуть повернул голову и увидел, что Клек разрубает не петли арканов, а вырубает из «ракушки» на корме впившиеся в дерево крючья. Через секунду в щит опять дважды ударило. Одна стрела пробила щит, но только лишь натянула кожу, нашитую изнутри, а вторая насквозь прошила дерево и вылезла чуть ли не с ладонь снаружи, прямо напротив лица.

Не успел Данила удивиться, как его щит буквально лопнул, а в широкой расщелине застряла стрела со странным, очень и широким, и толстым наконечником, похожим на долото. Пока разум осмысливал происходящее, тело распорядилось само без подсказки. Кисть крутанула щит за поперечную рукоять, хват на миг разжался и сжался. И вот Данила держит щит уже целой половиной напротив лица, а разбитая нижняя кромка прикрывает ноги, что на корабле не так критично.

Хруст, треск, над ухом раздался щелчок не хуже выстрела, и еще один крюк вылетел из дерева.

– Чисто, – крикнул варяг. – Уходим, – и на бегу: – щит Даниилу, из трюма, быстро.

Позаботился он о друге. Сам Молодцов об этом как-то не думал, хотя успел словить еще несколько стрел. Обережники вдвоем снова заняли положение пригнувшись за бортом, подняли щиты наискось, чтобы принимать летящие навесом стрелы, это не так опасно.

Спроси кто у Молодцова, что происходит кругом, он бы ответить не смог. Все слилось в сплошную непонятную круговерть, наполненную звуками и криком. Он сам ничего не видел, кроме изредка мелькающих всадников в узкой щели, промежутке между бортом и щитом. Да и тогда удавалось разглядеть лишь смазанный силуэт в окружении снежной крошки.

Степняки отошли, наверное, решили дать передохнуть коням, пополнить запас стрел. У самих обережников щиты не сказать чтобы заканчивались, но тоже многие были изрядно побиты. Следующая атака, похоже, будет решающей:

снег копченые притоптали, на крепость купеческих охранников проверили.

– И чего это Хоревой баловать начали, совсем бошки отморозили, – сказал кто-то из гридней Олешья, только не сам Айлад. – У, волчья сыть копченая.

– Это не Хоревой, – быстро подал высокий голосок Бенем.

– Верно говорит наш волчонок, – согласился Шибрида, легко так и непринужденно удерживая щит. – Это Цопон.

– А что они тут забыли, это же не их кочевья? – удивился Путята.

– Не их, но они пришли, значит, захотели поживиться, значит, у них дело здесь какое-то имеется и у того, кто их сюда привел. Батька, позволь с копчеными поговорить?

– Добро.

– Да, не ожидал я тут встретить старых родичей, – грустно сказал Клек. Данила сначала не понял о чем.

А Шибрида выпрямился во весь рост, громко проорал несколько фраз на гортанном языке.

Из рядов степняков выехал всадник, привстал на стременах, крикнул в ответ на вполне понятном словенском:

– Неужто сам северный скороход к нам в стаю пожаловал?

– Вот сколько тебя знаю, Гирза, – ответил Шибрида тоже по-словенски. – Меда Одина в тебе ни на грош, ни одного нормального кенинга[8] придумать не можешь.

– Шибрида, ты, что ли? – Степняк аж еще больше приподнялся на стременах, даже шею вытянул.

– Я, Вольг с вами?

– А нашто тебе?

– Скажи ему, его братья Клек и Зигфрид говорить с ним хотят. Давай поворачивай к нему, скачи во все четыре копыта.

Даниле показалось, что он даже услышал, как степняк от гнева скрежетнул зубами, но коня развернул и ускакал к своим, те перестали верещать и потрясать луками, стали ждать на безопасном удалении.

Не скоро конная лава разошлась, и по освободившемуся коридору проехал всадник на белоснежном скакуне, который статями превосходил любого из коней орды. Упряжь у него была отделана золотом, вовремя выглянувшее солнышко заиграло яркими лучами на драгоценном металле. Такие же солнечные зайчики вспыхнули и на золоченом шлеме, и на посеребренном панцире. Всадник легко спрыгнул в снег, вес брони и оружия ему был привычен, как вторая кожа, он снял шлем, откинул чуб на бритой голове, окрашенный синим, как и усы, что свисали до плеч.

– Зигфрид, ты?! – гаркнул он зычным голосом.

– Я, Вольг! – ответил Шибрида.

– Подойди ко мне, я хочу говорить с тобой, – повелительным тоном, не терпящим возражений, приказал Вольг, воевода Ярополка, которого на Руси звали Варяжко. А еще знали, что он поклялся всей силой отомстить Владимиру за убийство единокровного брата. И месть свою свершал порой очень упорно и умело.

– Дайте мне что-нибудь, – попросил Шибрида. – Из трюма.

Путята переглянулся с Воиславом и шмыгнул в свои закрома. Спустя полминуты вынырнул из трюма с тугим тюком, который варяг запихнул под броню.

– До встречи, братцы, коли обойдется все, я вернусь, а коли нет… то и нет. – Сказав свое напутствие ватаге напоследок, Шибрида спрыгнул и пошагал сквозь снег к своему пестуну и старшему родичу.

Путь был тяжелым не из-за снега, в который иногда приходилось проваливаться по колено, не из-за смрада от лошадей, убитых в людских разборках, и, конечно, не из-за страха перед копчеными. Настоящему варягу смерть в радость, та, которая достойная, принятая в бою. Степняки, конечно, могут попытаться наскочить, взять живьем, а там мучить начать, но не зря у Шибриды за сапогом нож припрятан, он всяко будет проворнее аркана или стрелы.

Нет, не дороги в Ирий боялся Шибрида. Бесстрашный варяг боялся своего родича. Потому что тот был старшим в роду. Твой род – это все! Все, что ты знаешь, все, что ты умеешь, у тебя от них, от твоего рода. Как меч держать, как мясо свежевать, как силки для птиц делать, все от родичей. И как вести себя по Правде, чтобы другие тебя вокруг пальца не обвели, чтобы уважение в дружине заслужить, чтобы самому научиться управлять и приказывать, тоже от них. От старших в роду.

Род тебя оберегает в этом мире, без него ты никто, изгой и изверг, где тебя каждый убить может. В их ватаге таким был Данила Молодец, кем бы он стал, если бы Воислав не приютил его у себя и не научил биться и жить по правильным законам!

Но и за Кромкой кто тебя убережет от всякого лиха, тоже родичи твои ушедшие. Укроют, уберегут или выкупят, им для этого жертвы не забывают давать.

Вот только бывает, всякие из рода уходят по своей воле. Шибрида и Клек ушли от старшего в роду, Варяжко. Потому что вроде как сам киевский воевода ушел из своего рода. А какая радость на побегушках у копченых золото и серебро добывать? Так братья-варяги никогда не бедствовали. Из мести Владимиру? Для Варяжко, может быть, это был повод, а Шибрида всегда считал, что Ярополк сам избрал свою судьбу. Ради мести за слабого князя кормить вшей в угоду ханам копченых…

– Здравствуй, Зигфрид, – на языке северного народа поздоровался первым Варяжко.

– Здравствуй, старший, – на том же языке ответил Шибрида.

Киевский воевода не зря выбрал этот язык. Не только чтобы копченые не пронюхали чего лишнего. Это родной язык для отца Шибриды, Сигара, и еще один удар по больному.

– Вижу, ты не забыл родной язык.

– У меня было меньше поводов забыть его, я остался у словен, рядом со своими братьями, – теряя твердость, выпалил молодой варяг.

Варяжко отвечать не стал, только улыбнулся так снисходительно, по-доброму. Раньше он так улыбался, когда Зигфрид с Клеком где-нибудь набедокурят и придут с повинной к дядьке, он на них так посмотрит, но не накажет, даст задание какое-нибудь непростое вместо этого.

И Шибрида почувствовал, как ему стало стыдно за свои слова. Нашел кого учить языкам и обычаям.

– Клек тоже с тобой? – вместо спора спросил воевода.

– А пошто тебе?

– Хочу отрока своего увидеть, что, нельзя уже?

– Чай, взрослый, сам решит, что ему делать. Клек! – по-словенски крикнул Шибрида. – Иди сюда, с дядькой увидишься.

Больше двух десятков лет назад князь Белоозерский приютил у себя и принял в варяжское братство двух братьев. Благо родичей у тех среди варягов было немерено. Да не просто приютил, а отдал за них дочерей своих ближников. Звали их одинаково Сигарами. В честь деда и друга их отца, который вытащил того раненого в доспехах из-под воды. Да только лишь военное счастье переменчиво, не прошло и семи лет, погибли братья в одном из походов морских, только и успели, что сыновей родить да отвезти их разок в родные фьорды.

Но князь Ольбард о своих людях не забыл, поручил воспитание их сыновей своему сыну, младшему четвертому сыну, Вольгу.

Клек легко, привычной походкой по снегу, подбежал к воеводе, будто и не было за ним нескольких сотен степняков.

– Здравствуй, дядька, – махнул он приветственно рукой.

– И тебе не хворать. – Воевода медленно обвел варягов взглядом. – Вижу, в обережники подались?

– Так и есть, работа не дурная, и серебро в кошелях звенит, и славу есть где заработать, – подтвердил Шибрида.

– Про то, как мы от хирда нурманов и без числа всякой чуди отбились, по всем торгам поют, от Белоозера до Олешья. Славят нас и батьку, – прихвастнул Клек.

– А батька кто у вас?

– Великий воин, Воислав Игоревич, он и Святославу-пардусу служил, и кесарю ромейскому, и теперь по морям, считай ярлом сам по себе плавает.

– Что-то я о нем слышал, но так ли уж и сам по себе? – с прищуром спросил Варяжко.

– Он Владимиру присягнул, – не стал отпираться Шибрида, – один за всю ватагу.

– То-то я смотрю, чего это ладья торговая в такое время на Днепре забыла, да еще одна-одинешенька.

– А ты чего, дядька, тут забыл, сторожи рядом, невзначай гридни налетят, – нагло и весело спросил Клек.

– Да тоже вот дельце одно у меня есть, а гридней я не боюсь. Вы-то сами откуда путь держите, небось из самого Царьграда? Спешите куда?

– Спешим мы сам понимаешь куда. В Киев к Владимиру.

– Выходит, стали служить братоубийце. – В словах Варяжко впервые прозвучал укор.

– Не наш это выбор, но наш долг! Воислав сам не хотел присягать Владимиру, но так уж повернулось. Ссора у нас вышла с посадником смоленским. Без рода, изгоями, сам понимаешь: жить трудно. А как по мне, Владимир лучше, чем копченые, – дерзко и смело ответил Шибрида, он свой выбор сделал и поклялся в верности Воиславу и теперь от своего слова не отступится.

– Вот оно как, ну иначе и быть не могло. Владимир умеет гнуть людей под свою руку.

– Владимир нас не гнул, – обидчиво сказал Клек, – мы сами все порешили. Да еще поручение от князя непростое сразу получили! – запальчиво добавил он.

Шибрида укоризненно посмотрел на брата, да тот и сам понял, что сболтнул лишнего.

– Хэх, ну спасибо, племяннички, отлегло у меня от сердца, я-то думаю, Сигаровичи купчиков всяких стерегут, а тут взыграла кровь, нашли себе место достойное за столом. Не товар, значит, Владимиру везете.

– Товар нанимателя нашего, а не князя, а сказать, что везем Владимиру, это значит изменить ему, да…

– Чего уж скрывать, – не выдержал Клек. – И мы лично Владимиру не клялись. Готовься, дядька, князь наш на преславской царевне женится, приезжай в Киев, и тебе место за столом найдется.

– Мне в Киеве только котел с маслом может достаться. А товар, значит, не княжий?

– Нет, если для тебя есть разница. Ты старший в роду, тебе решать, что с нами делать, – отчеканил Шибрида. – Решишь на клинки взять, твоя воля. Но знай, мы поклялись Воиславу и Путяте и будем за них биться. Решишь их кровь пролить, мы с ними рядом ляжем.

– Я княжий воевода, а не тать, – нахмурил брови Варяжко, глаза метнули молнии, ни дать ни взять Перун. – И остаюсь верным своему слову и клятве, а вы… Знаю, со мной уже не пойдете. Да я и не зову, вы вольны выбирать дорогу. Рад только, что снова довелось вас увидеть.

– И мы рады, дядька, – с трудом произнес Клек, ему к горлу подступил ком.

– Так что же, нас отпускаешь, и все? – едва скрывая удивление, спросил Шибрида. – А как же эти? – Кивок на орду.

– А эти у меня вот где, – воевода сжал внушительный кулак. – А ты, никак, решил подарком от них откупиться? – прищурился Варяжко, глядя на тючок, выглядывающий из-под пояса.

– Я от врагов не откупаюсь, а плачу им железом, для копченых самая лучшая цена. Но раз так случилось, прими от нас, от ватаги и Воислава, от Путяты, от всех в общем. В дар!

Варяжко принял сверток, в ослабевшей перевязи мелькнул хвост бобровой шкуры и отрез драгоценной паволоки.

– Добро, принимаю. – Воевода потуже затянул кожу. – Чтобы псов не дразнить, этим все ж таки будет повод сказать, что купцы дань заплатили. Вот отдариться мне вам нечем.

– Жизнь лучший дар.

– Не говори так, Зигфрид, жизнь вы своей силой и храбростью заслужили, успеете еще в Ирий. На вот, держи.

Варяжко сорвал со своей гривны серебряную бляшку, на которой был отчеканен корабль, драккар.

– От меня на память. Носи и не забывай свой род. А теперь… я поведу копченых вниз по течению, а вы гоните вверх. Не поминайте лихом.

– Не забудем!

– Никогда, дядька!

Ответили варяги, и пути родичей разошлись. Варяжко вскочил на коня и невозмутимо, шагом повел его к степнякам, как и положено хану, а не опальному воеводе. А братья-варяги, тоже не спеша, но и не медля, пошли к высокобортной ладье.

– Ну как все прошло? – спросил Воислав.

– Нормально поговорили, жаль, попировать не успеем, – весело ответил Клек.

– Неужто отпустил? – встрял Путята. На льду позади степняки дико завизжали, а потом удаляющийся стук копыт был ответом на вопрос купца.

– Батька, нам дали один день, за него должны как можно дальше уйти, – изложил суть Шибрида.

– Сделаем, – кивнул Воислав.

А что еще им оставалось сделать? Только была одна проблема, стрелы копченых побили двоих из четверых волов и еще несколько лошадей, мясо быстро порубили и уложили в трюм. Вот только впрячься пришлось самим и покатить «Лебедушку» на полозьях, аки по воздуху.

Шли почти без привалов до вечера и всю ночь. Маршрут пролегал вверх по течению, под уклон, так что приходилось непросто, но если удавалось разгоняться, «Лебедушка» сама скользила, силы к ней почти не прилагали.

Наутро княжьи посланцы добрались до притока Днепра реки Рось, близ слияния двух рек была заложена крепость Родня. Та самая, насколько помнил Данила, где держал оборону князь Ярополк от своего брата Владимира.

Там послов встретили со всем уважением, еще до того, как Воислав показал знак от Владимира. Гарнизону в крепости сказали, что неподалеку озоровали печенеги, их ладья наскочила на передовой разъезд, но уйти удалось, не рискнули копченые броситься в погоню по снегу, да еще так близко от Киева.

Посадник крепости в ответ на эти слова покивал, принял к сведению, но по нему было видно, что никаких копченых он искать не будет. Еще не хватало в метель по сугробам шляться, вот если набегут они на городок какой, тогда уж видно будет.

О том, что говорить на Руси, порешили заранее.

– Говорить будем Владимиру, что случилось? – спросил Скорохват.

– Если спрашивать не будут, то ничего не скажем. А гридням скажем, что увидели разъезд, большой десяток печегов, те попытались рыпнуться на нас, но мы ехали вдоль высокого берега, и не вышло у них. Волов вот стрелами побили, а их самих мы отогнали. И Путяте передай, чтобы челядь свою научил язык за зубами держать.

Так и было сделано. Пока отряд набирался сил, Даниле довелось побродить по городу. По идее, это та самая крепость, в которой прятался… кхм… то есть держал осаду Ярополк от своего старшего брата. Изнутри это был городок как городок, не сказать чтобы очень маленький, но даже в далеком Олешье жило больше народу. Это был так, скорее форпост на границе с дикой степью, где большую часть населения составлял собственно военный гарнизон. Данила осмотрел стены изнутри, его впустили даже в кремль города, на первый этаж. Но вот представить, что здесь жил князь, что здесь творилась история, не получалось. Терем как терем, тоже не слишком дорого отделанный, вместо ковров шкуры, вместо алебастровых светильников – лучины и жировые плошки. Наверно, Молодцов просто привык к таким домам, и он сам стал частью истории. А ведь история здесь точно творилась, в этом кремле жил предатель Блуд, князь Ярополк со своей беременной женой Анастасией. Вроде как она здесь и родила княжича Святополка. А с ней и даже со Святополком Данила вполне может встретиться.

«А что, было бы круто, – подумал Молодцов. И тут же как бы другой голос сказал: – Тебе о другой женщине думать надо. И то верно», – с укором согласился Данила.

Улада ждет его в Киеве, а после будет свадьба, а потом… все опять повисало в неизвестности. Наверно, поэтому Данилу и тянет рассуждать о всяких отвлеченных материях. В Родне вот не получалось приобщиться к истории, а поговорить с кем-то из гриди на интересующие его темы у Данилы не выходило.

Воины не горели желанием рассказывать, что случилось здесь около десяти лет назад. Оно и понятно, была осада, скучная, почти без битв, а главное, с одной стороны обложили город нурманы и свеи, викинги, словом, а в городе голодали, получается, что свои, гридни Руси. Данила доподлинно знал, что эту осаду выдержали вместе с Варяжко братья Шибрида и Клек, но они тоже ни слова об этом не обмолвились. Не из-за страха перед Владимиром, а потому что гордиться нечем. Что рассказывать, как их нурманы в городе зажали, как они голодали почти год, как потом Ярополк доверился Владимиру. Народу, говорят, простого погибло очень много в Родне. Поэтому кругом в основном одни воины, тоже гридни: нурманы и словене, касоги и хузары. Все Владимировы, службу несут, а о том, что было, не вспоминают. Ну и пируют еще; судя по залу при входе в терем, пиры тут частое явление.

Отъезду в Киев предшествовала веселая встреча; в Родню сквозь ворота въехал большой санный обоз с продуктами. Командовал всем веселый румяный толстячок купец, который вдобавок приходился дальним родственником Путяте. Все-таки город медленно, но уверенно возрождался, и ему еще предстоит свою роль сыграть в истории. Путята отметил встречу с родичем по кружке пенной браги, после сам взобрался на ладью, и его корабль вместе с обережниками и отрядом из Родни двинулся проходить последние поприща перед Киевом.

Глава 5

Княжий посол

Данила не заметил перемен в местности, одни и те же леса и поля, засыпанные снегом, изредка встречались укрепленные городки. Снег на Днепре был хорошо наезжен, колеи рассыпались по самым разным направлениям, прямо как рельсы. Вот только попутчики особо не встречались. Чаще попадались рыбаки, которые вытягивали сети с рыбой… из-подо льда. Такие неводы ставили обычно в конце осени по тонкому льду и чуть ли не всю зиму с них кормились. Рыбалка с удочкой здесь не очень в почете, одинокий охотник или их компания может тягать такой снастью рыбу себе в котел, но чтобы деревню прокормить, нужна сеть. Времени на то, чтобы посидеть в лодке, успокоить нервы, приобщиться к мирозданию, тут нет, голод всегда рядом.

Смерды, ловившие рыбу (а это, было ясно, нижнее сословие, знать охотится на лесное зверье или с соколами на птиц), если надо было, уступали дорогу, а если нет, то работать не прекращали, эка невидаль, корабль на полозьях тащат, а вокруг гридни конные, что они, воинов княжьих не видели?

Данила преспокойно бездельничал, лежал на скамье, любовался окрестным видом, пока из притока Днепра, прямо как с второстепенной дороги на автостраду, не выскочил караван аж из трех судов. Небольших, много меньше «Лебедушки», тоже на полозьях, но больно шустрых, едва не столкнулись с сопровождающими гриднями, круто повернули и погнали как можно быстрее дальше по течению. Молодцову стало интересно, куда это они так спешат. Он встал, оглянулся, увидел еще пару корабликов, один сзади, другой по левую руку (Днепр широк, все-таки всем места хватает), посмотрел, куда же они так спешат, и увидел знакомую кручину холма, берег которого, как муравейник ствол дерева, облепили посады, а самую вершину, окаймляла крепостная стена, а за ней кремль, детинец и капище!

Вот он, Киев, добрались!

Внутри стало как-то одновременно легко и пусто. Их путешествие окончилось, они вернулись, выполнили княжье задание и остались живы. Данила смотрел расширенными глазами на приближающийся Киев и не знал, что и делать. Клек, оказавшийся рядом с ним, не стал тормошить друга, только похлопал его по плечу.

Тем временем экипаж «Лебедушки», все еще не до конца веря своим глазам, собирался на носу, чтобы поглазеть на стольный град Владимиров.

И тут… волчий вой заставил Данилу вздрогнуть, это батька нашел правильный способ поприветствовать киевлян, варягов и гридь, живущую в городе. Ему вторили братья-варяги, а остальной экипаж, включая Данилу, просто принялся радостно орать что есть мочи. Возвещая Киеву, они вернулись. Они дома!

* * *

Пристань Киева еще не была забита кораблями, но суета, предшествующая отправке весной богатых караванов на юг, по большой воде, уже начинала набирать обороты. У коротких пирсов швартовали корабли с грузом, все так же на полозьях, а то и просто подкатывали сани и прямо на месте начинали сбывать товар. На эти же корабли и сани грузчики складывали уже купленные вещи, и купцы расходились по своим делам. Совсем рядом слышался постоянный стук топоров, это в сухих доках прямо на причалах ладили и доводили до ума ладьи, готовя их к дальнему плаванию.

Понятно, среди всего этого столпотворения сновали продавцы всякой снеди, полезных безделушек и просто проходимцы. Почти на самом берегу у кромки льда возник самый настоящий рынок. Путята только и ждал момента, чтобы оказаться среди этих богатых и суетливых горожан.

Далеко не худенький купец одним из первых спрыгнул на причал и почти сразу попал в объятия своих коллег по опасной профессии. Те увлекли его за собой отмечать встречу. Данила тоже десантировался вместе с обережниками, несколько минут не зная куда себя деть. Потом на корабль поставили сходни, по ним шустро забегали грузчики, а знакомый, чуть хриплый голос Шибриды позвал:

– Пойдем, Молодец, выпьем пива и восславим богов в честь окончания славной дороги.

И вся ватага пошла вверх по холму, по утоптанной снежной дорожке, присыпанной песочком. Данила начал привыкать к царящему вокруг столпотворению, от которого довольно-таки отвык за время путешествия. Прямо одичал, все братья по палубе да городки-крепости. Снующие везде люди скоро стали привычными, более того, они сторонились вооруженного отряда. Молодцов ощутил свою важность и исключительность, даже плечи чуток расправил и заодно вспомнил дорогу. Они идут на подворье Словенской торговой сотни, торговой корпорации одного из концов-кварталов славного города Новгорода. А там… там ждет его Улада. Нет, он, конечно, о ней не забыл, приготовил подарки и все такое, но вот что сказать, когда увидит ее, в голову не приходило. Сердце забилось, как у юноши, перед первым свиданием. Да, по сути, так оно и было. Данила впервые встречает Уладу как свою невесту. Он сам не заметил, как на лице у него заиграла улыбка, перед тем как распахнулись ворота Словенского подворья.

Створки распахнулись, и воинам предстал внутренний двор торговой крепости. По раскисшей земле, присыпанной соломой, неторопливо бродили куры и гуси, почти так же важно шагали уважаемые купцы в разноцветных сапогах, подоткнув полы дорогих кафтанов себе за пояс, чтобы не заляпать грязью. В загонах мемекал и мычал скот, раздавался привычный стук топоров: несколько рабочих ладили коньки на крышах, другие что-то строгали и тесали на широких столах у стен, женщины непрерывно что-то мяли и толкли в ступках, таскали корзины, ощипывали гусей, приятелей тех, кто пока разгуливал по двору. Совсем пацанва задавала корм скотине, убирала навоз и по-всякому помогала взрослым.

Работа кипела, никто не бездельничал, причем все из рабочих были одеты в хорошую одежду, не шелк, естественно, но из хорошо сделанного льна и шкур, у доброй половины (мужского состава, конечно) висели гривны на шеях, что тоже говорит понимающему человеку об уровне и достатке торговой сотни, раз у них работают не холопы, а свободный люд.

Кто подумает, что несолидно это, сотенные купцы к кесарям да князьям плавают, а тут козы, куры, тот ничего не понимает в жизни: богатство нужно всем показывать, чтобы каждый понимал, как у тебя дела идут, а куры и гуси именно тот самый достаток, который под ногами бегает и не у каждого есть, кстати. Да и удобно это, подхватил, шею свернул, и вот тебе обед, и еще молока тебе парного из-под козы привезли.

Челядь и свободные люди были так увлечены работой, что на обережников поначалу не обратили внимания, ну скрипят ворота и скрипят. Купеческие охранники не удивились, но и шагу не сделали, пока один старенький дедок не выпрямился, опираясь на клюку, толкнул какую-то бабу, и та взвизгнула не хуже сирены. Тут уж все побросали свои дела, признали: свои приехали!

Из высокого терема, который вплотную примыкал к хлевам и загонам, немедленно высыпало еще больше народа. Данила Уладу не сразу узнал, теперь она ходила как замужняя женщина, носила платок и полностью убирала волосы под него. И вдруг Молодцов увидел: знакомая фигура, лицо, платок, который вместе купили на рынке осенью. И глаза карие, счастливые, влажные, будто ожидающие чего-то.

– Улада!!! – Данила схватил в объятия свою невесту.

Прижал к себе тело нежное, трепетное, волнующее даже сквозь одежду. Данила ощутил ее запах, такой родной, такой привычный. Он вцепился пальцами в ее платье, во все эти сарафаны, свитки, рубахи в несколько слоев, захотелось сорвать эти тряпки и этот платок, плевать на дорогущий шелк, увидеть ее русые волосы, зарыться в них носом и дышать, дышать…

Как же он, оказывается, соскучился, только сейчас понял.

– Эй, похоже, нам не ждать сегодня Молодца на пиру, – басовито посмеиваясь, заявил Шибрида.

Шутник, сам-то сразу двоих служанок с подворья обнимает, тоже пировать сегодня вечером не собирается. Ну и хорошо, а то Данила уже переживал, что ему придется с Уладой расстаться и ждать, пока всеобщая попойка закончится.

– Пойдем, – тихо сказал он.

Улада улыбнулась и потянула его за собой в терем.

* * *

Они лежали, обнявшись, на тюфяках, набитых шерстью, которые теперь промокли от пота. Улада, после всего, принялась весело щебетать о каких-то хозяйственных делах. Жена здесь что-то вроде завхоза, на ней забота обо всем имуществе мужчины, а это само собой требует отчета. Но Данила не обычный мужчина, ему все эти дела как-то были неинтересны, главное, что серебра, которое он оставил своей невесте, хватило на все дела, а если его стало больше, так еще лучше. Улада скоро уловила это и замолчала.

Еще, что пришлось не очень по душе Даниле, Улада во время этого разговора не была настоящей, она хотела казаться какой-то другой, Молодцову это не нравилось, он встретил ее куртизанкой в Новгородском борделе и после долгих приключений сделал своей невестой. Улада прочувствовала и этот момент и в какой-то миг стала другой, той самой Уладой, которой Данила предложил выйти замуж.

– Ты другой, не такой, как все, – сказала всем очевидную вещь девушка, но она умела это говорить так, что Молодцов ощущал гордость от этих слов, а не как обычно ущербность и слабость.

– Я знаю, – сонно ответил Данила.

– Тебе что-то не понравилось, что сделала, может…

Нет, ну настоящий детектор лжи, ничего от нее не скроешь.

– Все нормально, с чего ты взяла?

– Мне показалось, ты был не рад мне как жене.

Улада вдруг приподнялась на руках, отчего стали видны ее прекрасные груди, но через пару секунд Данила перевел взгляд на глаза. Действительно чарующие, темно-карие, с зеленой кантой. Все так же, не отводя взгляда, Улада спросила:

– Ты все еще хочешь взять меня в жены?

– Конечно, хочу! – На лице у Данилы сама собой выплыла глуповатая улыбка.

Улада помолчала немного, не отводя взгляда, потом тихо ответила:

– Хорошо.

Она положила голову Молодцову на колени, уютно устроилась, как кошечка, и была права. Сейчас им обоим было хорошо. Данила гладил ее по голове, слушал ее дыхание и думал… а ни о чем он не думал, он просто хотел, чтобы так продолжалось как можно дольше.

Поутру Молодцов спустился в зал на первый этаж, где готовилось долгожданное пиршество. Длинный, только отскобленный стол уставляли яствами, в зал вносили такие же ошкуренные добела скамьи, на пол сыпали свежую солому. Все как полагается.

Столов было несколько, для важных купцов и воинов – повыше и даже покрытых чем-то вроде скатерти, для остальных – пониже, без всяких украшений; женщины, жены уважаемых людей, с ними Улада, сели за отдельным столом. Простой люд и челядь ели на улице.

Даниле такой обычай не нравился, хотелось вкушать яства, и чтобы рядом была любимая девушка, которую можно приобнять при случае, чтобы два удовольствия сразу. Ну и похвастаться, конечно, не без этого, на взгляд Молодцова, его невеста была самая красивая из всех местных дам и одета не хуже.

С другой стороны, их ватагу усадили вперемешку с другими обережниками напротив, и когда был произнесен первый тост и все отдали положенную долю богам, гости начали безудержный процесс поглощения пищи. У Данилы из-под руки вырвали сочный расстегай, здоровенный детина рядом лил в набитый рот брагу прямо из кувшина, так что напиток стекал двумя ручьями по бороде.

Нет, все-таки обычаи здесь придуманы не просто так. Уладе явно было не место в такой компании.

А вот Путята среди своих коллег по опасному ремеслу смотрелся как надо: шапка, настоящая папаха, кафтан, гривна золотая. Только наниматель Данилы явно мучился похмельем и на еду практически не налегал. Данила же после ночных разговоров был голоден как волк, поэтому, беря пример с окружающих, не чинясь, он схватил со стола круглый хлеб размером с широкое блюдце, откусил, а это оказался пирог с мясом и луком. Запил все это из кувшина перестоявшим морсом, ну или недостоявшейся брагой, и сразу потянулся к горшку, доверху набитому яйцами.

Большинство гостей усиленно работали челюстями, перемалывая дармовое угощение. Где-то в углу что-то забренькало, затренькало, наверное, что-то вроде музыкального сопровождения, но публика им сегодня попалась неблагодарная, да и талант артистов не впечатлял.

На столах время от времени меняли блюда, которые довольно быстро пустели, но щедрость хозяев все-таки уверенно побеждала голод гостей, и вскоре пир начал переходить из стадии «схватить что-нибудь и сожрать» в «а неплохо что-нибудь спеть».

Данила напиться здешней сладковатой брагой мог с трудом, поэтому продолжал налегать на еду, местные песни и былины он все равно запомнить не мог. Это вон Шибрида запросто мог выдать рифмованную сагу из десятков строф на другом языке. Да еще прочитать ее красиво или спеть, так что, даже не поняв смысла, до души проберет.

Этот варяг как раз и подошел к Молодцову, когда тот, перегнувшись через стол, отпиливал внушительный кусок от груди гуся.

– Тебя батька зовет, – сказал он, нагнувшись к самому уху, чтобы не перекрикивать шум.

– Да? Сейчас бегу.

– Да не торопись, – вальяжно ответил Шибрида, – радуйся, пируй. Мясо доешь.

Сам он приложился к кружке с пенным пивом. Так они и пошли, один с пивом, другой с куском мяса. Впрочем, гусятину Данила по пути доел, пока Шибрида вывел его на улицу, где дышал свежим воздухом Воислав.

– Привел, как и сказал, батька.

– Хорошо, – ответил Воислав. – Иди, но на пиво не налегай, помни, вечером мы с тобой уезжаем. – Шибрида с достоинством кивнул. – Ну, что, Молодец, говорить можешь, я вижу, ты к хмелю дюже крепок. – Данила скромно промолчал. – Да ладно, не зардейся, обычно эта привычка у старших мужей появляется, а у вас, я смотрю, и среди молодых в чести.

Молодцов не отвечал, что ему еще говорить, тем более батька все верно понял про алкоголь.

– Ладно, не будем пустословить, – видя смущение своего человека, сменил тему Воислав. – То, что мы про Владимира обсуждали, помнишь?

– Про князя? Да, не забыл. Нужно идти, я готов! – Данила даже выпрямился, как будто по стойке «смирно».

– Охолонь, – осадил его батька, – князь на полюдье все еще, там задержится, сам знаешь. Пиры, ловитвы. Владимир это дело любит. К марту обернется, как раз когда будут караваны на юг. Но я тобой обо всем заранее хотел поговорить. Потому что после времени может не быть, сам видишь, мы уезжаем. – Данила не успел спросить куда, а батька продолжал: – Помни, не просто тебя к князю с собой возьму. Я и расскажу ему все о том, как помог всем нам, как в Академию пробрался, как жизнью рисковал и как лихо у тебя все получилось.

– Так уж и лихо…

– Не спорь, – одернул Воислав. – Владимиру это может понравиться, и он предложит тебе ему служить.

– Но, батька, ты же уже присягнул ему.

– Присягнул ему только я один, за всю ватагу, а я говорю тебе о личной присяге, – терпеливо растолковал все своему олуху-ученику Воислав. – Да и, честно скажу, у меня был уговор с Добрыней. Так что как исполню я княжье поручение, то больше ему служить не буду.

– Как это? – У Данилы не укладывалось, как это можно перестать служить не кому-нибудь, а князю Киева. – Ты что же, обратно обережником станешь?

– Да нет, земля мне обещана, на ней и осяду.

– Ты? Да как же это? – Теперь Воислав совсем огорошил Данилу.

– Ты молод, еще не понимаешь, что устать можно и от битв, и от дальних стран, и от приключений. И оказывается, все, что ты искал, было совсем рядом, достаточно руку протянуть. Но не переживай, Даниил, – батька положил ему руки на плечи, встряхнул, – ты всегда будешь званым гостем в моем поместье.

Воислав улыбнулся, и Данила тоже.

– А по Владимиру сам решай, как быть. Твоя жизнь. Но я тебя вообще учить поклялся, если не забыл.

– Ага, мне за мечом сходить, обоерукий бой покажете? – загорелся Молодцов.

– Оружием ты недурно владеешь, научишься еще лучше, если захочешь, будет у кого. Я про другое. Мы с Шибридой и Клеком уезжаем тризну по Вуефасту справить, как раз к приезду князя должны вернуться. Старшим над ватагой я оставляю Скорохвата, у вас тут дела будут в Киеве, а одесную от него будешь сидеть ты. Я уже все решил, а ватага поддержит.

– Что? Но я… есть же Будим, другие обережники опытнее, почему я? – Блин, чтобы третий раз удивиться за разговор, такого с Данилой давно не бывало.

– Подумай, Даниил, ты в этом неплох. А сейчас иди пируй, но помни, с завтрашнего дня за все, что случится с ватагой, я спрошу с тебя и со Скорохвата.

Воислав стиснул загривок Данилы железными пальцами и, почти не прилагая усилий, отвел его в пиршественную, там легким хлопком в спину, выбившим весь воздух из груди, напутствовал его праздновать. Молодцов поплелся к своему месту, но на полпути его перехватил Скорохват.

– Садись вон туда, – добродушно сказал он.

Данила уместился и оказался слева от Скорохвата, с его левой стороны довольно лыбился Будим, наливал ему брагу в кубок.

– Пей, твое здоровье, – сказал новгородец, обнимая друга за шею.

Только на следующий день Данила понял, что все это значило.

Воислав, как и сказал, ускакал вместе с братьями-варягами в неизвестное место отправлять свои религиозные надобности. Молодцов давно уже перестал удивляться, как в Воиславе уживаются одновременно варяг и христианин. Проспал Данила до полудня следующего дня; как и другие гости, он провалялся на постели, брага и пиво все-таки оказались достаточно хмельными. Поэтому вышло так, что Молодцов пришел в себя только к вечеру и с чистой совестью остаток суток мог провести с Уладой.

Комнату им выделили на подворье не то чтобы большую, зато богато обставленную, с мебелью, кроме кровати и стульев, еще сундук, куда можно складывать вещи, на стенах и на полу были уложены шкуры. Комнатка располагалась под самой крышей, так что потолок был скошен, но главным плюсом этого помещения и всего подворья было то, что окна в жилых помещениях были заставлены не ставнями, не мутными бычьими пузырями, а слюдяными пластинами, через которые вполне сносно проникал свет. Стоили такие пластины чудовищно дорого, за одно такое окошко можно было несколько деревень купить со всеми жителями и скотным двором. Общую стоимость всего такого остекления даже представить было страшно. Конечно, сам оконный проем был маленьким (Данила, вытянув руки, с трудом протиснулся бы в нем), да еще перехваченный двумя толстыми рейками, чтобы в нем умещались четыре слюдяные пластинки. Разглядеть сквозь них, что происходит на улице, было невозможно, но свет от заходящего солнца сквозь проникал мягкий, рассеянный. Его вполне хватало, чтобы Данила видел танцующую Уладу. Танцевала она по его просьбе, одежды на ней не было, зачем? Исполняла она, должно быть, какой-то восточный танец, хореографическую ценность Молодцов не брался оценить, главное, этот танец предназначался только ему. Улада и правда потрясающе владела своим телом, превосходно двигала бедрами, гармонично составляла руками какие-то жесты, выбрасывала ноги. Самое интересное, в этом танце не было ничего возбуждающего, просто красивая девушка красиво танцует, правда, без одежды, и что?

Данила понял, что за всеми этими движениями кроется какой-то смысл, но понять его не смог. Он никогда не был силен в балете. Замерев на пару ударов сердца в позе со сведенными над головой руками, Улада громко выдохнула, вся мокрая от пота и довольная, с улыбкой упала на кровать. В объятия к Даниле. Тот погладил ее по пушистым русым волосам.

– Тебе понравилось? – спросила девушка.

– Очень. Так красиво, это непростой танец, так ведь?

– Ты заметил, – Улада положила голову Молодцову на колени, – да, он особенный. Я никогда его не танцевала… в доме удовольствий.

– Правильно, – Данила сделал вид, что не заметил ее смущения, – он не для этого предназначен.

Девушка опять на него задумчиво посмотрела.

– Знаешь, кому бы другому я этого не сказала, он бы меня за это ударил, но… мне иногда кажется, ты похож на женщину.

– Вот это новость. – Данила не обиделся, он захохотал. – А почему, можно узнать?

– Ты иногда видишь и чувствуешь то, что не положено мужчине.

– Кем не положено?

– Богами.

Данила фыркнул.

– Есть вещуны и иные ведающие люди, но ты не такой. Ты другой, – в очередной раз сказала девушка. – Поэтому ты обратил внимание на меня, тогда в Новгороде, понял, что я доношу боярину на других.

Улада опять потерлась щекой, как кошечка, словно заглаживала вину перед хозяином или боялась, что Данила обидится.

– А тот боярин, что же, он тоже был другой?

– Нет, что ты, он у ромеев это подглядел. Они горазды на всякие выдумки.

– Тогда ромеи, выходит, другие?

– Нет, не знаю, как объяснить… Ты внимательный, заботливый, обращаешь внимание на то, на что мужчины обычно и глаз не бросят. А ромеи, они хитрые и злые, только о себе думают и мошне своей. – Данила хмыкнул про себя после такой характеристики. – А ты такой… чуткий, но к простым людям.

– А другие, значит, не чуткие.

– Чуткие, – всерьез сказала Улада, – но к другому; бывает, воин лежит в постели, и думаешь, тебе ничего не стоит ему горло перехватить, но стоит к ножу потянуться, он сразу зашевелится, а если за рукоять схватить, так сразу и проснется. – Теперь Молодцов внимательно слушал, не перебивая. – А иной взглянет раз на тебя и все про тебя поймет, как батька твой Воислав, к примеру. У тебя же к простым, вроде бы незаметным вещам внимание есть. Понимаешь?

– Вроде бы… – Данила задумчиво почесал за ухом.

– А еще ты добрый. – Улада обхватила его шею, подтянулась, поцеловала долго в губы.

– Ну всего захвалила, – ответил Молодцов, смакуя вкус девушки на языке. – Ладно, я отлучусь ненадолго, сейчас вернусь.

Не успел он слезть с кровати, как Улада подала ему сапоги.

– Спасибо, – рассеянно сказал он, надевая обувь.

Как был, в одних штанах и с голым торсом, вышел на морозный воздух. Вдохнул! Ах, хорошо все-таки, что в домах топят по-черному, заметно и непривычно для него, особенно на улице.

Налюбовавшись на красный шар солнца, заходящий в забор подворья, Молодцов, похрустывая снежком, подошел к бочке, из которой поили скот, разбил на ней лед и несколько раз ополоснулся.

Бррр… вот теперь стало совсем хорошо, Данила побежал обратно, как заяц в брачный период, прыгая через две ступеньки, в теплые объятия своей любимой.

– А вот и я, – поздоровался, по давнишней привычке наступил носком одного сапога на пятку другого, разуваясь. Нисколько не заботясь при этом о сохранности обуви, которая тут стоила огромных денег, даже дороже одежды, потому что все стоящие сапоги проклеивали драгоценным рыбьим клеем, да еще несколькими сортами, прямо как боевые луки.

– Ну ты что, Даниил? – добродушно укорила его Улада, сама непосредственность; она опять опустилась на колени и сняла второй сапог.

– Улада, а ты чего? – в свою очередь, спросил Молодцов.

– Ну я же тебе почти жена, а жена должна снимать с мужа сапоги, как иначе.

– Ой, родная, ну что за… – он чуть не сказал, «Средневековье», – такие обычаи. Ты моя невеста, и мне не важно, чтобы мне что-то там снимала. – Данила поднял Уладу под плечи, а потом легко взял на руки, отнес на их ложе. – Ну что, договорились?

Девушка опять молчала, ох, ну кто их поймет.

– Что не так, ладушка моя?

– Ты не хочешь, чтобы я тебе была как настоящая жена, да?

– Что, ну вот с чего ты взяла, что я не хочу, чтобы сапоги мне снимала?

Молчание.

– Ой, ну ладно, снимай что хочешь, я не против.

– Даниил, я видела таких мужчин, они хотят, чтобы у них были жены, но как бы и не жены. Они только и думают, как погулять на капищах Волоха. – Девушка старательно прятала взгляд, а Данила не понял, что она имеет в виду. – И жен своих на праздниках отдают просто так, потому что им так нравится. – Теперь Молодцов въехал. – И теперь ты, Даниил, ты знаешь, кем я была раньше, ты сделал меня своей невестой, а теперь не хочешь…

Молодцов ласково взял ее за подбородок и повернул очаровательное личико к себе.

– Ты моя, – сказал он, глядя в глаза Уладе. – Мне плевать, кем ты была раньше, плевать на обычаи. Я полюбил тебя и взял с собой потому, что ты была добрая, ласковая и искренняя. Только это для меня важно. Только ты и я. Все!

Данила обнял, Улада уткнулась носиком в его шею, глаза ее были влажные.

– Хорошо, Молодец, пусть так, я тебе верю.

Данила крепче сжал объятия, потому что он не соврал, но вспомнил ту, которая ему первой помогла бескорыстно.

В комнату к ним без стука, не чинясь, вошел Скорохват. На дворе стояло даже уже не утро, и народ во дворе работал вовсю. В поступке южанина не было ни наглости, ни оскорбления, здесь просто по-другому относятся к обнаженному телу; вот если бы Скорохват с Улады платок сбил, тогда да, за это можно запросто на поединок вызвать.

– Вставай, Даниил, надевай броню, внизу тебя жду.

– А что такое? Копченые, биться идем?

– Нет, рядиться с другими сотнями.

Рядиться – это торговаться, похоже, намечаются деловые переговоры, а это статусное мероприятие, в котором обережники будут играть роль силовой и моральной поддержки. Ведь как здесь считается: если у тебя охрана не лохи, в хорошей броне и при дорогом оружии, значит, и ты парень непростой, к тебе стоит прислушаться. Скорохват только подтвердил эти мысли:

– И оденься покрасивее!

Покрасивее – это значит напялить на себя почти весь набор драгоценностей, что у тебя имеется.

– Как скажешь! – потягиваясь и одновременно разминаясь, ответил Данила.

Улада и здесь не осталась в стороне, подала ему поддоспешную куртку и помогала облачаться, тоже не абы как, с пониманием, какие шнурки куда продеваются.

Закончив с броней, Данила навесил себе на руки пару браслетов и кольца на пальцы, которые у него накопились за время его приключений. Или Улада их заработала, трудясь в поте лица на подворье купцов. Ну и в завершение Молодцов надел на шею серебряную гривну, круг из переплетенной драгоценной проволоки.

– Подожди, – попросила Улада, убежала к сундуку, достала из его недр платок ярко-красного цвета и повязала его Даниле повыше гривны. По ощущениям, из дорогой ткани, может, даже шелк, одна из разновидностей, которые Молодцов, к своему позору, так и не научился различать.

– Спасибо.

– Так лучше. Иди и будь осторожен. – Улада чмокнула напоследок Данилу в щеку.

– Ну что, какой распорядок? Действительно заруба какая-то может случиться? – спросил Данила у Скорохвата уже во дворе, обережная ватага еще подтягивалась, не у всех есть очаровательная невеста, которая поможет облачиться.

– Вряд ли. Здесь всех закон князя охраняет.

– А броня тогда зачем?

– Всякое бывает, сам не знаешь, что ли? Так что это, держи ухо востро и в случае чего помни, за тобой сотня стоит, они заплатят виру за кровь, но лучше без этого обойтись.

– Понятно, а что делать-то я должен?

– Стоять, грозно смотреть, не пить и не есть, даже если предложат. Это батька наш приказал, он этот обычай от ромеев привез, ну и у нас в сотне так повелось. А дальше, если прикажут бить, бей, или кто на купцов рыпнется, тоже руби. Другое дело, если видишь человек пьяный и не опасный, долбани плашмя мечом. Не маленький, понимаешь.

– Еще как, это все?

– И еще смотри, чтобы наши чего не набедокурили; не забыл, мы за них перед батькой отвечаем.

– Помню, все сделаем как надо. Воислав еще нас похвалит.

– Тогда добро, все, что ли, собрались? Давайте к воротам, поровну людей пойдет впереди и сзади. В середке купеческий голова поедет с приказчиками.

– А его самого недолго ждать? – озаботился Будим.

И впрямь, где наниматель-то?

– Вон он в конюшне, на коня пытается влезть, а ты, Будим, иди первым, коль так торопишься.

Новгородец только кивнул, соглашаясь; первым пробовать на глубину лужи и снег киевской слякоти особая почесть.

– А к кому идем-то на встречу? – осторожно спросил Данила.

– А тебе не все ли равно? – с усмешкой ответил Скорохват и тут же добавил уверенно: – Не переживай, торговых гостей боярина Серегея не будет.

Да, Молодцову было не все равно, имелся у него один заочный конфликт с крутым местным боярином Серегеем. Приказчики этого боярина, в самом начале приключений Молодцова, продали его как негодного раба варягам для жертвоприношения.

Данила, понятно, сбежал, но затаил крепкую обиду на этого боярина, который к тому же оказался христианином. Прошлой осенью Молодцову даже удалось поговорить с тем самым, что его продал приказчикам, с помощью варягов. Он, конечно, соблюл все предосторожности, чтобы этот жирный урод его не узнал, но как наказать купчишку, так и не придумал. Не убивать же его все-таки? Тем более вон как судьба вывернулась, а уйти просто так Данила не мог. Вот наговорил купчишке разное, чтобы тот передал хозяину своему, мол, держит на тебя обиду боярин, христианин, которого ты язычникам на капище продал, ходи, боярин, да бойся.

Сам боярин Серегей наверняка расхохотался, когда услышал эту угрозу, если приказчик ему ее вообще передал, а не решил притвориться, что ничего не было. Врагов у такого знатного человека пруд пруди, одним больше, одним меньше. Да плевать, тем более на такого врага, который даже не убил человека за оскорбление.

В итоге наплодил врагов Данила и решил про все забыть. У него своих забот полно, так что боярин Серегей отошел на самый дальний план. Лишь бы из-за своего длинного языка проблем не нажить себе и ватаге.

Клиент обережников, наконец, справился со стременами и седлом и важно выехал из конюшни. Ватага разделилась поровну, Скорохват встал впереди лошади охраняемого лица, Молодцов сзади, таким вот построением купеческая ватага вышла из ворот Словенской сотни.

Переговоры прошли обыденно, кому-то они могли даже показаться скучными. Ни драк, ни наездов с понтами, ни девок и выпивки, одна торговля; кроме того, разговор шел сплошь на специфических терминах, в которых Данила мало что смыслил. Вроде:

«Столько-то ногат отдаю за осьмушку китового жира».

«Не по ладу, сбавляй на полчетверти или накинь еще китового уса на полпуда».

И все примерно в таком же духе. Вот только скучным Молодцов разговор назвать не рискнул, он уже присутствовал на подобных переговорах, когда работал в фирме отца, в далекой современности, но и тогда его больше интересовал не разговор, а люди, как они ведут себя. Ведь на торгах и переговорах знание предмета важно, но второстепенно, главное, характер, внутренний стержень и как себя подаешь.

А здесь ситуация была еще круче, потому что в этом времени трусливый или слабохарактерный человек ни за что бы не стал купцом. Купец – это очень опасная профессия, когда тебя могут прирезать не только разбойники, но и сильные мира сего, деньги ведь всем нужны. А против князей или ханов никакая обережная ватага не поможет, поэтому купцу кроме храбрости нужен еще и ум, чтобы смело вещать в лицо правителю: «Убьешь меня, убытки считать замучаешься». И ведь могут убивать, наплевав на все убытки и угрозы: «Чего этот торгаш мне, гордому воину, указывает?» Правда, такие недалекие правители долго не правили.

При этом купцов заслуженно уважали, потому что во многом благодаря их труду соединялись между собой далекие страны с богатыми городами и вращались гигантские шестерни мировой торговли.

И вот такие люди пытались перебороть, обхитрить, задавить авторитетом друг друга на глазах у Данилы. За такой бесценный урок Данила был безмерно благодарен батьке Воиславу, столь важная наука пригодится хоть где: хоть в Средневековье, хоть в самом развитом будущем.

Данила изо всех сил старался понять игру, которую ведут за столом, при этом не забывал поглядывать на своих обережников, они же вроде теперь его подопечные. Охранники вели себя спокойно. Будим, которого взяли с собой к столу, внимательно слушал, хотя вида старался не показывать. Остальные дежурившие у двери откровенно скучали.

Переговоры закончились ничем, высокие стороны сошлись, что на пустой желудок ничего путного не решить, и решили перекусить. Мда… если это так можно назвать. Оппонент купца Словенской сотни за один присест съел почти целого гуся и запил это все объемистым кувшином вина. Девки, разносившие угощение, подмигивали и усердно намекали на возможное продолжение вечера. Данила остался холоден и к девкам. Причем прежде чем принять окончательное решение, Скорохват переглянулся с Молодцовым. Они поняли друг друга без слов, но то, что с ним посоветовались, польстило молодому обережнику.

Проболтав до вечера, купцы так ни о чем и не договорились, решили встретиться на следующий день, но это ватаги уже не касалось, завтра дежурила другая смена. Так они менялись через сутки, пока не прошла неделя.

Данила с охранниками сопровождал купцов, смотрел и учился. Как представлять себя, как задавать вопросы и уходить от них, как поймать оппонента за язык и при всем при этом, кто бы что ни думал, искать компромисс.

На коллег по опасной профессии Молодцов и Скорохват почти не обращали внимания, тем более, как правило, большинство из них были прикинуты заметно хуже, чем обережники Воислава. Только один раз Даниле попался наглый охранник, из скандинавов, видимо, с длинной рыжей бородой, который с ходу принялся сверлить его неприятным взглядом. Молодцову это надоело, и в конце концов он ответил, но бодаться взглядами не стал. Вместо этого спокойно посмотрел на викинга, но не прямо на него, а как бы сквозь, в точку за его спиной. И продолжил так смотреть без малейшего вызова. Викинг терпел минут пять, после чего не выдержал, засопел, чтобы что-то сказать, и был тут же одернут своим нанимателем. Тогда он принялся подчеркнуто игнорировать Молодцова, что того полностью устраивало.

Встречались обережники и с людьми боярина Серегея, что немудрено, у того торговые дела по всему Киеву, целая паутина, и караваны во все стороны света ходят, богат, как падишах какой-то, и чего Владимир его не прижмет? Но после встречи никаких последствий для Молодцова не было, он был этому, честно говоря, рад. Мстить больше не хотелось, более того, прошлогодний поступок с запугиванием купца казался мальчишеством, все равно он ничего изменить не сможет, а учить вере и добродетели крутого киевского боярина… Нет уж, пусть кто-нибудь другой этим занимается.

И все-таки такие вот выходы в высшее общество привели к одной очень удачной встрече, которая имела для Молодцова свои последствия.

На одной из встреч, где Данила был сопровождающим, среди обережников противной стороны снова присутствовали скандинавы. Молодцов сначала не обратил на них особого внимания, больше смотрел на доспехи и оружие, а тут пригляделся… и увидел знакомое лицо: выдубленная соленой водой кожа, голубые глаза, спрятанные глубоко под бровями, по виду чистый головорез. Свиди или Свидко Акула, гость не откуда-нибудь, а из далекой Исландии. Только Свиди был не простым викингом или купеческим охранником, он был крещен и даже со своим другом, крутым воином Торвальдом Путешественником, плавал крестить земляков, правда, из этой затеи мало что вышло.

В прошлом году они дважды встречались при интересных обстоятельствах и подружились, христианам среди язычников всегда найдется о чем поговорить. И теперь вот Свиди стоит перед Данилой. Он встретил своего побратима Торвальда; помнится, они договаривались с ним встретиться в Константинополе, интересное у них получилось путешествие?

То, что Данила знаком со Свиди, он не стал афишировать, но исландец тоже его узнал, коротко улыбнулся и прищурил глаза, этого было достаточно.

Купцы заключили сделку и уговорились отметить ее на пиру, вечером, куда пригласили всех, в том числе обережников. Молодцову этот пир был малоинтересен, его больше волновало, как же поговорить со Свиди, и тут его опередил Скорохват.

– Даниил, ты знаком с нурманом, который стоял в обережниках у ромеев? Купцы Словенской сотни рядились с ромеями из византийского подворья, которые только прибыли на корабле, говорят, из самого Константинополя.

– Ты заметил? Да, только он не нурман, а исландец. Это он меня предупредил, что люди Гуннара Скряги точат на нас ножи, поэтому я так быстро прибежал, когда нам «Лебедушку» пытались поджечь. Сразу, как услышал звон с пристани, тут же поднял Клека и рванул. А потом была еще одна история.

– А кто пытался поджечь ладью нам, я не понял, – вмешался Бенем.

– Цыть, не лезь поперед старших, – одернул его Скорохват.

– Тогда это добрые люди, у них с Гуннаром была ка – кая-то своя вражда? – спросил Будим.

– Да, он подробно мне не рассказывал.

– А что за история случилась с тобой и с ними? – спросил внимательный Скорохват.

– Об этом лучше не при народе говорить.

Скорохват понимающе кивнул, и обережники всей ватагой свернули в ближайшую харчевню, выпили, как водится, закусили, а Данила начал говорить:

– Случилось все прошлой осенью, перед самым отплытием, – начал он и поведал историю о том, как Свиди Длинная шея, которого в словенских землях знают как Свидко Акулу, своих земляков встретил, тех самых, которых совсем недавно крестить пытался. – Ну а после всего мы влили в них по кувшину пива да так и оставили. Если кто и заметит, как викинги пьяные валяются, то крику поднимать не будут, а когда они очухаются, не вспомнят, что с ними было, а если и вспомнят, кто им поверит, с похмелья? – закончил Данила.

– Ну лихо, ты хорош, Молодец, двоих викингов уделал одним кистенем, – похвалил Уж, воздев кувшин к потолку.

– Да какие это викинги, так, бродяги, тем более пива насосавшиеся, – поскромничал Данила.

– Вы лучше запомните, как Даниил все распутал. Что следов не осталось и месть с кровью ни за кем не потянулась. – Скорохват обратил внимание своих товарищей на самое главное.

– А ведь верно, Молодец, – задорно восхитился Бенем юношеским срывающимся голосом, – я бы им просто горло перехватил, и все. А ты вон как вывернул, ты умен! За тебя.

– За Молодца!!! – воскликнула ватага на всю харчевню.

– Так, а что Свиди, он человек уважаемый, нурманов не любит, во всем хороший человек, надо с ним как-то подружиться, – деловито произнес Будим.

– Да что тут думать, пошлем младшего из нас, на ромейское подворье пусть приглашает. У нас веселее пирушка выйдет, чем на подворье. Бенем, запомнил? Спросишь Свиди Длинную шею, скажешь, Даниил Молодец и все обережники приглашают его самого и его людей отметить встречу.

– Все будет исполнено, старший, а куда звать, к словенцам?

– Да зачем, зови прямо сюда, в харчевню у Подольских ворот, мы их по дороге встретим.

Так и было сделано. Обережники встретили своих коллег на деревянной мостовой, уложенной вдоль раскисшей в оттепель дороги. Воины остановились в трех шагах друг от друга, перегородив собой всю мостовую, так что мирным жителям приходилось обходить их, топая по грязи.

– Это вы нас пригласили за стол? – первым начал исландец. – Слышал, вы люди славные, но чести с вами быть знаком не имею.

– Мы из ватаги Воислава Игоревича. Я Скорохват Будимирович, – обережник чинно поклонился, – со мной Даниил Молодец, вы его знаете, – южанин по очереди представил всех своих друзей и заключил: – Мы много слышали доброго о тебе, Свиди сын Торанина, и крепко должны за помощь, поэтому и зовем на пир, чтобы весельем отдать должное тебе и богам.

– Гуннар, отправившийся в Хель, лучший отдарок, но набить животы и выпить хмельное пиво никогда не бывает лишним. Меня вы уже знаете, со мной Игги Снорильсон и Олав Свансон, – представил своих людей Свиди, их Данила помнил, один взрослый матерый викинг, второй совсем юный, белобрысый, в веснушках, но, помнится, с исландцем было четверо человек. – Они храбрые обережники, вместе со мной рубили головы поганым копченым.

Бенем на оскорбление не отреагировал, тем более что печенеги, кочующие близ Киева, ему никак не родичи, а Будим спросил:

– Где это вы копченых нашли, у ромеев, что ли?

– Да нет, близ Руси, не далее как две седмицы назад.

Ватажники Воислава все как один переглянулись.

– О, я вижу, нам будет о чем поговорить, но лучше это сделать за кружкой пива или меда.

– И это верно, – согласился Скорохват, – идемте.

Купеческие охранники все перездоровались и отправились в харчевню уже всей компанией.

– Да, – грянул Свиди глиняной кружкой о стол, уже пустой, – не ожидал я вас здесь увидеть, думал, мы самые первые из Миклаграда вернемся.

– А кто вы? – не унимался Будим, он с исландцем сразу хорошо сошелся.

– Мы ромейское посольство от Царьграда. Кесарь Василий наплевал на зимние шторма, велел как угодно добраться до Киева и уже весной привезти ему ответ, желательно вместе с Владимиром и его войском.

– Отчего так?

– Да собственные хевдинги его прижали. Сначала один взбунтовался, Склир, его послали унять, а тот после того, как Склира разбил, сам объявил себя кесарем. И воин, и полководец он хороший, со всех сторон жмет Василия.

– Погоди, а войско Владимира тут при чем? – не понял Данила.

– Так у них с кесарем договор, что в случае чего помогать воинами друг другу. Владимир тут, конечно, может сказать, что он в усобице ромейской участвовать не обещал.

– И какая нам разница, кто будет в Царьграде кесарем, лишь бы паволока шла по морю, или новый кесарь против Киева что имеет? – не унимался новгородец, торговые дела его интриговали так же, как и драка на Вече.

– Тут сказать сложно, новый кесарь может против Киева пакостить, но в открытую не пойдет. Для Василия понятно, в чем закавыка, ему глаза выжгут и уд отрежут. Поэтому он всем, чем можно, Владимира на свою сторону будет переманивать. Для этого мы и приплыли, чуть в шторм не угодили, и копченые нас у Киева едва не переняли, спасибо боярину Серегею, выручил.

– Кому?!

Тут уж Данила не выдержал, аж привстал, исландцы на него удивленно посмотрели, а свои ватажники только усмехнулись, каждый знал о давней вражде своего соратника.

– Боярину Серегею Ивановичу, ну его каждый в Киеве знает. Вовремя пришел с дружиной. Нас копченые после порогов приняли, загнали в городок небольшой. И ведь знаешь, какие хитрые, задумали город сам взять и в нем осесть, а в пургу выезжать санные поезда резать, а по весне сбежать. Это я от пленных потом узнал, у них была не одна такая ватага, а несколько. Умный хан это придумал, ну ничего, мы Владимиру весть передали, дальше он сам разберется. – Обережники понимающе покивали; все они знали, как зовут этого хитрого хана. – А мы с ромеями пороги перешли, ух и намучились мы там, в городку видим, лава копченых скачет с визгом, все посольство в город и побежало, едва ворота успели закрыть. Копченые в осаду встали, а из крепости гонцами послали, тот молодец, смог добраться. А боярин уже вовремя поспел, да ударил не просто, а с умыслом.

Свиди еще долго нахваливал боярина, как он хитро все рассчитал, дождался, пока копченые штурм начнут, и тут им в спину и ударил, всех повязал, никто не ушел. Данила слушал вполуха, скрывая раздражение, все-таки здесь киевский боярин показал себя как надо, трудно это не признать.

– А когда разбили печенегов, боярин нашего большого посла к себе на подворье забрал и шубу подарил лисью, вы бы видели какую, самому кесарю впору. После они уехали на полюдье, Серегей к сыну своему в княжество направился, ну посол, понятно, с ним.

«У него еще сын князь, – слегка захмелевшим разумом подумал Данила. – Наверное, рядят там дела дорогие, а заодно посол подговаривает Серегея, на свою сторону тянет».

– Тоже князя нашего женить хотят?

– В смысле «тоже»?

Вот здесь Молодцов понял, что если ты не можешь держать язык за зубами, лучше его прикусить.

– Ну наш князь всегда женится на дочери того, с кем заключает союз, по обычаю. Вот он дочь булгарского эмира за себя взял, когда на Волгу ходил.

– А! – Если Свиди о чем-то догадался, то не подал виду. – Это вряд ли, чтобы порфирогениту за чужого князя отдали. К сестре Василия кесарь Запада сватался, сам Оттон, так ему отказали. Сами понимаете, хотя трон под Василием сильно шатается, а вдруг… – Исландец многозначительно замолчал. – Не моего ума дело, это с Торвальдом надо говорить, а так скучно стало, вот и обережником решил подработать. Серебро карман не тянет.

– А сам Торвальд, что, в посольстве приехал? – уточнил Скорохват.

– Угу, ему сам кесарь грамоту выдал, чтобы просвещал и приобщал людей к христианству. За Владимира, – обвел всех взглядом Свиди, – точно никто сестру кесаря не отдаст, если он не крестится.

– Хм… а что, доброе дело, у нас в Новгороде церковь стоит большая, многие купцы и в нее ходят, богов много, еще один покровитель не помешает, у нашего князя богатств много.

– Тю, вот еще, чтобы наш князь христианином стал, какая в этом польза? – выдал Уж.

– Когда княгиня Ольга правила, что, плохо было? И наш батька тоже христианин, забыл? – напомнил ему Скорохват.

Обережник умолк и поспешно приложился к кружке.

– Ну будет все о ромеях да о ромеях, вы-то сами куда так спешили, куда плавали?

– Плавали мы в Булгарию, княжий товар возили, вот обернулись так быстро, чтобы барыш больший получить. Все сладилось, только и у нас свои приключения были, – ответил за всех Скорохват.

А затем он поведал историю встречи с печенегами в редакции Воислава, то есть неизвестные копченые наскочили, убежали, короче, все обошлось. Исландцы по достоинству оценили рассказ, вновь предложили тост за то, чтоб понос напал на всех копченых, и помянули друга Свиди, который действительно, оказалось, погиб при осаде крепости. Торговое дело, оно такое, опасное.

Выпитые пиво и мед всех заметно подружили, совсем скоро обережники обеих ватаг запели песни в обнимку. Посетители харчевни на них внимания не обращали, хотят петь воины, пусть поют. Данила, положив руки на плечи друзей, раскачивался с ними в такт песне и пытался попасть голосом в ноты. Слова все равно никто не разбирал.

После одной песни, очень долгой кстати, Данила вышел на улицу. Не столько по нужде, столько чтобы проветриться – в харчевне все-таки стоял тяжелый дух. На улице Молодцов вдохнул свежий морозный воздух, растер лоб комком снега, и сразу хорошо стало. Хмель моментально выветрился из головы, вот в чем плюс слабоалкогольных напитков.

На улице было хорошо, легкий морозец, слабый снежок, снежинки за шиворот падают. Данила потер уже прилично отросшую светлую бороду. За спиной гудела харчевня, из-за ставней и сквозь вделанные в окна бычьи пузыри падал тусклый свет от лучин, прямо на белоснежный покров. А вокруг в темноте ворочался и бурчал Киев.

«Надо же, все как настоящее», – подумал Молодцов и вернулся к своим.

А там их компания уже разделилась, те, кто помоложе, общались друг с другом, причем в основном все слушали молодого исландца, наверное, сагу рассказывал. А Свиди что-то втолковывал Скорохвату:

– Да вот приглашаю твоего старшего к нам! И ты приходи, Молодец!

– Куда к вам?

– На подворье, поговорить с Торвальдом! Ему вы придетесь по душе, а он не простой человек, грамоты привез от кесаря самому Владимиру. Может, чего для себя и решите. Вы люди не простые, горазды не только мечами махать.

Ух ты, где-то Данила это уже слышал, это что же, Свиди их вербует? Куда?

– Все может быть, Свиди, не сейчас же идти? – ответил Скорохват.

– И то верно, чего здесь сидеть, мы пиво уже все у них выпили.

– Тогда куда, по бабам?

– Я пас! – заявил Молодцов. Удивленный взгляд исландца.

– У меня гейс. До свадьбы ни с кем, кроме невесты.

Гейс, обет то бишь, дается перед богами и может быть самым разным, хоть ногти не стричь, хоть шапку не носить. Зачем и для чего, посторонних не касается, богам лучше знать. Данила так отмазывался, когда на переговорах или просто в компании возникала идея проведать слабый пол в Киеве. Он говорил про гейс, и все вопросы отпадали, а если бы он сказал, что не хочет изменять Уладе, то его бы просто не поняли. А он и вправду не хотел… без особой нужды. Тем более пойдет, дойдет до Улады, и она расстроится, а Молодцов не хотел ее расстраивать.

– Тогда можно к гридням зайти, в ножички сыграть, с ромеями на подворье в кости? – предложил Свиди.

– А что, можно себя и Киеву показать, айда, ватага, погуляем по стольному городу. – Скорохват оглушительно свистнул.

На следующий день похмелье снова дало о себе знать. Но Улада была уже тут как тут, положила на лоб мокрое полотенце, едва Данила проснулся.

– Вот выпей, любый. – Молодцов проглотил какую-то горькую гадость из плошки, но спустя немного времени ему и впрямь значительно полегчало.

– Пойду ополоснусь, – сказал он невесте.

И на подворье встретил Скорохвата, занимающегося тем же самым – умывающегося ледяной водой из бочки.

– О, привет, ну как водичка?

– Самое то, – отфыркиваясь, ответил южанин.

Данила тоже зачерпнул горсть ледяной воды, бросил на лицо, ахррр… хорошо!

– Уф, славно мы погуляли вчера.

– А кто-то еще две серебряные ногаты выиграл.

– Дуракам везет, – отмахнулся Данила. – Ну что я говорил, Свиди муж что надо!

– Да, худого о нем не скажу.

– А о чем он с тобой разговаривал все-таки вчера? – спросил Молодцов, почувствовав подтекст в словах.

– Да склонял к вере своей и твоей. – Скорохват оперся на бочку и внимательно посмотрел на друга. Тот даже растерялся слегка, не зная, что и думать. – Рассказывал, почему она самая лучшая. Еще говорил, тем, кто крестится на подворье ромейском, тому подарок полагается от самого кесаря.

– Да? Я не знал. Слушай, Скорохват, пойдем лучше в дом, там поговорим, чего тут мерзнуть?

– Я сам не знаю, что ты тут замер.

– И что, подарок большой полагается? – спросил Данила уже под крышей.

– Да по-разному, я знаю людей, они по семь раз крестились, и всякий раз разное дарили, бывает и недешевый дар.

– А с предложением Свиди, ну поговорить с Торвальдом, что думаешь? Пойдем?

– Иди-ка лучше ты один, Молодец. Я так понял, они тебя больше хотят видеть, чем меня.

– С чего ты взял?

– Понял, и ты с ними держи ухо востро, они хоть твои единоверцы, но нурманы, помни об этом.

– Зря ты так, – вступился за исландцев Данила, – во-первых, они не нурманы, а исландцы, а во-вторых, Свиди человек простой. Если и ударит, то прямо в лицо.

– Дело твое, – пожал плечами южанин.

– Хорошо, совет друга никогда не бывает лишним, – примирительно усмехнулся Молодцов. – Тогда я прямо сейчас к ромеям и схожу, не буду с этим тянуть. Обещаю, бдительность не потеряю.

– Воин никогда не должен терять бдительность, – повторил слова батьки Скорохват и посмотрел печально так, как учитель на безнадежного ученика. – Ступай, если к вечеру не обернешься, подниму людей с ромеями воевать.

Эти слова южанина были не просто шуткой.

Подворье ромейских купцов выглядело богато. Разве малость чуть-чуть победнее, чем дворец самого князя. Слюда или даже стекло на окнах, ковры и шелк на стенах и даже на полу, алебастровые светильники и везде запах воска, ладана и даже немного корицы и других пряностей. Данила так отвык от них, что даже слабый запах немедля учуял.

Мариновать Молодцова долго на пороге не стали. Он назвал свое имя, и его сразу отвели в терем, показали на дверь и сказали сидеть ждать на лавке. Больше ничего не спросили. Может, привыкли, что к Торвальду шастают всякие.

Исландец появился скоро вместе с еще одним персонажем.

– Да ты, никак, Молодец? Свиди о тебе предупреждал! – хрипловатым басом сказал Торвальд и хлопнул по плечам Данилу. В голосе его заметно чувствовался северный акцент и делал речь Торвальда более красивой, чеканной и основательной.

Выглядел он, как бы это сказать, как дворовый кот, но не грязный и зашуганный, а здоровенный наглый котяра, отъевшийся, считающий помойку своей собственностью, готовый с любым за нее драться. Короткий шрам через губу, из-за которого виднелись крепкие желтые зубы, только усиливал это сравнение.

– Да, он самый, – пробормотал Данила, подергивая плечами, руки у путешественника были тяжелые.

– А я вот на службе задержался, ну пойдем поговорим. – Торвальд буквально втолкнул Молодцова в дверь, и сопротивляться ему было практически невозможно. Одет он, кстати, был не на скандинавский манер, а что-то вроде туники или тоги, по римской моде, из дорогой ткани, естественно, ну и золота с серебром на руках у него хватало.

Внутри тоже убранство не отличалось бедностью, впрочем, может, это была комната, выделенная ромейскими купцами. Торвальд зажег лампадку и предложил садиться.

– Знакомься, это мой друг и ближайший сподвижник – Стевнир Торгильссон. Мы с ним немало скитались по разным странам. – Торвальд указал на здоровенного щекастого мужика, русая борода которого топорщилась во все стороны.

Данила все так же рассеянно кивнул, он до сих пор находился под впечатлением от исландца.

– Ты вино, наверное, предпочитаешь, Даниил?

– Смотря какое.

– Ха, и то верно, я тоже считал вино кислятиной, пока меня кесарь не угостил из своих запасов. И я кое-что привез из Царьграда.

Торвальд разлил вино и предложил тост:

– За нашу Веру!

Молодцов пригубил вино, и надо сказать, оно было превосходного качества, но не самым лучшим, на службе у Путяты ему доводилось попробовать и лучше.

– Даниил – это ведь греческое имя, кто-то из твоих родителей был греком?

– Может, и греческое, но родители мои греками точно не были, – ответил Молодцов, хотя точно знал: имя его вообще-то древнееврейское, но свою осведомленность демонстрировать не стал, мало ли. Торвальд изо всех сил старался выглядеть радушным, и ему это не шло. Вот с топором на борту драккара он бы смотрелся в самый раз.

– А кем они были?

– Они были купцами и торговали с разными странами, – ушел от ответа Данила, сказав чистую правду, у его отца был контракт с современной Болгарией.

Ответ не разочаровал Торвальда, зато настроил на нужный лад, ему и самому было неловко носить маску добродушного угодливого дядюшки.

– Тогда выпьем за их здоровье, – громогласно объявил он.

И они выпили, Стевнир тоже, но он больше молчал.

– Что ж, Даниил, вижу я, ты парень крепкий и надежный, не трухлявый внутри, – напрямик заявил тот. – Свиди о тебе много хорошего говорил, и я понимаю, что не зря. Мой побратим человек с добрым сердцем, порой даже наивный, доверчивый, как отрок, – никто бы такое не сказал, встретив Свиди в темном переулке, – зато людей насквозь видит, от кого зло ждать, от кого добро. И теперь я понимаю, почему он мне так тебя нахваливал. Подлый человек не выжил бы или веру сменил. Поверь, я знаю, каково это, быть изгоем, когда все ненавидят тебя и так и норовят задеть, ограбить, убить. Чтобы жизнь сохранить, но и себя не изменить, не прогнуться, нужно крепкий стержень иметь внутри, из доброй стали.

Что-то такое ему уже говорили, кажется, Шибрида и Клек.

– Такие, как ты, нам нужны, – продолжал Путешественник.

– Кому нам?

– Христианам, тем, кто придерживается истинной Веры. Посмотри вокруг, Даниил, все язычники кругом принимают свет Истины. Датчане окрестились, ляхи тоже. И земляки мои неразумные тоже крещение примут. И даже Владимир, если Бог его вразумит, тоже крестит себя и народ. – В этом-то Данила не сомневался. – Но вопрос в том, во сколько крови это встанет. Ты же понимаешь, Даниил, языческие жрецы паству свою, золото, власть так просто не отдадут.

– Мой меч со мной, и языческих богов не боюсь, а если говорить про силу, вам лучше с моим батькой говорить. Вот он воин каких поискать.

Торвальд улыбнулся.

– Но тебе должно быть ведомо, что Воислав устал от походов, от ратной славы и захотел боярином стать, в своем уделе по Правде жить. И ему князем и Добрыней земля обещана.

– То его дело, мне-то что до этого?

– А ты?

– Что я?

– Воислав человек великий, христианин, много добрых дел сделал и награду свою заслужил. Будет он боярином, сыновей растить, богатство копить, с земли урожай собирать, а с холопов дань. Но ты, Даниил, землю свою еще не выслужил, а может, и не нужна она тебе. При том, что человек ты не простой, подле Воислава особое место занимаешь. Признай, вы ведь не просто так плавали в Булгарию.

Данила удивился, но промолчал.

– Понимаю, присягу не хочешь нарушать, тайну княжью не хочешь выдать. Другой бы уже горлопанил в три горла, а ты молчишь, хотя славы, может быть, завоевал на три саги. И это, Даниил, знак, что ты человек доблестный и умом не обиженный. За тебя я скажу; плавали вы выполнить княжье поручение и выполнили его, раз живыми вернулись. А теперь скажи мне, кто будет перед князем ответ держать, рассказывать, что и как с вами было за морем.

Молодцов изо всех сил пытался сохранить лицо, но у него не выходило.

– Ты и Воислав перед князем предстанете. Сам знаешь, варягам лучше на глаза Владимиру не показываться, а Скорохват не шибко любит Русь. Вот и выходит, что вы оба христиане, будете с князем о делах важных разговаривать. Ужели вы такие маленькие, незначительные люди?

– И что я должен сделать? – язвительно поинтересовался Данила.

Стевнир издал неопределенный звук, Торвальд с ним переглянулся:

– Сказать правду, что христианская земля, булгарская, лучше языческой.

Вот уж новость, ну да, живут в Булгарии богаче, чем в Киеве, и в Византии богаче, только вот поэтому их грабят все, кому не лень, правда, и завоевать не могут.

– Ты, Даниил, не думай, будто бы меня ромеи послали Руси пакости делать и козни ставить. Просто чем больше вокруг Владимира будет нас, христиан, тем лучше. Ты должен знать, я не просто так, по своему любопытству в Киев приехал. Свиди, наверное, уже говорил, что я грамоты от кесаря привез, чтобы просвещать всех язычников до Варяжского моря. В Киеве мой путь не оканчивается, я поплыву дальше на север, и не в одиночку. Я уже и с княжной Рогнедой разговаривал.

«Рогнеда хочет стать христианкой, – удивился догадке Молодцов, – наверное, думает подстраховаться, чтобы, если Владимир крестится, остаться для него законной женой, а может, не только для него».

Кроме этого понял Данила, что из него крайне хреновый шпион, потому что Торвальд тоже понял, что он понял, но говорить ничего не стал, лишь вина налил.

– А хочешь, я тебе встречу устрою?

– С кем?

– С княжной Рогнедой.

Вот те раз, мечтал встретить одну княгиню, а попал на другую.

– Не велика ли честь, у ней, наверно, и без меня забот полно.

– Ништо, на такого молодца поглядеть ни одна девица не откажется.

Вот тут Данилу разобрало любопытство, это же сама Рогнеда, легенда из былин, да еще княжна, увидеть ее, да не просто так, из-за стола, а вплотную, поговорить с ней.

– Если так, я не против, – оборвал концы Молодцов.

– Вот и порешили, долго тянуть не будем, как все решим, я сразу тебе знак подам. Может, завтра и предстанешь пред ее очи. Владимир тем более скоро возвращается.

«Не хватало еще под гнев князя попасть», – подумал Данила, но отступать уже не собирался.

Выпив еще по бокалу, Молодцов распрощался с дорогими знакомыми, уходил он от них в смятенных чувствах, но самое интересное, что впечатление от Торвальда у него осталось скорее положительное. Он не был подлым человеком, он мог убить, идти напролом к своей цели, не обращая внимания ни на что, но сделать подлость Путешественник не мог. Ох и трудно ему придется плести интриги. А Стевнир за весь разговор не проронил ни слова!

Только можно ли Торвальду до конца доверять, а ну как Данила тоже окажется на его пути? Молодцов подумал-подумал над этим и решил, что доверять вообще никому не следует, только самым близким.

Вернувшись на подворье, первым, кого встретил Молодцов, был Будим. Новгородец налетел на него, сжимая веники в руках.

– О, Данил, вовремя ты, айда в баню быстрее.

Вот это дельное предложение и своевременное. Баня у словенцев была организована как надо, обережники пропарились как следует, не обошлось и без прыжков с мостика в ледяной Днепр, все как положено.

Для здешних жителей баня была не просто гигиенической процедурой, а чем-то вроде портала в другой мир, имитацией ухода за Кромку. Ну если учесть, что печки большей частью топили «по-черному», то шансы отправиться в мир иной и вправду имелись не маленькие.

Даниле на все эти суеверия было параллельно, он просто от души лупил своих побратимов вениками, орал, когда лупили его, и вместе со всеми сигал в ледяную воду. Но, может быть, поэтому Скорохват именно в бане завел с ним этот разговор, в сакральном месте.

– О чем Торвальд с тобой говорил?

Данила сперва не расслышал, дышал сквозь березовый веник.

– А, что? Торвальд? – медленно въезжал он, потом вспомнил, и настроение чутка ухудшилось, ну да не беда, парку всегда поддать можно.

– Говорили о том, что чем больше христиан вокруг князя будет, тем лучше.

– Да вокруг него и так их немало.

– Много христиан не бывает, – ответил Данила, типа пошутил.

– А он тебя просил что-то сделать для него конкретно?

– Нет, но на Воислава намекал, вроде мы вместе должны влиять на князя.

– Он что, решил вас сделать мучениками? Я слышал, у христиан такое в почете.

Данила опять засмеялся.

– Торвальд не такой глупый, он и с Рогнедой встречался, о чем-то разговаривал. И ничего ему за это не было. Меня вот звал, обещал княжне представить, зачем только, не пойму.

Скорохват потер мокрый подбородок.

– И что ты ответил?

– Я согласился, прикольно ведь, целую княжну вплотную увидеть. И с Торвальдом она не просто дела ведет, наверняка креститься хочет.

– Она не только с Торвальдом шашни водит.

– В смысле?

– Да слух один нехороший проходил, несколько лет назад, когда Рогнеду из Полоцка привозили. Тогда на ладью с ней напали, но ее саму не убили и даже в полон не взяли, только обережников поубивали и из челяди кого. А обережники все из бывшей дружины Владимира. Смекаешь?

– Смекаю, а чего Владимир тогда Рогнеду не… ну не наказал?

– А за что? В Киев ее невредимой привезли, она ему сыновей родила, да и если ее убить, в Полоцке буча начаться может, неспокойно в тех болотах. Вот и Рогнеда не зря креститься хочет, думаю. Рядом ляхи, которые давно покрестились; возьмет их какой-нибудь боярин за себя дочь Роговолта, и все, от Полоцка до Гнезно еще ближе, чем до Киева. Вот и после того плавания у княжны полоцкой вроде своя дружина появилась.

– Возможно, только зря ты так думаешь. Владимир сам покрестится и весь народ покрестит, скоро причем.

– Откуда знаешь?

– Инсайд.

– Чего?

– Ну, считай, тайная информация, о которой не все знают, – ляпнул Данила и только потом понадеялся, что Скорохват его все-таки правильно поймет.

Южанин задумался.

– А со старыми богами что?

– А что со старыми богами делали в других землях? Порубят или просто жертвы перестанут приносить и забудут о них.

Скорохват опять погрузился в раздумья, в печке меж тем трещали, догорая, угли, горячий влажный пар всюду пронизывал баню, помогал расслабиться, но вот думать как раз мешал.

– Старые боги полезные, они родичей связывают, тех, кто здесь и кто за Кромку ушел. Если их не станет, как же тогда родичей своих найти по ту сторону? Эх, только было бы неплохо сначала найти своих родичей и богов здесь.

Скорохват вздохнул, для него род больная тема, ни разу он ничего не говорил о своей семье, в отличие от варягов, которые чуть ли не каждый день вспоминали родичей. Даже имя Скорохват скорее всего было не настоящим именем друга Данилы, данным при рождении.

– Так и сам крестись, – легко предложил Молодцов, – наш Бог всех прощает, Ему все равно, какого ты племени.

– Нехорошо получится, я пусть устроюсь как надо, а родичи мои как, мне бросить их получается.

– Ну ты сперва сам хорошо устройся за Кромкой, а потом и с родичами своими ужель не разберешься? Правильно?

Скорохват повернулся к нему. Все эти вещи Данила говорил легко, но искренне. Он так и не смог свыкнуться с существованием потустороннего мира и принять его всерьез. Рано или поздно ему все равно придется в этом убедиться наглядно. А вот здешние коренные жители к смерти относились со всей серьезностью, но без страха, как к очередному долгому, но опасному путешествию.

– Говорят о тебе разное, Даниил, – наконец вымолвил южанин. – И думаю, не зря, только человек, видевший многое, может так наплевательски относиться к смерти и к Кромке.

– А чему быть, того не миновать, но вы же не зря меня с Воиславом мечами махать научили.

– Ну посмотрим сейчас как…

Данила в очередной раз на своей шкуре убедился, что мастер всегда мастер. Даже в фехтовании на березовых вениках Скорохват оказался круче, несколько раз увесисто засветил Молодцову по голове и в живот. А закончив поединок, обережники вернулись к друзьям в предбанник и продолжили отдыхать с пивом и медом, ближе к вечеру к ним присоединились и женщины, но Данила с общего одобрения пошел к своей Уладе, почти не пьяный.

С ней вышла чудесная ночь, как и все предыдущие. Самое интересное, девушка ничего не говорила о свадьбе. Они с Данилой, не сговариваясь, решили отложить все до приезда Воислава и после аудиенции у Владимира, а то мало ли как обернется. Молодцов, правда, поставил условие, что Улада должна креститься, но девушка относилась к этому совершенно спокойно.

Данилу волновало другое, Наська, что с ней делать. С этой милой, маленькой и очень доброй девочкой. Он уже корил себя за то, что, поддавшись глупому порыву, мог испортить ей свадьбу. Кто он такой, чтобы судить, что хорошо здешней девочке, а что плохо?

А может… ее и правда удочерить, а что, здесь это в порядке вещей, Вакула и особенно его семья будут только рады, лишним ртом меньше. Вот только как к этому Улада отнесется и что потом делать?

Два дня пролетели незаметно в безделье, когда от высоких гостей пришло послание – к такому-то времени явиться в Княжий Детинец. Послание пришло в виде небедно одетого холопа, еще он сообщил, что Данила может взять с собой одного сопровождающего. Он взял, конечно, Скорохвата, кто еще лучше подходил на эту роль?

В Княжьем Детинце Данила уже бывал, в тот самый памятный день, когда получил задание от князя сплавать в Булгарию разузнать, чего там творится. Только на этот раз они со Скорохватом не пошли прямо по широкой лестнице перед ними, а свернули налево, поднялись на второй этаж по другой узкой лестнице и оказались прямо перед стражей из гридней.

– Мы от Путешественника, к княжне.

– Проходи, – процедил стражник и отодвинулся, давая проход.

Обережники оказались в довольно узком коридоре, почти не освещенном, где их встретил собственно Торвальд.

– Уже пришли, молодцы, идемте.

Исландец привел своих гостей к двери, у которой тоже дежурила стража, но уже наметанный глаз Данилы отметил, что одеждой и оружием они заметно отличались от дружинников князя в худшую сторону.

– Скорохват, – обратился напрямую к обережнику Торвальд, – ты пока здесь посиди, но княжна тебя тоже увидеть захочет, сам понимаешь, какая это честь. А ты, Даниил, айда за мной.

Путешественник наклонился, чтобы не задеть низкую притолоку, Данила прошмыгнул за ним. Его взору предстала богато отделанная комната, задрапированная дорогими тканями, на ближайшей стене даже висел гобелен, изображающий какое-то сражение. Сама княжна сидела в дальнем углу светлицы, у окошка, вместе со своим охранником. Оба они были недвижимы, так что Данила их сразу даже не заметил.

– Здравие тебе, Рогнеда Роговолтовна, мудростью своей не уступающая достойным мужам, позволь тебе показать Даниила Молодца, достойного воина, христианина, верного человека твоего мужа.

– Подойди сюда. – Голос Рогнеды неприятно удивил Данилу, холодный, сильный, властный, такому перечить не хочется.

Молодцов сделал что сказали и смог получше разглядеть княжну. В полностью закрытых одеждах, с каким-то невероятным, большим и тяжелым, должно быть, убором на голове, открытыми оставались только лицо и руки, в которых она держала какое-то шитье. Это тоже обычай такой, как говорила Улада, жена всегда должна быть делом занята, чтобы мужу облегчение в трудах сделать.

А лицо, саму красоту трудно было оценить под белилами и румянами, но оно тоже излучало власть и силу, оставаясь при этом холодным и равнодушным. Так же, как и взгляд, человеку с таким взглядом Данила бы не горел желанием идти поперек, не важно, мужчина он или женщина.

– Честь видеть тебя, моя княжна, – ляпнул он первое, что пришло в голову.

Рогнеда едва заметно изменила положение головы и прикрыла веки. Поприветствовала то есть. Ее охранник рядом вообще никак не отреагировал. Вот с кем уж точно Данила никогда бы не желал связаться. Он был варягом, судя по длиннющим усам, чем-то неуловимо похож на Воислава и Шибриду, значит, являлся варягом урожденным, по крови. Лет было ему уже немало, но то, как неподвижно стоял в полном вооружении, не проявляя ни малейших признаков усталости, лучше всего говорило о его уровне. А смотрел он на Данилу… как на кота, который по дурости на стол залез, как бы раздумывая, то ли просто голосом шугануть наглеца, то ли тапкой в него швырнуть.

– Ты плавал в Булгарию, зачем?

– Товар княжий продавать, не я сам, я его охранял.

– И как тебе страна?

– Богатая, красивая, людей в ней много грамотных, книг. – Много – это, конечно, понятие относительное, имел в виду Данила.

Во взгляде Рогнеды мелькнула заинтересованность, и давно на Данилу не смотрели таким взглядом, будто прицениваясь, выбирали, как товар, стоит ли купить или не нужен. Прямо как несколько лет назад на рабском рынке.

– И что же, ты сам грамоте разумеешь?

– Да я так, алфавит знаю словенский, у нас его еще тьмутараканским называют, ну и греческие буквы тоже знаю, а вот читаю я не очень.

– А сам ты откуда родом?

– Издалека, – лаконично ответил Данила.

– Хм… – Рогнеда слегка наморщила бровки, задумалась. Сейчас Данила был точно уверен, что в Киеве никто над ней не решился бы подшутить или унизить, типа, а это ты наложница князя, он тебя изнасиловал и убил твоих родителей. Тем более такой телохранитель рядом.

– Устах, – обратилась княжна как раз к нему, – а ты что о Булгарии думаешь? Ты ведь там долго жил?

– Бывал, действительно богатая страна. – Варяг потер толстенную золотую гривну на шее, скрученную из нескольких прядей драгоценной проволоки, искусно переплетенную, нечто подобное он видел только у князя и самых важных бояр. – Кто там сейчас правит, воевода Самуил?

– Да, из четырех братьев остались только двое, и Самуил всех крепко держит под своей рукой. Этим летом очень сильно побил ромейского кесаря.

– А может ли ромейский кесарь предложить моему мужу союз против Булгарии, как когда-то его отцу?

Данила подумал и решил ответить честно:

– Предложить кесарь может все что угодно, моя княжна, но вряд ли Владимир согласится. Тем более Булгария для него сейчас не самая важная проблема.

Рогнеда перевела взор на Торвальда, стоящего за спиной Данила, над его плечом произошел обмен взглядами.

– Тогда, может, стоит заключить с Булгарией союз?

Очень скользкий вопрос, если учесть, что Молодцов участвовал в идее сватовства сразу и сестры Самуила, и сестры булгарского кесаря к князю Владимиру, но он опять решил не отпираться и сказать честно:

– Очень мудрая мысль, княжна, вместе мы сильнее, чем порознь.

– Что ж, Торвальд говорил о тебе много хорошего, и я полагаю, не зря. Из обережников могут выйти хорошие воины. Устах, ты ведь тоже когда-то был обережником, – обратилась Рогнеда вдруг к своему телохранителю.

– То давно было, моя княжна, но время и впрямь было веселое. Будучи обережником, можно славу большую завоевать, не меньше, чем воюя в хирде или в дружине. А парень передо мной и впрямь славный. Умный больно, но это кому как. Знавал я одного такого умника. – Устах улыбнулся в усы. – Слушай, Молодец, – варяг вдруг сделал шаг, хлопнул Данилу по плечу, – не робей, держи свое слово и живи по Правде, тогда доблесть и слава к тебе сами придут! Поверь мне, я знаю, что говорю. А богатства по-всякому можно нажить, всего золота на земле все одно не завоюешь.

Молодцов, потрясенный выпадом, лишь согласно кивнул, Устах же вернулся на свое место.

– Что ж, Даниил, я вижу, ты муж храбрый и удачливый, в сильной дружине у славного князя ты придешься к месту. – Что это, намек? – А я попрошу сделать жертвы богам, чтобы удача тебя не оставляла.

Это вроде как подарок княжна сделала, а у Молодцова и отдариться нечем. Выручил запасливый Торвальд:

– Позволь вручить за щедрость твою от нас с Даниилом подарок.

Исландец с легким поклоном вручил Рогнеде синий платок, небольшой, но дорогущий, поскольку покрасить вещь в синий цвет стоит огромных денег. Не зря у самых знатных варягов усы выкрашены именно этим цветом.

– Благодарю. – Ручка Рогнеды взяла платок, не касаясь при этом мужских пальцев.

– Истинная радость сделать тебе дар, княжна, – сказал Путешественник, а Данила просто склонил голову.

Снова благосклонная улыбка.

– Я знаю, ты пришел не один, – обратилась княжна к Даниле.

– Да, со мной мой друг, язычник, но очень хороший воин, из полян, – выпалил он, при этом от него не укрылась скептическая улыбка Устаха.

– Позови его, а сам подожди в коридоре.

Молодцов сделал, что сказали, и Скорохват, не слишком веселый, отправился на аудиенцию к княжне. Пробыл он там недолго, вернувшись, сказал одному из стражей, что его зовут.

– Ну что там было? – шепотом спросил Данила.

– К себе на службу звали.

– А ты что?

– Сказал, я пока Воиславу служу.

Тем временем страж вернулся и передал обережникам маленькую шкатулочку, в которой весело звенели серебряные ногаты. Мелочь, а приятно.

Попрощаться с Торвальдом не удалось, поэтому обережники просто вернулись к себе на подворье, где их ждала новая очень хорошая новость. Вернулся Воислав с братьями-варягами.

* * *

– Значит, ты был в этой самой Академии? – Голос князя, мощный, пронизывающий до самых печенок, выказывал неподдельный интерес.

Владимир вернулся в Киев через день после приезда Воислава. Сразу, конечно, к себе обережников не позвал, у него дел княжеских много, жену приласкать или даже жен, Данила не знал, сколько их всего у князя, с ближниками поговорить о том, что случилось в его отсутствие. Обычное дело, Молодцов и не думал, что все так быстро разрешится, но на следующий день после возвращения князь призвал своих послов в Детинец.

Встреча проходила там же, что и несколько месяцев назад, перед отплытием, на последнем этаже княжьего замка, под самым потолком, в небольшой горнице, наполненной мягким светом, идущим сквозь разноцветный витраж.

Рассказывать начал Воислав, очень грамотно и точно говорил о крепостях, как они устроены, о времени пути между ними и о том, где можно остановиться на ночлег. И как батька все это запомнил? Владимир, слушая новости о фортификациях в Булгарии, все больше хмурился. Достал откуда-то из-за пояса метательный нож с колечком вместо рукояти, принялся его вращать, прямо как брелок.

Когда дело дошло до событий в Преславе, тут Воислав передал слово Даниле. Тот, поборов робость, начал рассказ о своих приключениях в качестве лазутчика. Владимир слушал внимательно, не перебивая, а на моменте, как обережники с боем прорывались из булгарской столицы, князь не сдержал одобрительной улыбки, которая, правда, тут же сползла, стоило Даниле завести рассказ о своем пленении и разговоре в пыточном подвале.

Понятно, что не будет князь доверять абы кому, но, с другой стороны, у него не так много людей, которые лично пробирались в царский дворец.

После рассказа об освобождении Молодцова слово взял снова Воислав. Владимир опять не перебивал, пока варяг не поведал о гибели Вуефаста; князь прервал обережника.

– Габдулла, вина принеси, в синем сосуде, – приказал он своему охраннику, все тому же злобному воину с козлиной бородой в отменной броне.

Самолично разлив вино по кубкам, Владимир провозгласил:

– За Вуефаста, пусть он найдет достойное место в Ирии, – и отлил чуть-чуть вина на пол.

То же самое сделал Воислав и чуть позже Данила, а потом пригубил напиток… через миг ему казалось кощунственным, что такой несравненный нектар проливали на пол.

Воислав закончил свою историю лаконично, поведав, что «Лебедушка» по возвращении попала в шторм и после порогов вышла стычка со степняками.

– Откуда они там взялись? – спросил князь.

– Не знаю, говорят, их боярин Серегей побил, но могут еще шайки где-то бегать.

– Да знаю я об этом, что еще?

Больше рассказывать было нечего, Воислав так и сказал, Владимир перевел взгляд на Данилу, разглядывал долго, все это время у того мурашки бегали по коже.

– Говоришь, что воеводу Самуила видел? – медленно и раздельно спросил князь. – И как он тебе?

– Сильный правитель.

– А чем ты докажешь, что все, что ты говорил, правда?

Фактически это означало обвинение во лжи, и по здешнему воинскому кодексу за этим следовал немедленный вызов на поединок. Но перед Данилой сидел на троне князь, тем более даже он соблюл приличие, прямо в словах Молодцова не усомнился.

– Ничем, только своим словом и тем, что живой вернулся, стал бы я рисковать, морем в зимний шторм переплывать и с печенегами драться.

Владимира, похоже, слова удовлетворили, и тут он еще раз огорошил Данилу:

– И ты, значит, был в этой Академии? И как тебе?

– Большое здание, людей умных много, свитков дорогих, книг, знания люди хранят и передают тем, кто младше.

– И зачем булгарам так много этих книг? Что, они так своих отроков учить не могут, словами?

– Могут, только я так думаю, мудрость тоже надо растить, как хлеб. Уметь хранить, выдерживать, сеять, когда надо, книги в этом лучший помощник, – ляпнул Молодцов, как сам это понимал, в итоге даже самому понравилось, как все красиво сказал.

Князю тоже, по взгляду видно.

– Знаю я этих жрецов, ума у них не занимать. Я как-то спросил у одного, зачем боги такие сложные ритуалы придумали, а он мне ответил, мол, если бы боги хотели, чтобы я их понимал, они бы меня жрецом сделали, а не князем.

Владимир хохотнул и откинулся в кресле, очень похожем на трон.

– По-твоему выходит, что воевать мне с Булгарией не с руки, – обратился он к Воиславу.

– Решать тебе, государь, я могу лишь сказать, что нет сейчас никого сильнее Самуила в Булгарии, у него в плену кесарь, он удачлив, и к нему идут люди…

– А воевать с булгарами – это будет только на руку ромеям, это я понимаю.

– Но все же Самуил не самодержец, его род побочный от булгарских ханов, утвердившихся в Булгарии, он будет думать, как сохранить завоеванное, значит, он на многое пойдет ради союзов.

– Да, мысль взять в жены булгарскую кесаревну мне нравится, но ведь булгары потребуют, чтобы я крестился?

– Все так, государь. Это может укрепить твое государство.

– Моя вотчина держится на мечах моей гриди. Уж больно ты ратуешь за булгар. Как будто в походы больше не хочешь ходить?

– Я свое отвоевал. По мне лучше торговать, чем воевать.

– Я тебя, Воислав, послал выведать, как лучше Булгарию под мою руку подвести и с кесарем Романом поговорить. А ты мне говоришь, лучше торговать и креститься? – задумчиво произнес Владимир.

– Княгиня Ольга тоже торговала, и ни с кем не воевала, и крестилась. И была при этом Великой Княгиней, – не торопясь, спокойно сказал Воислав.

Данила едва рот не открыл, вытянулся так, что позвоночник затрещал, замер, ожидая, что князь скажет. А Владимир тоже удивился, расправил плечи, расширил ноздри, глубоко вдохнув, метательный нож замер в кисти в положении для броска. Князь быстро справился с удивлением, нахмурил густые брови, из-под которых холодно и цепко на Воислава смотрели голубые глаза. Варяг стоял спокойно, он знал, что за ним правда, а Владимир не дурак, он примет правильное решение. И княжьего гнева Воислав не боялся, ему самому не впервой, а близких его Владимир трогать не станет.

Метательный нож снова заиграл в пальцах.

– Ты прав, – неожиданно добродушно сказал князь, и Данила даже выдохнул от удивления. Владимир откинулся на спинку кресла, благодушно улыбнулся, только взгляд его оставался все таким же холодным и внимательным. – Моя бабка была великой правительницей. Многим мужам до нее далеко. А все потому, что людей умела находить сильных, которые ей служили. Так дядька рассказывал, сам я не помню. Вот только прежде она убийц деда моего в земле закопала и сожгла живьем. Сам я с Волжской Булгарией тоже договор подписал, а прежде с войском под стены Биляра пришел. Договариваются с сильными, а слабых убивают или делают челядью. Но ты верно говоришь, Воислав, Булгария сейчас сильна. С ней не зазорно и договориться. Одно плохо, что у христиан можно брать за себя только одну жену. Тогда, если уж выбирать, то самую-самую лучшую. – Владимир в последний раз взмахнул ножом и спрятал его в кулаке, задумался. Никто не решался его беспокоить, пока он сам, глядя в витраж, не произнес: – Ты и твои люди заслужили награду. Я благодарен тебе, Воислав Игоревич, за службу. Все причастные к ней получат награды, а ушедшие в Ирий славные жертвы, чтобы они ни в чем не нуждались за Кромкой. Я сам их принесу вместе с другими жрецами. Не думай, что я забыл о Вуефасте, который был голосом моего отца перед ромейским кесарем. Ему я поднесу особый подарок.

– Я не сомневался в твоей щедрости, государь. – Воислав слегка наклонил голову.

– Я знаю, что Добрыня тебе обещал землю с холопами. Ты ее получишь. Что за тяжба была у тебя несколько лет, когда ты из-за моря вернулся? Тогда еще брата твоего убили, а ты выходил на Божий суд против моего гридня, – Владимир указал кончиком ножа на варяга.

– Это дело было давнее, княже.

– Но спор был из-за земли твоего рода?

– Да.

– Так вот я тебе ее возвращаю. Всю.

Воислав так искренне удивился, что даже замешкался с благодарностью, его опередил князь.

– Забирай челядь и хоть послезавтра отъезжай. А завтра я зову тебя в Детинец на пир со всей ватагой. Посажу вас за самый высокий стол, отметим ваше возвращение так, чтобы сам Перун услышал. А заодно и мое сватовство… – Владимир захохотал.

Пока князь смеялся, Данила смотрел на батьку, и тот выглядел скорее задумчивым, чем обрадованным.

Возвращался из Детинца Данила в смятенных чувствах; с одной стороны, награда, похвала князя, будущие почет и уважение, скорая свадьба с Уладой. С другой стороны, это значит, что их дружная ватага распадется, каждый отправится по своим делам, и что дальше?

– Батька, выходит, все правильно, что люди говорят? – напрямик спросил он.

– Что именно?

– Что ты в походы ходить не будешь, что ватага наша распадется.

– Верно, – Воислав воздохнул, – стану боярином, буду с купцами рядиться, дань со смердов собирать, ну еще на Вече приходить к князю. Если позовут, конечно, – батька хохотнул, – что думаешь, я не прав?

– Почему, это тоже хорошая жизнь. Жаль только, ты учить меня больше не станешь.

– А это и ни к чему, Молодец, главное я тебе показал, остальному сам выучишься. Только с чего ты взял, что ты меня больше не увидишь? На своей земле я тебе всегда буду рад. Или ты батьке не веришь?

– Да верю, конечно. – Молодцов улыбнулся.

– Вот и решили. Поедешь тогда со мной в дом. Жене тебя покажу, Радмиле, пусть посмотрит, каких воинов я вырастил. Одно дело, придется с собой всю ватагу брать, перевозить все на новое место, а дальше каждый как сам решит.

– А у тебя жена есть, батька?

Воислав так на него посмотрел, что Молодцов быстро прикусил язык, но батька все равно несильно толкнул его плечом и завел в какую-то подворотню.

– А… – открыл было рот Данила, но Воислав прижал палец ко рту, а потом коснулся им глаза, знак: будь внимателен.

Тридцать ударов сердца они стояли недвижимо, вслушиваясь в затихающие (уже наступала ночь) улочки Киева.

– В чем дело? – все-таки решился спросить Данила еле слышно.

– Почудилось, что идет за нами кто-то, – уже обычным голосом сказал Воислав. – В большом городе всегда надо быть настороже, как будто ты по лесу идешь, в котором может притаиться враг. Будем считать это моим последним уроком тебе. Ну так что решили, после пира у князя едем к Радмиле?

– С удовольствием! – расправив плечи, ответил Данила и тут же добавил: – А мы к Вакуле проездом не попадем?

– Попадем, конечно, я ему еще должен товар из Булгарии привезти, как мы с ним договаривались, а что, тебе так важно к нему попасть?

– Да так, дело одно есть, – ушел от ответа Молодцов.

* * *

Пир в Детинце не выделялся чем-то особенным, кроме количества и качества угощений, ну и дорогих гостей, которые сидели в шелках и бархате рядом с обережниками. Данила не попробовал ничего такого, что бы вот прям поразило его воображение, а то вино, что пили в память о Вуефасте, ему никто не предлагал.

Самым лучшим подарком было смотреть на кривые лица бояр, которых посадили рядом с какими-то обережниками, те строили рожи, озирались на ватагу, но против князя сказать ничего не решились. Данила весь вечер смотрел на них и веселился. Он постановил себе больше не напиваться, так что конец пира он даже прекрасно помнил, и утро не принесло с собой неприятных ощущений, зато принесло не очень хорошие новости. В гости к батьке решили ехать братья-варяги и Скорохват, Данила, разумеется, тоже. А вот Уж и Жаворонок изъявили желание уйти из ватаги. Причем они стали княжьей Русью, присягнули одному из сотников Владимира, считай, во время пира, Воислав их тогда же и отпустил, и теперь они собирались у конюшни, потом их ждала долгая дорога вместе с дружиной гридней в одну из крепостей на порубежье княжества.

Но это было еще не все. Утром на конюшне, когда обережники выбирали, на каком бы коньке прокатиться, Будим подошел к Даниле, сказал:

– Я уладил с сотенным головой. Берет меня к себе обережником. Через две луны отплываем, к самому Царьграду идем. Голова в меня вцепился как клещ, хотел сразу поручение дать, но я наотрез отказался, пока с батькой как следует не попрощаюсь, не уйду. Ты как, Данила, со мной или нет?

Если к Ужу и Жаворонку Данила относился как к младшим коллегам (пускай по возрасту они были и старше), о них следовало заботиться и помогать по мере сил, и их уход из ватаги почти его не задел, то слова Будима его просто огорошили. Решил остаться в Словенской торговой сотне, а по весне по большой воде уйти в плавание в Царьград. Шебутной и веселый новгородец, который лихо умел драться и на мечах, и на кулаках, торговался как настоящий купец, давно стал для Данилы близким другом, настоящим побратимом. И теперь их ждет неизбежное расставание, как и со всей обережной ватагой.

– Будим, ну как же так? – с обидой спросил Данила.

– Да ладно тебе, Даниил. У меня в роду все, кто мог, гостями торговыми становились, еще дед говорил, что это самое важное и богоугодное дело, варяги, конечно, с этим поспорят. Воина из меня, видать, не получится, да и ни к чему это. Серебра князь заплатил сполна, возьму свою долю в торговой сотне и поплыву за море. – По дрогнувшему голосу Данила понял, что Будиму самому непросто дается решение, и решил больше не давить на больное. – Так что ты решил?

– Я боюсь, опять с кесарем встречаться придется, а мне, знаешь, одного раза хватило, – отшутился он. – Главное, теперь справить свадьбу до твоего отплытия.

– Я на ней еще плясать буду и песни петь. И с батькой, главное, успеть все сделать, помочь ему устроиться на своей земле. На жену его погляжу.

– Перестань, – по-дружески его приобнял Молодцов, – как будто навсегда уезжаешь, еще свидимся. Гостить у батьки будешь. Ты, кстати, ему уже все рассказал?

– Не-а, – тряхнул белокурой головой новгородец, – но он уже догадывается, наверное.

– Хочешь, пойдем вместе, расскажешь ему все.

– Спасибо, Даниил, но я лучше ему один на один все расскажу.

– Тогда удачи! – Молодцов напутственно похлопал друга по спине.

В этот момент на подворье вошли трое. Как потом заметил Данила, в превосходной броне, с золотыми гривнами, нагло блестящими на шеях, в дорогих начищенных сапогах и штанах из бархата. Все было чистым, а значит, воины приехали на лошадях и оставили их за воротами. Один из старших приказчиков, бывший главным в этот день на подворье, сразу подбежал к троице, залебезил перед ними, те у него что-то спросили, и он сразу же указал в его сторону. Вот это номер.

Воины немедля направились к нему, игнорируя приказчика, а Молодцов, нет, не испугался. Он как-то отвык бояться других воинов, но собрался и насторожился, это да.

– Ты Даниил Молодец? – нагло спросил один из воинов, тот, что постарше, хотя никому из них Данила не дал бы и двадцати пяти.

– А тебе что за дело? – тем же тоном поинтересовался Молодцов, руку небрежно так зацепил за пояс, на котором висели ножны с мечом.

– Вы гляньте, какие гости к нам пожаловали, – Будим появился тут как тут, – ну проходите в дом, пиво, меда выпейте, или вы нас обидеть хотите? – ехидно поинтересовался он.

– Некогда нам пиво распивать, у нас дела важные, – отмахнулся самый младший из гостей, рябой и в веснушках.

– То есть все-таки хозяев обидеть хочешь, а ведь они уважаемые люди.

– И что с того, обережник? – ощерился воин, процедив название профессии Данилы, словно выплюнув.

– А мне тоже интересно знать, что с того? – За его спиной раздался голос с явным скандинавским акцентом.

Шибрида! Вместе с Клеком и Скорохватом, и главное, уже в броне, как будто в ней и спали. Гости отреагировали с похвальной быстротой, сошлись спина к спине, осмотрелись, мечей доставать пока не стали.

Данила не смог сдержать улыбку, особенно его порадовало неспешное приближение батьки, за которым так же лениво шагал Бенем, держа в руках новый лук, подаренный князем, с уже накинутой тетивой.

– Что тут происходит? – недовольным тоном хозяина спросил Воислав.

– Мы… – открыл рот рябой, но его вовремя пихнул в бок старший в их компании, без опаски забросил щит за спину и все так же, не выказывая страха, подошел к батьке.

– Я Молчан, должно быть, ты меня уже видел, Воислав Игоревич. – Короткая улыбка? Намек? – Пришли мы по важному делу. Боярин Серегей приглашает твоего человека к себе в дом со всем уважением и почетом.

– И что с того?

– Пусть он идет с нами.

– Даниил, ты хочешь пойти в гости к боярину?

– Зачем мне это? – пожал плечами Молодцов, тем более его все больше забавляло происходящее. Утереть нос прислужникам этого боярина было бы круто.

Молчан огляделся, видимо, прокачивал ситуацию, его друзья грозно сопели, но на большее не решались. Он смерил взглядом Данилу с ног до головы. Должно быть, думал, чем зацепить.

«Ну думай, думай», – ухмыльнулся Молодцов.

На нем висел тонкий пояс, отделанный серебряными бляшками, подаренный князем, его друзья тоже после пира в Детинце, что называется, прибарахлились, пускай эти богатенькие посыльные валят несолоно хлебавши.

Молчан, подумав, сощурился и смог удивить Данилу:

– А ты сам не хочешь узнать, зачем тебя к себе зовет боярин Серегей? Послушайте, вы все знаете, кто такой мой батька. Только глупец может отказаться от предложения боярина Серегея прийти к нему в дом, а вы на глупцов не похожи, дурням князь не раздает дары в своих покоях. Так что сами решайте, идти или нет; если хочешь, Даниил, вон друга с собой возьми. У боярина Серегея угощений на всех хватит.

Воислав посмотрел на Данилу, тот пожал плечами, этот гридень его и вправду зацепил, чего говорить.

– Решай, Молодец, – сказал батька обережников.

– Пойду схожу посмотрю, чего уж там, Скорохват, со мной пойдешь. – Южанин кивнул.

– Я слову боярина Серегея верю, – сказал Воислав, – все здесь свидетели, что мой человек пошел в дом к нему.

– Я могу дать слово, что с твоими людьми ничего не случится.

– Это ни к чему.

– Тогда идемте.

Гридни двинулись к воротам, обережники за ними.

– Не зря тебя назвали Молчуном, – сказал по пути Скорохват.

Тот лишь ухмыльнулся.

Мда… если хоромы боярина-воеводы Серегея чем-то и уступали княжеским, то только размером, и то не сильно. Причем если бы хотел, то боярин мог выстроить терем и больше, потому что не может такого быть, чтобы при таком офигенно богатом убранстве он не мог построить свой дом на несколько метров выше.

Первым за крепкими стенами подворья гостей встретил здоровенный мохнатый мишка, который сидел на цепи, привязанной к толстенному столбу. К гостям, правда, он интереса не проявлял, грыз что-то, прямо как дворовый пес. Данила тоже его не сразу заметил, все глазел на многоэтажные расписные хоромы, украшенные резьбой и красивыми фигурками где надо. К стыду своему, Молодцов даже не сразу гридней заметил, что дежурили у ворот, и надо сказать, броня у них была ничуть не хуже, чем у княжьих воинов.

В самом тереме, так и подбивает сказать, дворце, тоже все было обустроено как надо. Гобелены и ковры на стенах, так густо увешанные оружием, что из-за него рисунка не разглядеть. А еще охотничьи трофеи под потолком, здоровенные головы оленей, туров, кабанов, медведей, волков только что-то не видать. И кроме того, сосуды драгоценные, скатерти на столах, витражи в окнах, словом, все очень богато.

Подниматься пришлось к боярину тоже по лестнице, дубовой, застеленной ковром.

Молчун остановился у здоровенной, окованной бронзой двери, обратился к Скорохвату:

– Ты бы лучше здесь посидел, сам понимаешь, разговор какой, – и указал на лавку, прикрытую чьей-то шкурой.

Южанин переглянулся с Молодцовым и кивнул. Обнял друга и шепнул на ухо:

– Помни, что говорят о боярине.

Данила вздохнул и вошел в дверь. Хозяин стоял у окна, рядом со столом, большим и массивным, таким же, как он сам. Ростом он был очень высок и шириной плеч тоже впечатлял. Велик, будто медведь.

Длинные седые усы говорили о принадлежности боярина Серегея к варяжскому братству. Морщинистое лицо – о том, что ему уже немало лет, а вот многочисленные старые шрамы на нем демонстрировали, что в свое время боярин не прятался за спинами гридней, но был у него и совсем свежий шрам: ссадина на скуле. Даниле стало интересно, где это старый воевода успел подраться.

– Я слыхал, что ты меня искал? – Низкий трубный голос, повелительный тон, не предполагающий возражений. – Вот и нашел, садись.

Данила знал, что вообще-то гостям полагалось дать выпить или поесть что-нибудь в знак добрых намерений, чтобы пришедший вообще получил статус гостя, но боярин, видимо, решил обойтись без формальностей. Или скорее – не захотел. Потому что кубок с вином и чаши на столе имелись.

– Спасибо, я постою.

Молодцов решил показать характер, не лучшая тактика против богатейшего и влиятельнейшего человека Киева, однако обережник чувствовал за собой правоту и лебезить ни перед кем не собирался.

Боярин не отреагировал, как будто так и надо, продолжил:

– Слушаю тебя.

И здесь можно было уйти от темы, попробовать поспорить, Данила поколебался и все-таки выдал напрямик:

– Не пристало христианину торговать своими единоверцами, тем более продавать их язычникам!

– Это ты к чему? – нахмурился боярин.

– Твои люди меня на капище продали!

Боярин качнул головой:

– Ты, воин, что-то спутал. Я челядью не торгую.

«Лжешь!» – едва не вырвалось у Молодцова, но он сумел сдержаться. И процедил аккуратное:

– Твой человек продал меня варягам на капище!

– А-а-а, этот… – вспомнил боярин. – Да, знаю. Так это твой человек был, тот, кого продали?

– Я это был! – буркнул Молодцов.

– Ты? – удивился боярин. – Мне сказали: холоп беглый. А ты-то воин. И тут, змей, соврал, значит.

– Тогда я еще не был воином, – честно признался Молодцов.

Боярин помолчал, подумал немного, потом произнес рассудительно:

– Это судьба. Перун – не Сварог. Абы кого на Перуновы игрища не возьмут. Приказчик мой, плут, нажиться хотел, а вышло, что дорогу тебе найти помог.

– Так мне что же, поблагодарить его? – язвительно проговорил Молодцов.

– Обойдется, – отрезал боярин. – Он свое получит. Сполна. Но коли ты за вирой пришел, то я дам. Человек это мой. С меня спрос.

Данила покачал головой:

– Не надо мне ничего, боярин, благодарю. Прав ты. Судьба это.

– Как скажешь. А теперь я спрошу: приказчика моего зачем пугал?

– Я это тебя, боярин, напугать хотел. – Данила глядел в пол, как набедокуривший школьник.

– Меня?

Боярин добродушно рассмеялся. Молодцов тоже улыбнулся: действительно смешно выходит.

– Ну что ж, пусть и ему урок будет, – закрыл вопрос боярин. – А ты от виры зря отказываешься. Серебро лишним не бывает.

– Не надо, – мотнул головой Данила.

– И впрямь ты, Данила, Молодец, – заметил боярин. – Дерзкий, но в меру. И не жадный. И с пониманием. Да ты садись уже, – предложил боярин, сам тоже опускаясь в кресло с высокой резной спинкой. – Вина вот выпей, о себе расскажи.

«А почему бы и нет?» – подумал Данила. Он сел, взял кубок…

– Я, боярин, не все о себе помню. Помню, что в лесу был, а потом получил тупой стрелой в голову… Ну и забыл, что раньше было.

– Такое бывает, – покивал боярин. – Дальше рассказывай…

Данила противиться не стал, поведал вкратце о своих приключениях, только плавания за море коснулся совсем вскользь: мол, сходили в Булгарию по приказу великого князя, и все.

– А чем закончилась та история с ведуньей, которая одурманила твоих друзей? – неожиданно заинтересовался боярин.

– А ничем. Сбежала она.

– Сбежала, значит?

– Ага.

Данила секунд двадцать выдерживал пристальный взгляд боярина, но потом все же отвел глаза.

– А ведь ты не все мне рассказал, Данила Молодец. – Боярин глянул на Молодцова в упор: – Я ведь знаю, зачем вы в Булгарию ходили. Рассказал мне об этом князь. И о тебе тоже рассказал. Нет, не говори ничего, – остановил он Молодцова, собравшегося оправдываться. – Правильно, что не рассказал. И знаешь, обережник… Иди-ка ты ко мне в гридь!

Предложение было… знатное. Щедрое. Гридень князь-воеводы Серегея – это не хуже, чем гридень великого князя. А может, даже и лучше, если судить по броне и оружию.

Однако Данила не колебался:

– Спасибо, боярин, но нет. У меня свои друзья, свое дело.

– Ну как знаешь, – боярин не стал настаивать. – И на вот, возьми, – боярин положил на стол увесистую золотую бляху с выпуклым изображением сокола. – В память о нашем разговоре.

– Спасибо, – искренне ответил Данила, радуясь, понятно, не цене подарка, продавать он его все равно никогда не станет.

– Ступай с Богом.

Когда Данила вышел из комнаты, к нему тут же подскочил Скорохват:

– Ну как?

– А? Что? Не волнуйся, Скорохват, все со мной отлично, и у нас все отлично. – Он обнял рукой друга за шею. – Не волнуйся. Хороший у вас батька, – бросил он стражам у ворот. – Пошли теперь. Воислав, наверное, нас заждался с остальными.

Батька и остальные обережники, разумеется, ждали своих собратьев, но уезжать никуда не торопились, поэтому общим решением было постановлено перенести отъезд на завтра, а пока устроить пир в честь высокой встречи Молодцова. За время застолья никто у Данилы не спросил, о чем он разговаривал с боярином, хотя, учитывая его репутацию и репутацию Молодцова, теории наверняка строили самые разные, но друзья есть друзья, придет время, захочет, побратим сам все расскажет, а нет, значит, и нет.

Злоупотреблять алкоголем никто не стал, и после заката Данила и Улада поднялись к себе, пир сам собой затух.

Будущие муж и жена лежали рядом, неспешно лаская друг друга, спешить им было некуда, до утра еще куча времени.

– Значит, ты поедешь к этому кузнецу? – нежно и грустно спросила Улада.

– Какому кузнецу? – без задней мысли спросил Данила, убирая прядь с девичьей щеки.

– Тому самому, Вакуле.

– А, к нему, ну да, заедем по пути. Почему тебе это не нравится?

Поскольку путешествовать на этот раз пришлось не на ладье, а на санях, Уладе пришлось остаться в Киеве, ей буквально не хватило места.

– Как будто не знаешь почему, опять поедешь к этой…

– Ну что, Уладушка. – Данила сильнее прижал свою невесту к себе. – Неужели ты всерьез ревнуешь меня к какой-то девчушке? Ну посмотри на себя, краше тебя нет на свете, горячее, ослепительней, моя дорогая. – Молодцов зарылся носом во вкусно пахнущие волосы. – А Вакуле я очень многим обязан, я должен повидать перед тем, как мы поженимся, и с батькой попрощаемся.

– Я думаю, тебе все равно не надо ездить.

– Ну не упрямься, дорогая.

– Не езди к Вакуле.

Улада отодвинулась от Молодцова, и в ее голосе было что-то… что-то не то. Данила понял, что за этим стоит не простая ревность, а что-то еще.

– Но почему? – искренне удивился он.

– Не знаю, не езди, я боюсь почему-то.

– Ну как же так, милая, там мои друзья будут. И вообще, я зимнего моря не испугался, царей, князей и печенегов. Неужто я от какого-то кузнеца к тебе не приеду?

Он притянул девушку к себе. Поцеловал, снова и снова. Сначала Улада натурально пыталась сопротивляться, но в итоге полностью отдалась во власть мужчине.

Глава 6

Отчиная земля

Тянуть дальше с отъездом было уже нежелательно, поскольку медленно, но уверенно наступала весна. Кроме того, совсем недолго осталось до Праздника, который по языческой традиции приходился на весеннее равноденствие. Воислав хотел прибыть к своей жене и уладить все дела до него. Поэтому на двух запряженных санях вшестером обережники отправились в свое очередное путешествие. Еще одни сани взяли с собой порожняком. Все они нужны были, чтобы перевезти имущество Воислава в его новое имение. Вернее, старое, потому что вроде как та земля раньше принадлежала роду Воислава. Земля была богатая, на холме возле реки, кругом полно рыбы и дичи, земля плодородная, рядом болота и борти, откуда холопы собирали руду, мед и иные недешевые товары. А из-за чего Воислав ее потерял, Молодцов так и не узнал толком. Данила ехал вместе с Шибридой и Клеком, а Скорохват уместился на второй телеге вместе с батькой и Бенемом. Бывший пленный степняк и не думал уходить из ватаги и теперь занимал то же место в ватаге, что когда-то принадлежало Даниле. Он даже чувствовал небольшой укол ревности, что у Воислава появился новый личный ученик, но быстро одергивал себя. Молодцову даже намекнул Скорохват, что Бенем договорился с Воиславом, чтобы тот оставил его у себя в поместье на обучение. По всему выходило, что Молодцову следует только радоваться за своего побратима из ватаги.

Дом Вакулы стоял недалеко от города Бродов, где, собственно, и взял к себе в ватагу Воислав чужака Даниила, не без помощи все того же кузнеца. Сам довольно большой городок раскинулся на реке Десне, притоке Днепра, по крайней мере, Данила так для себя идентифицировал реку, куда свернули обережники после дня пути. Дорога их пролегала по извилистому руслу замерзшей реки. Правда, хорошо наезженные колеи делали дорогу достаточно удобной и даже приятной.

Когда Данила, в свою очередь, оказался на санях, которые везли пустыми, вместе со Скорохватом, он все-таки узнал, что за история была с имением Воислава.

– А я сам мало знаю, – ответил южанин на вопрос, натягивая поводья; впереди был поворот. – Слышал, что землю ту получил еще дед Воислава от самого Игоря. В тех местах Сварогу кланялись и Русь с Перуном не слишком любили, вот и поставил там Игорь своих людей. А выходит, лет шесть назад или семь у старшего брата Воислава вышел спор с каким-то местным боярином. Тогда они уже все Руси присягнули, гриднями стали да боярами, и получилось вот что. Брата Воислава убили, то ли на Божьем суде, то ли просто в засаду заманили. А Воислав как раз из моря вернулся, едва не успел за брата вступиться. Вызвал он сына того боярина на поединок и тоже убил, и прямо там же на перекрестке на Воислава кинулись другие гриди, но он с Вуефастом и побратимами отбился. Тогда боярин побежал к князю жаловаться, самого Владимира в Киеве не было, еще в силе был Блуд, всем верховодил из Вышгорода. Он повелел заплатить виру Воиславу за всех убитых как за гридней, а ведь на том перекрестке и холопов побили. Вышло по пятьдесят гривен за голову. Воислав вроде часть денег отдал, тем более что в самом деле княжьи гридни отправились в Ирий, за такое князь мог и голову снять, не посмотреть ни на что. А дальше батька наш за бесценок землю продал, взял за себя Радмилу, она раньше женой его брата была. И в глушь поехал. Купил в лесу деревеньку, в которой бортничеством промышляли, тоже недешево, сам понимаешь: мед, воск, оставил там свою жену, а сам стал обережником. Мог ведь и в дружину княжью пойти или к любому другому князю, но не стал, захотел жить своей волей, и видишь, получилось.

Что ж, теперь многое прояснилось, и «милость» Владимира, и задумчивый вид Воислава, когда ему вернули отчинную землю.

– Вот так история, хоть сагу сочиняй, – сказал Молодцов.

– Бывает, – лаконично ответил Скорохват, направляя сани.

А еще Даниле места казались по-настоящему родными, сколько здесь приключений он пережил и в одиночку, и с друзьями.

Проехали пару поприщ по льду, выбрались на пологий берег, а дальше по хорошо наезженному тракту прямиком к имению кузнеца. Кузнец здесь не просто промышленность и передовая наука в одном лице, но и человек, знающий толк в колдовстве. А как же иначе ему управляться с духами огня и земли. Поэтому все они живут на отшибе, и слухи о них бродят разные. Вполне вероятно, сами кузнецы их и поддерживают, потому что где много железа, там много денег, а где много денег, там рано или поздно появятся разбойники.

Вакула встретил обережников в воротах своего подворья. Вместе со всем семейством: двумя женами и многочисленной ребятней. Стоял он, подбоченясь, во всей красе с гривной на шее и серебряным браслетом на толстенной ручище. Заячья шапка сдвинута набекрень, открывая черные курчавые волосы, толстенный тулуп распахнут, так что алая рубаха с узором была отлично видна гостям. Обе жены тоже приоделись в одежду из крашеного льна, нацепили на себя все украшения, которые могли, дорогие и не очень.

Вакула, на взгляд Данила, за эти полгода совсем не изменился, разве что раздобрел чуток в поясе. А вот его младшая жена заимела вполне себе округлившийся животик. Это было, конечно, тайной, но к этому почти наверняка приложил… хм… руку его друг Клек. Данила, что называется, застал их обоих на месте преступления. Честно говоря, здешние люди спокойно относятся к тому, если женщина забеременеет от другого мужчины, в том случае, если тот человек уважаемый. Все для пользы рода. Но Вакула был не из таких, поэтому Данила хранил свою маленькую тайну, так как считал кузнеца своим другом и не хотел ему ничего дурного, которое с ним обязательно случится, вздумай он устроить разборки с Клеком.

Тайну он хранил не один, а вместе с Наськой, с которой они и обнаружили любовников, приняв их вначале за врагов, и после удалились, чтобы не мешать процессу. Наська тоже стояла здесь, в некрашеном льняном, но добротном платье. Сверху было накинуто что-то среднее между полушубком и курткой, а на голове теплый платок. Держалась она необычно скромно, но в глазах так и мелькали озорные огоньки, и еще она постоянно теребила косичку, торчащую из-под платка. Знак того, что она еще незамужняя девушка.

Вот она за то время, пока ее не видел Данила, изменилась. Встретил он ее озорной девчушкой в лесу. Остальные дети разбежались, испугавшись чужака, вылезшего из реки, а она нет, указала ручкой в сторону селения, правда, потом тоже сбежала. Но все-таки помогла Даниле, просто так, из доброты, и это в мире, где чужак может принести неисчислимые беды селению.

За те полгода, что прошло с их последней встречи, Наська еще выросла, ее фигура стала более женственной, в ней почти исчезла подростковая неловкость, уже было видно, что перед обережниками стоит будущая красивая женщина, настоящая невеста на выданье. Собственно, если бы не Данила, Наську вполне могли выдать замуж уже этой осенью и она встречала бы гостей тоже с округлившимся животиком. Хотя вряд ли, невесту бы забрал из дома жених. Еще лицо у Наськи изменилось, стало более взрослым, что ли, или серьезным.

Воислав и Вакула тепло обнялись, похлопали друг друга по спинам. Кузнец со всем достоинством пригласил ватагу к себе в дом. На улице уже давно наступила ночь, и, прямо скажем, захолодало, обережники с радостью приняли приглашение и ввалились к хозяевам. Пировать пришлось при свете лучин, в полумраке, но никого это не смущало, тем более что Вакула на угощения не скупился. Обережники запивали их медом и пивом. Клек переглядывался с младшей женой Вакулы, кузнец не замечал этого или делал вид, что не замечал.

Данила пережевывал кусок вяленого мяса, когда варяг его пихнул локтем:

– Поблагодари Вакулу за нож.

О, точно, а то он и забыл.

– Вакула, прости мою забывчивость, от души спасибо тебе за нож!

– Что, пригодился тебе мой подарок? – пробасил кузнец.

– Еще как пригодился, сейчас поведаю историю, как все было, – поднялся Клек и выдал получасовую историю о том, как братья-варяги и Данила разобрались с Болдырем, настоящим славянским берсерком, им еще повезло, что тот не умел обращаться с оружием, а то совсем кисло бы вышло.

Но в устах Клека Болдырь предстал настоящим монстром, чисто минотавр, которого бы не удалось завалить, если бы не заговоренный нож Вакулы.

– Поэтому за самого славного и умелого кузнеца, за его руки и дар, полученный от богов!

Он снял рог, недавно купленный в Киеве специально для таких случаев. Наполнил его пивом, потом добавил что-то из фляги:

– Зимнее пиво, самое крепкое!

Отпил совсем немного и весь рог протянул Вакуле. Вот хитрец! Кузнец не оплошал, конечно, выпил весь рог, но почти сразу окосел. Воислав хоть и не очень радушно посмотрел на Клека, ничего не сказал, вызвался довести друга до постели, старшая жена тоже оказалась тут как тут, сунулась помочь.

А Данила по своему обыкновению вышел на улицу перехватить свежего воздуха. Ветер разогнал тучи и приятно холодил кожу, Молодцов, подставив лицо ветру, пожевывал лепешку и смотрел на звезды. Месяц еще не взошел. Очень скоро за его спиной раздалось шуршание снега.

– Как там Вакула?

– Спит дядька, – ответила Наська, – а Лушка опять с варягом в сарай пошла.

– А тебе-то чего?

– Ничего, даже хорошо, после прошлого вашего приезда я ей пригрозила, что все Вакуле расскажу, так с тех пор она как атласная стелется. И кормить меня лучше стала.

– Значит, хорошо тебе здесь живется?

Наська ничего не ответила, поковыряла ножкой снег.

– Получается, тогда тебе Вакула нож подарил заговоренный, когда в кузню за собой взял? Я слышала, как он ведовство творил, – шепотом сказала девушка. – Там, в кузне, а ты не боялся?

– Чего бояться, железо и огонь, человек из них что хочет делает.

– А меня Вакула в кузню не пускает, говорит, бабам не положено.

Данила фыркнул, подумал немного.

– Ну хочешь, пошли, что ли?

Девушка радостно взвизгнула, но тут же прикрыла рот ладошкой.

Молодцов подошел к низкому капитальному сооружению внутри подворья. Напрягшийся, попытался отодвинуть камень, служивший замком. Не вышло, пришлось использовать палку в качестве рычага. С трудом, но вышло. Данила первым зашел в уже знакомую кузницу. А Наська осталась снаружи, робела.

– Принеси огня, – сказал он ей.

Девушка обернулась мигом, Молодцов забрал у нее лучину, взял за руку и провел в кузню. Он вставил лучину в специальный упор, свет озарил не сильно большое помещение. Большую его часть занимал горн. На стенах висели различные не сильно хитрые приспособления типа щипцов и штырей, при этом они являлись передовым научным оборудованием, с помощью которого кузнецы умудрялись творить настоящие чудеса. Например, из груды очень хреновой руды выковать закаленный меч. Тем более все эти предметы были железные, значит, сами по себе стоили огромных денег. В углу у двери валялась приличная куча камней, должно быть, той самой руды, и стояла прислоненная к стене кувалда. Данила ее приподнял и тут же поставил на место, тяжеленная, зараза!

Наська восторженно разглядывала все предметы, трогала их, аккуратненько, одним пальчиком.

– Ух ты, из всего этого мой дядька может выковать меч, как у тебя?

– Да.

– Мой батька колдун!

– Нет, ты настоящих колдунов не видела.

– А ты видел? Убивал их?

– Я не убивал, но батька мой да, и много.

– Твой батька очень хороший!

– Да, – погрустнел Данила, думая о скором расставании.

– Я бы хотела, чтобы у меня был такой муж, – потупив глаза, сказала Наська.

– А какая бы женщина не хотела. – Молодцов захотел увести разговор в сторону, но у него не получилось.

– Или такой, как ты, – сказала девушка, будто не слыша других слов. – Мне говорил Вакула, ты просил его не выдавать меня замуж. Значит, ты решился? Ты хочешь сделать меня своей женой?

Прежде чем Молодцов успел что-то ответить, Наська сказала:

– Я согласна, Даниил, согласна.

Он даже не разглядел, как это случилось. Наська села на горн, в одно мгновенье стянула с себя верхнее платье, осталась в одной белой нижней рубахе:

– Сделай меня своей женой, Даниил.

Молодцов отчетливо видел в темноте кузни белые ножки, белую рубаху, знал, что под этой рубахой ничего нет, что там юное тело, жаждущее его, искренне. Он сглотнул подступивший ком в горле.

– Наська, Нася, ты…

Девушка спрыгнула с горна, прильнула к мужчине. Она сегодня уже столько натворила, что ей было все равно, прогонит дядька, ну пусть, плевать на все…

– Ты любый мне, Даниил, ты самый лучший. Самый.

Данила держал руки по швам, потому что понимал: если он даст им волю, то уже не отпустит девушку. А Наська с неожиданной сноровкой проникла под его пояс, и девичьи пальчики коснулись мужского естества.

– Даниил, скажи, что тебе не нравлюсь, я не люба тебе? – В голосе звучал самый настоящий страх.

Наська как умела пыталась возбудить Молодцова, но в этом не было необходимости, он был и так напряжен до предела.

– Нет, ты мне нравишься, – хрипло ответил он.

– Да, правда? Тогда возьми меня скорее.

Данила собрал волю в кулак.

– Послушай, милая. Ты очень хорошая девочка, ты добрая, красивая. Я очень хочу с тобой. Ты ведь чувствуешь. Ты ведь чувствуешь, правда?

– Да, – робко пискнула девушка.

– Но я не могу. Мне нельзя, понимаешь? Ни к чему хорошему это не приведет. Я могу тебя взять с собой. Найду хорошего мужа, чтобы любил, заботился о тебе.

– Но почему не ты?

– У меня уже есть невеста. Наська, нельзя так, чтобы с двумя, если двух любишь, то не любишь ни одну. А ты достойна лучшего, я сделаю это. Послушай…

Наська слушать не стала, в кузнице вдруг стало даже немного холоднее, она молча отпрянула, схватила одежду и выбежала прочь. Данила попытался ее удержать, но у него не получилось. Гнаться за ней он не стал, нужно было перевести дух, а если он ее догонит, то на этот раз силы воли может не хватить.

«Все равно она никуда не денется, – подумал Молодцов, – а завтра поговорю с Вакулой, скажу, что на обратном пути заберу Наську. Он противиться не станет, еды меньше тратить будет, и с Уладой все решу, она поймет, а Наська… да кто ее спрашивать будет. Тут, блин, Средневековье».

Еще немного времени Данила потратил на заметание следов пребывания в кузне. С трудом поставил камень на место, присыпал все снегом и пошел спать, надеясь завтра разрулить ситуацию.

Наутро все было как обычно. Данила по своему обыкновению проснулся позже всех с тяжелой головой отчасти из-за выпитого вчера, отчасти из-за тяжелого духа в доме. Все занимались своими привычными делами: обережники собирались в дальнейший путь, ребятня резвилась, жены ухаживали за Вакулой, а тот попивал квас с похмелья.

– Вакула, можно тебя на пару слов?

Кузнец нехотя кивнул, но из-за стола поднялся быстро, они вышли на улицу.

– Спасибо еще раз за нож, он правда очень кстати оказался.

– Пригодился, значит, а ты как думал, а где он у тебя, кстати?

– Я его Клеку отдал, одолжил, точнее, так будет лучше. Поверь. Я тебя не об этом хотел спросить. Я надеюсь, моя просьба насчет Наськи, она не сломала твои планы?

– Да какое там. Она же без приданого нормального. Да еще и некрасива, тощая да чернявая. А еще упрямая, на такую мало кто позарится.

– Вот я об этом и хотел поговорить. Словом, я хотел ее с собой забрать, на обратном пути от Воислава. Как ты к этому относишься?

Вакула искренне удивился:

– Не понял, ты же христианин, тебе…

– Я не в жены ее беру. И не в наложницы. В общем, считай, что был знак. А Наську я не обижу и никому не позволю. Слово даю.

– Коли так, бери, конечно, мне-то что.

– А где она, мне бы пару слов ей сказать.

– Да сбежала она опять, небось по лесу шастает где-то, леший ее забери. Вернется, я ее так выдеру.

– Не надо, просто скажи ей, о чем мы с тобой говорили.

– Даниил, ты едешь? Все в порядке? – Воислав подошел к ним.

– Иду.

Он тепло попрощался с кузнецом и оставил его наедине с батькой, сам занял свое место на санях.

Поместье Воислава располагалось где-то в глуши. То есть все поселения Руси располагались отнюдь не посреди забетонированных площадок, а были окружены солидными дубравами и перелесками, но обережники лезли совсем в непролазный бурелом. Молодцов предполагал, что в теплое время года по этим местам просто не проехать, по крайней мере, на телеге.

Должно быть, это была мера защиты от лихих людей и усобиц, когда нет возможности полагаться на стены или людей.

Заночевав в снегу, ватага поздним вечером добралась до небольшого участка чистой земли посреди леса, часть его была огорожена невысоким забором. Всю компанию вышла встречать жена Воислава – Радмила, но не одна, а в компании пятерых мужчин, один из которых был довольно старый, обросший так, что шапку не носил, а четверо других молодые, даже по здешним меркам, восемнадцати лет Данила им бы не дал, но одетые бедно, значит, скорее всего, холопы.

А вот что его реально удивило, так это мальчик лет пяти, державшийся за ручку Радмилы, неужели сын Воислава? Батька обережников спрыгнул с саней, проваливаясь по колено в снегу, подбежал к жене, обнял ее бережно, поцеловал. Подойдя ближе, Данила увидел даже сквозь многочисленные одежды, что у Радмилы животик тоже округлый. Это вдвойне его поразило; во-первых, батька ни разу за все время не говорил, что у него родится ребенок, а во-вторых, Радмила даже по меркам современности Данилы была не такой уж и молодой, он бы ей дал больше тридцати лет, а здесь и говорить нечего. Как-то это все не вязалось в сознании Данилы.

Воислав тем временем подхватил на руки мальчугана:

– Это мой сын, зовут его Мирослав, а вот моя жена Радмила, проходите в мой дом, будьте гостями.

И обережники вошли, в их компании только варяги не удивились произошедшему, или, возможно, они просто лучше всех скрывали эмоции.

Стол, который им накрыли, конечно, был победнее, чем в княжьих палатах и на подворье, но, по крайней мере, лично для Данилы выгодно отличался в лучшую сторону. Все потому, что выпивка, которую им подавали, и многие блюда были щедро сдобрены медом, не напитком, конечно, но самым настоящим, натуральным медом. Так что в прямом смысле ничего слаще Молодцов не ел, даже на пирах у князя. Впрочем, это дело вкуса.

Угощаясь хозяйскими дарами, Данила то и дело поглядывал на батьку и его жену. Одного взгляда на них хватало, чтобы понять: им не терпится остаться вдвоем. Сама Радмила представлялась ему не очень красивой, скорее царственной, величественной. Если говорить честно: она не смотрит, а взирает, не улыбается, а проявляет благосклонность. Такую силу и уверенность Данила встречал только у одной женщины, Рогнеды, и не чаял встретить подобную ей где-то в дремучих лесах. Хотя все, что нужно для красоты, у Радмилы было: и большая грудь, и пшеничная коса в руку толщиной, и румяная гладкая кожа, аккуратный нос и большие голубые глаза.

И все-таки, если спросить у Данилы, нравится ли ему Радмила, он ответит – нет. Одобряет ли он выбор батьки, вот тут безусловно – да.

Еще он думал о семье Воислава, здесь, в дебрях. Его ли это дети или…

– Нет, не его, – развеял сомнения Данилы Шибрида, когда они остались наедине. – Это его брата малец. И жена Радмила тоже, у них и старший сын был, погиб он в Диком Поле. А дочь, самую старшую, они давно замуж выдали. Самого же брата Воислава гридни, которые Владимиру служили, убили. И вот как все обернулось, Владимиру все равно служим.

– Славному князю славные воины служат, – осторожно сказал Данила.

– Это точно. Сам как, решил, куда податься? – прямо спросил варяг, может, это было предложением, но Данила его честно не понял и так же честно ответил:

– Не знаю. Я вообще об этом думать не хочу.

Шибрида только покивал головой неопределенно и вернулся под крышу, Данила за ним. Там, в промежутках между поглощением еды, он искоса поглядывал на Радмилу и Воислава, на то, как они себя ведут друг с другом и как смотрят. И кажется, он начал понимать своего батьку, который решил променять приключение и путешествия на тихий домашний уют. Шибрида еще потом обмолвился ему, что Воислав еще в юности был неравнодушен к Радмиле, но он был младшим сыном, а жену выдали за старшего, так что тут без вариантов. И батька Данилы отправился искать приключений. Лишь спустя долгие годы он снова вернулся к той единственной…

А Молодцов что? Ему бы сейчас с Наськой разобраться, найти ей мужа подходящего. Улада все поймет, он верил в это, она должна знать, что такое женская доля, будет, пока все не уладится, заботиться о ней как о младшей сестре. А он сам, возможно, еще князю послужит, серебра подкопит и… попробует еще раз вернуться. С Уладой, конечно. Ведь если боярин Серегей говорил, что все зависит от него самого, то у него есть шанс, обязательно есть. Вот только нужен ли он ему?

* * *

– Как ему землю отдаете?! – таращил глаза крепкий мужик в годах с пшеничной бородой и пшеничной же шевелюрой, остриженной под горшок. Рядом так же пялился на тиуна и Воислава похожий на мужика паренек, только ростом пониже и русоволосый. И взгляд его Даниле не нравился.

«Мда, – подумал он, – похоже, предчувствия меня не обманули».

Проснулся Данила с тревожным чувством, которое, правда, сразу отодвинули на задний план хозяйственные дела. Воислав готовился к переезду в родовое имение. К трем саням, что привезли с собой обережники, холопы Радмилы добавили еще двое. Все набили доверху, и вещи еще остались, равно как и часть скотины, которую тоже пришлось оставить в лесной заимке. Там же оставили двух холопов присматривать за домом. Караван же из пяти саней, под завязку набитых добром, поехал по засыпанному снегом лесу. Теперь обережники не ехали, свесив ножки, а шли на лыжах либо в свою очередь выезжали вперед в дозоры. Даже в поприще от родной земли Воислав оставался начеку.

Натуральным образом пробив дорогу в буреломе, обережники выбрались из густого ельника и спустились в русло небольшого ручейка, как раз по ширине саней. Ехали вдоль него они до самого вечера, пока не выбрались на лед более крупной реки.

С рассветом Данила узнал ставшую родной Десну. Воислав послал самых быстрых на лыжах Шибриду и Клека в Бродов, который тоже оказался не так уж далеко. Вскоре оттуда приехали двое гридней и сани с целым тиуном. Представитель закона выглядел измученным, он постоянно вытирал тряпкой пот с отъевшихся щек и лба, не помогало, даже бобровая шапка выглядела намокшей.

– Едемте, – тоном должника, которого разбудили среди ночи и потребовали отдать проценты, сказал тиун, и караван направился теперь вверх по Десне.

По предложению Воислава на ночь глядя решили не сообщать «радостную новость» уже бывшим хозяевам имения, а заночевать на реке, а вперед послать гонца из гридней, чтобы предупредил и рассказал все как есть.

– А почему моего-то? – буркнул тиун.

– Ну ты же сам понимаешь, – ласково сказал Воислав, и глашатай князя согласился.

А с первыми лучами солнца большой караван последовал за гонцом. Совсем скоро Данила увидел то, о чем ему рассказывал Скорохват, высокий холм, на нем частокол, пологий берег с вмерзшим в лед небольшим причалом. У кромки льда их уже встречали. Простые крестьяне, человек тридцать, и пяток более солидных мужей в хороших дубленках и с оружием на поясе.

Самый старший из них и вытянулся лицом, выпучив глаза, когда увидел, кто приехал на его бывшую землю.

– Да что ж это делается, – гаркнул он, так что вороны с елей повзлетали, – вы кому землю отдаете, ему землю отдаете?

– Не ори, Деян, на то княжья воля, тебе земля от его руки пожалована, вот он ее и забирает. А за службу отдаст в другом месте. По весне, – устало посулил тиун.

– Я против князя не иду, а ты знаешь, кто это? На нем кровь гридня, а князь знает, да его…

– Князь знает, вот знак от него, – тиун показал бересту с оттиснутым на ней трезубцем. – Так что норов свой умерь.

– Коль так, значит, князя обманули, я все так не спущу… – снова заорал Деян.

– Не испытывай мое терпение, боярин, собирай свою челядь, скот и пшел прочь с моей земли, пока я тебя сам не вышвырнул, – процедил сквозь зубы обычно спокойный Воислав.

– Это еще кто кого вышвырнет, – таким же злым шепотом ответил Деян.

Воислав и братья-варяги очень похоже ухмыльнулись, их длани легли на рукояти мечей.

– Дядька, позволь, – ломким, но сильным голосом заорал паренек рядом.

– Не смей…

– Уйми своего племяша, Деян, пока он не пошел вслед за твоим братом, – тихо посулил Воислав.

– Ах ты…

– Не смей, Гаврош!!! – повторил Деян и рванул за полушубок паренька, отчего тот распахнулся и стали видны толстая серебряная гривна и атласная рубаха. – Думаешь, один раз в Дикое Поле сходил, уже богатырь? – и зашептал что-то на ухо своему родственнику.

Тот глядел волком на варягов, пока его наставляли, а потом дернул плечом и ушел за частокол.

– Мы уйдем, – напоследок сообщил Деян, но в его словах чувствовалась недосказанность. Больше никто из них с ватагой ни словом не перекинулся.

Тиун выглядел расстроенным, возможно, он надеялся на поединок, в таких случаях обычно тиуну делали подарки обе стороны.

Через некоторое время из-за частокола на холм высыпал десяток баб и холопов, кто-то из них тянул за собой скотину, кто-то нес клети с курицами и кроликами или просто тюки, все это погрузили на уже заготовленные телеги, сами люди расселись и укатили не прощаясь. А холопы остались.

Все это время обережники стояли поодаль, делая вид, что они вообще тут ни при чем. Когда бывшие хозяева скрылись за поворотом, Данила услышал слова Радмилы, сказанные мужу:

– Зря ты их не убил.

– Надеюсь, так будет проще, – ответил батька и подошел к крестьянам, все так же стоящим поодаль.

– Здравствуй, Морошь, – обратился он к самому старому из них с длинной седой бородой.

– Здрав будь, боярин, – тот снял шапку и низко поклонился, вслед за ним так же поступили и остальные.

– Ну как же жилось при новом хозяине?

– По Правде и по ряду, как иначе-то, – грустно ответил староста.

– Ничего, со мной полегче будет.

– Мы-то надеемся.

– Ступайте, за этот день и за следующий я с вас подати спрашивать не буду.

Крестьяне опять сняли шапки, поклонились и поспешили удалиться.

– Что, жена, пойдем, хоромы я тебе покажу, ватага, айда за мной, сегодня пировать будем, – посулил Воислав и уверенной походкой пошел вверх по холму.

* * *

Деян мог свернуть на ниву, где у него была готова пашня под озимые и стоял сруб, который мог вместить на время весь его род. Но он велел ехать в город, где, по его словам, все было дорого и жили одни бездари да куркули. Правда, там у него имелось подворье, и немаленькое.

По приезде боярин велел запалить лучины, принести бочонок меда и выгнал прочь всех, кроме своих ближников и племянника.

– Ну что делать будем, от милости князя, Дыба? – обратился он к смуглому густобровому мужу, носившему кольцо в ухе.

– Убить их всех надо, батька, пока не обустроились и не укрепились.

– А, умный какой, видал, какое у них оружие?

– У троих только.

– Одного такого на десятерых таких хватит…

Дыба смущенно замолчал.

– Значит, надо много народа собрать, – сделал вывод боярин и воздел палец к закопченному потолку, победоносно ухмыльнувшись. – Нас здесь пятеро, четверых я еще из причала позову. Барадай?

– Я из деревни могу десяток охотников.

– Смерды, ну да пригодятся лучниками.

– Дядька, а как же, ну как князь прознает, – подал голос Гаврош.

– Да плевать князь хотел, если татя какого-то, который на его людей руку поднял, убьют. А посадник, ему только пиво дуть и на коне красоваться, да девкам под подол лазить… Сам думаешь, что нам делать?

– Я бы мог…

– Кроме того, что ты выйдешь на поединок и умрешь, как отец твой! – Деян грохнул кружку о стол.

– Я думаю, лучников нужно побольше набрать, – отведя взгляд, пробубнил Гаврош.

– Это правильно говоришь.

– Можно на капище послать, к детям сварожьим, Воислав мало того, что варяг, так еще христианин, они нашей задумке обрадуются! – предложил Барадай и отчаянно зачесал редкую бороду, разгоняя вшей.

– Тю, я слышал, этих самых сварожьих детей варяги побили прошлым летом, осмелятся ли, – сказал один из ближников.

– Жаль, Шишкоеда ребятишек сейчас не дозваться, – мечтательно сказал Дыба.

– Пошел хряку под хвост, чур его от меня, он с ведьмой какой-то связался, без ведовства управимся, – отрезал боярин, – ты лучше вот что, сходи на торг да поищи охотников для нашего дела, сам знаешь, к кому подходить. Только хороших ребят бери, чтоб с доспехами и оружные. Если лучник хороший будет, тоже зови. – Деян посмотрел на Гавроша. – Видишь, я слушаю тебя, племяш.

– Боярин, боярин! – За толстой шкурой скрипнула дверь, из-за нее показалась девичья ладонь, поскреблась об косяк.

– Ну чего тебе, дура! Я же сказал, не мешать…

– Там пришли к тебе.

– Кто?!

– Ведунья.

Над столом повисло молчание.

– Вот ведь помянешь… ну чего ей надо?

– Говорит, может помочь в твоем деле.

Деян задумался, потрогал огонек лучины, обратился к предкам за помощью и сказал:

– Ну, зови.

Кожаный полог отодвинула рука в дерюжном рукаве, в комнату по-хозяйски вошла ведунья. Все семеро мужчин сразу почувствовали себя чужими в своем доме, и это воины перед бабой! Ведунья неторопливо оглядела всех сидящих единственным глазом, второй был полностью скрыт то ли седой, то ли пыльной челкой. Голова в шапке, увенчанной оленьими рогами и утыканной множеством металлических висюлек и бусин, чуть наклонилась, отчего побрякушки издали тихий звон.

– Здравствуй, боярин, – сказала ведунья красивым, мелодичным голосом.

– И тебе здравствуй. – Боярин поерзал на стуле.

Ведунья была тоща, как мосол, одета в простую дерюгу, но с длиннющими рукавами, так что подметали полы избы, а на шее гривна блестит позолоченная, а может, целиком золотая. Какова была на лицо, тоже не разглядеть из-за той же шапки, надвинутой до бровей, прядей волос да сажи, как будто специально намазанной. Но единственный глаз, оставшийся открытым, темно-синий, смотрел неотрывно, будто на коже след оставлял, холодный.

– С чем пожаловала? Дело какое есть? Куня, принеси морса.

– Это успеется еще, боярин, – тем же нежным, звонким голосом заворковала ведунья, – мне с тобой поговорить. С глазу на глаз.

Деян сглотнул, но он был человеком храбрым и умным. Про эту ведунью он много чего слышал и даже видел один раз в городе. Всякое про нее говорили, и дурное, и хорошее. Появилась она в округе полгода назад, многим людям помогала, даже к посаднику в кремль захаживала, и еще вроде как жрецы других богов ее остерегались, не любили, особенно сварги, но трогать не решались. Значит, и впрямь можно ее послушать, глядишь, и чего скажет дельного.

– Выйдите все, – сказал он, ведьма же, не спросясь, села напротив него.

– Знаю, что ты задумал, боярин. Не выйдет у тебя ничего, ты сразу не гневайся, это не я беду навела.

Деян подавил желание схватить кухонный нож и воткнуть его в синий неподвижный глаз.

– Отчего же не выйдет? – спросил Деян.

– Силой с Воиславом не справиться, не зря его так назвали, силы ему самому не занимать. Хитростью нужно, в обход.

– И как же это хитростью? Стрелой отравленной подстрелить? Яд в котел подсыпать? Так на это время нужно, а у меня его нет. Да и сторожится Воислав, так просто к себе не подпустит. Князю пожаловаться, так сейчас Игоревич у него в ближниках.

Ведьма загадочно улыбнулась, посмотрела почему-то в сторону двери:

– А кто это у нас там прячется, а ну покажись. – Из-за полога выскочил мальчонка лет пяти, большеглазый, любопытный, грызущий пряник. – Иди ко мне.

Деян встал, но прежде, чем он успел что-то сделать, ребенок оказался у ведьмы на коленях. Она провела по его голове рукой в дерюжном рукаве.

– Твой сынишка? Здоровенький, крепким вырастет. А за совет, боярин, отдарок требуется, как обычно, просто так ничего не свершается.

– Не нужны мне твои советы.

– Я знала, что ты так ответишь, беги к папке, – шепнула ведьма мальчику, тот опять послушался, сама выпрямилась. – Гневить тебя, боярин, не буду, воля твоя. Но… на капище сварожье людей пошли. Скажи, это люди Воислава праздник сорвали и богов оскорбили. Братья варяги Клек и Зигфрид. Он людей много тебе даст, человек двадцать.

Ведунья повернулась, так что висюльки опять зазвенели, но перед уходом сказала:

– Только когда вы со сваргом ко мне придете, помните, вы оба мне должны будете.

* * *

Данила осматривал частокол, выглядел он хлипко. Деян зимой даже не озаботился бревна льдом облить. Этим как раз занимались холопы Радмилы. В целом Данила очень даже одобрял выбор предков Воислава, места кругом и впрямь были благодатные: река, леса, чуть в стороне болота, богатые рудой, ну и красиво все, с холма отличный вид открывается. И дом, построенный тоже до рождения Воислава, выглядел капитальным, ничуть не обветшавшим, толстенные дубовые бревна, два этажа, чердак, двускатная крыша, печка, сложенная из целиковых камней, и окошки, маленькие, узкие, прямо как бойницы.

Вот только оборонительная стена выглядела не очень. Столбы лишь бы как подогнаны, забороло низкое, никаких башенок для стрельбы.

– Его не при мне ставили, – угадал мысли Данилы подошедший батька. – Это боярина, от старого частокола только закатный участок остался.

– Не заботится боярин о своей безопасности.

– Ему нечего бояться, копченые стараниями гридней сюда не доходят.

– Они придут? – спросил Данила, имея в виду не печенегов.

– Должны, до того как озимые соберут и ладьи вниз по Днепру пойдут, должны попробовать. А уж после я сам разберусь. Мог бы предложить, кому хочет, уйти, но обижать никого не хочу.

– Мы с тобой, батька, – твердо сказал Данила.

Воислав улыбнулся:

– Знаю.

Он положил ладонь на один из столбов частокола:

– Не в стене сила крепости, а в ее воинах.

– А силы много с собой тот боярин приведет? – поинтересовался Данила, раз уж батька сам начал такой разговор.

– В корень зришь, – одобрительно заметил Воислав. – Немного, должны управиться, с ним больше не будет викингов.

– Викингов?

– Да. Когда Владимир только вокняжился, он одних своих северных разбойников кесарю справил, а другим, самым верным, земли раздал. А те, которые ни к тем, ни к тем не попали, по земле стали татями ходить. Вот одни из таких к Деяну и прибились.

– И что с ними стало?

– Кончились, как только брата моего повстречали. – Воислав понурил голову. – Но это дело прошлое. Сейчас нужно подождать этого боярина.

– И как же мы это сделаем? – спросил Данила, он все-таки как-никак еще ученик Воислава.

Батька одобрительно на него посмотрел.

– Я бы на его месте напал, пока мы еще не укрепились нормально. Совсем хорошо будет ударить, когда мы пировать будем, праздновать победу. Пробраться за частокол, завалить двери и поджечь дом, принимать всех, кто вырвется. Первое дело в этом открыть ворота без шума. Поэтому, Даниил, мы сделаем вот что…

* * *

Деян шагал по снегу в толстых мягких унтах, зато на теле у него позвякивала дедова посеребренная кольчуга, подпоясанная тонким поясом, а к нему был пристегнут золоченый шлем, тоже добытый дедом в походе на хазар, с очками и нащечниками, он один стоил почти столько же, сколько доспехи его людей, вместе взятые. Только броня племянника могла с ним поспорить. Тут уж тоже боярин не поскупился, одел Гавроша, когда тот уходил на княжью службу, как надо: кожаная куртка с нашитыми на груди и спине железными пластинами, шлем клепаный с наносником, тоже крепкий, и секира, с которой его племянник управлялся чуть не лучше всех в дружине. Вдвоем они стояли, укрывшись за сосной, и смотрели на свой дом, в одночасье ставший для них чужим.

Ведьма, стерва такая, оказалась права; как только Бурислав, новый главный сварг капища (прошлый ушел к пращурам сразу после Праздника), узнал имена варягов, так сразу взбеленился. Людей дал два десятка, хороших: оружных, да почти все в броне, и сам вызвался пойти. Сейчас он тоже за сосной таится, без доспехов, только в полушубке и с дубиной в руках. Ну такой ударит хоть чем, мало не покажется.

Деян привел к своей усадьбе (а это его усадьба, и даже князь ее не сможет отобрать!) десяток своих личных гридней, еще десяток смердов набрал в деревнях, охотников, лучники из них очень даже хорошие выйдут. И семерых воинов привел Дыба из города, у этих сброя немногим хуже Гавроша, драться будет хорошо. Вместе получается почти полусотня, никакому варягу-обережнику не устоять. А если все хорошо сложится, то и вовсе без боя можно обойтись.

– Чу, Дыба, ну что там? – С годами боярин стал хуже видеть, а в темноте так тем более.

– Нормально все, дядька, – ответил вместо слуги Гаврош, – забрались наши через частокол, ворота скоро должны открыть.

Не прошло и десятка ударов сердца, как в самом деле створки сдвинулись, раздался скрип, который Деяну показался громче и оглушительнее всего на свете.

– Тихо вроде, – сказал Дыба.

– Что там внутри? – спросил боярин.

– Сани какие-то, весь двор ими забит, – снова сказал Гаврош.

– Вот дурни, добро на улице оставляют. Видать, и правда от меда окосели.

– Погоди, дядька.

– Что такое?

– Не нравится мне это. Ни дозорного, ни даже собаки, тишина сплошная. Странно это все. Воислав же не дурак.

– Умничаешь ты больно, да не к месту…

– Ааа… Бей!!! – разнеслось над лесом.

– Кто орет, зачем! – заскрежетал зубами Деян.

– Кажись, сварги к воротам побежали, батька, – заполошно сказал Дыба. – Догоним?

– Не теперь, дурни, варяги проснутся, их покрошат, нам же лучше будет. Выводи наших без спешки.

Два десятка сваргов в самом деле бежали к воротам, их главный жрец искренне хотел возглавить атаку, но бег никогда не был в числе его достоинств, и на этот раз ему повезло.

Его люди первыми вбежали в ворота, в тот же момент темноту дугой рассек тусклый огонек, и выход в крепость озарила яркая вспышка. Огонь скакнул выше частокола, затем опустился до уровня человеческого роста. Весело поплясывая, он разделил атакующих надвое: тех, кто прорвался в крепость, и тех, кто остался снаружи.

От огня серьезно почти никто не пострадал, но яркая вспышка ослепила всех нападавших, привыкших к темноте. Сварги, оказавшиеся в крепости, сперва обнаружили перед собой повозки, преграждавшие путь, затем огонь их также ослепил. Будь на их месте опытные воины, они бы сложили стену щитов, прикрыли друг друга, пережидая, пока все не прояснится, не важно, какая их ждет опасность. Но последователи языческого бога, жаждавшие рубить врагов, растерялись от неожиданности, замешкались… и в них полетели стрелы и сулицы. А варяжские мечи быстро объяснили, как надо рубить врагов. Те, кто посообразительнее, быстро нырнули обратно в огонь, к своим. Пламя казалось не таким опасным, как варяги. Им в спины полетели стрелы.

Но на стенах тоже неожиданно появились воины и принялись метать стрелы в толпящихся воинов.

Боевые слуги Деяна, неторопливо подходившие к ограде, тоже были ослеплены огнем, поэтому, когда вокруг стали свистеть стрелы, они даже ответить нормально не могли, не было видно, откуда по ним бьют. Им осталось только как можно быстрее скрыться под прикрытием леса.

Убитых не было, только пара относительно легко раненных. Вскоре на опушке его нашел Бурислав.

– Это что такое было, боярин? Ты нас предал?

– Следи за языком, – сделал шаг Гаврош.

– Не ори, жрец, видишь, варяг умнее нас оказался, тебе ли не знать, на что они способны. Коли струсил, так беги обратно, своему богу жалуйся.

– Я не струсил, ты мне такое не говори, – туром пророкотал жрец, – и свое я еще возьму. Если ты сам не сбежишь и уговор закончишь.

– Эй, псы шелудивые?! Чего приуныли?! Мечей наших испугались, так давайте я вас всех своим удом проткну, вам понравится!!! – прокричали из крепости.

– Все потешаешься, – тихо сказал Даниил Клеку.

– Ага, и тебе советую, хочешь, прокричи им что-нибудь тоже?

– Все, что можно, ты уже крикнул, многовато что-то с ними народа.

– Сварги это, – крикнул Шибрида из двора крепости, где холопы стаскивали трупы. – По одежде видно. Угадайте, с чего они к Деяну пришли.

– Неужели те самые, с капища? – Клек улыбнулся еще шире, возможное количество врагов его не волновало.

Сварги и люди Деяна не стали отвечать на подначки. Одни перебинтовывали раны, другие стерегли из луков крикуна, а ну как еще раз появится. А вот их вожди вели разговор.

– Что делать дальше, лучше надо совет держать, чем вспоминать долги друг друга, – оглядел всех Деян. – Ну, что каждый скажет, Дыба?

– Я думаю, ударить надо опять по воротам, они открыты, и огонь спал. Собрать стену щитов и ударить.

– А для чего, по-твоему, варяги повозки выставили и сани? – перебил его Гаврош.

– Нуу… тогда таран какой сварганить и ударить.

– И сколько ты таран такой будешь делать?

– Подожди ты, – перебил слугу боярин, – ты что думаешь, Гаврош?

– Раз ворота они нам открыли, пусть так и будет. А нам самим нужно частокол прорубить. Я знаю все слабые места. Как проход сделаем, пусть Воислав и думает, откуда мы бить будем. В одном месте силу покажем, в другом ударим. Только когда частокол будем рубить, нужно всех лучников собрать, чтобы в одно место били, не давали головы поднять.

– Ну что, как вам? – Деян даже приосанился от гордости за своего племянника.

– Кто рубить пойдет? – резонно спросил Бурислав.

– Я, – ответил Гаврош.

– Нет, – отрезал боярин.

– Дыба, ты, и ты, Бурислав, дай своего человека, который секирой машет как надо.

– Сделаю.

Тактика Гавроша принесла успех, все лучники, что были под рукой боярина, стали метать стрелы по одному участку стены, так что высунуться над частоколом не было возможности. Пяток смельчаков, с Дыбой во главе и длинными секирами в руках, подобрались вплотную к ограде, которую окаймлял неширокий ледяной вал. В нем быстро проделали ступеньки, принялись рубить сами бревна. Дело быстро спорилось, плотницкая работа каждому привычна, а дерево, оно что, в ответ не ударит.

Рубщики так увлеклись, что не заметили, как над стеной показался силуэт человека и пудовый камень ухнул вниз. Лучники тоже расслабились, проворонили. Камень упал точно на голову одного из воинов, и тот отправился к пращурам. Но рубщиков это не остановило, Деян послал к ним еще пару людей, чтобы прикрывали щитами.

Древесина быстро поддавалась, секиры каждый стук сердца выбили приличную стопку щепы, пара бревен уже накренились. Боярин, не скрывая радости, наблюдал за этим, забыв, что считал все имение своим добром. Он даже обрадовался, когда вожделенные бревна сами ухнулись вниз… на тех, кто их рубил.

С треском и стуком бревна ударились о ледяной вал (истошно заорали придавленные!), соскользнули с небольшого, но все-таки подъема, покатились словно живые на воинов боярина. Те не выдержали, испугались, разбежались в стороны, а в проеме частокола появились двое варягов, они разом метнули сулицы и не промахнулись.

Шибрида метнул копье с левой руки, в правой был меч, который он вонзил в подмышку одному из людей Деяна, который успел увернуться от бревен. Клек так же добил из милосердия одного из топорников, и оба они так же быстро скрылись за частоколом. Кто хочет – заходи!

Нападавшие довольно быстро пришли в себя, собрали стену щитов, выставили за спины лучников. А дальше-то что?

– Пролом-то мы сделали, – задумчиво сказал Бури-слав, опираясь на дубину. – Ну кто первым куда пойдет?

– Я пойду в ворота, а ты, Бурислав, в обход пойдешь, после того как мы ударим. Гаврош, ты с ним.

– Дядька…

– Не спорь. Собирай, и еще, Гаврош, – сказал боярин, когда воины уже побежали строиться. – Возьмем усадьбу обратно, вот он твой будет.

Деян щелкнул по золоченому шлему, его племянник лишь кивнул.

– Кажись, идут, батька, – крикнул с частокола Бенем.

– Спрыгивай, бери оставшихся холопов и на крышу с луками, – распорядился Воислав. – Когда будут подходить, ты стрелы не трать часто, бей одну стрелу на пять ударов сердца. А как услышишь наш клич, так пускай что есть сил, не жалей, понял? И смотри за двором, если увидишь, где тати пролезли, лупи, как сам думаешь. – Бенем кивнул, и трое оставшихся холопов тоже, побежали выполнять приказание, еще двое раненых лежали в доме. – Скорохват, Шибрида, вы со мной. Будим, Клек, Даниил, вы про запас стоите. Если они пролезут не в ворота, а через частокол, бейте. Если все в ворота ломанутся, по моему сигналу через пролом выйдете и с тылу ударите. Все ясно? Тогда ближе к воротам сани подтяните, полукругом.

Светало. С первыми лучами тати (иначе их Воислав про себя не называл) пошли в атаку на его дом. Сложив стену щитов, ступали шаг в шаг, не торопились, опасались стрел. Правильно делали, только это все равно не поможет. Из-за их спин пускали стрелы из слабых луков охотники, они бесполезно втыкались в сани и землю вокруг, не нанося кому-либо вреда.

Вот строй подошел к ледяному валу, еще немного, и он войдет в ворота. Воислав ждал, дышал размеренно, не чувствуя тяжести доспехов. Скоро щиты опустятся, из-за них вылетят стремительные сулицы, и враги с ревом ринутся вперед, сметать, крушить, давить. Воислав выжидал этот момент, когда между воинами останется расстояние в две длины копья, враги наберут воздух в грудь, чтобы пробежать оставшиеся шаги, упредить своим ударом, самому сломать, ошеломить…

Волчий вой на миг опередил крик, сбил первый, самый главный атакующий порыв. Обережники слитно метнули сулицы, их всех приняли на щиты, но это было уже не важно, потому что строй остановился, а на татей навесом полетели десятки стрел. Простые лучники клали на тетиву по две стрелы, а Бенем бил из лука на выбор, но очень быстро, строй заколебался, смешался, а варяги и Скорохват выскочили из-за саней в атаку.

Воислав мечом шуйцы наклонил вниз воткнувшееся копье, оно увлекло за собой щит, открывая врага, в горло которому воткнулся меч десницы. Топор, летящий в голову батьки, остановил Шибрида, начисто отрубив руку, держащую его.

Скорохват двумя ложными уколами заставил татя поднять щит вверх и тут же пронзил ему голень точным выпадом. Воислав ворвался в образовавшийся прорыв, махнул налево, направо, еще двое татей повалились с подрубленными ногами. Строй, да еще под сильным обстрелом, заколебался, попятился назад, выставляя вперед воина в золоченом шлеме…

Данила не мог видеть, как приближаются враги, только слышал, как щелкали тетивы, пускавшие стрелы навесом. Он полностью положился на Клека и надеялся, что он будет думать за него и за Будима и этого хватит.

Пронзивший тишину волчий вой встрепенул Молодцова, но он не сдвинулся с места, как и остальные обережники. И не зря. В дыре частокола почти сразу же возник вражеский щит, Клек швырнул в него сулицу, но воин так грамотно принял копье, что оно срикошетило вверх, не нанеся никого вреда. Обережники немедля ринулись в атаку, чтобы не пустить врагов за частокол. Завязался бой в проломе. Данила привычно стоял в самом безопасном месте, между двумя друзьями. Сначала копьем попытался удержать врагов на дистанции, но их было ощутимо больше, из-за спин били копьями их соратники. Молодцов швырнул в них копьем, выхватил меч, взялся им крошить ближайший щит. Несколько раз его попытались достать копьем и бродексом[9] по голове, мимо. Данила атаковал, пару раз бросал щит вниз, оберегая ноги. Стояли обережники, считай, в одну линию, так что помогать друг другу не особо получалось. Стрелки из-за стен не беспокоили, а вот свои лучники поддержали: стрелы стали свистеть над головой Данилы и исчезать в гуще врагов, от этого сразу стало веселее.

Почти тут же, как будто по закону равновесия за спинами первой шеренги возник здоровенный силуэт и махнул чем-то огромным в сторону Данилы. Он успел прикрыться щитом, но удар все равно продавил защиту, щит сыграл в шлем и в голову под ним. Неприятно. Еще неприятнее, что Даниле пришлось разорвать дистанцию, иначе из первых рядов его бы достали в ноги. За ним всем обережникам пришлось отойти, чтобы не разорвать строй. Тати сразу этим воспользовались, стали наглее давить, чтобы вырваться на открытое пространство.

Детина с дубиной снова заорал, замахнулся, Молодцов рванулся вперед, сбил его ударом и нырнул обратно к своим, Клек прикрыл от удара, спасибо! Вжикнула стрела, один из воинов впереди закрылся щитом, но тот был уже выщербленный, поэтому стрела (пущенная Бенемом, без сомненья) пробила дерево и застряла в теле. Воин охнул, его тут же заменили из задней линии, но Данила опять воспользовался моментом.

Выбросил вперед щит и с подшага попытался достать того воина с дубиной. Тот отбился, у Данилы едва меч из руки не вышибло, но не сплоховал Клек: своим мечом достал его в бок. Не сильно, воин пока остался на ногах, но Данила четко расслышал звук пробитой ткани.

Он снова изготовился к атаке, когда со стоном на его левое плечо повалился друг. Слева стоял Будим. Данила сразу загородил друга, не глядя на сталь, ударил с рыком в щит воина, стоящего напротив новгородца, того самого, который отбил сулицу варяга. Сам Клек занял место Данилы и отбился, считай, от четверых-пятерых воинов, теперь его хватало только на оборону.

Молодцов, не теряя маха, ударил еще и еще. Зараза, удары приходились, будто он только в щит и метил. Сам Данила несколько раз увернулся от копий второй шеренги, сбил удары секиры снизу, щитом, уколол мечом, снова мимо, в ответ едва не пропустил.

– СМОТРЕТЬ СЮДА!!! – сквозь лязг битвы услышал мощнейший человеческий крик. А за ним волчий вой, так что волей-неволей повернешься посмотреть, что там.

– Клек, Даниил, уйдите назад!!! СМОТРИТЕ ВСЕ!!!

У ног Воислава лежал воин, и варяг поставил сапог на его золоченый шлем.

– Все кончено, хватит крови, или я убью вашего батьку и всех, кто пришел с ним!

Битва затихла сама собой. Воины уставились на поверженного боярина, никто не решался сказать ни слова. Вдруг гридень перед Данилой откинул шлем, без страха повернулся к нему боком.

– Воислав, ты убил моего отца!

Данила охнул, он узнал воина, это был тот самый паренек, родич Деяна. Потом посмотрел в сторону, и ему стало не до того: Будим зажимал рану на ноге, кровь вроде текла не сильно, но обережник кинулся помогать другу.

– Твой отец заслуживал смерти. Он сам выбрал свою участь, – ответил Воислав.

– Я не хочу тебя слушать. Решим здесь и сейчас, кому должна достаться земля.

Боярин зашевелился под сапогом варяга, но тот не обратил внимания.

– Коли хочешь побыстрее своего отца увидеть, как скажешь.

– Посмотрим, кто кого увидит: я отца или ты брата, – звонко выкрикнул Гаврош. Воислав не ответил, лишь сжал губы.

Не сговариваясь, оба воина вышли на середину двора, обережники остались внутри, воины боярина за частоколом.

Будима положили на сани, наскоро перетянули льном, рана была глубокая, но нога, самое главное, сгибалась, значит, сухожилия не перебиты, в остальном должно зарасти, если крупные сосуды не задеты.

Воислав спокойно ждал своего противника, опустив мечи, обережники встали за его спиной, Бенем держал на прицеле проходы в крепость. Гаврош надвинул шлем обратно, свирепо засопел.

– Ну, чего ты ждешь? – спросил батька. – Грома с небес?

Ответом был стремительный взмах секиры в лицо и на обратном ходу ноги. Воислав увернулся от обоих махов, сам ударил в ответ, но один его клинок приняли на щит, а второй отбила секира. Батька шагнул в сторону, попытался достать Гавроша сверху из-за щита, но тот вовремя сориентировался, крутнулся на месте, вскинул щит над головой, парируя, ударил секирой в корпус.

Воислав разорвал дистанцию, парировал, превратил блок в укол, Гаврош и здесь умудрился отбить меч щитом. Он был очень быстрым, этот парень, а главное, собранным и готовым к хитростям Воислава. Хорошо их в дружине учат.

Воислав снова попробовал атаковать, потом остановился, вдруг заговорил:

– Ты думаешь, что бьешься за своего отца или за свою землю?

Гаврош опять промолчал, стал заходить под левую руку батьки.

– Ты думаешь, что поступаешь по Правде?

Ответом стал новый удар в ногу, Воислав сбил его мечом, рубанул с другой руки в ответ, но Гаврош очень быстро выбросил свой щит, попал почти под гарду и погасил удар в самом начале. Воислав крутанулся на месте, наотмашь рубанул мечом, которым только отбил секиру… и клинок угодил в умбон. Звон пошел на всю округу, меч от него отрикошетил, вместо того чтобы снести кромку щита, оставил только зарубу.

– А паренек-то хорош, – заметил Шибрида.

Данила одновременно ощутил укол ревности и тревоги за батьку. Про него никогда такого не говорили.

– Не шуткуй с ним, батька, пусти кровь словенцу, и всех делов! – посоветовал Клек.

Гаврош, будто окрыленный неудачным ударом Воислава, рванул вперед, давил щитом и бил секирой по разным уровням. Удары принимал в щит, на опережение, будто батька только туда и бил, сам махал секирой, как перышком. Воислав больше отбивался, разрывал дистанцию, заходил противнику за правую руку, вынуждая сбавлять темп, разворачиваться.

Гаврош выбросил очередной удар, с обманкой, показал, что будет бить вниз, ударил вверх… чуть опустил плечо и все равно ударил по верху. На скорости он как-то умудрился развернуть секиру обухом, так что она полетела точно в голову Воиславу. Тот едва успел уклониться и отвернуть голову. Железо все равно задело железо, обух коснулся шлема. Такой удар, вроде бы безобидный, легко может отправить в нокаут.

Но секира полетела дальше, значит, вся сила ушла в движение, а не в удар. А Воислав всего лишь поднял свой меч, и рука врага сама проехалась по нему. Режущая кромка сработала, как бритва, распоров ткань и мясо под ней.

Рукав Гавроша моментально набух от крови. Густые красные капли упали на землю. А Воислав разразился стремительной атакой, один за другим клинки оставляли зарубы на щите. Гаврош попытался обойти, ударить в ответ.

Воислав и здесь оказался быстрее, снова рубанул с двух рук. Один удар принял щит, от второго словенец не успел уклониться. Клинок задел шлем, снова звон огласил округу.

Гаврош остановился, потом зарычал, вскинул секиру и уронил – рука ему отказала.

– Хватит, Воислав, хватит, твоя взяла, до первой крови! – закричал боярин, он старался говорить громко, но у него не получалось из-за раны на лице, которую он зажимал. – Ухожу я, уходим мы, все!

– А ты что скажешь? – обратился Воислав к гридню.

Гаврош отбросил щит, схватил топор двумя руками, со стоном воздел его над головой… Воислав, к несказанному удивлению Молодцова, крутанул уширо-маваши. Мощнейший удар в грудь отбросил гридня к саням, где он и остался лежать.

– Видишь, боярин? Забирай свою кровь и уходи. Шлем твой останется вирой и все хорошее оружие, которое мы найдем. И помни, еще раз увижу кого со злом на моей земле – убью его и всех, кто будет с ним. Приду в его дом и убью всех мужчин там. Ты понял? – Боярин закивал. – А ты, гридень, запомни, мы теперь одному князю служим. Не годится нам кровь проливать. – Гавроша тащили двое слуг в это время, вряд ли он что-то слышал, но мало ли. – У тебя удар подсмотрел, – подходя к обережникам, сказал Воислав Даниле с улыбкой. – Будим как?

– Жилы целы, – ответил Клек.

Воислав вложил мечи в ножны, еще раз осмотрел поле боя и гаркнул:

– Убирайтесь все!!!

Несколько десятков мужчин, бывших все еще в состоянии сражаться, безропотно подчинились ему.

Глава 7

Старые и новые пути

Деян сидел за столом, не зная, куда деть руки, привычно подпереть ими подбородок нельзя было, из-за удара Воислава сейчас все лицо его было замотано, говорить с трудом получалось. Бревенчатую комнату освещали лучины, напротив сидел Бурислав, тоже с перемотанной грудью, но рана на его поведении никак не сказалась, все такой же сильный и порывистый. За слюдяным окошком царила темнота.

– Когда она обещала прийти? – хмуро пробормотал боярин.

– До третьих петухов зареклась.

Со второго этажа по лестнице спустился Гаврош, рука у него висела на перевязи.

– Дядька, ты кого ждешь, ведьму ту, что ли? На кой она тебе сдалась? С ворожеей связываться…

– Цыть, уйди спать, и чтобы до утра тебя я не видел.

– Дядя, не по Правде все это будет…

– Я кому сказал, – зарычал боярин, вставая, и тут же застонал из-за боли.

Но Гаврош спорить не стал, молча ушел.

Жрец и боярин еще некоторое время посидели вместе, пока в комнату не заглянул слуга.

– Ну?

– Пришла.

– Зови.

Волоча рукава по полу, в дом боярина опять зашла ведунья, в тусклом свете ее лицо и вовсе нельзя было разглядеть, только огонек лучины отражался в единственном открытом глазу.

– Ой здравия вам, добры молодцы, роду вашему, скоту да челяди. Вижу, здравие вам понадобится.

– Ты не юли, ведунья, говори сразу, чего думаешь, – бухнул по столу кулаком Бурислав.

– Чего спешить, уговор сначала надо заключить.

– Знаем мы твои уговоры.

– Зря напраслину наводишь. Я все свое выполнила, не моя вина, что вы варягов из-под носа упустили. Да мне еще потом кровь хотели пустить, как не совестно.

– Будет тебе, что было, то прошло, – пошел на попятную жрец.

– Ну ладно. А уговор у нас с тобой прежний. Мне большего не надо, обережник тот самый, жизнь и обряд.

– Сделаю, если боярин мне тоже поможет.

– Что тебе еще нужно, серебро, золото, холопов?

– Город мне нужен. Хочу, чтобы посадник нашу старшину во главе города поставил. И твой голос мне будет нужен, – непререкаемо заявил жрец и уже другим тоном, ведунье: – Получится, как думаешь?

– Сколько ваших в городе?

– Много, и среди гриди есть, кто встанет за нас.

– Что ж ты их за собой не позвал? – с укором пробурчал Деян.

– Так дело не то, тут против князя надо идти, не согласились бы они. А пока я бы их созывал, слух бы пошел, тебе он нужен?

– Раз людей у тебя много, пусть по твоему сигналу Вече собирают, – сказала ведунья.

– Чтобы новую старшину собирать?! – обрадовался Бурислав.

– Зачем, чтобы землю вернуть Деяну, потому что Воислав умрет, а мертвым земля без надобности. Не бабе же его поместье отдавать. Верно?

– И как же мы Воислава убьем, я у тебя это уже спрашивал? – напомнил боярин.

Ведьма улыбнулась.

– А вот как…

* * *

Данила вышел на крыльцо, потянулся. Стук топоров возвещал, что частокол вот-вот починят. Что ж, когда в поместье все будет улажено, придется распрощаться с батькой, с другой стороны, Молодцов уже порядком соскучился по Уладе, да и с Наськой надо было решить.

А погода стояла замечательная, весенняя промозглость ушла, солнце приятно грело спину, но морозец все еще покалывал кожу. Самое то ополоснуться холодной водичкой.

Данила подошел к кадушке, зачерпнул пригорошню, и с частокола закричали:

– Едет кто-то.

– Кто? – спросил, отфыркиваясь, Молодцов.

– Баба, кажись, на лыжах.

Молодцов оглянулся, никого из обережников не было во дворе.

– Гляди в оба, смотри, чтоб за ней кто не пошел. Я ее у ворот встречу.

Пока Данила натягивал рубаху и за ней доспехи, в ворота уже заколотили.

«Да кто там?» – подумал он, протискиваясь в едва распахнутые створки.

И увидел кто. Это была вторая жена Вакулы в полушубке, надетом на нижнюю рубаху; едва она увидела Данилу, так бросилась ему на грудь, запричитала:

– Вакула, Воислав…

Обережник едва сумел втащить ее в ворота. Женщина так и осела на снег, не преставая стонать.

– Да что же ты так, а ну успокойся… Что ты встал, – крикнул он холопу, – бегом за Воиславом и вон воды холодной мне принеси.

Данила плеснул несколько раз на лицо женщине водой, растер, сказал требовательно:

– А ну прекрати, рассказывай давай…

Жена Вакулы и собралась, рядом уже оказался батька, и выяснилось, что случилось.

Вакула привел к себе в дом покупателей, сам вел себя странно, ничего не сделал, когда они по дому стали шариться, дернулся только, когда старшую жену ударили. Его быстро угомонили, связали и в углу оставили. Женщина вроде узнала, кто это был: лихие люди из ватаги Шишкоеда. Они все тайники нашли, все железо собрали, никого не пытали, и так знали, где все искать. А потом собрали всех и с собой увели вместе с добром. А ей наказали к Воиславу бежать, сказать, что если хочет увидеть своего друга, пусть через два дня приходит на Копытную гору.

– Наську, Наську с собой тоже взяли? – торопливо спросил Данила.

Женщина рассеянно кивнула и повалилась в обморок. Мда… ей, беременной, после всего, что случилось, за ночь отпахать больше поприща, и так удивительно, как она добралась вовремя.

– Ах ты ж мать твою, тварь вонючая, Шишкоеда еще полтора года назад посадник обещал казнить. – Данила сплюнул в снег.

– Полтора? – уточнил Воислав.

– Да, это его люди убили старосту Житко, когда мы везли зерно в город. Мы с Вакулой и другими деревенскими отбились, пока гридни не подоспели. После этого случая я к вам решил пойти.

– А зачем им тогда понадобился Воислав? – спросил Клек.

– Ты думаешь, разбойникам? – криво усмехнулся Молодцов.

– А кому, боярину?

– Уверен, вздернуть тварь на дыбе, все расскажет. Где он сейчас живет?

– Охолонь немного, не лезь поперед батьки в пекло, – удержал Данилу Скорохват, тот порывался прямо сейчас искать Деяна.

А батька думал, рядом с ним, будто никуда не уходила, появилась Радмила, спросила спокойно:

– Муж мой, ты ведь не собираешься никуда ехать?

– Зачем ехать, боярина надо за горло схватить, – выпалил Данила и тут же прикусил язык. Говорить таким тоном с женой батьки.

– Взять так просто Деяна мы не сможем. Он скажет, что ни при чем, жена Вакулы, так она людей Шишкоеда видела, – рассудительно сказал Воислав. – Суд поединком, так, может, боярин и вправду тут ни при чем. Сам же говорил, должок у вас к Шишкоеду. А меня почему позвал, так все знают, что Вакула мой друг, может, выкуп потребовать хочет. Но ты прав, Даниил, что-то тут нечисто. – Варяг потер гладко выбритый подборок. – А все-таки ехать мне надо. Но не на гору, далеко она отсюда?

– В полупоприще на полдень, – ответил слуга Колтун.

– А поеду я к посаднику.

– Стоит тебе вообще ехать? – тихо сказала Радмила.

Последовал яркий обмен взглядами, после которого жена батьки грустно сказала:

– Я велю лучшие сани запрячь, Колтун, за мной.

А Воислав сказал вслух то, о чем вел беззвучный спор с женой:

– Вакула мой друг, я не могу его просто взять и бросить. Даниил, ты едешь со мной. Шибрида, ты за старшего, проследи, чтобы вал ледяной как следует налили. Радмила, постой, без тебя управятся, пойдем со мной.

Воислав увел жену в дом, а Молодцова толкнул в плечо Скорохват.

– Пойдем, железом помашем.

– Время ли.

– С мечом упражняться всегда время есть.

Данила спорить не стал, вытащил клинок, разогрел руку. В каждый удар он вкладывал свою злость и боль. Как же так? Опять зло пришло к людям, которые ему добро сделали, из-за него, из-за его долбаного происхождения. То, что дело тут нечисто, Молодцов не сомневался и был уверен, что отчасти сам стал этому причиной. Об этом он размышлял, пока не получил удар мечом по голове. Плашмя, конечно. Данила пошатнулся, его поддержал Скорохват, вздернул голову за подбородок.

– Даниил, успокойся, – проникновенно сказал он.

И Молодцов взял себя в руки. Теперь каждый удар был не выплеск злости, а выверенное движение, чтобы поразить врага.

Так друзья упражнялись, пока на крыльце не появился Воислав.

– Готов, Даниил?

Тот кивнул.

– Идем.

* * *

– Ну и что ты от меня хочешь? – задал вопрос посадник, выслушав всю историю Воислава.

– Правды!

– Правды, – протянул княжий человек, отпил еще вина из кубка.

Они сидели в кремле Бродова, на последнем этаже терема. Посадник развалился в кресле, чисто князь, и прикинут по высшему разряду: бархат, атлас, золотая гривна на шее, перстни на пальцах.

– А что рядом с городом кузницу разорили, самого кузнеца ограбили, в рабство увели, это нормально? – не выдержал Данила.

Чем заслужил укоризненный взгляд Воислава, но сам посадник не рассердился.

– Так за городом. Я Вакуле не раз предлагал в город перебираться, он отказывался. А что кузнецы колдуны да со всякими кромешными силами якшаются, об этом всем известно. И сам посуди, Воислав, ну что мне делать? Гридней в лес послать? Так тати на честный бой не выйдут, будут прятаться в лесах, да еще ловушки у них всякие имеются. Вот представь, наступит гридень в снег, а ему штырь деревянный ногу пропорет, что ему дальше делать? Калекой-баяном по рынку ходить? Целый гридень ногу потеряет из-за какого-то кузнеца и шайки разбойников!

– Эта шайка людей в округе убивает который год.

– Да знаю я… руки у меня не доходят, вот как снег сойдет, возьмусь за них.

Ага, а до вина руки доходят, и до девок, даже Данилу зацепила барышня, что вино им приносила.

– А с Деяном как быть?

– Если твой батька захочет, он может в любой момент его на поединок вызвать. Только его в городе сейчас нет, насколько я знаю, – беззаботно сказал посадник и отпил еще вина.

Данила красноречиво посмотрел на Воислава: «И кто был прав?»

– И все-таки с Шишкоедом надо что-то делать. Добра они награбили немало, ты думаешь, это понравится городским? – твердо сказал Воислав.

– Ну сейчас что ты от меня хочешь? Дать тебе лаек, чтобы в лесу побегать, я могу.

В дверь постучали.

– Батька, – обратился гридень к посаднику, – тут к тебе Гаврош, боярский сын.

– Занят я.

– Он говорит, как раз по твоему делу он и пришел. Еще говорит, ему Воислав с обережниками нужен.

– Вот оно что?! Тогда зови.

Данила не успел удивиться, как в комнату вошел Гаврош, в небедной одежде, рука у него висела на перевязи. Он еле заметно кивнул обережникам, встал перед посадником.

– Ну говори, с чем пришел? – сказал тот.

– С бедой, батька. Сварожьи дети и мой дядька Деян заговор замыслили. Они хотят убить Воислава, а потом Вече собрать, чтобы старшина в городе только из сваргов был. Для этого они и татей Шишкоеда наняли, кузнеца Вакулу в полон взять.

– Что я говорил! – воскликнул Молодцов.

– Не шуми, – очень тихо сказал Воислав, и Данила сразу притворился тенью. – Где они сейчас, гридень, ты знаешь?

– Где-то на сварожьем капище, на полдень за туровой рощей.

– Не так далеко от Копытной горы, – потерев подбородок, сказал Воислав. – Показать сможешь?

– Нет, они сами уехали, меня оставили из-за руки. – Гаврош все время говорил тихо, почти бубнил себе под нос, на присутствующих в комнате старался не смотреть, будто натворил что-то постыдное.

– Погоди, Воислав, – остановил посадник, – то, что ты сейчас говоришь, ты на суде подтвердишь?

Гаврош помолчал немного, а потом отрицательно мотнул головой. Даниле пришлось рот руками закрыть, чтобы не сказать все, что он думает об этом… парне.

– А зачем ты тогда сюда пришел? – озвучил его мысли Воислав.

– Потому что дядька мой поступает не по Правде, и я его хочу уберечь от этого.

– А людей мирных убивать и в полон угонять – это по Правде?

– Пока еще никого не убили, и дядя мой не хотел этого. Его и жреца ведьма на все подбила.

– Какая ведьма?

– Не знаю, как ее зовут, в городе ее кличут «одноглазой», она вон и к посаднику заходила, должен он ее знать. Ведьме зачем-то твой человек нужен, вот он. – Гаврош показал на Данилу.

– Ничего себе, – сказал Молодцов.

– Думаешь, ты с той ведьмой встречался? – спросил батька.

– И не раз, только у нее вроде на месте оба глаза были.

– Гаврош, а как же она меня убить хочет?

– Не знаю, что-то задумала она хитрое, я не слышал.

– Что ж, от ведуньи любой пакости можно ожидать. Что теперь скажешь, княжий человек, беда стучится в ворота.

Посадник молчал, по виду ему ничего не хотелось делать, но надо, а ну как до бунта дело дойдет, тогда и теплое место уйдет из-под ног, а то и голова. Владимир беспорядка на своей земле не любит.

– Слушай, – прервал его думы батька обережников, – чего тебе самому голову ломать. Дай мне пяток людей, которые сами вызовутся. Я возьму то капище и всех жрецов и боярина тебе притащу. Добычу, что возьмем, по чести поделим.

– Так как же ты его найдешь и возьмешь?

– Вот он поможет, – Воислав указал на Молодцова.

Обережник покивал, хотя и сам не знал, как может пригодиться батьке.

* * *

Копытная гора не зря так называлась. Высокий крутой холм, а на вершине расщелина, настоящий овраг, так что издалека холм и впрямь походит на копыто тура или кабана. Данила не без труда забрался на самую вершину, солнце приближалось к полудню и припекало. С веток капало, но прогалины земли, окаймляющие деревья, еще не появились.

Данила поразмышлял, достал из рюкзака еду, сам рюкзак бросил в снег, сел на него и прислонился к сосне. Пережевывая лепешку с мясом, он ждал.

Они выскочили внезапно, как двое из ларца, и были в самом деле похожие, как братья. Рябые, конопатые блондины, ростом на голову выше Молодцова, и одежда у них была точь-в-точь одинаковая. Разве слитно в голос не говорили, за их спинами мялся еще один персонаж, высоченный, в накинутом капюшоне. Правый блондин открыл рот:

– Ты кто, обережник, что ли?

– А что, не видно?

– Ты не юли, отвечай, коли спросили.

– Ну я.

– Пошли с нами.

– Еще чего, где Вакула?

– Кузнец тебе нужен? Да вот…

И амбал за их спинами откинул капюшон, это был Вакула. Тут Данила по-настоящему удивился.

– Вот видишь, цел стоит.

– Вакула, это ты? – спросил Молодцов.

– Я, – бесцветным голосом ответил кузнец.

– Пусть он подойдет ко мне, я хочу посмотреть, все ли с ним в порядке.

– Можно, – ответил все тот же разбойник. – Подойди, кузнец.

Вакула на вид и впрямь выглядел целым, не раненым и не побитым.

– Ну что теперь, идем, что ли? Догадался хоть выкуп взять?

– Догадался, пошли.

– Нет, так не годится. Меч оставь.

– Как же я тебе его в лесу оставлю. Думай, что говоришь!

– Мне отдай.

– Еще чего.

– Тогда давай я тебе свое копье, а ты мне меч.

Поломавшись, Данила сказал:

– Ну хорошо, только без обмана. Поклянись Волохом, что вы мне вреда не сделаете.

– Клянемся Волохом, – хором ответили братцы.

– Тогда хорошо.

Данила отстегнул ножны, протянул их и перехватил копье.

– Дурень, – тихо сказал второй блондин, сунув в рот свистульку и дунув в нее.

В ту же секунду пудовый кулак кузнеца обрушился на затылок Данилы. Шлем защитил от большей силы удара, но Данила все равно поплыл. Отдавший копье разбойник добавил еще кулаком под дых, и обережник отправился в нокаут. – Мы Сварогу служим, а не Волоху, – счел нужным добавить он.

Данила услышал голос уже лежа на снегу, сквозь набат в голове. Его быстро обшмонали, забрали все ценное, потом связали руки и ноги и примотали их к палке, так и понесли, прямо как добычу. Хорошо, что Молодцов оставался в сознании и мог хоть как-то хвататься за деревяху, иначе бы конечности затекли вконец.

Тащили его долго, успело стемнеть, когда Данила услышал скрип открывающихся ворот. Его занесли и бросили на утоптанную площадку, освещенную факелами и загаженную свежими костями, как после пиршества.

– Хвоста не привезли? – спросил мерзкий гнусавый голос.

– Что ты, батька, три раза петли закладывали, ни одна собака не учует.

Данилу покоробило от того, что какого-то урода называет батькой другой вонючий урод. А ведь он вонючий, хоть сам об этом не знает.

– Все хорошо, Шишкоед, – раздался другой голос, неторопливый, низкий. – Мы по их следам людей отправили, никого они не увидели.

«А, Шишкоед, ну ублюдок, у тебя давно висит должок ко мне и Шибриде с Клеком. И лучше бы для тебя, чтобы я долг взыскивал, а не варяги», – размышлял Данила.

Ему стало интересно, и он извернулся посмотреть на него.

– О, шевелится, живой. Вы не сильно его зашибли? – спросил все тот же голос.

– Обижаете, все сделали как положено. Сейчас в себя придет.

– Руки развяжите, – прохрипел Молодцов, сплевывая вместе со слюной вкус тошноты изо рта.

– Ты чего еще заговорил? – Снова мерзкий голос, носок сапога толкнул Данилу в плечо, он опрокинулся на спину, зато смог разглядеть пнувшего его.

Тонкий нос, сломанный посередине, узкие поросячьи глазки, смотрящие с ненавистью и жадностью, тупое и злое выражение лица. Словом, тварь, которую так и пришибить охота.

– Молчи, пока не прирезали, – прошипел он.

– Вы меня не прирежете, а руки и ноги лучше развязать, не то расстроится сами знаете кто.

– Это верно, батька, давно его связали, – виновато сказал один из братьев.

– Да и что он сделает, безоружный-то?

– То и сделает, что уды вам поотрежет. Ослабьте путы и приглядывайте за ним, что выкинет, шкуру спущу. А ты, Бурислав, иди за госпожой.

Данила хорошо понимал, кто такая «эта», хотя даже имени той ведьмы не знал, но очень скоро ему стало не до того, потому что палку из веревок вынули, путы ослабили, и конечности прокололи тысячи игл. Молодцов стиснул зубы, через шипение ослабляя боль.

– Вот, а говорил крепкий, опасный, – пренебрежительно сказал схвативший его.

Данила запрокинул голову, чтобы разглядеть место, куда его привели. Увидеть удалось мало, какие-то приземистые строения, земля кругом истоптана. Судя по звукам и запаху, вокруг полно людей, но точно не то капище, куда прошлым летом заманили его и Шибриду с Клеком. Из одного сооружения наподобие чума вышла скорее всего женщина с рогатой шапкой на башке. Рукава платья тянулись по самой земле, она неспешно шла к связанному Даниле. Больше пока разглядеть не удавалось. Зато было видно, как Шишкоед и Бурислав относятся к ней. Они ее натурально боятся.

Над головой трещали факелы, под ногами трещали кости. – Не ждал меня встретить, бродяга?

– Пусть тебя кромешники ждут! – ответил обережник.

– Дерзкий. Посадите его! – спокойный тихий женский голос, но от него веяло таким холодом, что даже Даниле в его положении стало еще больше не по себе.

Братцы его вздернули и посадили на задницу, так что Молодцов смог разглядеть ведьму. Все равно увидеть нового у него мало что получилось. Все то же платье, шапка с растопыренными рогами, надвинутая по самый лоб, из-под нее торчат космы, а главное, пол-лица, включая глаз, закрывает повязка. Зато ведьма наклонилась и посмотрела на Данилу единственный глазом, темным, неподвижным, в котором отражались огни факелов. У Молодцова по спине пробежали ледяные мурашки.

– Это не Воислав, – сказал кто-то рядом знакомым голосом.

А, боярин Деян с перемотанной рожей, тут как тут стоит, зря ему батька башку не снес.

– Варяг не настолько глуп, как ты думаешь.

– Так что, теперь все отменяется?

– Почему, все идет даже лучше, чем я думала.

– Говоришь ты больно складно, ведунья.

– Не веришь мне, боярин?

– Пока что я только твои сказки слушал.

– Хорошо, – ведунья выпрямилась, – Вакула, подойди сюда. – Кузнец сделал, что просили. – Кто это перед тобой?

– Даниил Молодец. Обережник из ватаги Воислава, – тем же бесцветным голосом ответил Вакула.

– Кто он тебе?

– Друг, он еще хочет мою племянницу за себя взять. – Данила матюкнулся про себя.

– Хорошо, убей его.

Ведьма сложила губы трубочкой и заливисто просвистела. Глаза Вакулы остекленели, он выбросил лапищи с загнутыми, как крючья, пальцами. Данила еле успел прижать подбородок к горлу, но из-за хватки кузнеца у него все равно перехватило дыхание.

– Отпусти его, – тихо сказала одноглазая ведьма и снова просвистела.

Хватка разжалась, Вакула отступил на шаг, как будто ничего и не было.

– Вот этот обережник и на батьку своего кинется в подходящий час. Что смотришь волком, думаешь, не сделаешь? Сделаешь, еще как сделаешь все, что я скажу. – Ведьма вновь принялась буравить Данилу единственным глазом. – Ну что пялишься? – прошипела она на ухо. – Нравлюсь? Это ты мне подарочек оставил, тем летом, не помнишь?

– Девушка где? – собравшийся с силой воли, спросил Данила.

– Сопливенькая та? Ты ее увидишь, она мне пригодится. И ты тоже.

– Отпусти меня, и мы поговорим. Мы можем все решить миром. Отпусти, и я тебе помогу, что ты хочешь, скажи, ааа-ййй.

Ведьма схватила Данилу за волосы, оттянула голову, перед его лицом возник непонятно откуда медвежий коготь. Блестящий, наверняка смазанный какой-то дрянью, чем еще может смазывать ведьма когти?

– Не смей мне больше ничего говорить. Я не хочу слушать. Теперь ты мой и даже не представляешь, что тебя ждет, – злым шепотом шептала на ухо ведунья. – Ведите его на требище.

Данилу почти втащили в темный вонючий чум, но приказу ведьмы помешал волчий вой. Длинный, протяжный, волчий, от которого любой серый хищник побежит без оглядки.

Все замерли, а Данила, пока никто не видит, выплюнул небольшой подарочек, который держал во рту все это время.

Первым сообразил Шишкоед, ушлый. Он схватил Молодцова за меховые унты, понюхал.

– Вы кого сюда привели, бестолочи тупоголовые!

Это он верно заметил, да только тоже не все понял. Обувь Данилы, верно, смазали специальным составом на основе воска. Добавили туда несколько трав и корешков, которые человек не вдруг учует, зато собаки ловят запах в момент. А в поместье Радмилы имелась пара отличных лаек. Но это было еще не все. Хороший комок этого пахучего состава запихнули в кошелек Даниле, а в нем налетчики сразу поковырялись, так что любое касание дерева или ветки оставляло для собак верный знак. Более того, лайки эти были с верхним чутьем, определяли, где когда какой запах оставлен, так что все эти петли следов были бесполезны.

Обережники, наверное, последнее расстояние и не шли по следу, а рванули напрямую, когда поняли, куда волокут Данилу, тут уж не отвертишься, надо спасибо сказать Гаврошу. Капища в приметных местах строят, надо было только понять, в какое именно волокут Данилу.

Как ни странно, а может, как раз логично, первой собралась с духом ведьма:

– Расставьте людей на стенах, пусть задержат, этого взять и за мной в погреб.

Братцы дружно схватили Молодцова, и один из них немедленно завопил. Отточенный кусочек металла резанул его по локтевому сгибу. Еще бы, Данила несколько раз порезался, пока его во рту держал. Тут ему, конечно, повезло, что когда ослабили путы, ему руки за спиной не связали, и в тот момент, пока все вдохновлялись боевым кличем врагов, он спокойно резал веревки.

Резанув по руке, Данила сразу же чирканул по подколенным сухожилиям. Прости, приятель, не быть тебе больше воином, ну вернее, разбойником, если ты переживешь этот вечер, конечно.

Освободившись от опеки одного, Молодцов вырвался и схватил за мошонку другого татя. Схватил и выкрутил внизу резко. Разбойник завопил и рухнул на колени. Данила сразу же кувырком ушел в сторону, попутно схватив оружие порезанного татя. В десятке сантиметров от него в землю воткнулся нож. Шишкоед быстро соображает, а у Данилы руки связаны, из оружия только подхваченный трофейный нож. Он присел, готовый в любой момент снова кувырнуться в сторону, ему нужна хотя бы половина секунды, чтобы перерезать веревки на ногах, и уж тогда…

В короткий момент раздумья вовнутрь двора крепости шлепнулся разбойник, сбитый сулицей с заборола. Еще один завопил и спрыгнул вниз со стрелой в плече. И тут же стрелы посыпались, да так густо, будто десяток стрелков окружил частокол.

Шишкоед быстро оценил обстановку. Перед ним Данила, хоть и наполовину, но опасный, за ним вход в чум, где скрылась ведьма. Главарь разбойников пуганул обережника ложным выпадом, тот отшатнулся; воспользовавшись этим, тать пробежал ему за спину, но не напал, а скрылся в шалаше.

«Ну мразь», – рассвирепел Данила, перерезая веревку. Подхватил бесхозную секиру, с разбегу ворвался в чум, но не в распахнутые кожаные створки, а на бегу прорубил шкуру стены и нырнул в дыру. В нос сразу же ударила тяжелая вонь дыма, копоти и жира. Шишкоед оказался не такой уж трус и дурень; стоило Даниле коснуться земли, разбойник с ревом обрушился на него.

Обережник едва успел принять удар на древко своего оружия, отбросил секиру Шишкоеда. Данила немедля разорвал дистанцию, зацепился ногой за какой-то хлам, уходя с линии атаки. Драться в полумраке в незнакомом месте весьма непростое занятие. Молодцов отбил еще один удар, на этот раз по ногам, и решил, что дальше так не пойдет. Он резко прыгнул к остывающему очагу, разбойник дернулся к нему, Данила зачерпнул носком обуви горячий пепел и запустил это все ему в рожу. Сразу махнул топором, Шишкоед отшатнулся, но Данила улучшил свое положение, опять нанес удар, на этот раз точно по защите.

Работать топором было непривычно, да и не любил их Молодцов никогда. Играть в кто кого перерубит в темноте, в незнакомом (для него) помещении было чревато, поэтому он решил поступить, как умел. Показал, что будет бить низко по ногам, но в последний момент резко вытянул руку вверх, будто собираясь раскрутить топор, и на пределе замаха отпустил его рукоять.

Оружие Данилы едва ли пролетело больше тридцати сантиметров, так близко стояли противники, но когда тебе в лицо врезается полкило железа на большой скорости, это все равно сильно воздействует на организм.

Шишкоед получил секирой прямо в нос. Молодцов не растерялся, тут же сократил дистанцию и бросил врага типичным борцовским приемом. Тот, кого хоть раз бросали через бедро не на мягкий канвас или борцовский ковер, а на землю-матушку, знает, что одного этого достаточно для нокаута.

Данила метнулся подобрать оружие, но добить разбойника ему помешали. Сзади он услышал колыхание кожаных створок, не глядя, развернулся, махнул топором, но только сбил шапку с вошедшего. Это был братец, тот самый, которому Молодцов оттянул мошонку, оклемался, зараза. Он с ревом бросился на Данилу, тот успел уйти в сторону, а враг обо что-то споткнулся и замедлился. Молодцов не стал терять времени, мигом подскочил, и пока разбойник оглядывался, рубанул с двух рук по его секире, так что он удержать ее не смог. Восходящим движением Данила заехал ему в зубы обухом, так что тать осел как подкошенный.

Зато сзади зашевелился Шишкоед, Данила уловил это слухом и почти сразу решил рискнуть, внутренне поняв это правильно. Он оглянулся, крутанулся вокруг себя и выбросил сильнейший в своей жизни уро-маваши. Раз батька не чурается таких ударов, то и ему не к лицу.

Шишкоеда вынесло из чума, прямо в проделанный Данилой проход. Обережник на миг замер, в шалаше больше никого не было, но явственно виднелся лаз, через который сбежала ведьма. Искушение за ней нырнуть было сильным. Но если рассудить, ведьма успела уйти далеко, в следах он не разбирается, а вот заплутать в темноте в незнакомом лесу запросто. В крепости сейчас идет бой, сколько татей и их помощников, несколько десятков? В победе Данила не сомневался, но если кого-то из его друзей ранят, как Будима, пока он будет петлять по лесу за ведьмой? Молодцов на мгновенье перевел дух, рванулся наружу.

Там кипел бой, где-то около полусотни разбойников, образовав некое подобие строя, наседали на десяток гридней. Видимо, они со страху соскочили со стен, но, увидев малочисленность противников, опрометчиво решили продолжить бой. Штук семь лучников из-за строя целились в Бенема, который остался на стене. К ним-то Данила и бросился; подхватив с земли нож, который в него бросили, он с пяти шагов вогнал его в задницу ближайшего лучника. Второму заехал в затылок обухом и, не теряя ход, лезвием в лицо его соседу. Увидев, как обстоят дела, ближайший лучник поспешно бросил оружие и поднял руки, другие бросились наутек. Данила оглушил пленного и поспешил на помощь к своим.

Пока он разбирался со стрелками, двое разбойников из второй шеренги, попытались достать Скорохвата топорами на длинных рукоятях и лишились пальцев, когда клинки южанина скользнули вдоль древка.

В те же секунды Шибрида подрубил одно неосторожно выставленное колено, разбойник завопил, повалился, а братья-варяги обошли линию врагов справа, получилось что-то вроде окружения.

Строй попытался перестроиться, на самом деле превратившись в толпу. Бенем всадил стрелу в шею одному из разбойников. В этот момент двое татей решили, что бегущий на них Данила более легкая добыча, чем варяги, а может, они просто хотели сбежать. В любом случае они поступили опрометчиво.

Молодцов, не останавливаясь, с такой силой долбанул обухом в щит набегающего врага, что верхняя кромка долбанула его в лоб. Данила без труда его вырубил, удар следующего разбойника он отбил, одновременно обходя справа, и выбросил прямой удар ногой точно в печень. На тате не было даже защитной куртки, поэтому ему оставалось только вытаращить глаза и со стоном упасть на землю. Вот так Данила оказался рядом с боем, так, чтобы не участвовать, но все видеть, как из первого ряда.

Братья-варяги парой работали против разбойников. Шибрида бил вкруговую двумя мечами, а Клек его прикрывал щитом и сам в любой подходящий момент атаковал. Вот варяг выбросил меч в ноги, тать вовремя прикрылся щитом и немедля получил железо в рот. Шибрида вмиг занял дыру в строе, махнул направо и налево, подрубая ноги разбойникам, и строя уже нет, лишь толпа вокруг и стонущие раненые.

Все произошло в считаные секунды, поэтому Данила не успел вмешаться. Разбойники инстинктивно отшатнулись от варягов, но на другом фланге крошили всех Скорохват с Воиславом. Бенем добавил пару стрел в кучу-малу, а гридни посадника просто соединили щиты врагов в лоб. И враги побежали, просто как стадо баранов.

– СТОЯТЬ!!! – выплескивая злость, закричал Молодцов. – На колени.

– На колени! – закричали варяги и принялись бить, остановившихся разбойников мечами, плашмя, как потом узнал Данила, не из гуманизма, а чтобы продать пленников потом.

– Даниил, живой!!! – к нему подбежал Скорохват.

– Да, нераненый. Там у шалаша главарь их, надо взять. И ведьма ушла, с Наськой, надо догнать.

Честно говоря, плевать было Скорохвату и на ведьму, и на Наську, но главаря вязать он пошел.

– Молодец! Цел? – Батька охлопал своего человека, осмотрел.

– Не ранили, а вы сами как?

– Чтобы эти смерды да по нам попали, им козе горло перерезать – и то промахнутся, – презрительно сплюнул Клек.

– Батька, нужно ведьму догнать, она в подземный лаз ушла. Наська скорее всего с ней и жена Вакулы. Спешить надо.

– Наська – это кто такая?

– Ну племянница Вакулы, внучка Житко. Ее ведьма с собой уволокла.

– А вот оно что, эту стерву отпускать нельзя.

– Спешить надо!

– До дома добирается не тот, кто спешит, а тот, кто поспевает. Кого это там южанин тащит?

– Это тать главный тут, Шишкоед, он тоже сбежать хотел, но я не позволил.

– Это хорошо, оставьте его пока здесь.

Но еще оставались около двух десятков пленных и примерно столько же раненых, большая часть из которых не доживет до утра или останется инвалидами. Большую часть матерых разбойников обережники побили в начале схватки, остались в основном смерды, которых привел за собой один жрец. Тот самый Бурислав, должно быть. И со всем этим хозяйством надо было что-то делать. Среди пленных, сбитых гуртом у стены, Данила разглядел знакомую голову, перевязанную окровавленными полосами ткани. К ней как раз направлялись двое гридней, раздвигая людей, как нос корабля воду.

– Дядька, тебя не ранили? – К гридням подбежал Гаврош. – Осторожнее ведите, это боярин.

– Цел я, тебе что за забота, изверг?

Гаврош встал как вкопанный, потемнел лицом.

– Ты рот свой попридержи, Деян, – голос Воислава ударил, как хлыст. – Только стараниями Гавроша ты еще и жив, и не на дыбе. Учти, за бунт твой ты виру еще платить будешь князю и ответ держать будешь на суде. А там уж… ты лучше скажи, ты и впрямь решил, что князь все так спустит? Ты под мечи Руси людей своих погнал.

– Чего уж, дело прошлое…

– Благодари племянника, он тебя от беды отвел.

Боярин подавленно молчал. Покорно шел за гриднями, те, надо сказать, его не сильно заламывали.

– И тебе спасибо, Воислав, за суд твой… справедливый, – напоследок сказал Гаврош, каждое слово давалось непросто гридню.

– Я живу по Правде и по законам моей Веры. Стараюсь жить; если все мы будем так делать, то и крови меж нами не будет. Ступай с миром! – напутствовал Воислав, гридень лишь слегка склонил голову в поклоне и пошел за своим старшим родичем. А у батьки оставались еще дела.

– Клек, Бенем, приведите-ка мне того хлопца. Кто у татей был главным. Поговорить мне с ним надо.

– Не убивайте меня! – первое, что попросил пленный разбойник.

Ишь ты какой умный, не убивайте, да с чего бы это?

– Что думаешь, Шибрида? Подпалить ему пятки?

– А нечего думать, – ответил варяг с характерным северным акцентом. – Этот тать слабый, трусливый внутри. Только за свою шкуру и печется. Тронь его, мигом все расскажет, род для него и обычаи тьфу.

– А ты, Даниил? – спросил батька.

– Врет он все, – с неожиданной для себя злобой ответил тот. – Врет он все, этой твари на всех плевать, он только и думает сейчас, чтоб самому целым остаться. Кишки ему выпустить, и чтоб другие видели, а потом остальных допросить.

Данила даже пнул разбойника по лицу и ударил бы еще, если бы Клек его не оттащил. Если Воислав планировал разыграть спектакль, то все получилось совсем натурально. Данила не играл, он искренне хотел отплатить за смерть Житко и за других убитых душегубом. Просто убить, не выудить информацию, не устраивать торги, а придушить тварь, чтобы она больше смерть не несла. И разбойника это проняло, быстро, без всяких пыток.

– Я вам пригожусь, – в его голосе пронеслись панические нотки, – я знаю, куда ведьма ушла, знаю! А они позади капканы оставили ловчие, я тоже их знаю. Пощадите, я все сделаю как надо. Только пощадите!

– Пригодишься? Ну тогда другое дело, поверим ему, Данил?

– Поверим. – Теперь трогать такое было просто противно. – Батька, я Вакулу нигде не вижу.

– Может быть, раненый где?

– Нет, это ведьма, она, ну как бы это сказать…

– Она людям голову морочить умеет, она с собой кузнеца взяла и дочь его! – поддакнул Шишкоед вовремя.

– Вот оно как. Тогда поедем всей ватагой. Твердец, ты здесь за главного остаешься, – обратился батька к одному из гридней. – Если нужно, возьми себе одного моего человека, Бенема. Глядите, чтоб не баловали.

– Батька, но я не боюсь! – обиделся степняк.

Только подросток может расстроиться из-за того, что его не взяли охотиться на ведьму в лесу.

– Бери его с собой, батька, – посоветовал Скорохват. – Стрелок вам пригодится.

– Не много ли чести для одной вещуньи, – сказал один из гридней, приданных обережнику.

– Да? – сразу ощерился Клек. – Главное, что немного тебе папаша мозгов дал. Может, ты в одиночку за ней смотаешься? Если ее приведешь, я тебе всю свою долю добычи отдам. А если упустишь, то пусть боги решат, кто из нас прав.

– Остынь, Клек, – вмешался батька. – Мы вернемся к утру. Если нас не будет, отправляйте в город за подкреплением и собак по нашему следу пускайте. Айда, ватага, за мной.

Отряд обережников с проводником в подземный ход не полез, а выехали из крепости на лыжах по направлению согласно указанию пленника. С собой взяли лаек, худющих невысоких животин, которым Данила обязан жизнью. Шишкоед не солгал, очень скоро ватага наткнулась на нору в холме, из которой вели три цепочки следов. Причем один из вышедших явно шел нехотя и другой взвалил его на плечи. Молодцов повеселел, да и другие обережники тоже, скорее всего им было наплевать на приемную дочь Вакулы, но они ехали мстить тому, кто напал на их друга, за такое следовало спросить как следует.

Ветер разогнал тучи, звезды весело мерцали, легкий морозец приятно колол щеки, а вот что было неприятно, так это пологий склон, по которому напрочь отказался съезжать Шишкоед.

– Нельзя туда, там ловчая яма, в обход нужно.

– Ну смотри, – ответил Клек и пихнул разбойника острием сулицы меж лопаток. Несильно.

Спуск в обход вышел непростым, особенно для такого лыжника, как Данила, зато через полчаса обережники снова вышли на след, совсем свежий.

Обережники факелов не зажигали, при этом скользили столь уверенно, что казалось, они видят в темноте. Бенем и Данила ехали в середине, в самом безопасном месте, о низких сучьях или опасных ямах их предупреждали товарищи. Молодцов уже пожалел, что поехал со всеми. Справедливо полагая, что он сильно тормозит отряд.

«Надо было засунуть свою гордость в одно место и остаться на капище с Бенемом сторожить пленников», – думал он.

А вот варяги и не думали попрекать своих друзей, они просто четко шли по следу, который даже не пытались запутывать.

– Чу, – остановился Клек. – Впереди след уже стал. Разделились они.

– Может, один сбежал, – загнусавил Шишкоед.

«Сбежавший» медведем ломанулся на обережников сквозь кусты по снегу.

– Не стрелять, это свой, – закричал Воислав.

Данила лишь сейчас до этого допер, а батька молодец, сразу прокачал ситуацию. Только делать-то что. Вакула чисто берсерком накинулся на щит Клека, вцепился, стал вырывать. Варяг ударил его мечом, плашмя по ноге, ноль реакции.

– Клек, отпусти щит в сторону. Вакула, А НУ ИДИ КО МНЕ, – взревел Воислав.

Кузнец обернулся, прыгнул, и какой же все-таки проворный батька для своих лет, поднырнул под выставленные руки да еще зацепил ногу Вакулы. Тот рухнул от подсечки, обережники тут на него накинулись, прижали щитами, а кузнец под ними все вырывался.

– Пошире расступись, дайте голову его мне.

Воислав протиснулся среди своих, перехватил поудобнее меч и рукоятью саданул своего друга в висок. У Данилы екнуло сердце, но кузнец сам сделал шумный вдох.

– Вакула, ты как? – Батька потряс за плечо кузнеца, в ответ невнятное бормотание. Воислав растер ему снегом лицо, повернул голову, посмотрел в глаза. – Шибрида, держи его вот так, чтобы не вертелся. Запалите мне трут быстро. – Искру моментально высекли, поднесли промасленный шнурок батьке. – Вот так, хорошо. Вакула, смотри сюда, смотри на огонь. – Воислав принялся водить пламенем перед ножом, так чтобы отблески попадали прямо в глаза кузнецу. – Смотри и держись.

Кузнец вдруг шумно выдохнул и обмяк мешком, сильные руки Клека и Шибриды облокотили его на березку.

– Ему раны нужно перевязать, и укутайте хорошенько. Южанин, останешься пока здесь, а мы по следу пойдем. – И тихий вопрос Шишкоеду: – Чего встал?

Снова гонка в лесу по узкой цепочке следов. Она никуда не петляла, а вела четко в одном направлении, насколько это возможно в лесу.

Разбойник-проводник опять замер.

– Впереди еще спуск к реке, – озираясь, сказал он, – но за ним сразу хитрая полынья. Напрямую спускаться нельзя, надо лыжи снять и спуститься вот по той коряге, которая надо льдом нависает.

– А дальше куда? – уточнил Клек.

– Потом еще десяток стрелищ, до острова на реке, весной там все разливается, не пройдешь. А сейчас едь сколько хочешь. Может, успеем их нагнать прежде, чем они до него доберутся.

– Чего стоишь тогда, снимай лыжи и спускайся. Вздумаешь дернуть, я тебе все кости булавой дробить буду, медленно!

Разбойник быстро закивал, скинул лыжи и осторожно пошел по занесенному снегом древесному стволу. Он дошел до середины, и коряга резко ушла вниз; Данила сперва подумал, что это ствол подломился, но сверху ухнуло еще одно дерево, в обхват шириной, и расплющило разбойника, тот даже звука издать не успел.

– Видно, много о себе думал, не все ему ловушки показали, – флегматично заметил Воислав. – Ну что, братья, осматриваем берег и спускаемся след в след, глядите в оба.

Спуститься на лед удалось без проблем, всю реку даже ночью было прекрасно видно, белый покров отлично отражал свет, и ехать можно было быстрее, не опасаясь, что какая-нибудь ветка выстегнет глаза.

И обережники поехали по одной лыжне, держась за древки копий друг друга. Получился самый настоящий санный поезд, Даниле и Бенему, ехавшим в середине, почти не требовалось прилагать усилия. Понятно, на случай, если попадется полынья, копья должны помочь вытащить товарища из беды. Правда, Даниле казалось, что они летят надо льдом и вовсе ничего не весят.

Выскочив из-за поворота, перед ватагой предстал тот самый остров на середине реки, в плавнях явственно виднелся пролом. Кто-то ломился через них совсем недавно. Варяги с осторожностью подъехали, сзади их с луком прикрывал Бенем, готовый на любой звук пустить стрелу и попасть, что характерно, и Данила с сулицей.

На этот раз молодые обережники перечить не стали, молча стояли и слушали шуршащий камыш по берегу. Варяги осмотрели весь остров довольно быстро, хоть и со всей осторожностью. Он оказался небольшим. При этом никого не нашли, хотя следов с острова больше не было.

– Палить факел, – приказал Воислав.

– Батька, как филины ослепнем, – напомнил Шибрида.

– Пали, я сказал, и поджигай камыш. Ты и я здесь остаемся. Клек, Даниил и Бенем пусть на лед выйдут и смотрят.

Скоро камыш затрещал, завонял, но все-таки пламя стало вяло перекидываться с одной тростинки на другую. Данила надеялся, что Наську никак не заденет, он щурил привыкшие к темноте глаза, глядя на тусклое пламя, в ожидании, что кто-то вырвется из зарослей. Долго ждать не пришлось, и десятой доли зарослей не сгорело, как знакомый тихий голос сказал:

– Вот вам, варягам, все жечь да резать.

– А вот ты… – сказал Бенем, натягивая лук.

– Данила, скажи, чтобы они остановились.

Да, ведьма назвала не Даниил, а Данила, и шагнула из зарослей на лед. Удерживая за шею Наську. Сзади нее появились варяги.

– Скажи, чтобы они остановились. – Ведьма не давала Наське шевельнуться и держала у ее шеи коготь. Тот самый, уже знакомый Даниле коготь. Только он был чем-то жирно смазан, отблески огня на нем так и играли. И этот коготь гипнотизировал не хуже змеи, если бы здесь было привычное оружие, простой нож, другое дело, но ядовитый коготь просто парализовывал.

– Не приближайтесь, братья, – тихо попросил он, и его послушали. – Что тебе надо?

Ему и вправду было интересно, чего эта шобла к нему привязалась.

– Ты все равно этого не поймешь. Не дано тебе знать, ущербный, а я могу, могла бы, но ты все испортил. – В ее голосе клокотал неудержимый гнев, Даниле казалось, что даже в темноте он видит единственный глаз ведьмы, сверкающий злобой. – Испортил, – взвизгнула она, – ты даже не представляешь, что мы могли сделать благодаря тебе, а ты и твои чурбаны все испоганили.

– Отпусти девушку, и тебя не тронут. – Данила старался говорить спокойно.

– А вы кто такие, чтобы решать, тронут меня или нет. Или вы считаете, что меня в плен взяли? – Одноглазая ведьма захохотала. – Вот дурни-то, я свободна, и вам меня не удержать. Стой, варяг, – сказала она, не оборачиваясь, – знаю, что ты думаешь. Пусть я девушку эту отравлю, ты потом из меня противоядие выпытаешь. Не выйдет, яд скоро действует, ничего вы выведать не сможете, и я Кромки не боюсь. А ты боишься?

Ведьма ласково обратилась к Наське. Та молчала, отвернулась, на Данилу старалась не смотреть. И Молодцов понял почему: чтобы ему не было ее жалко, чтобы он не рисковал из-за нее.

Данила стиснул зубы, так что желваки заиграли на скулах.

– Брешешь ты, не боялась бы за Кромку уйти, давно бы ушла. Говори, что тебе надо?

– А ты подойди, я тебе на ушко скажу.

Данила сделал шаг, встретился глазами с Наськой и почему-то все понял. Не нужно ведьме от нее ничего. Отомстить она лишь хочет напоследок. Отравить Данилу или еще кого, чтобы гадость перед смертью сделать. Он инстинктивно перевел взгляд на ведьму, и та тоже все поняла. Кольнула Наську отравленным когтем и расцепила хват. На лице ведьмы расплылась торжествующая улыбка, Наська повалилась в снег, не от отравления, а просто от неожиданности.

Данила с шипением выдохнул, сделал шаг, еще один, наклонился. Засапожный нож вошел в тело, как в масло. Торжествующая улыбка на лице ведьмы сменилась удивлением, а потом страхом. Данила чуть повернул рукоять, чтобы она хорошенько почувствовала сталь в своем нутру.

– Я убил тебя, ведьма, теперь только в моем времени тебя могут вылечить. Я даю тебе шанс, скажи. Скажи противоядие, вылечи девочку напоследок, она ни в чем не виновата. А я тебя проведу, проведу туда, где тебя спасут. Где ты будешь жить, только вылечи.

На лице ведьмы боролись отчаяние и уверенность. Отчаяние победило.

– Красная полипасть, у меня на поясе, в беличьем мешочке, разведите с медом и дайте выпить.

Клек тут же оказался рядом, сорвал ведовской пояс, увешанный всякими мешочками.

– Ты обещал, – жалобно сказала ведьма.

– Обещал, – процедил Молодцов.

Не задумываясь, он посмотрел в глаз ведьме. Сердцебиение его вдруг сбилось, из легких будто выкачали весь воздух. Темные утренние сумерки стали еще темнее, и вместе с ними стали пропадать звуки.

Данила оглянулся и не увидел ничего, ни реки, ни леса, ни горящего камыша, ни друзей. Он чувствовал движение рядом. Будто ветер дует, будто что-то тяжелое проезжает рядом. Но куда и в каком направлении, он еще не понимал. Или это он падал, или взлетал.

Данила еще раз осмотрелся, ему хотелось увидеть знакомые лица Клека, Шибриды, Воислава. Узнать, в конце концов, все ли хорошо с Наськой.

И он почувствовал, как что-то коснулось его руки. Что-то держало несильно и слабо тянуло назад. Он узнал эти девичьи пальчики, вспомнил эти прикосновения к нему. Понял, там, непонятно где, но там маленькая девочка тянула его назад, потому что переживала за него, потому что любила по-своему его и не хотела отпускать.

И Данила поддался, поддался этому слабому девичьему усилию, устремился туда, куда его тянули. Его голова закружилась, низ и верх пару раз поменялись местами, и он потерял сознание.

Эпилог

Лениво восходило весеннее солнце, окрашивая все вокруг в розовый свет. Негромко потрескивал костерок. Шибрида, сидя на корточках, переворачивал готовящийся на огне шашлык. Клека рядом не было, он поехал на лыжах в схрон разбойников, чтобы взять сани. Бенем стоял на посту. А Данила лежал, завернутый в теплые шкуры, одолженные друзьями. На лбу у него лежала тряпка, смоченная теплой водой. Каждые несколько минут Наська, сидящая рядом с обережником, обмакивала тряпку в теплую воду и возвращала ее на место. Выражение лица у нее было тревожное. Рядом лежал ее родич, его голова тоже была замотана окровавленной тряпкой, но Вакула такого ухода не требовал, с ним все было обычно, подумаешь, слегка кровь пустили. А Даниил… Наська не хотела от него уходить, она старалась его по-своему оберегать, своим теплом, своей жизнью.

– Не волнуйся ты так, молодица, – все-таки снизошел Воислав. – Все с Молодцем будет в порядке. Здесь он, запомни.

Наська кивнула и прижалась сильнее к Даниле. Воислав неопределенно покачал головой, одобряя или осуждая девушку.

– Батька, а что стало с ней, ну с ведьмой? Куда она пропала? – спросил Бенем.

– О ведьме забудь.

– И что теперь дальше будет?

– Посмотрим, Бенем, посмотрим.

Примечания

1

Облегченное копье, предназначенное специально для метания.

2

Одно из названий народа арабов.

3

Левой руки.

4

Тот, кого изгнали, извергли из рода.

5

Любопытствующих отсылаю к книге Е.Ч. Скрежинской «Русь, Италия, Византия в Средневековье».

6

Сакс, скрамасакс – длинный ритуальный нож.

7

Топор с узким торчем, созданный специально для проламывания доспехов.

8

Кенинг – разновидность метафоры, характерная для поэзии древней Скандинавии. К примеру, «ясень бури мечей» (буря мечей – битва, ясень битвы – воин). Подробнее описано в Младшей Эдде Снорри Стурлусона.

9

Топор на длинной рукояти.

Content

Павел Александрович Мамонтов
Варяг
Княжий посол

Часть первая За морем

Глава 1 «Лебедушка»

Глава 2 Радушный прием

Глава 3 Град святослава

Глава 4 Древняя дорога

Глава 5 Лазутчик

Глава 6 Тайная встреча

Глава 7 Западня

Глава 8 Княжий лазутчик

Глава 9 Царская благодарность

Глава 10 Думы государевы

Глава 11 Схватка

Глава 12 На границе моря и земли

Часть вторая Сила Руси

Глава 1 Стихия

Глава 2 Полуденный форпост

Глава 3 Снежная дорога

Глава 4 Родная кровь

Глава 5 Княжий посол

Глава 6 Отчиная земля

Глава 7 Старые и новые пути

Эпилог

Примечания