Ларри Нивен

РАССКАЗЫ

Часть 1

Автор обложки: mikle_69

Внесерийные рассказы

В траурном обрамлении

Во входной камере виднелась только одна фигура, несмотря на то, что камера была грузовая, достаточно просторная, чтобы вместить обоих. Очевидно, это был Корвер Раппопорт, худой, с выцветшими волосами. Густая борода закрывала половину лица. Он дождался, пока подадут трап, а потом начал спускаться.

Тернболл, ждавший внизу, с трудом сдерживал нарастающую тревогу. Что-то не так. Он это понял уже в тот самый момент, когда услышал, что приземляется «Свышесмотрящий». Корабль уже несколько часов должен был находиться в Солнечной системе. Почему же он молчал?

И где Уолл Кэймон?

Возвращавшиеся космонавты обычно быстро сбегают по трапу, горя нетерпением снова коснуться старого верного бетона. Раппопорт спускался медленно и размеренно. Борода его при более близком рассмотрении оказалась неухоженной и всклокоченной. Он сошёл на взлётное поле и Тернболл увидел, что черты лица у него такие же застывшие, как бетон космодрома.

Раппопорт прошёл мимо него, как мимо пустого места. Тернболл побежал следом, пытаясь не отставать. Вид у него был дурацкий, да и чувствовал он себя при этом преглупо. Раппопорт на целую голову превосходил его ростом и чтобы не отстать от него, Тернболлу приходилось почти бежать. Силясь перекричать гул космодрома, Тернболл проорал:

— Раппопорт, где Кэймон?

Раппопорту тоже пришлось повысить голос.

— Он мёртв.

— Мёртв? Неужели корабль? Раппопорт, его убил корабль?

— Нет.

— Тогда что же? Его тело на борту?

— Тернболл, мне не хочется об этом говорить. Нет тело его не на борту. Его… — Раппопорт прижал ладони к глазам, словно от ужасной головной боли. — Его могила, — отчеканил он, подчёркивая каждый слог, — находится в отличном чёрном обрамлении. И не будем больше говорить об этом.

Но, разумеется, исполнить это желание не было никакой возможности.

На краю поля к ним присоединились двое сотрудников из службы безопасности.

— Задержите его! — приказал Тернболл.

Агенты взяли Раппопорта под руки и тот, остановившись, повернулся.

— Вы что, забыли, что при мне смертельная капсула?

— При чём это здесь? — какой-то миг они действительно не понимали, что он имеет в виду.

— Малейшее вмешательство — и я ей воспользуюсь, поймите, Тернболл. Мне теперь всё равно. С проектом «Сверхусмотрящий» покончено. Не знаю, куда мне теперь податься. Лучшее, что мы можем сделать — это взорвать корабль и оставаться в родной Солнечной системе.

— Вы что, с ума сошли? Что у вас там произошло? Вы… встретили инопланетян?

— Объяснений не будет. Хотя на один ваш вопрос я всё же отвечу. Инопланетян мы не встретили. А теперь велите этим своим клоунам убираться.

Тернболл понял, что Раппопорт не блефует. Он готов совершить самоубийство. Тернболл, будучи прирождённым политиком, взвесил шансы и рискнул.

— Если вы в течение двадцати четырёх часов не решите обо всём рассказать, то мы вас отпустим, обещаю. А пока мы вас здесь задержим, и если понадобится — насильно. Только ради того, чтобы дать вам возможность переменить намерения.

Раппопорт задумался. Сотрудники службы безопасности по-прежнему держали его за руки, но теперь уже осторожно, стараясь держаться от него подальше на случай, если произойдёт взрыв его личной бомбы.

— Похоже, это справедливо, — сказал он наконец, — если только вы честно сдержите своё обещание. Да, я могу подождать двадцать четыре часа.

— Ну, вот и хорошо. — Тернболл повернулся, словно намереваясь двинуться обратно в свой кабинет. На самом же деле он просто смотрел.

Нос «Сверхусмотрящего» был ярко-красен, а хвостовая часть уже сверкала белизной. Техники начали во все стороны разбегаться от корабля. Корпус первого сверхсветовика дрогнул и начал медленно оседать. Расплавленный металл образовал под ним всё разрастающуюся, брызжущую искрами лужу.

…Всё началось около ста лет тому назад, когда солнечную систему стали покидать первые корабли-автоматы.

Межзвёздные роботы-разведчики могли почти весь полёт совершать с околосветовой скоростью благодаря коническому электромагнитному полю диаметром в 200 миль, применявшемуся для сбора водородного топлива из межзвёздного пространства. Однако ни одного человека не было на таких кораблях, да и не могло быть — магнитное поле ужасно действовало на высшие организмы.

Каждый корабль-робот был запрограммирован так, что выходил на связь с Землёй только в том случае, если обнаруживал обитаемые планеты у звезды, к которой направлялся. Выслано было двадцать шесть разведчиков, но пока что отозвались только три.

…Всё началось лет двенадцать тому назад, когда некий знаменитый математик разработал теорию гиперпространства, окружающего обычное эйнштейново четырёхмерное пространство. Сделал он это в своё свободное время. Он смотрел на гиперпространство, как на игрушку, как на забавный пример чистой математики. А разве чистая математика была когда-нибудь чем-то кроме чистой забавы?

…Всё началось десять лет тому назад, когда брат Эргстрема (так звали этого весёлого математика) Карл продемонстрировал реальность вселенной-игрушки Эргстрема опытным путём. Не прошло и месяца, как ООН выделила средства на «Проект Сверхусмотрящий», во главе которого поставила Уинстона Тернболла, и основала училище для космонавтов, которым предназначено было летать на сверхсветовиках. Из множества претендентов отобрали десять «гипернавтов». Двое из них были уроженцами пояса астероидов. Все были опытными космонавтами. Тренировка их продолжалась все восемь лет, пока сооружался звездолёт.

…Всё началось год и один месяц тому назад, когда двое взошли на борт роскошно обустроенного корабля «Сверхусмотрящий», вывели его в сопровождении почётного эскорта за орбиту Нептуна и исчезли.

Вернулся один.

Лицо Тернболла казалось таким же окаменевшим, как и лицо Раппопорта. Он смотрел, как плавится и растекается, словно ртуть, плод его упорного труда в течение последних десяти лет. И хотя весь он был охвачен бешенством, мысли его продолжали работать. Частица его, хоть и небольшая, мучительно размышляла, каким образом ему объяснить потерю десяти миллиардов долларов, в которые обошёлся корабль. Остальная часть мозга продолжала просматривать всё, что можно было припомнить о Карвере Джеффри Раппопорте и Уильяме Кэймоне.

Тернболл прошёл в свой кабинет и направился прямо к книжной полке, уверенный, что Раппопорт следует за ним. Он снял с полки обтянутый кожей том, повозился немного с переплётом и наполнил два бумажных стаканчика янтарной жидкостью. Это был портвейн, и к тому же холодный, как лёд.

Раппопорту уже доводилось видеть эту книжную полку, однако, когда он брал один из стаканов, вид у него был несколько растерянный.

— Не думал я, что когда-нибудь опять смогу чем-либо восхищаться.

— Вы о портвейне?

Раппопорт, не ответив, сделал большой глоток.

— Это вы уничтожили корабль?

— Да. Я включил автоматику так, чтобы он только расплавился. Мне бы не хотелось, чтоб кто-нибудь пострадал.

— Похвально. А сверхсветовой привод? Вы оставили его на орбите?

— Я жёстко посадил его на поверхность Луны. Думаю, что теперь проку от него мало. Он уничтожен!

— Великолепно! Ну просто нет слов! Карвер, на постройку этого корабля ушло десять миллиардов долларов. Теперь, я полагаю, мы можем воспроизвести его всего за четыре, так уже не понадобятся многие необязательные этапы. Однако вы…

— Идите вы к чёрту! — Космонавт принялся вертеть в руках стаканчик, глядя на образующийся там миниатюрный водоворот. Теперь он был килограммов на 10–15 легче, чем год назад. — Вы соорудите ещё один «Сверхусмотрящий» и предпримете ещё один грандиозный шаг в ложном направлении. Вы были неправы, Тернболл. Это не наша вселенная. Нам там нечего делать.

— Это наша вселенная! — убеждённым тоном политика произнёс Тернболл. Он чувствовал необходимость затеять спор — только так Раппопорта можно было заставить говорить. Но уверенность его осталась, как и всегда, непоколебимой. — Это вселенная человечества, готовая, чтобы её покорили!

Во взгляде Раппопорта проскользнула неприкрытая жалость.

— Тернболл, вы не верите моим словам? Это не наша вселенная, и она не стоит того, чтобы быть нашей. Всё, что в ней есть… — он осёкся и отвернулся от Тернболла.

Выждав секунд десять, Тернболл спросил:

— Кэймона убили вы?

— Убил Стенку? Да вы, похоже, рехнулись!

— Но вы могли его спасти?

Раппопорт чуть не окаменел.

— Нет, — сказал он наконец, а потом повторил ещё раз: — Нет. Я пытался заставить его пошевеливаться, но он… Перестаньте! Прекратите надо мной издеваться! Я могу уйти в любую минуту и вы не сможете меня остановить.

— Поздно. Вы разбудили моё любопытство. Что вы там говорили о чёрной кайме вокруг могилы Кэймона?

Раппопорт не удостоил его ответа.

— Карвер, — продолжал Тернболл, — вы, похоже, считаете, что ООН вам так просто поверит на слово и прекратит осуществление проекта «Сверхусмотрящий». Об этом даже молиться нечего, вероятность равна нулю. В прошлом веке мы израсходовали на корабли-роботы десятки миллиардов долларов, а теперь можем соорудить ещё один «Сверхусмотрящий» всего за четыре. Единственный способ воспрепятствовать этому — открыто рассказать Объединённым Нациям, почему не следует этого делать.

Раппопорт молчал, и Тернболл не нарушал его молчания. Он смотрел, как догорает в пепельнице недокуренная сигарета Раппопорта, оставляя после себя полоску обугленной влажной бумаги. Так непохоже было на прежнего Карвера Раппопорта — оставлять непотушенную сигарету, ходить с нестриженной бородой и неряшливой причёской. Он всегда бывал чисто выбрит, а по вечерам до блеска начищал ботинки, причём даже будучи в стельку пьяным.

Не мог ли он убить Кэймона из-за какой-то небрежности, а потом опуститься, потеряв к себе уважение? В те дни, когда требовалось восемь месяцев, чтобы достигнуть Марса, случались всякие неожиданности. Нет, Раппопорт не совершал убийства. Тернболл побился бы об заклад на что угодно, что это не убийство. Да и Кэймон одолел бы в любом честном поединке. Не зря журналисты прозвали его Стенкой.

— Вы правы. С чего начать?

Тернболл резко очнулся, оборвав отвлечённые размышления.

— С самого начала. С того момента, как вы вошли в гиперпространство.

— Особых хлопот у нас там не было. Вот только окна. Не нужно было оборудовать «Сверхусмотрящий» окнами.

— Почему? Что вы увидели?

— Ничего.

— Так почему же?

— Вы не пробовали найти своё слепое пятно? Поставьте на листе бумаги две точки на расстоянии примерно дюйма друг от друга и, закрыв один глаз, смотрите внимательно на одну из точек. Потом медленно подносите бумагу к лицу. Наступит такой момент, когда одна из точек исчезнет. Глядеть в окно «Сверхусмотрящего» — то же самое, только слепое пятно расширяется до величины в два квадратных фута со скруглёнными углами.

— Как я полагаю, вы их прикрыли.

— Разумеется. Можете мне не верить, но нам трудно было отыскать окна, как только они становились невидимыми. Мы закрыли их одеялами, а потом часто ловили друг друга на том, что подглядываем под одеяла. Стенку это беспокоило больше, чем меня. Мы бы могли закончить полёт за пять месяцев вместо шести, но вынуждены были регулярно выходить из подпространства, чтобы оглядеться.

— Только чтобы удостовериться, что вселенная ещё существует.

— Точно.

— Но вы всё-таки достигли Сириуса.

— Да. Мы достигли Сириуса.

Робот-разведчик номер шесть отозвался от Сириуса-Б около полувека тому назад. Звёзды Сирианской системы совсем не то место, где следовало бы искать обитаемые планеты, так как обе звезды являются бело-голубыми гигантами. Тем не менее разведчики программировались таким образом, чтобы проверять избыточное ультрафиолетовое излучение. Сириус-Б стоил более тщательного изучения.

Когда корабль вышел из гиперпространства, Сириус превратился в две ярких звезды. Он повернулся заострённым носом к более слабой звезде и оставался неподвижным в течение двадцати минут. Потом снова тронулся в путь.

Теперь Сириус-Б выглядел раскалённым огненным шаром. Корабль начал медленно покачиваться, готовясь к развороту, словно принюхивающаяся к ветру гончая.

— Мы нашли четыре планеты, — продолжал Раппопорт. — Возможно, их больше, но мы не стали искать дальше. Номер четыре был как раз та планета, которая нам нужна. покрытая тучами сфера величиной с Марс, без спутника. Потом мы, немного выждав, устроили празднество.

— Шампанское?

— Ха-ха! Сигары и алкогольные пилюли. А Стенка сбрил свою грязную бороду. Господи, как мы были рады тому, что снова в обычном космосе. Под конец пути нам уже казалось, что слепые пятна разбросаны по краю всех одеял на окнах. Мы выкурили по сигаре, проглотили по несколько пилюль и принялись похваляться знакомыми девками. Не скажу, чтобы мы это делали в первый раз. Потом мы проспались и снова принялись за работу…

Облака закрывали планету почти сплошь. Раппопорт тихонько передвигал телескоп, пытаясь отыскать прореху в тучах. Он нашёл несколько окон, но не настолько крупных, чтобы сквозь них можно было что-либо увидеть.

— Попробую в инфракрасном, — сказал он.

— Лучше бы совершить посадку, — раздражённо отозвался Стенка. В последнее время он был постоянно не в духе. — Не терпится взяться за работу.

— А я хочу убедиться, что у нас будет место для посадки.

В обязанности Карвера входило всё, касающееся корабля. Он был пилотом, астронавигатором, бортинженером и всем остальным, кроме повара. Поваром был Стенка. Кроме того, он же был геологом, астрофизиком, химиком и биологом — то есть, теоретически, специалистом по обитаемым планетам. За плечами у каждого из них было девять лет подготовки по своим специальностям, а кроме того, каждый прошёл некоторую подготовку, чтобы дублировать другого. однако в обоих случаях подготовка основывалась большей частью на предположениях.

Как только Карвер переключил телескоп на инфракрасную часть спектра, картина на его экранах приняла чёткие очертания. Планета не была уже диском, лишённым всяких черт.

— Где же теперь вода? — спросил он.

— Вода ярче на ночной стороне и темнее на дневной. Понятно? — Стенка заглядывал ему через плечо. — Похоже, суша занимает здесь около сорока процентов. Карвер, возможно, ультрафиолетовое излучение проходит сквозь эти тучи в достаточной степени, чтобы там, внизу, могли жить люди.

— Да кому захочется там жить? Звёзд-то не видно? — Карвер повернул рукоятку, прибавляя увеличение.

— Останови вот здесь, Карв. Погляди-ка… По краю материка тянется белая линия.

— Высохшая соль?

— Нет. Она теплее окружающего, и она равно яркая на дневной и ночной стороне.

— Я сейчас сделаю так, чтобы можно было разглядеть получше.

«Сверхусмотрящий» кружил на орбите 300-мильной высоты. Теперь материк с «горячей» каёмкой почти полностью был в тени. Из трёх сверхматериков только на одном вдоль берега была видна в инфракрасном свете белая линия.

Стенка не отходил от окна, глядя вниз. Раппопорту он казался какой-то огромной обезьяной.

— Мы можем произвести скользящее снижение?

— На этом-то корабле? «Сверхусмотрящий» разлетелся бы на части, как небольшой метеорит. Мы должны полностью затормозить за пределами атмосферы. Давай, пристёгивайся.

Кэймон подчинился. Карвер внимательно проследил, как он это делает, после чего перешёл к следующему этапу и отключил двигатели.

«Я бы очень был рад поскорее выйти наружу, — подумал он. — Похоже, мы со Стенкой начинаем чувствовать ненависть друг к другу.»

Он едва не заскрипел зубами от того, что Кэймон застегнул ремни очень небрежно, почти бездумно. Он это отлично сознавал. Кэймон считает его щепетильным сверх всякой меры.

Подключился ядерный привод, установив ускорение свободного падения. Карвер развернул корабль. Внизу была видна только ночная сторона, по-над пеленой облаков пробивалось слабое голубое свечение Сириуса-А. Потом на самом краю линии терминатора показалось огромное отверстие в облаках и Карвер направил корабль прямо к ней.

Внизу показались горы и долины, широкая река… Мимо пролетали клочья облаков, затрудняя видимость. Вдруг в поле зрения появилась чёрная линия, извивающаяся полоса, будто проведённая тушью, а за ней — океан.

Океан показался лишь на одно мгновение, потом отверстие в тучах пропало. Океан был изумрудно-зелёного цвета. Голос Стенки был сдавлен от ужаса.

— Карв, в этой воде есть жизнь.

— Ты уверен?

— Нет. Это могут быть соли меди или ещё что-нибудь подобное. Карв, нам надо опуститься именно туда!

— О, подожди своей очереди. Ты заметил, что эта твоя горячая каёмка имеет в видимом свете чёрную окраску?

— Ага. Но я не могу этого объяснить. Не вернуться ли нам к ней после того, как ты затормозишь корабль?

— Пока мы туда вернёмся, на всём этом материке уже наступит ночь. Давай лучше потратим несколько часов, чтобы взглянуть на этот зелёный океан.

«Сверхусмотрящий» опускался кормой вниз, словно огромный, осторожный краб. Один за другим, корабль проглатывали слои облаков, не оставляя следа, и вокруг наступила тишина. Ключевым, определяющим словом для характеристики этой планеты было «безлунная». У планеты Сириуса-Б не было достаточно крупной луны, которая бы могла сорвать с неё большую часть атмосферы. Давление воздуха на уровне моря должно было быть вполне сносным, но только вследствие того, что у планеты недоставало массы удерживать слишком плотную атмосферу. Та же небольшая сила тяжести была причиной куда меньшего градиента атмосферного давления, поэтому её атмосфера простиралась на втрое большую высоту, чем атмосфера Земли. Слои облачности заполняли её от самой поверхности до высоты 130 километров.

«Сверхусмотрящий» приземлился на широком пляже на западном побережье самого маленького материка. Первым вышел Стенка, потом Карв опустил металлический предмет, столь же длинный, как и он сам. На них были лёгкие скафандры. Минут двадцать Карв ничего не делал, покуда Стенка открывал опущенный на грунт длинный ящик и устанавливал заботливо упакованные приборы в соответствующих пазах и выемках. Наконец Стенка выразительнейшим жестом просигналил снимать шлем.

Карвер подождал несколько секунд; за шлемом тем временем последовал скафандр.

— Ты что, ждёшь, что я упаду замертво? — засмеялся Стенка.

— Лучше уж ты, чем я, — Карвер потянул носом воздух. Тот был холодным и сырым, однако несколько разреженным. — Пахнет недурно. Нет… Совсем не так. Запах такой, будто что-то гниёт.

— Значит, я прав. Здесь есть жизнь. Давай спустимся на пляж.

Небо выглядело, словно во время неистовой грозы. Время от времени оно озарялось ярко-синими сполохами, которые были, возможно, молниями. К ним прибавлялись пятна дневного света, проникавшего сквозь толстые слои туч. При этом пламенном освещении Карв со Стенкой сняли защитные комбинезоны и спустились поглядеть на океан. Они брели, шаркая ногами из-за небольшой силы тяжести.

В океане было полным-полно водорослей. Они пенились зелёным пузырчатым покрывалом на поверхности воды, вздымающимся и опускавшимся под влиянием пробегавших под ним крошечных волн, словно дышавшем. Запах гниющих растений здесь был не сильнее, чем в четверти мили от воды. По-видимому, вся планета пропиталась этим запахом. Прибрежный грунт представлял собой смесь песка и зелёной накипи и был настолько тучным, что хоть сейчас расти на нём урожай.

— Самое время мне поработать, — сказал Стенка. — Может, сходишь, принесёшь мне кое-что?

— Может, позже. Сейчас мне в голову пришла мысль получше. Давай-ка, отдохнём часок-другой друг от друга.

— Блестящая мысль. Только возьми оружие.

— Сражаться со взбунтовавшимися водорослями?

— Оружие возьми!

Карв вернулся по истечении часа. Всё вокруг было убийственно однообразным. Под зелёным покрывалом накипи стояла вода глубиной в шесть дюймов. Ещё здесь был песок с примесью глины; ещё дальше — сухой песок. А за пляжем тянулись отвесные белые утёсы, сглаженные бесчисленными дождями. Мишени для лазерного резака он не обнаружил.

Стенка, завидев своего пилота, оторвался от бинокулярного микроскопа и ухмыльнулся. Выбросив пустую пачку от сигарет, он почти добродушно произнёс:

— А наземные растения пусть тебя не беспокоят!

Карв встал с ним рядом.

— Что нового?

— Это водоросли. Я пока не придумал названия этому виду, но особой разницы между ними и земными водорослями нет, если не считать, что всё это одна и та же разновидность.

— Это необычно, — Карв с удивлением принялся разглядывать напарника. Теперь он увидел Стенку с совершенно иной стороны. На борту корабля тот был неуклюж до такой степени, что мог представлять опасность, по крайней мере, в глазах уроженца Пояса Астероидов, каковым был Карв. Но теперь он был поглощён работой. Небольшие его приборчики аккуратными рядками стояли на портативных подставках. Приборы помассивнее находились на штативах, причём ножки их были отрегулированы так, что все они располагались строго горизонтально. С бинокулярным микроскопом Стенка обращался столь бережно, будто тот мог рассыпаться.

— Именно так, — ответил Стенка. — Среди их нитей не копошатся никакие микроскопические животные. Нет никаких вариаций структуры. Я брал пробы с глубин вплоть до двух метров. Всё, что мне удалось обнаружить — это одна и та же водоросль. Но во всех остальных отношениях — я даже проверял содержание белков и углеводов — она съедобна. Мы проделали весь этот путь только для того, чтобы найти прудовую ряску!

Следующую посадку они совершили на острове в пятидесяти милях к югу. На этот раз Карв помогал собирать оборудование и они управились гораздо быстрее, однако оба оставались замкнуты. Шесть месяцев, проведённых в двух крохотных помещениях, не способствуют хорошему настроению.

Карв опять молча наблюдал, как производит Стенка свои замеры, стоя от него метрах в пятидесяти. Ему было приятно чувствовать, что вокруг столько свободного пространства и можно не замечать обкусанных ногтей и уже двое суток небритой щетины Стенки.

Ну что ж, Стенка вырос на Земле. Всю его жизнь у него в распоряжении была целая планета, которую можно было загаживать, как угодно, а не перенаселённый воздушный купол или тесная кабина корабля. Ни один из живущих на планетах не мог похвастаться настоящей аккуратностью.

— Та же история! — воскликнул Стенка.

— А уровень радиации ты измерил?

— Нет. Зачем?

— Эта большая атмосфера должна экранировать большую часть гамма-лучей. А это значит, что твоя водоросль не может подвергаться мутациям, если только нет естественной радиации от почвы.

— Карв, она должна была видоизменяться. Иначе ей было бы не принять своей нынешней формы. Каким образом могли повымирать все её остальные сородичи?

— Это твоя область.

Чуть позже Стенка заметил:

— Нигде не могу найти сколько-нибудь существенной радиации. Ты был прав, но это ничего не объясняет.

— Значит, нужно ещё куда-нибудь переместиться?

— Да.

Они опустились посреди океана и когда корабль повис над поверхностью воды, Карв вышел в шлюз со стеклянным ведром.

— Здесь она толщиной в добрую треть метра, — сообщил он. — Диснейленд тут не построить. Не думаю, что мне бы хотелось тут обосноваться.

Стенка только вздохнул, соглашаясь.

Зелёная накипь плескалась о сверкающий металлический борт «Сверхусмотрящего» всего в двух метрах пониже шлюза.

— Многие планеты, должно быть, похожи на эту, — сказал Карв. — Пригодны для обитания, только кому они нужны?

— А я бы хотел быть первым человеком, основавшим звёздную колонию.

— И вписать своё имя в магнитозаписи новостей и учебники истории…

— И чтобы моё незабываемое лицо было на всех телеэкранах в Солнечной системе. А скажи, коллега по полёту, если ты так терпеть не можешь известность, то зачем столь ревностно подстригаешь свою вандейковскую бородку?

— Виноват. Мне нравится известность. Но далеко не столь сильно, как тебе.

— Ну что ж, может быть, нас ещё будут чтить, как героев. За что-нибудь покрупнее просто новой колонии.

— Что же может быть покрупнее?

— Посади корабль на сушу и тогда, может быть, я тебе и скажу.

На обломке скалы, достаточно большом, чтобы его можно было назвать островом, Стенка раскинул своё оборудование в последний раз. Он вновь проверил содержание питательных веществ в образцах, набранных Карвом в ведро посреди океана.

Карв стоял на почтительном удалении от него, наблюдая загадочные перемещения облаков. Самые высокие двигались по небу с огромной скоростью, кружась и изменяясь за минуты, а то и секунды. Полуденный свет был слабым, жемчужного оттенка. Вне всяких сомнений, на Сириусе-Б-4 было потрясающее небо.

— Ладно, я готов, — сказал Стенка и выпрямился. — Это вещество не просто съедобно. Как я полагаю, вкус у него такой же, как у тех пищевых добавок, что были в ходу на Земле до того, как законы по ограничению прироста населения не снизили его до приемлемого уровня. И я намерен тотчас попробовать его.

Последняя фраза ударила Карвера будто электрическим током. Он побежал ещё прежде, нежели Стенка её закончил, однако раньше, чем он успел добежать, его свихнувшийся товарищ положил в рот добрую горсть зелёной пены, прожевал её и проглотил.

— Недурно, — пробормотал он через мгновение.

— Ты болван! — крикнул впопыхах Карвер.

— Успокойся! Я знал, что это безопасно. У этого вещества привкус сыра. Оно, я думаю, может быстро надоесть, но это справедливо для чего угодно.

— И что ты этим намерен доказать?

— Что эта водоросль была создана для употребления в пищу генными инженерами. Карв, мне кажется, мы приземлились на чьей-то ферме.

Карвер грузно опустился на выбеленную дождями скалу.

— Расшифруй то, что сказал, — попросил он, чувствуя, что голос у него хриплый.

— Изволь. Предположим, существует цивилизация, располагающая дешёвым и быстрым межзвёздным транспортом. Большая часть пригодных для обитания планет, которые она обнаружит, будут стерильны, не так ли? Я имею в виду, что зарождение жизни может происходить далеко не всегда.

— У нас нет ни малейшего представления, закономерно зарождение жизни или нет.

— Вот именно. Предположим, кто-то обнаруживает эту планету, Сириус-Б-4, и решает, что из неё получится прекрасная планета-ферма. Ни на что другое она не пригодна, главным образом из-за переменного освещения, зато если бросить в океан специально выведенный сорт водоросли, из неё получится прекрасная небольшая ферма. Через десять лет здесь появляются океаны водоросли, которую можно отсюда спокойно вывозить. Попозже, если бы они решили колонизировать эту планету по-настоящему, они могли бы выгружать водоросли на сушу и использовать, как удобрение. А самое лучшее это то, что она не меняется. По крайней мере, здесь!

Карв потряс головой, словно пытаясь прояснить мысли.

— Ты чересчур долго пробыл в космосе.

— Карв, это растение, скорее всего, выращено искусственно. Наподобие красного грейпфрута. Если это не так, то не скажешь ли, куда подевались все его ближайшие родичи? А может, их выбросили из бака, где они выращивались вместе с этой водорослью, потому что они были недостаточно хороши?

С моря накатывались низкие волны, приплюснутые покрывалом зелёной пены со вкусом сыра.

— Ладно, — кивнул Карвер. — А как опровергнуть эту гипотезу?

— Опровергнуть? — растерянно переспросил Стенка. — А почему мы должны её опровергать?

— Забудь на минутку о славе. Если ты прав, то мы забрели в чьи-то владения, ничего не зная об их хозяине. Кроме того, что у него есть дешёвый, как грязь, межзвёздный транспорт, а это делает его очень серьёзным противником. К тому же мы заразили бактериями со своих тел чистую культуру съедобной водоросли. Как нам отвертеться, коли он внезапно нагрянет?

— Я об этом как-то не подумал.

— Надо нам закругляться и бегом драпать отсюда. Вряд ли эта планета на что-то годится.

— Нет-нет, мы не можем этого сделать.

— Почему?

Ответ сверкнул у Стенки в глазах.

Тернболл слушал исповедь Раппопорта, сидя за своим столом, подперши рукой подбородок и перебил его в первый раз за всё время.

— Хороший вопрос. Я бы тоже тот же час сматывался с этой планеты.

— Только не после шести месяцев, проведённых в двухкомнатной камере. Слова Стенки не так уж сильно на меня подействовали. Мне кажется, я бы отправился назад, будь я уверен в его правоте и будь я в силах уговорить его. Но я, разумеется, не смог. Одной мысли о возвращении оказывалось достаточно, чтобы Стенка начал трястись. Я полагаю, что мог бы его двинуть по голове, когда настало бы время вылетать. На всякий случай у нас на борту имелись средства для гибернации.

Он замолчал. Тернболл, как обычно, терпеливо ждал продолжения.

— Но ведь в таком случае я оказался бы в полном одиночестве. — Раппопорт осушил второй стакан и поднялся, чтобы наполнить третий. Портвейн на него, казалось, не влиял. — Вот так и стояли мы на скалистом берегу, оба боясь покинуть планету и оба боясь оставаться на ней…

Стенка вдруг встал и принялся складывать свои приборы.

— Мы не можем этого опровергнуть, но можем достаточно легко это доказать. Владельцы обязательно должны были оставить здесь какие-то материальные следы своей деятельности. Если мы находим хоть что-нибудь, то сразу же улетаем. Обещаю.

— Слишком большая площадь для поисков. Будь у нас довольно здравого смысла, мы убрались бы прямо сейчас.

— Ты опять за своё? Всё, что нам сейчас надо сделать — это найти зонд корабля-робота. Если кто-нибудь наблюдает за этим местом, он обязательно должен был заметить его появление. В таком случае, вокруг него должно остаться много следов.

— А если нет никаких следов? Разве в этом случае можно сказать, что планета ничья?

Стенка со щелчком закрыл ящик со своими приборами, потом выпрямился. Вид у него был очень удивлённый.

— Я только что кое о чём подумал.

— Не надо, не надо.

— Нет, это совершенно реальная штука, Карв. Владельцы, должно быть, бросили эту планету давным-давно.

— Почему?

— Похоже, прошли уже тысячи лет с тех пор, как здесь стало довольно водорослей, чтобы использовать их для снабжения пищей. Появившись здесь, мы должны были увидеть приземляющиеся или взлетающие звездолёты. Кроме того, они основали бы здесь свою колонию, будь они намерены экспортировать отсюда водоросли. Но здесь ничего подобного нет. Планета не располагает ничем, что оправдывало бы житьё на ней, к тому же эти океаны — как суп с вездесущим запахом гнили.

— Что ж, в этом есть определённый смысл.

— И вот ещё одно — эта чёрная кайма. Должно быть, это испорченные водоросли. А может быть, сухопутная разновидность. Именно поэтому она не распространилась по всем материкам. Если бы владельцы были заинтересованы в использовании планеты, её нужно было бы убирать.

— Ну что ж, хорошо. Подымай приборы и залезай внутрь.

— Что?

— Наконец-то ты сказал нечто такое, что мы можем переварить. Сейчас на восточном побережье должен быть день. Давай поднимемся на борт.

Они вышли за пределы атмосферы. Над горизонтом сияло маленькое, ослепительно-белое солнце. С другой стороны виднелся очень яркой светящейся точкой Сириус-А. Внизу, там, где взор проникал сквозь пробелы в облаках до самой поверхности, вдоль извилистой береговой линии самого большого на планете Сириус-Б-4 материка тянулась тонкая, как волос чёрная линия. Серебряная нить самой крупной реки оканчивалась разветвлённой дельтой, выглядевшей как чёрный треугольник, испещрённый серебристо-зелёной паутиной.

— Хочешь включить телескоп?

Карв покачал головой.

— Через несколько минут мы поглядим на это с близкого расстояния.

— Похоже, ты очень торопишься.

— Может быть. По твоим словам, если эта чёрная кайма представляет собой какую-то форму жизни, тогда эта ферма заброшена по меньшей мере тысячи лет тому назад. Если же это не так, то тогда что оно такое? Это явление слишком упорядоченно, чтобы быть естественным образованием. Может быть, это лента конвейера?

— Точно! Ты меня успокоил. Исполнил уверенности.

— Если это так, мы быстро снимаемся с места и сразу же отправляемся домой.

Карв потянул за один из рычагов, и корабль поплыл у них под ногами. Спуск происходил очень быстро. Не отрываясь от рычагов управления, Карв продолжал:

— Мы вот совсем недавно повстречались с ещё одной разумной расой, и у неё не было ничего похожего на руки или механическую культуру. Я тебе совсем не жалуюсь. Планета непригодна для жилья, если на ней нет даже дельфинов для компании. Но почему такая неудача постигает нас дважды? Не хотелось бы мне повстречаться с фермером, Стенка.

Тучи сомкнулись вокруг корабля. С каждым километром он опускался всё медленнее. На высоте почти десяти километров он уже завис почти неподвижно. Теперь под ними простиралась линия побережья, а у чёрной каймы было несколько оттенков. Вдоль моря она была черна, как ночь на Плутоне, постепенно светлея по мере удаления от моря, пока не исчезала среди скал и песка.

— Может, это приливы выносят на берег мёртвые водоросли? — предположил Стенка. — И они там перегнивают. Нет, дело не в этом. Здесь попросту нет луны и, соответственно, приливов.

Корабль висел на высоте километра над уровнем моря. Потом ещё ниже. И ещё.

Чёрная окраска расползалась, словно дёготь, подальше от пламени тормозных реактивных двигателей.

Раппопорт рассказывал об этом, почти уткнувшись в стакан, голос у него был хриплым и сдавленным, он старался не смотреть Тернболлу в глаза, но теперь поднял голову. Взгляд его стал в какой-то мере вызывающим.

Тернболл понял, к чему клонит собеседник.

— Вы хотите, чтобы я угадал? Боюсь, что могу ошибиться. Что же это всё-таки было за чёрное вещество?

— Не знаю, следует ли мне вас подготавливать к этому. Мы со Стенкой подготовлены не были. Почему же должны быть готовы вы?

— Ладно, Карвер, рассказывайте дальше, не спрашивайте меня!

— Это были люди.

Тернболл уставился на астронавта неподвижным взглядом.

— Мы уже почти что были внизу, когда они начали разбегаться от языков пламени. До того это было просто чёрное поле, но когда они стали убегать в разные стороны, мы увидели движущиеся крупинки — разбегавшихся муравьёв. Мы немного поднялись вверх и опустились на воду чуть поодаль от берега. Оттуда всё было отлично видно.

— Карвер, говоря, что это были люди, вы на самом деле имели в виду именно представителей человеческого рода?

— Да, люди. Но, разумеется, поведением они очень отличались…

«Сверхусмотрящий» покоился на воде, задрав нос кверху, в сотне метров от берега. С этого расстояния даже невооружённым глазом было ясно видно, что туземцы — люди. На экране телескопа можно было разглядеть подробности.

Они не принадлежали ни к одной из земных рас. И мужчины, и женщины были чуть пониже трёх метров ростом, чёрные волнистые волосы ниспадали с головы вдоль позвоночника почти до самых колен. Кожа у них была тёмная, почти столь же чёрная, как у самых чёрных негров, но носы выглядели точёными, головы были удлинённые, с небольшими тонкогубыми ртами.

Они не обращали никакого внимания на корабль и стояли, сидели или лежали, не меняя позы — мужчины, женщины и дети, буквально прижатые плечом к плечу. Те из них, кто занимал участки у самой воды, располагались широкими кругами, внешнюю часть которых составляли мужчины, охраняя находящихся внутри женщин и детей.

— И так — вокруг всего материка, — сказал Стенка.

Карвер не в силах был ни ответить, ни оторвать глаза от смотрового экрана.

Каждые несколько минут людская масса начинала бурлить — это какая-либо из групп, находившихся слишком далеко от воды, начинала проталкиваться вперёд, чтобы пробраться к воде, где находился источник пищи. Бурлящая масса отталкивала пришельцев, на периферии кругов завязывались кровавые схватки, беспощадные побоища, ведущиеся без всяких правил.

— Как? — прошептал Карв. — Как могло это всё случиться?

— Может быть, здесь потерпел крушение звездолёт, — принялся гадать Стенка. — А может, где-нибудь здесь жила семья смотрителя, которую бросили на произвол судьбы. Это, Карвер, должно быть, дети гипотетического фермера.

— И как же долго они здесь находятся?

— По крайней мере, не одну тысячу лет. А может быть, и все десять тысяч, хотя и такое число, как сто тысяч нельзя отрицать. Только вообрази себе, Карв, такое. На всей планете ничего нет, только горстка людей и океан, полный водорослей. Потом несколько сотен людей, потом сотни тысяч. Их никогда не подпустили бы к воде, не очистив от бактерий, чтобы не заразить культуру водорослей. Здесь не из чего изготавливать орудия труда, единственные доступные материалы — это камень и кость. У них нет возможности плавить руды, так как огня у них никогда не было — здесь нечему гореть. Они не знают ни болезней, ни противозачаточных средств, не знают никаких других занятий кроме размножения. Их численность возрастает катастрофически, подобно взрыву атомной бомбы. Потому что никто не страдает от голода, Карв. В течение тысяч лет на Сириусе-Б-4 не знали, что такое голод!

— Но ведь сейчас они голодают.

— Некоторые. Те, кто не может добраться до берега. — Стенка снова повернулся к экрану. — Одна нескончаемая война, — произнёс он после некоторой паузы. — Могу поспорить, что их высокий рост обусловлен естественным отбором.

Долгое время Карвер был не в состоянии пошевелиться. Он заметил, что в середине каждого обороняющегося круга всегда остаётся некоторое количество мужчин, и происходит непрерывный обмен людьми, находящимися во внутренней части с людьми на наружной части круга. Непрерывно происходил процесс размножения, чтобы каждый круг могло охранять больше мужчин. Население Сириуса-Б-4 росло и росло.

Весь берег представлял собою бурлящую чёрную массу. В инфракрасном свете береговой контур сверкал яркой каймой, температура которой была тридцать семь градусов по Цельсию.

— Давай убираться домой! — предложил Стенка.

— Идёт.

— И вы так и поступили?

— Нет.

— Почему же?

— Мы не могли, мы должны были увидеть всё это, Тернболл. Не пойму, почему, но мы оба хотели взглянуть на всё это поближе. Поэтому я поднял корабль, а потом опустил его на суше, в километре от моря. Здесь мы оставили звездолёт и отправились к морю.

И сразу же стали натыкаться на скелеты. Многие из них были тщательно очищены, а многие напоминали египетские мумии — скелеты с чёрной, высохшей кожей, туго обтягивавшей кости. Нас всё время преследовало непрерывное тихое шуршание, полагаю, что это были разговоры на берегу. Хотя и не могу понять, о чём же это они разговаривали.

По мере приближения к морю скелетов становилось всё больше. У некоторых из них я заметил ножи из расщеплённой кости. У одного нашёл обколотый каменный топор без рукоятки. Понимаете, Тернболл, они были разумны и могли бы делать себе орудия при наличии необходимого материала.

Пройдя некоторое расстояние, мы увидали, что некоторые из скелетов ещё живы. Они умирали и высыхали под затянутым тучами небом. Мне кажется, небо этой планеты было когда-то очень красивым, теперь же оно вызывало ужас. Время от времени можно было видеть, как голубой мерцающий луч падает на песок и бежит по нему, словно солнечный зайчик, пока не наткнётся на мумию. Иногда мумия переворачивается на другой бок и закрывает глаза.

Лицо Стенки выглядело бледным, как у мертвеца. Я понимал, что освещение здесь ни при чём. Мы прошагали минут пять, и со всех сторон нас окружали скелеты, живые и мёртвые. Живые равнодушно смотрели на нас, но всё же в их взглядах было что-то этакое, показывающее, что мы — единственное на этом свете, на что ещё стоит смотреть. Если их ещё что-нибудь и удивляло, так только то, что есть нечто, способное двигаться, кроме людей. Ведь в их глазах мы, удивительно малорослые и одетые в шнурованные сапоги и лёгкие комбинезоны, не были людьми.

— Тебя не наводят на размышления эти вычищенные скелеты? — произнёс Уолл. — Ведь здесь же нет никаких гнилостных бактерий.

Я ничего не ответил, размышляя о том, что это слишком напоминает ад, каким его изобразил Босх. Единственное, что помогало его снести — сюрреалистическое голубое освещение. Мы едва верили тому, что видели наши глаза.

— В этой водоросли недостаточно жиров, — сказал Стенка. — Всего остального вдоволь, только вот жиров маловато.

Теперь мы уже были довольно близко к берегу. Некоторые мумии начинали шевелиться. Я наблюдал за одной парой, находившейся за небольшой дюной, пытающейся вроде бы убить друг друга, и вдруг понял, о чём говорит Стенка.

Я взял его под руку и развернул, предлагая возвращаться. Некоторые из рослых скелетов пытались встать на ноги. Я знал, о чём они думают: «Под этими мягкими оболочками должно быть мясо, в котором есть вода. Обязательно должно быть!» Я дёрнул Стенку за руку и сам бегом пустился обратно.

Но Стенка не побежал, а оттолкнул меня. И я был вынужден его отпустить.

Они не могли меня поймать, так как были слишком истощены, а я прыгал, как кузнечик. Но Стенку они схватили, вот оно как! Я услышал, как взорвалась его капсула. Просто приглушённый хлопок.

— И вы вернулись.

— Да, да! — у Раппопорта был вид человека, только что очнувшегося после кошмара. — На это ушло семь месяцев. И всё время — один!

— И почему же, по-вашему, Стенка себя убил?

— Вы что, с ума сошли? Он же не хотел, чтобы его съели!

— Тогда почему он не спасся бегством?

— Нельзя сказать, что он хотел покончить с собой, Тернболл. Просто он решил, что совершенно ни к чему спасаться. Ещё шесть месяцев в «Сверхусмотрящем», с этими слепыми пятнами задёрнутых шторами-одеялами окон, всё время стоящими перед глазами, и с непрекращающимся кошмаром этой планеты, возникающим, стоит закрыть глаза? Ради этого спасаться не стоило.

— Держу пари, что, прежде, чем вы взорвали «Сверхусмотрящий», корабль превратился в свинарник.

Раппопорт вспыхнул.

— А вам-то что до этого?

— Вы тоже считали, что спасаться не стоит, да? Когда уроженец Пояса астероидов перестаёт за собой следить, это означает, что он хочет умереть. Грязный корабль смертельно опасен, в нём портится атмосфера. По нему свободно летают предметы, готовые вышибить мозги, стоит только включить привод. Вы забываете, где наложены заплаты от ударов метеоритов…

— Ладно, ладно. Но ведь я всё-таки вернулся, верно?

— А теперь вы считаете, что мы должны отказаться от космоса?

Раппопорт чуть ли не взвизгнул от обуревающих его чувств.

— Тернболл, неужто вы так и не убедились? Мы создали здесь, у себя, рай, а вы хотите покинуть его ради… ради этого. Почему же? Почему?

— Чтобы создавать рай и в других местах… может быть. Наш ведь возник не сам по себе. В этом заслуга наших предков, начинавших, имея в своём распоряжении не многим более того, что было на Сириусе-Б-4.

— У них всего было гораздо больше! — Лёгкое заикание указывало на то, что портвейн возымел-таки действие на Раппопорта.

— Может быть. Однако есть и более веская причина продолжать наше проникновение в космос. Эти люди, которых вы оставили на побережье… Они нуждаются в нашей помощи! А имея новый «Сверхусмотрящий» мы могли бы оказать им эту помощь. В чём нуждаются они больше всего, Карвер? В домашних животных? В дереве?

— В животных. — Раппопорт содрогнулся и выпил.

— Ну что ж, об этом ещё можно поспорить, но оставим это на потом. Прежде всего нам необходимо было бы создать там почву. — Тернболл откинулся в кресле, прикрыв глаза и говоря как бы сам с собою. — Из водорослей, смешанных с осколками скал. Бактерий, которые раздробят эти обломки, червей. Потом ещё нужна трава…

— Вы уже затеваете новый проект, не так ли? А потом уговорите Объединённые Нации за него взяться. Тернболл, это всё прекрасно, однако вы кое-что упустили.

— Что же?

Раппопорт медленно поднялся. Чуть пошатываясь, он подошёл к письменному столу и, упёршись в него руками, посмотрел Тернболлу прямо в глаза.

— Вы исходите из допущения, что эти люди на берегу на самом деле принадлежат к расе фермера, что планета Сириус-Б-4 заброшена очень-очень давно. А что, если на ней орудует кто-то хищный? Что тогда? Водоросль предназначена не ему. Его соплеменники поместили водоросль в океан, берега заселили животными, идущими в пищу, а потом покинули планету до тех пор, пока этих животных не станет столько, что они будут скучены плечом к плечу вдоль всего побережья. Животные на мясо! Понимаете, Тернболл?

— Да. До этого я не додумался. А животных держат из-за их размера…

В кабинете нависла мёртвая тишина.

— Так что же?

— Ну… просто нам придётся рискнуть, ведь так?

Сходящаяся последовательность

Интерес к магии пробудила во мне одна девушка, когда я проходил курс антропологии. Звали её Энн и она числила себя в знатоках белой магии, хотя мне так и не привелось увидеть, чтобы хоть одно произнесённое ею заклинание подействовало. Скоро она потеряла ко мне интерес и вышла за кого-то замуж, после чего и я к ней потерял интерес. Однако магия к тому времени стала темой моей курсовой работы по антропологии. Магия всецело овладела моим воображением.

Работу нужно было сдавать через месяц. Я исписал страниц сто конспектов, посвящённых первобытной, средневековой, восточной и современной магии. Выражение «современная магия» относился к разным парапсихическим явлениям и тому подобному. Знаете ли вы, что некоторые африканские племена не верят в существование естественной смерти? Для них каждая смерть — это результат колдовства, и в каждом случае должен быть выявлен чародей и убит. Некоторые из этих племён, в сущности, вымирают благодаря бесчисленным разбирательствам случаев колдовства с сопутствующими им казнями.

Средневековая Европа во многих отношениях была ничуть не лучше, но европейцы вовремя спохватились. Я испробовал несколько способов вызова христианских и других демонов, из чисто исследовательских побуждений, и наложил на профессора Паулинга даосское заклинание, но у меня ничего не получилось. Миссис Миллер любезно позволила мне воспользоваться для своих экспериментов подвалом жилого дома.

С конспектами у меня всё было в порядке, но сама работа не продвигалась. И я понимал, почему. Исходя из всего, что я узнал, мне нечего было по сути сказать оригинального ни по одному из интересовавших меня вопросов. Любого другого это не остановило бы (вспомните хоть того чокнутого, который пересчитал все буквы «и» в «Робинзоне Крузо»), но мне это не подходило. Но однажды вечером, в четверг…

Самые проклятые мысли приходят ко мне в барах. Эта была — само загляденье. Моя нетронутая рюмка осталась бармену вместо чаевых. Я бросился прямо домой и добрых четыре часа непрерывно печатал. Когда я кончил, было без десяти двенадцать, но зато теперь у меня был полный конспект моей работы, в основу которой легла по-настоящему новая идея в отношении христианского колдовства. Всё это нужно мне было для того, чтобы претворить идею в практику. Я встал и потянулся.

И понял, что я должен попробовать, и немедленно.

Всё необходимое находилось в подвале дома миссис Миллер. Большую часть я подготовил заранее. Пентаграмма на полу была исполнена двумя вечерами раньше. Я стёр её мокрой тряпкой — бывшим полотенцем, в которое был завёрнут деревянный брус. Мантия, особые свечи, листы бумаги с заклинаниями, новая пентаграмма. Работал я в полной тишине, чтобы никого не разбудить. Миссис Миллер относилась к моей работе с полным пониманием. Наклонности у неё были такие, что лет триста назад её бы сожгли на костре. Но другим жильцам требовался спокойный сон. Ровно в полночь я начал творить волшебные заклинания.

Дойдя до четырнадцатого раздела, я впервые за всю свою короткую жизнь испытал настоящее потрясение. Совершенно внезапно в пентаграмме появился демон с телом, распростёртым так, что руки, ноги и голова занимали все пять углов фигуры.

Я повернулся и бросился наутёк.

— Вернись сюда тотчас! — взревел демон.

Я остановился на середине лестницы из подвала, повернулся и спустился вниз. О том, чтобы оставить демона в подвале жилого дома миссис Миллер, не могло быть и речи. Своим зычным, как труба, утробным басом он мог перебудить весь квартал.

Он зорко следил, как я медленно спускаюсь по лестнице. Если бы не рога, демон вполне мог бы сойти за обнажённого мужчину средних лет, обритого и выкрашенного в ярко-красный цвет. Но даже будь он человеком, вам бы страстно не захотелось водить с ним знакомство. Он явно был предназначен для совершения всех семи смертных грехов. Злобные зелёные глазки, огромный, как бочка, живот обжоры. Дряблые мышцы жалкого лентяя, лицо постоянно недовольного чем-то распутника, похотливые жесты и мысли… Рога у него были небольшие, но острые, до блеска отполированные.

Он подождал, пока я совсем спущусь.

— Так-то лучше. А теперь скажи, что это вас так долго сдерживало? Доброе столетие никто не вызывал демона.

— Люди забыли, как это делается, — ответил я. — В наши дни все считают, что вам положено появляться в нарисованной на полу пентаграмме.

— На полу? Так все ждут, что я появлюсь лёжа на спине? — он был вне себя от бешенства.

Я задрожал. Моя гениальная догадка: пентаграмма — тюрьма для демонов. Но почему? Я подумал о пяти углах пентаграммы, о пяти крайних точках человека, расставившего руки и ноги…

— Так что же?

— Я сознаю, что в этом нет особого смысла, но не мог бы ты теперь исчезнуть?

Он удивлённо посмотрел на меня.

— Вы очень многое подзабыли.

Без спешки и терпеливо, как ребёнку, он начал мне объяснять, что непременно связано с вызовом демона.

Я слушал. Страх и безысходное отчаяние всё больше овладевали мною, окружающие меня бетонные стены начали терять свои очертания. «Я подвергаю опасности свою бессмертную душу» — вот над этим я никогда всерьёз не задумывался, если не считать чисто научного аспекта вопроса. Теперь же, оказывается, всё стало гораздо хуже. Если послушать демона, так моя душа уже пропала. Она пропала в тот самый момент, как мне удалось верное заклинание. Я старался не выказывать страха, но это была безнадёжная затея. Судя по огромным ноздрям демона, он наверняка должен был его учуять.

Демон закончил пояснения и ухмыльнулся, как бы приглашая обсудить подробности.

— Давайте-ка разберёмся во всём этом ещё разок, — сказал я. — У меня есть только одно желание.

— Какое?

— Если тебе это желание не понравится, мне придётся подыскивать другое.

— Верно.

— Но ведь это нечестно.

— А разве здесь кто-то что-нибудь говорил о честности?

— И кроме всего прочего, это противоречит традициям. Почему никто не слыхал о сделках такого рода раньше?

— Это стандартная сделка, дорогуша. Сделки получше мы заключали с особо отмеченными. А у других не было времени болтать из-за этой самой оговорки в отношении двадцати четырёх часов. Если они что-нибудь записывали, мы изменяли записанное. Мы располагаем властью над записями, в которых о нас упоминается.

— Вот этот пункт о двадцати четырёх часах. Если я не закажу своего желания в течение указанного времени, ты покидаешь пентаграмму и всё равно забираешь мою душу?

— Именно так.

— А если я закажу желание, ты должен оставаться в пентаграмме, пока его не исполнишь, или же до истечения двадцати четырёх часов. Тогда ты телепортируешься в ад, чтобы обо всём рассказать, после чего сразу возвращаешься за мной, снова появляясь в пентаграмме.

— По-моему, телепортация — самое подходящее слово. Я исчезаю и снова появляюсь. Тебе в голову лезут какие-нибудь миленькие мысли?

— Насчёт чего?

— Попытаюсь тебе помочь. Если ты сотрёшь пентаграмму, я смогу показаться где угодно. Если же ты её сотрёшь и начертишь снова в каком-нибудь другом месте, то мне придётся появляться только внутри неё.

С моего языка едва не слетел вопрос. Я с трудом удержался и спросил о другом.

— Предположим, я пожелаю стать бессмертным?

— Ты будешь бессмертным весь остаток положенных тебе двадцати четырёх часов, — ухмыльнулся он. Зубы у него были чёрные, как сажа. — Так что поторопись. Время не стоит на месте.

«Время, — подумал я. — Ладно. Пан или пропал!»

— Вот моё желание. Сделай так, чтобы время вне меня остановилось.

— Нет ничего проще. Посмотри-ка на часы.

Мне не хотелось отрывать от него взгляд, но он только снова оскалил зубы. А потому я и поглядел вниз.

На моей «Омеге» возникла красная отметина против минутной стрелки и чёрная — против часовой.

Когда я поднял взгляд, демон по-прежнему находился в пентаграмме, распростёртым на стене. На губах его играла всё та же самодовольная улыбка. Я обошёл вокруг него и помахал рукой перед его лицом, а когда я к нему прикоснулся, мне показалось, что я дотронулся до холодного мрамора.

Время остановилось, но демон остался на том же месте. Я испытал острое чувство облегчения.

Секундная стрелка на моих часах продолжала бег внутреннего времени. Если бы это было наружное время, я находился бы в безопасности, но это, разумеется, был бы слишком лёгкий выход из положения.

Я сам заварил эту кашу, значит, надо самому же придумать, как выкрутиться.

Я стёр со стены пентаграмму, старательно, чтобы не оставить никаких следов. Потом начертил новую пентаграмму, воспользовавшись рулеткой, чтобы провести линию как можно ровнее и сделать её как можно больше, в том ограниченном пространстве, которым располагал. Тем не менее, она оказалась всего чуть больше метра в поперечнике.

После этого я вышел из подвала.

Я знал, где расположены ближайшие церкви, хотя и не помню уже, как долго ни одной из них не посещал. Машину мою завести будет невозможно. Так же, как и мотоцикл соседа по комнате в общежитии. Окружающие меня чары были недостаточно велики. Я пошёл в церковь мормонов в трёх кварталах отсюда.

Ночь была прохладная, напоённая свежестью и прекрасная во всех отношениях. Звёзды казались тусклыми из-за ярких городских огней, но над тем местом, где всегда был храм мормонов, повисла яркая, ухмыляющаяся луна, освещая совершенно пустое пространство.

Я прошёл ещё восемь кварталов, чтобы отыскать синагогу и Церковь Всех Святых. Всё, чего я добился — это размял ноги. Места, где они должны были находиться, оказались пустыми. Мест преклонения для меня не существовало.

Я начал молиться. Я не верил, что это поможет, но всё-таки молился. Если меня не слышат, то это, может быть, из-за того, что мне вообще не полагалось быть? Во мне росло ощущение, что демон всё продумал до мелочей, причём давным-давно.

Что я делал всё остальное время в течение этой долгой ночи, несущественно, даже мне самому это не казалось особенно важным. Что значат двадцать четыре часа в сравнении с вечностью? Я написал торопливый отчёт о своём эксперименте по вызову демона, но тут же разорвал его. Демоны всё равно изменят написанное. А это значит, что моя курсовая работа, что бы ни случилось, пойдёт насмарку. Я принёс настоящего, но застывшего для меня, как камень, скотч-терьера в комнату профессора Паулинга и возложил его на письменный стол. Вот сюрприз будет для старого деспота, когда он это увидит! Но большую часть ночи я провёл на воздухе, гуляя и глядя в последний раз на окружающий мир. Я залез в полицейскую машину и включил сирену, потом задумался и выключил. Два раза заглядывал в рестораны и поедал чей-то заказ, оставляя деньги, которые больше мне не понадобятся.

Часовая стрелка дважды обошла на моих часах полный круг. В двенадцать десять я вернулся в подвал.

Мои свечи наполнили его специфическим запахом, к которому примешивалась вонь демона. Сам он висел в воздухе напротив стены, покинув пентаграмму. Его широко раскинутые руки выражали триумф.

Ужасная мысль поразила меня.

Почему это я поверил демону? Всё, что он говорил, могло оказаться ложью! И скорее всего, так оно и было! Я позволил себя надуть, приняв дар из рук дьявола! Я выпрямился, лихорадочно соображая… я уже принял дар, однако…

Демон повернул голову и ухмыльнулся ещё сильнее, увидев, что проведённые мелом линии исчезли. Он кивнул мне и сказал:

— Через миг вернусь.

И исчез.

Я ждал. Я придумал, как выпутаться, но…

Прямо из воздуха раздался весёлый бас:

— Я так и знал, что ты переместишь пентаграмму. Сделаешь её слишком маленькой для меня, ведь так? Ха-ха! Неужто ты не мог догадаться, что я в состоянии менять свои размеры?

В воздухе послышался какой-то шорох и возня.

— Я знаю, что она где-то здесь. Я её чувствую. Ага!

Он опять был передо мной, с раскинутыми руками и ногами, высотой чуть более полуметра и на расстоянии метра от земли. Его чёрная всепонимающая ухмылка исчезла, когда до него дошло, что пентаграммы там не оказалось. Потом он уменьшился вторично и теперь рост его составлял всего двадцать сантиметров. От удивления демон выпучил глаза и завопил тоненьким голоском:

— Где же эта проклятая пентаграмма?

Теперь он представлял из себя ярко-красного игрушечного солдатика высотой всего в пять сантиметров. Послышался комариный писк:

— Пентаграмма?..

Я победил! Завтра пойду в церковь. Если понадобится, пусть меня кто-нибудь отведёт с завязанными глазами.

Демон был уже крохотной красной звёздочкой.

Красной жужжащей мухой.

Исчез.

Странно, как быстро можно уверовать. Стоит только демону заявить, что ты обречён… Имел ли я право в действительности войти в церковь? Отчего-то я был уверен, что заслужил это право. Хотя и сам зашёл чересчур далеко, но всё же перехитрил демона.

Со временем он всё-таки посмотрит вниз и увидит пентаграмму. Часть её будет хорошо просматриваться. Но это ему не поможет. С вытянутыми к вершинам пентаграммы руками и ногами, он не сможет её стереть. Он на веки вечные пойман в ловушку, уменьшаясь в размерах до бесконечно малой величины, но обречённый никогда не достигнуть нуля, вечно пытаясь возникнуть внутри пентаграммы, которая будет слишком мала для этого. Я начертил её на его объёмистом животе.

Заноза

В моей комнате кто-то был.

Наверняка кто-нибудь из парней Синка. Вот глупец. Уходя, я выключил свет. Теперь же под дверью виднелась светлая жёлтая полоска.

Он прошёл внутрь не через дверь — все положенные мной ниточки были на месте. Оставалась пожарная лестница а окном спальни.

Я вытащил пистолет, сделал шаг назад, чтобы создать себе простор для манёвра. Затем — я так часто практиковался в этом, что, наверное, свёл с ума администрацию дома — ударом ноги распахнул дверь и одним выверенным броском ввалился в комнату.

Ему лучше было бы притаиться за дверью, или присесть на корточки позади стола, или, наконец спрятаться в стенном шкафу, прижавшись глазом к замочной скважине. Вместо этого он расположился прямо посреди комнаты, и к тому же совсем не в ту сторону смотрел. Он едва начал оборачиваться, как я уже засандалил в него четыре реактивные гиропули. Я даже заметил, как дёргалась его рубашка, когда её пронизывали пули. Одно отверстие образовалось чуть повыше сердца.

С ним было покончено.

Я даже не удосужился полюбоваться падением его тела, а короткими перебежками, низко пригнувшись, пересёк всю комнату и повалился на пол за диваном. Он мог быть не один. Здесь могли оказаться и другие. Если бы хоть кто-нибудь из них притаился за диваном, он бы тут же меня и прикончил, но там никого не было. Я быстро пробежал взглядом вдоль стены за собою, но там нигде нельзя было спрятаться. Тогда я замер в ожидании, тщательно прислушиваясь.

Где же остальные? Тот, кого я пристрелил, никак не мог заявиться в одиночку.

Я уже давно стоял поперёк горла Синку. Посылая своих головорезов в засаду на меня, он должен был объяснить им, на что они идут. Но тот, которого я пристрелил, не успел даже уразуметь, что он побывал в деле.

— Почему вы сделали это?

Невероятно, но голос исходил из самой середины комнаты — оттуда, где я оставил без внимание рухнувший на пол труп. Я отважился на то, чтобы бросить быстрый взгляд в ту сторону и тотчас же снова спрятал голову за диван. Вот что запечатлелось на сетчатке моих глаз в результате такого моментального фотоснимка: он даже не пошевелился, крови на нём не было, не увидел я и пистолета, правда правая его рука не попала в поле моего зрения.

Пуленепробиваемый жилет? Ребята Синка не имели обыкновения прибегать к такого рода защите, но иного ответа никак не могло быть. Я резко выпрямился и выстрелил, целясь ему между глаз.

Пуля начисто уничтожила правый его глаз, прошив череп меньше, чем в дюйме от него. Страшно было глядеть на то, что я сделал. Я снова нырнул под прикрытие дивана и попытался успокоиться.

Никаких звуков. Как и никаких признаков того, что он здесь не один.

— Я спросил, почему вы сделали это?

Некоторый оттенок любопытства придал особое своеобразие его пронзительному голосу. Он продолжал стоять не подвижно, когда я выпрямился, а в голове его не было никаких отверстий, на лице как ни в чём не бывало располагались оба его глаза.

— Почему я сделал — что? — ошеломлено переспросил я.

— Почему вы сделали во мне отверстия? Я вам очень благодарен за эти сувениры из металла, разумеется, вот только…

Он неожиданно замолчал, как будто выболтал слишком много и понял это. Но меня сейчас беспокоило совсем иное.

— Здесь есть ещё кто-нибудь?

— Только мы двое. Я прошу прощения за столь бесцеремонное вторжение и компенсирую это…

Тут он снова осёкся и переменил предмет разговора.

— Кого же это вы здесь ждали?

— Парней Синка. Как я полагаю, они всё ещё разгуливают на свободе. Ребята Синка очень хотят делать отверстия во мне.

— Почему?

Неужели он настолько глуп?

— Чтобы вывести меня из игры! Чтобы убить меня!

Поначалу он изумился, затем пришёл прямо-таки в бешенство. Он настолько взъярился, что едва не захлёбывался.

— Меня должны были проинформировать! Кое-кто должен понести ответственность за такую вопиющую халатность!

— Тише, тише. Я сам виноват. Я посчитал, что вы на стороне Синка. Выходит, я зря в вас стрелял. Извините.

— Ничего страшного.

Он улыбнулся, успокоившись так же мгновенно, как и разбушевался.

— Но я испортил вам костюм… — испытывая чувство неловкости, продолжал я.

Его пиджак и рубашка были изрешечены, однако крови не было.

— Только вот кто ВЫ?

Росту он был не более ста шестидесяти сантиметров — такой невысокий толстячок в старомодном коричневом костюме, с застёжкой на одну пуговицу. На лице у него не было ни единой волосинки, не было даже ресниц. Как и бородавок, морщин и каких-либо особых примет. Это был один из тех парней, у которых всё гладенькое и кругленькое, как будто создатель не позаботился о том, чтобы снабдить их лица характерными чертами.

Он развёл руками, явив моему взору аккуратно наманикюренные ногти.

— Такой же человек, как и вы.

— Псих!

— Полегче, — огрызнулся он сердито. — Просто бригада, ответственная за предварительно обследование, схалтурила, выполняя свои обязанности.

— Вы… марсианин?

— Никакой я не марсианин! Я… — тут он издал булькающий звук, как будто захлёбываясь, — а ещё я антрополог. Так это у вас называется. Я прибыл сюда изучать вашу породу.

— Вы — из космоса?

— Из него самого. Азимут и расстояние, разумеется, являются тайной. Сам факт своего появления здесь является тайной.

Он сильно нахмурился. Лицо его, скорее всего, представляло из себя резиновую маску, правда очень неумело выполненную.

— Я никому не проболтаюсь об этом, — заверил его я. — Только вот явились вы сюда не совсем подходящее время. Синк в любую минуту может вычислить, кто сел ему на хвост. И тогда он займётся мной. И это прибежище всякого хлама станет эпицентром таких событий, о которых даже страшно подумать. Так что, хоть и приятно мне ваше общество, но нам надо поскорее расстаться. Никогда прежде не доводилось встречаться с… кем бы вы там на самом деле ни были.

— Я тоже обязан прекратить эту встречу, поскольку вам теперь известно, кто я на самом деле. Только сначала расскажите мне о вашей междоусобице. Почему Синку так хочется делать отверстия в вас?

— Его полное имя — Лестер Данхэвен Синклер третий. Он заправляет всем рэкетом в этом городе. Послушаете, у нас достаточно времени для того, чтобы выпить — не возражаете? У меня есть виски, портвейн…

Он вздрогнул.

— Нет, благодарю вас.

— Чуть-чуть, чтобы вы чувствовали себя посвободнее. Я был несколько раздражён его отказом.

— Тогда, пожалуй, я приму более удобную для меня форму, пока вы будете пить… то, что вам больше нравится. Не возражаете?

— Как вам будет угодно.

Я прошёл к бару и налил себе виски и воды из крана. В большом многоквартирном доме царила полнейшая тишина. Меня это нисколько не удивило. Я здесь вот уже несколько лет, и другие жильцы за это время научились порядку. Когда начинали говорить пистолеты, они прятались у себя под кроватями и не высовывались.

— Вас это не шокирует?

Мой гость казался обеспокоенным.

— Если вам станет неприятно, то, пожалуйста, сразу же об этом скажите.

И он… начал таять. А я стоял с картонным стаканчиком в руках и, выпучив глаза, смотрел на то, как он вытекает из своего костюмчика на одну пуговку и принимает компактную форму наполовину спущенного серого огромного мяча, какой любят катать на пляжах.

Я пропустил первую чарку и налил ещё, на этот раз не разбавляя водой. Руки у меня однако совсем не дрожали.

— Я частный детектив, — сообщил я марсианину.

Он извлёк из себя нечто, хитрым образом завитое. Я решил, что это ухо, и продолжил.

— Когда примерно года три назад здесь впервые объявился Синк и начал прибирать к рукам остальных рэкетиров, я предпочёл не становиться у него на пути. Пусть им лучше занимаются слуги закона, так я решил. Тогда он купил этих слуг, но и тут я нисколько не возражал. По характеру своему я не Дон-Кихот.

— Дон-Кихот?

— Голос его изменился. Теперь он был каким-то утробным, в нём явственно слышалось урчание, напоминавшее бульканье кипящей смолы.

— Так вот, я старался держаться подальше от Синка, но ничего из этого не вышло. Синк велел убить одного из моих клиентов. Фамилия его — Моррисон. Я тогда следил за женой Моррисона, добывая необходимые для развода улики. Она сожительствовала с одним мужиком по фамилии Адлер. У меня на руках уже были все необходимые улики, когда Моррисон неожиданно исчез. Вот тогда-то я и обнаружил, что Адлер — правая рука Синка.

— Правая рука? А ведь мне ничего не говорили о том, что здешняя цивилизация хоть чем-то похожа на культуру пчелиного улья.

— Что?

— Вот ещё упущение, за которое придётся ответить бригаде предварительного обследования. Продолжайте рассказывать. Вы совершенно меня пленили.

— Я продолжал розыски в том же направлении. А что мне ещё было делать? Моррисон был моим клиентом, и он был мёртв. Я собрал уйму улик против Адлера и передал их все фараонам. Труп Моррисона так и не был найден, однако у меня имелись все улики, свидетельствовавшие о факте преступления.

Синк никогда не оставлял трупы своих жертв. Они просто бесследно исчезали. Но того, что мне удалось собрать, хватило бы, чтобы засадить Адлера за решётку. Однако дело это замяли. Неизвестно каким образом, но улики пропали. А меня самого как-то вечером здорово избили.

— Избили?

— Почти любого рода удары, — объяснил я ему, — могут нанести серьёзный ущерб человеческому организму.

— В самом деле? — проклокотало где-то внутри шара. — Ведь организм-то состоит, насколько мне известно, почти целиком из воды?

— Может быть. Но только в сказках побои заживают быстро. В жизни всё наоборот. Так вот, теперь я начал уже выискивать улики против самого Синка. Неделю тому назад я выслал ксерокопии некоторых документов в ФБР. А парочку копий подбросил ребятам Синка. Это были свидетельства, уличавшие их хозяина во взяточничестве — ничего такого уж особенного, но всё равно достаточно, чтобы изрядно подмочить его репутацию. Как я прикинул, Синк быстро разберётся с тем, кто делал эти копии. Копировальный аппарат я взял напрокат из одного здания, как раз ему принадлежащего.

— Очаровательно. Я уже живо представляю себе, какие дырки я наделаю в теле Леди предварительного обследования.

— Ей будет нанесён серьёзный вред?

— Она не… — приглушённое бульканье. — Она… — громкий, пронзительный птичий клёкот.

— Я понял. В любом случае вы сейчас сможете сами убедиться, насколько я буду занят. Слишком сильно занят, чтобы предаваться болтовне об… э… антропологии. В любую минуту сюда могут ворваться люди Синка, и стоит мне убить хотя бы одного из них, как против меня будут и фараоны. Может быть, как раз фараоны и явятся первыми. Чёрт их знает.

— Можно мне посмотреть? Обещаю не путаться у вас под ногами.

— Зачем?

Он настороженно поднял своё искусственное ухо, как будто оно было живое.

— В качестве примера. Ваша порода разработала весьма обширную отрасль техники, используя переменный электрический ток. Мы были очень удивлены, обнаружив, на сколь далёкое расстояние вы в состоянии передавать электричество и для сколь многих целей его применять. Кое-что тут явно достойно подражания.

— Вот и прекрасно. Только что из этого?

— Вероятно, есть и многое другое, чему мы могли бы у вас поучиться.

Я покачал головой.

— Извините, но не могли ли бы покороче. Тут вот-вот начнётся такое веселье, что всем будет не до смеха, а мне лично совсем не хочется, чтобы пострадал кто-нибудь непричастный. Чёрт возьми, о чём вообще я толкую? Неужели все эти дырки не принесли вам вреда?

— Очень немногое в состоянии нанести мен ущерб. Когда-то очень давно мои предки прибегли к геноинженерии для того, чтобы улучшить то физическое состояние, что досталось им от природы. Главной моей слабостью является восприимчивость к некоторым органическим ядам и чудовищный аппетит, никак не поддающийся удовлетворению.

— Ладно, оставайтесь. Может быть, после того, как всё утрясётся, вы ещё расскажете мне о Марсе или какой-нибудь другой планете, откуда вы родом. Мне очень хотелось бы послушать.

— Место, откуда я прибыл, — это строжайшая тайна. А вот о Марсе я могу вам многое рассказать.

— Пожалуйста, пожалуйста. А как вы относитесь к предложению совершить набег на холодильник, пока мы ждём? Если вы в такой степени голодны всё время — вот, попробуйте…

Внезапно послышались чьи-то крадущиеся шаги.

Они уже здесь. Их немного, если они хотят сохранить всё это в тайне. И это уж точно ребята Синка, так как соседи к этому времени все уже давно попрятались под кроватями.

Марсианин услышал шаги тоже.

— А что мне делать? Я ведь не в состоянии достаточно быстро снова обрести человеческий облик.

Я уже был позади огромного мягкого кресла.

— Тогда попытайтесь сделать что-либо другое. Что-нибудь, что для вас проще.

Через мгновенье рядом со мною было уже два совершенно одинаковых кожаных чёрных пуфика для ног. Они оба соответствовали одному-единственному мягкому креслу в комнате, но, возможно, на это никто не обратит внимания.

Дверь с грохотом отворилась нараспашку. Я не стал нажимать на спусковой крючок, ибо за дверью никого не оказалось. Только пустой коридор.

Пожарная лестница была за окном моей спальни, но это окно было заперто и оборудовано сигнализацией. Оттуда они никак не могли появиться. Если только не…

— Эй! А как вы сюда пробрались? — прошептал я.

— Пролез под дверью.

Значит, всё было в полном порядке. Оконная сигнализация пока что ещё функционирует.

— Кто-нибудь из жильцов вас видел?

— Нет.

— Отлично.

Я и без этого был сыт по горло жалобами со стороны администрации дома.

За дверью послышалось слабое шуршание. Затем всего на какое-то мгновенье появилась рука с пистолетом, раздался выстрел наугад, после чего и рука, и пистолет тотчас же исчезли. В стене моей комнаты появилось ещё одно отверстие. У стрелявшего было достаточно времени, чтобы увидеть мою голову и раскрыть моё местонахождение. Низко пригнувшись, я метнулся к дивану. Я уже поудобнее устраивался за ним, когда услышал голос у себя за спиной.

— Вставай! Не делай резких движений!

Нельзя было не восхищаться этим малым. Ему удалось проникнуть через окно, так, что не сработала сигнализация, да ещё совершенно бесшумно пройти в гостиную. Это был высокий смуглый парень с прямыми чёрными волосами и чёрными глазами. Дуло его пистолета было направлено прямо мне в переносицу.

Я выронил гиропистолет и выпрямился. Оставлять его и дальше в своей руке означало немедленную гибель. Парень был невозмутимо спокоен.

— Реактивный гиропистолет? — удивился он, — почему не пользоваться стандартным лучемётом?

— Мне по душе гиро, — сказал я.

Может быть, он подойдёт слишком близко или на какое-то мгновенье отведёт от меня взгляд — и вообще, мало ли что может случиться…

— Он лёгенький, как пёрышко, и к тому же нет никакой отдачи. Пистолет собственно представляет собой пусковую камеру для реактивных пуль, а убойная сила каждой соответствует пуле сорок пятого калибра.

— Постойте, постойте! Но ведь каждая такая пуля и стоит не меньше сорока пяти долларов!

— А я не расстреливаю большое количество людей.

— По такой цене каждого — охотно верю. Так вот, потихоньку поворачивайся ко мне спиной. И руки повыше.

Он неотступно следовал взглядом за каждым моим движением.

Я повернулся к нему спиной. С мыслью о Боге…

Что-то металлическое едва-едва чиркнуло по моей голове, лёгонькое, как пёрышко. Я мгновенно развернулся, резко ударил ладонью по его руке с пистолетом, а затем по гортани. Чисто механически. Нанёс удар в тот самый момент, когда прикосновение его пистолета к моей голове указало мне, что он в пределах досягаемости.

Он, спотыкаясь, отскочил назад, схватившись рукой за горло. Я же ещё заехал ему кулаком в живот, и сразу же другим кулаком — в подбородок. Он упал, стараясь свернуться комком. Однако всё ещё продолжал держать в руке оружие.

Но почему он всё-таки не ударил меня прикладом как следует? Судя по моим собственным ощущениям, он приложил его очень осторожно к самой моей макушке, даже как-то нежно, как будто очень опасался, что пистолет может развалиться на куски.

— Ладно, хватит баловаться. — В дверном проёме показалась рука с пистолетом и поднялась на высоту моей головы. В появившемся вслед за этим хозяине руки я узнал Хэнделя. Он выглядел точь-в-точь как светловолосый безмозглый герой комиксов, но он вовсе не был безмозглым, хотя в равной степени его нельзя было назвать героем.

— Ты ещё пожалеешь о том, что сделал это, — предупредил он, входя в комнату.

Чёрный кожаный пуфик для ног позади него начал изменять свою форму.

— Чёрт возьми, — произнёс я, — ведь это нечестно.

Сначала Хэндель как будто искренне удивился, затем одарил меня победной улыбкой.

— Это ты о том, что двое против одного?

— Это я разговаривал со своим пуфиком для ног.

— Ну-ка повернись спиной. Нам велено привести тебя к Синку, если удастся. У тебя ещё остаётся шанс выпутаться живым из этой передряги.

Я повиновался.

— Мне бы хотелось извиниться.

— Оставь свои извинения Синку.

— Нет, честно. В мои намерения вовсе не входило впутывать в это дело ещё кого-либо. Особенно, если это…

Я снова ощутил, как что-то легонько чиркнуло меня по голове, теперь уже сбоку. Скорее всего, это марсианин что-то сделал такое, что амортизировало удар.

Я мог бы теперь разделать Хэнделя под орех. Однако даже не пошевелился. Казалось крайне несправедливым, что я могу сломать шею Хэнделю, когда сам он не в состоянии даже прикоснуться ко мне пальцем. Я в общем-то совсем не против ситуации «двое против одного», особенно когда этот один — тот, кто против меня. Я даже не против того, чтобы получить помощь от какого-нибудь добропорядочного случайного прохожего, если хоть немного уверен в том, что он от этого серьёзно не пострадает. Но такое…

— А что ж тут такого несправедливого? — спросил высокий хнычущий голос.

Хэндель завизжал, как впавшая в истерику женщина. Я обернулся и увидел, как он опрометью бросился к дверной ручке, промахнулся на добрых полметра, сделал ещё одну попытку открыть дверь, и на этот раз эта его попытка увенчалась успехом.

И только потом я обратил внимание на пуфик для ног.

Он уже значительно изменил свою форму, контуры казались размытыми, но я всё-таки понял, что предстало взору Хэнделя. Неудивительно, что это размягчило ему мозги. Сам я почувствовал, как от ужаса размягчаются все мои кости, и прошептал, закрыв глаза:

— Чёрт возьми, ведь вам положено только НАБЛЮДАТЬ.

— Вы сами сказали, что удар причинит вам вред.

— Тут дело совсем не в этом. Детективы ВСЕГДА получают хорошенько по башке. Для нас это не является неожиданностью!

— Но каким же тогда образом мне удастся научиться чему-нибудь, оставаясь просто наблюдателем, если ваша маленькая война так быстро закончится?

— Ну, а чему вы научитесь, если будете и дальше совать свой нос не в своё дело?

— Вы можете уже открыть глаза.

Я без особой охоты повиновался. Марсианин снова принял это своё идиотское подобие человека. Из груды его одежды, валявшейся на полу, он выудил пару оранжевых длинных, до колен, трусов.

— Я никак не пойму, какой вам смысл возражать, — произнёс он. — Синк ведь убьёт вас при первой же возможности. Вы этого хотите?

— Нет, но…

— И вы абсолютно уверены в собственной правоте?

— Да, но…

— Тогда почему бы вам не принять мою помощь?

Теперь я и сам уже не был ни в чём уверен. Однако всей кожей чувствовал, что так не должно быть. Это было равноценно тому, как если бы тайком протащить в особняк Синка бомбу в портфеле и затем взорвать её.

Именно об этом я думал, пока проверял, нет ли кого ещё в коридоре. Он был пуст. Я прикрыл дверь и заблокировал её креслом. Смуглолицый всё ещё был здесь — сейчас он пытался принять сидячее положение.

— Послушайте-ка, — обратился я к марсианину. — Может быть, мне удастся вам объяснить, а может быть и нет. Но если я не добьюсь от вас обещания под честное слово не совать нос в мои дела, я уеду из этого города. Клянусь. И брошу всё это к чёртовой матери. Понятно?

— Нет.

— Так вы обещаете?

— Да.

Испанского вида наш приятель в это время продолжал растирать горло и выпучив глаза глядел на марсианина. Мне не в чем было его упрекнуть. Одетый полностью, марсианин ещё мог сойти за человека, но никак не в оранжевого цвета трусах. На груди его даже следов не было ни волос, ни сосков, как и пупка на животе. Хулиган метнул взгляд в мою сторону, обнажив зубы в некоем подобии улыбки и спросил:

— Кто это?

— Здесь я задаю вопросы. Кто вы?

— Дон Доминго.

У него был явно испанский акцент, характеризующийся мягким произношением согласных. Если он и был встревожен, то внешне виду не показывал.

— Слушайте, как это могло случиться, что вы не упали, когда я ударил вас рукояткой пистолета?

— Я что, не говорил, что вопросы здесь задаю я…

— Ваше лицо покрылось румянцем. Вас что-то смущает?

— Чёрт вас дери, Доминго, где Синк? Куда вам велели отвести меня?

— В его резиденцию.

— Какую именно? «Бел Эйр»?

— Куда же ещё. Вы знаете, такой крепкой башки, как у вас, мне ещё не доводилось встречать…

— Не ваше дело!

— Ладно, ладно. И что теперь будем делать?

В полицию я никак не мог звонить.

— Ну, скажем, свяжу вас. Когда всё поуспокоится, сдам вас за попытку напасть.

— Когда всё поуспокоится, вам уже нечего будет, как мне сдаётся, особенно делать. Вам в самом сроком времени продырявят голову, но когда точно это случится…

— Ну-ка сейчас же выбросите ЭТО!

В двери, что вела в кухню, появился марсианин. Рука его строилась вокруг консервной банки с тушёнкой, проходя и через жесть банки, и сквозь её содержимое.

Затем произошёл страшный взрыв в спальне.

Это взорвалась зажигательная бомба. Половина гостиной мгновенно занялась пламенем. Я подхватил свой гиро, ткнул его в карман.

Вторая бомба взорвалась в коридоре. Взрывной волной дверь вышибло внутрь гостиной, язык пламени подхватил кресло, которым я воспользовался для того, чтобы заблокировать дверь, и швырнул его через всю комнату.

— Нет! — завопил, что было мочи Доминго. — Хэнделю было велено обождать! Что это значит?

Теперь мы изжаримся, отметил про себя я, быстро отступая назад и хаотически размахивая руками, инстинктивно пытаясь отогнать от себя пламя.

— Вы сейчас страдаете от избытка тепла? — спокойным тенорком спросил марсианин.

— Да! Чёрт побери, да!

Огромный резиновый мяч шлёпнулся о мою спину, швырнув меня к стенке. Я обхватил туловище руками, чтобы хоть как-то смягчить удар, хотя смутно и понимал, что всё равно получу сотрясение мозга и выключусь. Однако в самый последний момент перед тем, как я должен был врезаться в стенку, она исчезла. Это была капитальная стенка здания! Совершенно потеряв равновесие, я полетел в пустоту ночи с высоты в шесть этажей на асфальт тротуара.

Я сцепил зубы, чтобы не завопить от отчаянья. Земля быстро подо мною поднималась — именно земля поднималась — как, чёрт возьми, такое могло произойти с землёй? Я широко раскрыл глаза. Всё теперь проходило, как при замедленной съёмке. Секунда растянулась до бесконечности. У меня было достаточно времени, чтобы увидеть, как случайные прохожие, вытягивая шеи, запрокидывают головы вверх, и заприметить Хэнделя возле угла здания, прикладывающего платок к раскровавленному носу. Времени хватило даже для того, чтобы глянуть через плечо на Доминго, фигура которого резко выделялась на фоне бушевавшего пламени, как бы паря в огромной дыре, проделанной в стене моей квартиры.

Пламя лизнуло его. Он прыгнул вниз.

Он будет падать, как при замедленной съёмке?

Нет, он пронёсся мимо меня, как выброшенный через окно металлический сейф. Я слышал, как тело его ударилось об асфальт. Звук был далеко не из приятных. Проживая на Уолл-Стрит в ноябре шестьдесят восьмого года, я каждую ночь слышал точно такие звуки в течение нескольких недель после выборов. Я так никогда и не привык к таким звукам.

Однако ни одна мышца не говорила мне о том, что я падаю. Я медленно погружался в воздух, как будто это была вода. Теперь уже человек шесть-семь наблюдали за тем, как я опускаюсь. У них у всех были широко разинуты рты. Что-то уткнулось мне в бок, я шлёпнул его ладонью и обнаружил, что сжимаю в кулаке пулю сорок пятого калибра. Другую я буквально смахнул со своей щеки. В меня стрелял Хэндель.

Я выстрелил в ответ, почти не целясь. Если бы марсианин не «помогал» мне, я бы, нисколько не задумываясь, разворотил ему череп. А так — Хэндель развернулся и пустился наутёк.

Я коснулся земли и побрёл побыстрее прочь. Добрый десяток пылающих любопытством глаз впились мне в спину, но никто даже не делал попыток остановить меня.

Никаких признаков марсианина не наблюдалось. Никто не пошёл за мною следом. Полчаса я сворачивал то в один переулок, то в другой, по старой доброй привычке стряхнуть хвост, пока не завалился в небольшую безымянную пивнушку.

У меня начисто исчезли брови, что придавало моему лицу очень удивлённый вид. Я понял, что изучаю своё собственное отражение в зеркале при входе внутрь бара, выискивая и другие признаки того, что побывал в сражении.

Лицо моё, никогда не блиставшее особой красотой, было облагорожено разными шрамами и наростами вживлённой ткани, нажитыми за многие годы, а светло-каштановые мои волосы никак не хотели держаться на одном месте. Мне пришлось даже нарастить год тому назад некоторое количество искусственных для того, чтобы прикрыть шрам от пули на коже черепа. Все мои шрамы находились там, где им и полагалось быть, а новых ран синяков мне так и не удалось обнаружить. Одежда моя была в полном порядке. Я нигде не испытывал боль. Всё теперь казалось каким-то нереальным, а сам я чувствовал себя несколько раздосадованным.

Однако следующая моя стычка с Синком наверняка будет всамделишной.

Со мной были только верный мой гиро и горсть реактивных пуль в кармане. Особняк Синка охранялся не хуже Форта Нокс. И Синк обязательно будет меня ждать. Он прекрасно понимал, что я не стану спасаться бегством.

Мы многое знали друг о друге, слишком многое, если учесть, что никогда не встречались лично.

Синк был абсолютным трезвенником, хотя его нельзя было назвать фанатичным борцом с алкоголем. Спиртное было во многих помещениях его особняка-крепости. Но его всегда держали так, чтобы оно не попадалось Синку на глаза.

Обычно в особняке с ним жила какая-либо женщина. Вкус у Синка был отменный. Женщин он менял весьма часто, но они никогда не оставались недовольными, вот что странно. Правда, они и никогда не оставались при этом бедными.

У меня было несколько свиданий с женщинами, получившими отставку у Синка, и я не препятствовал им рассказывать о Синке, если такое желание у них появлялось. Вот их единогласное мнение о нём: Синк был мужиком, что надо, во всех отношениях, щедрым транжиром, находчивым и увлекающимся всем, что того стоило.

Однако никто из них не имел особого желание вернуться к нему.

Синк платил хорошо, полной мерой. Когда возникала необходимость, он вносил любые суммы в качестве залога, чтобы выручить своего человека из тюрьмы. Он никогда никого не предавал. И — что было ещё более необычным — его тоже никогда не предавали. Мне стоило немалых трудов узнать что-либо, касающееся Синка. Никто не хотел раскалываться.

Но вот теперь он предал Доминго. Это было неожиданностью для нас обоих.

Скажем иначе. Кто-то предал Доминго. Доминго ожидал спасения, а не бомб. Как и я. Синк неукоснительно придерживался обыкновения выручать своих ребят, когда они попадали в передрягу.

Или Доминго предали, нарушив инструкцию Синка, или Синку очень уж захотелось увидеть меня мёртвым.

Я встречался с самыми различными людьми. Мне нравится это. Но никогда и ни с кем мне не хотелось встретиться так, как с Синком, ведь я уже столько знал о нём. И я был чертовски рад тому, что удалось отделаться от марсианина, так как…

Стоп, чем собственно мне так сильно не угодил этот марсианин? Не своей необычностью, во всяком случае. Мне доводилось иметь дело с какими угодно людьми. То, как он менял форму, могло вывести из себя какого-нибудь слабонервного, но я куда более толстокожий.

Своими манерами? Но он был даже слишком вежлив. И услужлив.

Пожалуй, даже чересчур услужлив.

Вот в чём частично была суть дела. Эскиз предстоящего сражения был наброшен вчерне… а затем в ход его вмешался посторонний из космоса. Он был как бы древнегреческим «Богом из машины», ангелом, спускавшимся на верёвочке, чтобы всё и вся уладить, и именно этим он непроизвольно всё и испортил. Моя охота на Синка с помощью марсианина была равносильна ситуации, когда свидетельские показания берутся у фараона. Это лишало охоту всей её прелести, ибо теперь собственные мои усилия не имели никакого значения.

Я разгневанно пожал плечами и заказал ещё одну рюмку. Бармен уже собирался закрывать бар. Я быстро допил своё пойло и вышел на улицу в толпу усталых пьянчужек.

Нужные мне инструменты хранились в багажнике моего автомобиля, но теперь наверняка под его капотом уже находилась бомба. Я поймал такси и назвал место, находившееся в нескольких кварталах от особняка Синка, если можно вообще пользоваться термином «квартал» в том районе, где обитал Синк. Весь этот район расположен на холмах, а улицы его такие кривые, что могут свести с ума кого угодно. Огромный участок вокруг особняка Синка имел форму неправильного треугольника с извилистыми сторонами. Благоустроить участок подобных размеров на столь пересечённой местности, должно быть, стоило не дешевле, чем обустройство базы на Луне. Как-то в послеобеденное время я прогуливался в этом районе и обошёл участок кругом. Кроме того, что просматривалось через ворота, мне ничего не удалось увидеть. Забор весь покрыт густыми зарослями вьющего плюща. Среди листьев, конечно, припрятаны датчики охранной сигнализации.

Я подождал, пока уедет такси, затем зарядил свой гиро и дальше пошёл пешком. В кармане у меня ещё оставалась одна лишняя реактивная пуля.

В этом районе повсюду было что-нибудь, что могло служить в качестве укрытия каждый раз, когда мимо проезжала машина. Деревья, живые изгороди, ворота с массивными каменными колоннами. Едва завидев свет фар, я нырял в одно из таких укрытий, на тот случай, что местность вокруг могли патрулировать ребята Синка. Пройдя вот так совсем немного, я вышел к увитому плющом забору. Стоит мне подойти ещё ближе, как меня тотчас же засекут.

Поэтому я нырнул внутрь владений одного из соседей Синка.

Место это оказалось весьма своеобразным: здесь располагался прямоугольный пруд с изящней купальней, главное здание тоже состояло, казалось, из одних лишь прямых углов, а между этими двумя главными достопримечательностями струился извилистый ручей с небольшим мостиком через него и свешивавшимися в воду ветвями деревьев. Ручей, по-видимому, протекал здесь ещё до того, как было возведено здание и посажены многие из деревьев. Это был осколок девственной природы, причудливым образом дисгармонировавший со всеми этими прямыми линиями по соседству. Я, естественно, придерживался ручья в своём приближении к усадьбе Синка.

Это было самой невинной частью моего начинания. Обвинение в ночной краже со взломом — наиболее тяжёлое из того, что могло быть мне пока инкриминировано.

Наконец я вышел к забору. За ним виднелись уличные фонари, а чуть дальше — увитый плющом забор, окружавший владенья Синка.

Ножницы для резки проволоки остались в машине. Я стал бы прекрасной мишенью, если бы попытался перелезть через забор. Я крался вдоль забора, пока не набрёл на поржавевшую стальную калитку. Висячий замок на ней оказался очень сговорчивым. Мне понадобилось всего несколько секунд для того, чтобы перебежать улицу и прижаться к плющу, как раз там, где я не поленился заранее нейтрализовать несколько датчиков сигнализации.

Десятью минутами позже я уже оседлал забор.

Стал ли я при этом мишенью? Безусловно. Кто-то, должен быть, очень чётко меня увидел в свете одного из фонарей. Однако отсюда очень хорошо просматривался дом, огромный и почти весь тёмный.

Я спрыгнул с забора и неожиданно для себя оказался перед внутренним ограждением, представлявшим собой прочную кирпичную кладку высотой около метра, а над нею — два метра проволочного заграждения, к которому явно подведён ток высокого напряжения.

Что же теперь делать?

Может быть стоило попытаться найти что-нибудь, чем можно было бы вызвать короткое замыкание. Но в этом случае охранная сигнализация сработает точно же, как и от датчика на внешнем заборе.

Или лучше перелезть назад, за увитую плющом ограду и попытаться проникнуть через ворота? Может быть, мне удастся попасть внутрь, взяв как-нибудь охрану на пушку? Синка разбирает любопытство по отношению ко мне не меньше, чем меня по отношению к нему. Если он уже прослышал о моём благополучном замедленном полёте с окна шестого этажа совсем в духе Мери Поппинс… то, пожалуй, стоит попытаться. По крайней мере я доживу до того момента, когда воочию увижу, что же, собственно, представляет из себя Синк. Всё, что мне было известно о Синке, характеризовалось настоящим временем. О его прошлом я знал только то, что ни один из архива не содержал никаких упоминаний о нём.

А может быть…

— Привет. Как протекает ваша частная война?

Я тяжело вздохнул. Он плавно опустился рядом со мною, всё ещё в человеческом обличье, одетый в тёмный костюм. Свою ошибку я обнаружил, когда он подошёл поближе. Он просто изменил цвет своей кожи, чтобы создать прямо на ней видимость костюма, рубахи и галстука. На расстоянии выглядело это вполне правдоподобно. Тем более, что ему ничего не нужно было скрывать под одеждой.

— А я-то думал, что избавился от вас, — признался я. — Вы сейчас стали больше?

С виду размеры его почти что удвоились.

— Да. Я проголодался.

— Вы не шутили, когда жаловались на свой аппетит?

— Война, — напомнил он мне. — Вы намерены осуществить вторжение?

— Уже осуществил. Только вот мне ничего не было известно об этом втором заборе.

— Может быть, я смогу…

— Нет! Нет, я запрещаю вам всё, что только ни взбредёт вам в голову! Только наблюдайте!

— А что наблюдать? Вы ничего не сделали вот уже на протяжении нескольких минут.

— Что-нибудь придумаю.

— Разумеется.

— Но что бы я ни делал, я не стану прибегать к вашей помощи, ни сейчас, ни когда бы то ни было. Если вам так уж хочется наблюдать, ради Бога, будьте моим гостем. Только ни в коем случае не вздумайте мне помогать.

— Никак не пойму, почему вы так против этого.

— Это всё равно что прослушивать чужой телефон. У Синка тоже есть определённый права, хоть он и сам плут каких мало. ФБР не имеет права прослушивать его телефон. Его нельзя убивать, если только он первым не попытается это сделать по отношению к другому. Его нельзя наказывать, если только он не нарушит закон. И уж тем более нельзя подвергать его опасности нападения со стороны до зубов вооружённых марсиан!

— Безусловно, безусловно, но если Синк сам нарушит установленные правила…

— Даже в отношении правонарушителей действуют определённые нормы закона! — свирепо рявкнул я марсианину.

Он ничего не ответил. Просто стал рядом со мною, в тусклом свете, исходившем из окон дома, — два с лишним метра то ли человек, то ли неизвестно чего.

— Эй, каким образом вам удаётся проделывать все эти ваши фокусы? Врождённая способность?

— Нет. У меня с собой все необходимые причиндалы.

Что-то само высунулось из его гладкой, как у ребёнка, груди, что-то твёрдое и блестящее, как металл.

— Вот это, например, уравновешивает механическую инерцию. Другие столь же портативные орудия уменьшают силу тяжести или преобразуют воздух в моих лёгких, делая его пригодным для дыхания.

— И вы храните всё это у себя внутри?

— А почему бы и нет? Я могу держать внутри предметы любого размера.

— Ого!

— Вы сказали, что имеются определённые правила, которых надо придерживаться, даже когда имеешь дело с преступниками. Но вы ведь сами уже нарушили эти правила. Вы без разрешения вторглись во владения, являющиеся чужой собственностью. Вы покинули место, где произошёл несчастный случай в данной случае, гибель дона Доминго. Вы…

— Ладно, хватит.

— Тогда…

— Ладно, я ещё раз попытаюсь растолковать вам всё с самого начала.

Я зря тратил слишком много драгоценного для меня времени. Куда важнее сейчас для меня было преодолеть забор. Но тут, сам не знаю почему, я ничего не мог с собою поделать. Ибо в каком-то смысле марсианин был прав. Моё поведение ничего общего не имело с правилами…

— Так вот, правила здесь совсем ни при чём, — так я сказал ему. — По крайней мере, не в них суть. А суть в том, у кого власть. Синк прибрал к своим рукам весь этот город, а потом ему, безусловно, захочется то же самое сделать и с другими городами. Слишком уж многое сгрёб он под себя власти. Вот почему кто-то обязательно должен его остановить. Но вы даёте мне тоже слишком много силы. А человек, у которого слишком много силы или власти, в конце концов теряет голову. Я сам себе уже не доверяю, когда вы находитесь на моей стороне. Ведь я детектив. Нарушая закон, я не исключаю возможности того, что меня посадят в тюрьму, если только мне не удастся обосновать причины, по которым я это сделал. Это заставляет меня действовать осторожно. Если я имею дело с преступником, который может меня провести, то мне достаются синяки и шишки. Если же я пристрелю кого-нибудь, кто этого не заслуживает, то попаду за решётку. Всё это приводит к тому, что я проявляю максимальную осмотрительность. А вот когда я ощущаю вашу поддержку…

— Вы теряете бдительность, — изрекла тёмная глыба рядом со мною.

Голос его при этом звучал как-то почти задумчиво, такой присущей только людям выразительности я от него ещё не слышал прежде.

— Вы можете поддаться искушению присвоить себе больше власти, чем это нужно для вашего же собственного блага. Что ж, честно говоря, я не ожидал такого проявления мудрости от вашей породы.

— Вы считали нас безнадёжными глупцами?

— Возможно. Я ожидал, что вы будете мне благодарны за любую помощь, которую я в состоянии вам оказать, и будете настойчиво её домогаться. Теперь я начинаю постигать смысл вашего отношения ко мне. Мы тоже стараемся уравновесить количество власти, которым наделены отдельные личности. Что это за шум?

Раздалось негромкое шуршание, как будто кто-то очень быстро бежал по траве и даже не пытался это делать украдкой, а тихо это получалось как бы само собой.

— Не знаю.

— Вы уже решили, каков будет ваш следующий шаг?

— Да, я… Чёрт возьми! Да ведь это псы!

— Что это — псы?

Они уже были тут как тут. В темноте я не мог различить, какой породы эти собаки, но были они крупные и совсем не лаяли. Шурша скребущими по асфальту когтями, они срезали угол с обеих сторон шедшей по кругу стены и теперь быстро, даже очень быстро мчались прямо к нам. Я приподнял, как бы взвешивая, свой гиро и понял, что пуль у меня вдвое меньше, чем собак.

Неожиданно зажглись прожекторы, многочисленные и очень яркие, заливая светом всё вокруг. Я выстрелил, устремившаяся из угла молния настигла одну из собак. Она упала, перевернулась и затерялась среди своры.

Огни всех прожекторов стали густо-красными, кроваво-красными. Собаки остановились. Шум затих. Один пёс, ближайший, был полностью оторван от земли, застыв прямо посреди своего прыжка, яркими рубинами горели его оскаленные зубы.

— Я, как мне кажется, предоставляю вам сейчас достаточно времени, — пробормотал марсианин. — Или всё вернуть так, как было?

— Что это вы сделали?

— Я воспользовался демпфером инерции в спроецированном поле. Эффект таков, будто время остановилось для всех, кроме нас. Учитывая продолжительность того времени, что я вынудил вас потратить, когда вы пытались мне обосновать своё отношение к моей помощи, — это минимум того, что я должен для вас сделать.

Собаки слева от нас, собаки справа, и всё вокруг залито ярким светом. И ещё я заметил людей с ружьями, которые застыли, как статуи, вдоль широкой садовой дорожки.

— Не знаю, насколько правомерны ваши действия, — сказал я. — Однако я погибну, если вы выключите свой прерыватель времени. Но это — в последний раз. О'кэй?

— О'кэй. Будем пользоваться только демпфером инерции.

— Я обойду дом с противоположной стороны. Только тогда вы отключите это своё устройство. Это даст мне какое-то время на то, чтобы найти подходящее дерево.

Мы двинулись вперёд. Я осторожно ступал среди застывших статуй собак. Марсианин плыл позади меня прямо по воздуху, как гигантский призрак.

Проход между внутренним и внешним заборами шёл по широкой дуге к воротам перед домом. Поблизости от ворот внутреннее ограждение смыкалось с внешним забором, и дальше ходу не было. Но ещё до того, как мы достигли этого места, я нашёл подходящее дерево. Оно было большим и очень старым, и одна из его веток, достаточно толстая, простиралась у нас над головой выше внутреннего забора.

— Прекрасно. Выключайте своё устройство.

Тёмно-красный цвет вдруг сменился ослепительно белым.

Я поднялся по плющу. Длинные мои руки и цепкие пальцы были серьёзным подспорьем в моём широко известном искусстве лазить, как обезьяна. Теперь уже не имело никакого смысла тревожиться о том, что могут сработать датчики сигнализации. Мне пришлось какое-то время раскачиваться из стороны в сторону, стоя на внешнем заборе, в попытках ухватиться пальцами за нужную мне толстую ветку. Под тяжестью моего тела она опустилась на добрый метр и начала трещать. Перебирая руками, я продвинулся по ней, а затем, исчез в листве, постаравшись не зацепить внутреннее ограждение. Разместившись поудобнее на дереве, я приступил к критической оценка ситуации, складывавшейся теперь в усадьбе Синка.

На лужайке перед домом было не менее трёх вооружённых ружьями охранников. Они передвигались так, как будто что-то искали, но не рассчитывали ничего найти. Они теперь предполагали, что суматоха улеглась сама собой.

Марсианин воспарил в воздух над оградой… И зацепился за самую верхнюю проволоку. Проскочила яркая голубая искра, и он рухнул вниз, как мешок с пшеницей. При падении он ещё ударился о каменную кладку внешнего забора, затем упал на землю, а электрические искры всё продолжали плясать и шипеть на нём. В прохладном ночном воздухе потянуло запахом озона и палёной плоти. Я спрыгнул с дерева и бросился к нему. Но не стал прикасаться к телу. Меня бы убило электрическим током.

Его всё равно уже убило это совершенно определённо.

Я бы до этого никогда не додумался. Пули не причиняли ему малейшего вреда. Чудеса он мог творить по собственному усмотрению. Как же так случилось, что он погиб прикоснувшись к простому электрическому проводу? Если бы он хотя бы мельком упомянул об этом!

А вот я со своим попустительством стал косвенным виновником гибели совершенно непричастного к моим делам существа. В чём я клянусь, так это в том, что больше уже никогда в жизни не допущу ничего подобного…

Теперь в нём уже не осталось ничего человеческого. Различные металлические штуковины торчали из разных мест мой мёртвой массы, что когда-то была антропологом с далёких звёзд. Потрескивание тока ещё продолжалось несколько секунд и наконец прекратилось. Я вытащил из этой мёртвой массы одну из металлических штуковин, быстро сунул её к себе в карман и побежал.

Меня тут же засекли. Двигаясь зигзагом, я обогнул огороженный теннисный корт и помчался к входной двери в фасадной части здания. По обе стороны от входа были окна на высоте в рост человека. Взбежав по ступенькам, я с размаху обрушил свой гиро на одно из окон и с грохотом выбил почти все стёкла в нём, после чего одним прыжком слетел вниз и скрылся среди кустов, росших вдоль центральной аллеи.

Когда события разворачиваются с такой быстротой, приходится домысливать те пробелы, что возникают между тем, что видишь и чего не успел увидеть. Все три вооружённых охранника быстро взбежали вверх по ступенькам и бросились в переднюю дверь, крича во всю силу своих лёгких.

Я двинулся вдоль боковой стенки дома, рассчитывая найти другое окно.

Кто-то, должен быть, всё-таки догадаться, что я никак не мог бы пролезть внутрь через осколки стекла, что ещё торчали в оконной раме. Он, наверное, переорал всех остальных: я услышал, что охота возобновилась. Я забрался по стене и нашёл небольшой выступ снаружи под неосвещённым окном на втором этаже. Не производя большого шума, мне удалось проникнуть в здание через это окно.

Впервые за всю эту безумную ночь я ясно осознал своё положение. Мне почти ничего не было известно о внутренней планировке дома, и я ни малейшего представления не имел, где нахожусь в настоящее время. Но, по крайней мере, мне были теперь известны правила игры. Фактор неопределённости — этот марсианин, «Бог из машины» — больше не фигурировал.

А правила игры были таковы: кто бы меня ни увидел, убьёт при первой же возможности. И сегодня ночью больше уже не будет рядом со мною никаких добросердечных самаритян, никаких благожелателей, которые могли бы прийти мне на помощь. Меня больше не тяготит проблема нравственного выбора. Никто уже не станет предлагать мне сверхъестественную помощь, требуя взамен мою душу или что-нибудь ещё. Всё, что от меня требовалось теперь — это стараться как можно дольше оставаться в живых.

А вот случайный прохожий погиб!

Спальня оказалась пустой. Вот дверь в ванную, дверь встроенного шкафа. Из-под третьей двери просачивался жёлтый свет. Выбора у меня не было. Я вытащил гиро и потихоньку отворил третью дверь.

Над спинкой большого кресла дёрнулось лицо сидевшего в нём человека, обернувшись ко мне. Я показал ему пистолет и продолжал держать его под прицелом всё то время, что мне потребовалось, чтобы обойти кресло и оказаться напротив него. В комнате никого больше не было.

По лицу этому давно уже плакала бритва. Было оно мясистым, не таким уж молодым, однако достаточно правильным, если не считать огромного носа.

— Я вас знаю, — произнёс этот средних лет человек, произнёс довольно спокойно, учитывая обстоятельства.

— И я вас знаю.

Это был Адлер, тот самый, который впутал меня в эту кутерьму, сначала тем, что сожительствовал с женой Моррисона, а затем — убив Моррисона.

— Вы тот самый парень, которого нанял Моррисон, — сказал Адлер. — Несговорчивый частный детектив. Брюс Чизборо. Почему бы вам не остаться в стороне от всего этого?

— Не могу позволить себе такое.

— Не смогли не позволить себе такого. Хотите кофе?

— Спасибо. Вы понимаете, что произойдёт, если вы закричите или отколете что-нибудь иное в таком же духе?

— Разумеется.

Он взял стакан с водой, воду вылил прямо в урну. Затем взял со стола серебрёный термос и налил в свою чашечку и ещё в стакан, движения его были неторопливыми и спокойными. Он не хотел заставлять меня нервничать.

Сам он, казалось, не очень-то был обеспокоен моим вторжением. Это в какой-то мере меня успокаивало, поскольку давало надежду, что он не совершит какую либо глупость. И всё же… Точно такое же спокойствие просматривалось и в поведении дона Доминго, и я знал причину. И Адлер, и дон Доминго, и любой другой, кто работал на Синка, все они безоговорочно ему верили. В какой бы переплёт они бы ни попали, они были уверены, что Синк обязательно их выручит.

Я удостоверился в том, что Адлер отпил достаточно большое количество кофе и с ним ничего плохого не случилось, и только после этого прикоснулся к своему стакану. Кофе был чёрный, очень крепкий, приправленный приличной дозой отменного коньяка. Первый же глоток доставил мне такое удовольствие, что я слегка улыбнулся Адлеру.

Адлер улыбнулся мне в ответ. Взгляд его оставался открытым, внимательным, как будто он очень опасался оторвать от меня глаза. Как будто он ожидал, что я могу в любую минуту взорваться. А я всё ещё думал о том, не мог ли он незаметно подсыпать что-нибудь в мой стакан. Но ничего не мог придумать.

— Вы совершили ошибку, — сообщил я ему и отпил ещё глоток кофе. — Если бы меня звали Рип-Молот или Майк-Герой, я бы, наверно, бросил всё это, как только узнал бы, что вы связаны с людьми Синка. Но когда тебя зовут Брюс Чизборо-Младший, трудно себя заставить оставаться в стороне.

— А следовало бы. В этом случае вы могли бы прожить куда дольше.

Он произнёс эти слова, не делая на них особого ударения. Загадочная ухмылка затаилась в уголках его глаз и рта. Он всё ещё ждал, что вот-вот что-то произойдёт.

— Могу предложить вам вот что. Вы пишите признание, а я ухожу отсюда, никого при этом не убив. Разве это не наилучший выход?

— Разумеется. Только в чём нужно сознаться?

— В убийстве Моррисона.

— Вы сами вряд ли рассчитываете на то, что я это сделаю.

— Не без этого.

— Я намерен удивить вас.

Адлер встал, всё так же неторопливо, и подошёл к столу. Руки свои он держал у себя над головой, пока я не подошёл к нему сзади.

— Я напишу вам это чёртово признание. И вы знаете, почему? Потому что вы никогда так им и не воспользуетесь. Об этом позаботится Синк.

— Если кто-нибудь сейчас войдёт в дверь…

— Знаю, знаю.

Он начал писать. Пока он был этим занят, я осмотрел металлический предмет, который я извлёк из трупа марсианина. Он был изготовлен из белого блестящего металла и был довольно сложной формы, ничего подобного мне никогда не доводилось видеть. Он походил на пластмассовые внутренности игрушечного пистолета, наполовину расплавленные, а затем охлаждённые, так что все детали перемешались в кучу. Я не имел ни малейшего понятия, что это такое. В любом случае, предмет этот для меня был совершенно бесполезен. Я сумел рассмотреть прорези, где могли внутри предмета размещаться спусковые кнопки или иные органы управления, но они были слишком узкими для моих пальцев. Внутри можно было проникнуть пинцетом или в крайнем случае заколкой для волос.

Адлер протянул мне исписанную бумагу. Изложил он всё коротко и недвусмысленное: мотивы, средства, точное время, когда и что делал. Почти всё это было мне уже давно известно.

— Вы не упомянули, что произошло с телом.

— То же, что и с телом дона Доминго.

— Доминго?

— Доминго, а кого же ещё? Когда прибыли фараоны, чтобы подобрать его на асфальте перед вашим домом, оно исчезло. Даже следы крови исчезли. Чудо, не так ли?

Адлер как-то гадко оскалился. Когда же он понял, что я на это никак не прореагировал, он немало этому поразился.

— Ну так что? — спросил я у него.

Адлер как-то неловко пожал плечами.

— Вы уже догадались, разве не так? Я не стану писать этого. Это вовлечёт сюда Синка. Придётся вам довольствоваться тем, что заполучили.

— Ладно. А теперь я вас свяжу и отправлюсь к себе домой.

Адлер был поражён. Удивление его было совершенно неподдельным.

— И всё?

— Разумеется. Ведь это вы, а не Синк, убили моего клиента.

Он недоверчиво ухмыльнулся, он всё ещё считал, что вот-вот что-нибудь да произойдёт.

Я связал ему руки поясом от купального халата, добытым из стенного шкафа, рот заткнул носовым платком. Он всё-таки не верил, что я собираюсь уходить. Я оставил его на кровати, погасив в комнате свет.

Что теперь?

Выключив свет и во второй комнате, я вернулся к окну. На газоне перед домом был явный избыток людей и собак и слишком много света. Таким был прямой путь наружу.

Жизнь Адлера была у меня в руках. Адлера, который погубил моего клиента. Должен ли я продолжать преследование Синка? Или лучше просто побыстрее убраться отсюда восвояси с нужным мне листком бумаги?

Разумеется, убраться восвояси.

Я стоял у окна, отыскивая места, наименее освещённые. Света вокруг дома было хоть отбавляй, но в тени от кустов и деревьев было черно, как у негра за пазухой. На глаза мне попалась длинная живая изгородь, освещённая с моей стороны. Почему бы не попытаться укрыться с противоположной стороны? Или проскользнуть вдоль теневой стороны теннисного корта, затем прыжками преодолеть его в направлении к вон той, такой странной на вид статуе…

Дверь неожиданно отворилась, и я мгновенно обернулся.

Прямо перед дулом моего пистолета стоял мужчина в свободной домашней пижаме. Он неторопливо вошёл в дверь и аккуратно притворил её за собой.

Это был Синк. Лестер Данхэвен Синклер III был в великолепной физической форме, ни одного грамма ни лишнего, ни недостающего веса, с накаченными в гимнастическом зале мускулами. Когда-то я видел его, всего один раз, на публике, но тогда я стоял не так близко от него, чтобы обнаружить то, что не ускользнуло от моего взгляда сейчас, — его густая светлая шевелюра была париком.

Он улыбнулся мне.

— Чизборо, я не ошибся?

— Так.

— Что вы сделали с моим… заместителем?

Он окинул меня взглядом с ног до головы.

— Насколько мне представляется, он ещё не покинул нас?

— Он в спальне. Связанный.

Я начал совершать обход вокруг него, чтобы запереть дверь, что вела в коридор.

Теперь до меня дошло, почему люди Синка относятся к нему, как к феодальному властителю. Он вполне того стоил. Он действительно внушал доверие к себе. А его уверенность в себе была абсолютной. Глядя на него, я и сам был почти готов поверить, что перед ним никто не может устоять.

— Насколько я понял, вы оказались достаточно сообразительны, чтобы не прикасаться к кофе. Очень жаль, — произнёс Синк.

Он внимательно рассматривал мой гиро, пытаясь выяснить его возможности, но без малейшего оттенка страха. Я пытался убедить самого себя в том, что это чистейший блеф, но никак не мог этого добиться. Ни один человек не мог бы блефовать с такой степенью уверенности в себе. Подёргивание мускулов всё равно быстро выдало бы его. Я начал относится к Синку с немалой опаской.

— Очень жаль, — повторил он. — Каждый вечер за последний год Адлер ложился в постель, приготовив приличную дозу кофе с коньяком. Хэндель тоже.

О чём это он говорит? Кофе не оказало на меня ни малейшего воздействия.

— Вы сбились с моего следа, — сказал я.

— Так ли? — произнёс он, улыбаясь, как будто уже одержал надо мною верх, и стал смеяться отрывистым, булькающим смехом.

Мне было странно знакомо это бульканье. Я почувствовал, что правила игры снова меняются, причём меняются быстро, чтобы успевать им следовать. Всё так же улыбаясь и продолжая ритмически булькать, Синк запустил руку в карман своих пижамных брюк и извлёк короткоствольный автомат. Он проделал это, ничуть не торопясь.

Оружие есть оружие, и как только я понял, что он извлёк из кармана пижамы, я тотчас же выстрелил первым.

Реактивная гиропуля сжигает своё твёрдое топливо, пройдя первые восемь метров своего полёта, а дальше двигается по инерции. Синк как раз был на расстоянии этих восьми метров от меня. Последний язычок хвостового пламени пули мелькнул уже из плечевого сустава Синка, но он только снисходительно улыбнулся, будто оказывал мне любезность. Дуло же его оружия было направлено точно мне в переносицу.

Тогда я выстрелил в сердце. Никакого эффекта. Третий выстрел проперфорировал промежуток между его глазами. Увидев, как затягивается это отверстие, я всё понял. Синк тоже плутовал в своей игре со мною.

Он выстрелил.

Я от неожиданности несколько раз моргнул. С моего лба тонкой струйкой стекала холодная жидкость, вызвав жжение в глазах, капала мне на губы. Судя по запаху, это был чистый спирт.

— Вы тоже марсианин, — сказал я.

— В подобных инсинуациях нет ни малейшей необходимости, — кротким тоном заметил Синк и выстрел снова.

Его оружие оказалось водяным пистолетом, пластмассовой детской игрушкой, выполненной как точная копия короткоствольного автомата. Я вытер спирт со лба и переносицы и взглянул на Синка.

— Так, — произнёс Синк. — Так.

Он поднял руку, снял со своей головы парик и бросил его на пол. Затем то же самое он проделал со своими бровями и ресницами.

— Ну, где же он?

— Он сказал мне, что он… антрополог. Он солгал?

— Разумеется, Чизборо. Именно он, а не вы, был тем, кого я так опасался. Он был воплощение Закона. Он выследил меня на расстоянии, которое вам даже не выразить в вашей системе счисления.

Синк прислонился спиной к стене.

— Вы даже представить себе не можете то, что мои соплеменники называют моим преступлением. И у вас не было абсолютно никаких причин заботиться о его благополучии. Ведь он просто воспользовался вами. Всякий раз, когда он останавливал ради вас пули, он делал это только для того, чтобы заставить меня думать, будто вы — это он. Вот почему он помог вам осуществить без всякого для вас вреда полёт из окна шестого этажа. Вот почему он ликвидировал тело Доминго. Вы были ширмой, которой он прикрывался. Им было предусмотрено даже то, что именно вас я убью, пока он будет тайком подкрадываться ко мне. Он уже фактически пожертвовал вами, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести. А теперь — где всё-таки он?

— Он мёртв. Он ничего не знал о существовании электрических изгородей.

Из коридора раздался громкий крик Хэнделя.

— Мистер Синклер! С вами там ничего не случилось?

— У меня здесь гость, — откликнулся Синк. — У него пистолет.

— Что же нам делать?

— А ничего не делайте! — решительным тоном повелел ему Синк, после чего начал смеяться, мало-помалу теряя при этом человеческие черты. Это он так «расслаблялся». — Ни за что не поверил бы этому! — хохотал он. — Выследить меня через такие необозримые пространства космоса только для того, чтобы погибнуть на электрическом заборе!

Смех его неожиданно прекратился, как будто оборвалась лента в магнитофоне, что заставило меня усомниться, насколько реален был этот смех, и мог ли он вообще смеяться при такой странной дыхательной системе.

— Ток, конечно же, никак не мог его убить. Должно быть, его воздушный генератор вызвал короткое замыкание, вследствие чего взорвалась батарея питания.

— Приправленный коньяком кофе предназначался для него, — предположил я. — Он сказал, что для него смертельны некоторые яды органического происхождения. Он имел в виду алкоголь.

— Очевидно. И всё, что мне удалось сделать, — это дать вам бесплатно выпить, — смеясь, произнёс он.

— Я оказался весьма доверчив. Я поверил всему, о чём мне рассказывали ваши женщины.

— Они ничего не знали.

Этим он очень красивенько убивал двух зайцев сразу.

— Послушайте, Чизборо, я не нанёс вам оскорбления каким-нибудь неосторожным замечанием в отношении ваших норм сексуального поведения?

— Нет. Почему это вас так трогает?

— Тогда оставьте в покое моё.

Ему приходилось обманывать своих так называемых любовниц, прикидываться человеком. Это было не трудно — ведь он мог запросто принимать любую, какая только ему заблагорассудится, форму. Вот здорово, отметил про себя я! Синк по-настоящему стал землянином. Наверное, он очень смеялся при этом, или во всяком случае, реагировал как-то эквивалентно.

Синк неторопливо двинулся в моём направлении. Я стал медленно отступать назад, всё ещё продолжая держать в руке свой ставший теперь бесполезным гиропистолет.

— Вы понимаете, что сейчас произойдёт?

Я попробовал высказать своё предположение вслух.

— То же, что произошло с телом Доминго. Со всеми столь загадочно исчезавшими телами.

— Точно. Наша раса славится своим чудовищным аппетитом.

Он продолжал на меня надвигаться, начисто позабыв о своём водяном пистолете, который продолжал сжимать в правой руке. Мускулы его обвисли и разгладились. Теперь он был похож на глиняную статую. А вот рот его становился всё больше и больше, и уже показались огромные зубы, заострённые с обеих сторон.

Я выстрелил ещё раз.

Что-то с грохотом упало на пол. Синк ни на что не обращал внимания. Он продолжал оседать у меня на глазах, теряя способность сохранить хоть какую-нибудь форму, не скрывая адские муки голода, которые он испытывал по мере приближения ко мне. Из раздробленных пулей остатков его пластмассового водяного пистолета чистый спирт капал на то, что ещё недавно было его рукой, а затем стекал на пол.

Снова раздался настойчивый стук в дверь.

Рука Синка вся покрылась пузырями и начала закипать. Синк с криком буквально всплывал из своей пижамы. А я… я вырвался из цепких объятий силы, которая держала меня пригвождённым к полу, схватил серебрёный термос и стал лить горячий кофе с коньяком на то, что мучительно корчилось на полу.

Теперь всё тело Синка запузырилось. Из его студенистой массы, один за другим вываливались на ковёр какие-то замысловатые механизмы.

Дверь громко затрещала и подалась. К тому времени я уже прислонился к стене, готовый стрелять в каждого, кто только посмотрит в мою сторону. В комнату ввалился Хэндель и замер, как вкопанный.

Вот так он и стоял на пороге. Ничего, даже картина гибели Вселенной, не могло бы оторвать его глаз от этой извивающейся, пузырящейся массы. Мало-помалу масса переставала двигаться… и Хэндель мучительно сглотнул слюну, издал сдавленный, пронзительный крик и опрометью выбежал из комнаты.

Я услышал многозначительный глухой стук, когда он столкнулся с одним из охранников, услышал его бессвязный лепет:

— Не х-ходи т-туда! Н-не… о… н-н-нее…

После чего он истерически разразился рыданиями, и послышались беспорядочные громкие звуки, которыми сопровождалось его поспешное бегство.

Я прошёл в спальню и выглянул в окно. Мир был залит ярким утренним светом, внизу было всё спокойно. В любом случае, там, в общем-то, ничего особо страшного и не было — только люди и собаки.

Перевод: А. Кон

Весь миллиард путей

Временные линии разветвляются и делятся. Каждый миг, постоянно; мегавселенная новых вселенных. Миллионы каждую минуту? Миллиарды?.. Тримбл никак не мог представить себе эту теорию — мир расщепляется всякий раз, когда кто-нибудь принимает решение. Где угодно. Любое. Расщепляется так, что каждый выбор мужчины, женщины, или ребёнка что-то изменяет в соседнем мире. Эта теория способна сбить с толку любого, не говоря уже о лейтенанте-детективе Джине Тримбле, обеспокоенном иными проблемами.

Бессмысленные самоубийства, бессмысленные преступления… Эпидемия охватила весь город. И другие города тоже. Тримбл подозревал, что она свирепствует повсюду, на всём свете.

Печальный взгляд Тримбла остановился на часах. Пора закругляться. Он встал, собираясь идти домой, но медленно опустился на стул. Ибо уже завяз в этой проблеме.

Хотя ничего практически не достиг.

Но уйди он сейчас, завтра всё равно придётся вернуться к тому же.

Уйти или остаться?

И снова начались деления. Джин Тримбл представил бесчисленные параллельные вселенные, и в каждой — параллельный Джин Тримбл. Некоторые ушли рано. Многие ушли вовремя и сейчас находились на пути домой, в кино, в кафе, спешили на новое задание. Во множестве растекались из полицейских штаб-квартир. Джин Тримбл развернул на столе утреннюю газету. Из нижнего ящика стола достал приспособление для чистки револьвера, затем кольт 45-то калибра и начал его разбирать.

Оружие было старым, но вполне пригодным. Он стрелял из него только в тире и не собирался применять иначе. Тримблу чистка револьвера заменяла вязание — успокаивала, занимала руки и не отвлекала мысли. Отвернуть винты, не потерять их. Аккуратно разложить части по порядку.

Через закрытую дверь кабинета приглушённо донёсся шум спешащих людей. Ещё одно происшествие? Отдел уже не мог со всеми справиться.

Оружейное масло. Ветошь. Протереть каждую деталь и положить её на место.

Почему такой человек, как Амброуз Хармон, выбросился из окна?

Он лежал на мостовой тридцатью шестью этажами ниже своей фешенебельной квартиры. Асфальт вокруг был забрызган кровью, ещё не засохшей. Хармон упал лицом. Целой осталась лишь пижама.

Кровь возьмут на анализ, проверят на содержание алкоголя или наркотиков.

— Но почему так рано? — произнёс Тримбл. Вызов поступил в 8.03, как только Тримбл пришёл на работу.

— Так поздно, ты имеешь в виду. — Бентли прибыл на место происшествия на двадцать минут раньше. — Мы связались с его приятелями. Он всю ночь играл в покер. Разошлись около шести.

— Проиграл?

— Выиграл пятьсот долларов.

— Так… И никакой записки?

— Может, просто не нашли? Давай поднимемся.

— Мы тоже ничего не найдём, — предсказал Тримбл.

Ещё три месяца назад Тримбл подумал бы: «Невероятно!» Или: «Кто мог столкнуть его?» Теперь, поднимаясь в лифте, он думал лишь: «Репортёры». Даже среди эпидемии самоубийств смерть Амброуза Хармона привлечёт всеобщее внимание.

Вероятно, колоссальное наследство, доставшееся четыре года назад после гибели родителей, ударило ему в голову. Он вкладывал огромные суммы в самые безумные затеи.

Одна из таких затей удалась, и он стал ещё богаче. Корпорация Временных Пересечений держала в руках немало патентов из альтернативных миров. Эти изобретения породили не одну промышленную революцию. А Корпорация принадлежала Хармону. Он стал бы миллиардером — не спрыгни с балкона…

Просторная, роскошно обставленная квартира, приготовленная на ночь постель. В беспорядке только одежда — брюки, свитер, шёлковая водолазка, носки грудой свалены на стуле в спальне. Ещё влажная зубная щётка.

Он приготовился спать, подумал Тримбл. Почистил зубы, а потом вышел на балкон полюбоваться рассветом. Человек, имевший обыкновение ложиться так поздно, вряд ли часто видит рассвет. Итак, он полюбовался рассветом, а когда солнце взошло — спрыгнул.

Почему?

Все самоубийства были такими же. Спонтанные, без предварительных планов, без предсмертных записок.

— Как Ричард Кори, — заметил Бентли.

— Кто?

— Ричард Кори, который имел всё. «И вот Ричард Кори однажды тихим летним вечером пришёл домой и пустил себе пулю в лоб»[1]. Ты знаешь, я подумал — самоубийства начались через месяц после того, как стали ходить корабли Корпорации. Не занесли ли они какой-нибудь вирус из параллельной временной линии?

— Вирус самоубийства?

Бентли кивнул.

— Ты спятил.

— Джин, тебе известно, сколько пилотов Корпорации покончили с собой? Более двадцати процентов!

— Я не знал.

Тримбл был потрясён.

Тримбл закончил сборку револьвера и машинально положил его на стол. Где-то в глубине души зудело ощущение, что ответ совсем рядом.

Почти весь день Тримбл провёл в Корпорации, изучая отчёты и опрашивая людей. Невероятно высокий уровень самоубийств среди пилотов не мог быть случайностью. Интересно, почему никто не замечал этого прежде…

Хорошо бы выпить кофе, подумал Тримбл, внезапно почувствовав усталость и сухость в горле. Он опёрся руками на стол, собираясь встать, и…

Вообразил бесконечный ряд Тримблов, как будто отражённых в зеркалах. Но каждый Тримбл — немного другой. Он пойдёт за кофе, и не пойдёт, и попросит кого-нибудь принести кофе, и кто-нибудь сам принесёт, не дожидаясь просьбы. Многие уже пили кофе, некоторые — чай или молоко, некоторые курили, некоторые качались на стульях (кто-то упал, слишком далеко откинувшись назад)…

У Хармона не было деловых затруднений. Напротив.

Одиннадцать месяцев назад экспериментальный корабль достиг одного из возможных миров Конфедеративных Штатов Америки и вернулся. Альтернативные вселенные оказались на расстоянии вытянутой руки.

Отныне Корпорация более чем окупала себя. Был найден мир (кошмарная Кубинская война не переросла там рамок обычного инцидента) с чудесно развитой техникой. Лазеры, кислородно-водородные ракетные двигатели, компьютеры, пластики — список всё рос. А патенты держала Корпорация.

В те первые месяцы корабли стартовали наугад. Теперь можно было выбрать любую ветвь развития: царскую Россию, индейскую Америку, католическую Империю… Были миры неповреждённые, но засыпанные радиоактивной пылью. Оттуда пилоты Корпорации привозили странные и прекрасные произведения искусства, которые нужно хранить за свинцовыми стёклами.

Новейшие корабли могли достигать миров, столь похожих на свой, что требовались недели, чтобы обнаружить различие. Существовал феномен «расширения ветвей»…

Тримбл поёжился.

Когда корабль покидает своё Настоящее, в ангар идёт сигнал, свойственный именно данному кораблю. Возвращаясь, пилот просто пересекает все вероятностные ветви, пока не находит свой сигнал.

Только так не получалось. Пилот всегда находил множество сигналов, расширяющих полосу… Чем дольше он отсутствовал, тем шире была полоса. Его собственный мир продолжал делиться и разветвляться в бурном потоке постоянно принимаемых решений.

Как правило, это не имело значения. Любой сигнал, выбранный пилотом, представлял покинутый им мир. А так как пилот сам обладал выбором, он, естественно, возвращался во все миры. Но…

Некто Гарри Уилкокс использовал свой корабль для экспериментов — хотел посмотреть, как близко можно подойти к собственной временной линии и всё же оставаться вне её. В прошлом месяце он вернулся дважды.

Два Гарри Уилкокса, два корабля. Создалось щекотливое положение, так как у Уилкокса были жена и ребёнок. Но один из них почти немедленно покончил с собой. Тримбл попытался связаться с другим. Слишком поздно. Прыгая с самолёта, Гарри Уилкокс не раскрыл парашют.

Неудивительно, подумал Тримбл. По крайней мере у Уилкокса была причина. Знать о существовании других бесчисленных Тримблов — идущих домой, пьющих кофе и так далее — уже плохо. Но представьте, что кто-то входит в кабинет, и это — Джин Тримбл?

Такое могло случиться.

Убеждённый в том, что Корпорация причастна к самоубийствам, Тримбл (какой-нибудь другой Тримбл) может запросто решиться на путешествие; короткое путешествие. Он может оказаться здесь.

Тримбл закрыл глаза и потёр их кончиками пальцев. В другой временной линии, очень близко, кто-то принёс ему кофе. Жаль, что в другой.

Возьмите Кубинскую войну. Было применено атомное оружие. Результат известен. Но могло кончиться хуже.

А почему не было хуже? Почему нам посчастливилось? Разумная политика? Неисправные бомбы? Человеческая неприязнь к поголовной резне?

Нет. Никакой удачи. Осуществляется весь мириад решений. А если каждый выбор в каком-либо ином мире переиначат, то зачем вообще принимать решения?

Тримбл открыл глаза и увидел револьвер.

Бесчисленно повторяющийся на бесчисленных столах. Некоторые револьверы заросли годичной грязью. Некоторые ещё пахли порохом; из каких-то стреляли в людей. Некоторые были заряжены. Все — такая же реальность, как и этот.

Некоторым суждено случайно выстрелить.

Часть из них, по страшному совпадению, была направлена на Джина Тримбла.

Представьте себе бесконечный ряд Джинов Тримблов; каждый за своим столом. Некоторые истекают кровью, а в кабинет на звук выстрела врываются люди. Многие Тримблы уже мертвы.

Чепуха. Револьвер не заряжен.

Тримбл зарядил его, испытывая мучительное ощущение, будто вот-вот найдёт ответ.

Он опустил оружие на стол, дулом в сторону, и подумал о возвращающемся под утро домой Амброузе Хармоне. Амброузе Хармоне, выигравшем пятьсот долларов. Амброузе Хармоне, который, постелив постель, вышел посмотреть на зарю.

Полюбоваться на зарю и вспомнить крупные ставки. Он блефовал и выиграл. А в других ветвях — проиграл.

А в других ветвях потерянная ставка включала его последний цент. Возможно и это. Если бы не получилось с Корпорацией, всё его состояние могло развеяться как дым. Он был картёжником.

Наблюдал восход, думал о всех Амброузах Хармонах. Если он сейчас шагнёт в пропасть, другой Амброуз Хармон лишь засмеётся и пойдёт спать.

Если он засмеётся и пойдёт спать, другие Амброузы Хармоны полетят навстречу своей смерти. Некоторые уже на пути… Один передумал, но слишком поздно; другой смеялся до конца.

А почему бы и нет?

Одинокая женщина, смешивающая себе коктейль в три часа дня. Она думает о мириадах альтер эго, с мужьями, детьми, друзьями. Невыносимо представить себе, что всё это так возможно и реально. А почему бы и нет?..

А вот добропорядочный гражданин с глубоко запрятанным и тщательно подавленным стремлением совершить однажды изнасилование. Он читает газету: Корпорация натолкнулась на мир, в котором Кеннеди был убит. Шагая по улице, он размышляет о параллельных мирах и бесчисленных разветвлениях, о себе, уже мёртвом, или сидящем в тюрьме, или занимающем пост президента. Рядом проходит девушка в мини-юбке, у неё красивые ноги. Ну, а почему бы и нет?..

Случайное убийство, случайное самоубийство, случайное преступление. Если альтернативные вселенные — реальность, тогда причина и следствие — просто иллюзия. Можете сделать всё что угодно, и где-то это вами уже было или будет сделано.

Джин Тримбл посмотрел на вычищенный и заряженный револьвер. А почему бы и нет?..

И выбежал в коридор с криком:

— Бентли, слушай! Я понял…

И тяжело поднялся и вышел, покачивая головой. Ибо ответ не предвещал ничего хорошего. Самоубийства и преступления будут продолжаться.

И, потянувшись к селектору, попросил принести кофе.

И взял револьвер с газеты, внимательно осмотрел, чувствуя его тяжесть, затем бросил в ящик. Его руки дрожали. В линии, очень близкой к этой…

И взял револьвер с газеты, приставил к голове и…

выстрелил. Боёк попал в пустую камеру.

выстрелил. Револьвер дёрнулся и проделал дыру в потолке.

выстрелил. Пуля оцарапала висок. Снесла полголовы.

Перевод: В. Бук

Прохожий

Был полдень, горячий и голубой. Парк звенел и переливался голосами детей и взрослых, яркими красками их одежд. Попадались и старики — они пришли достаточно рано, чтобы занять местечко, но оказались слишком стары и слабы, чтобы удержать всю скамью.

Я принёс с собой завтрак и медленно жевал сандвичи. Апельсин и вторую жестянку пива я оставил на потом. Люди сновали передо мной по дорожкам — они и в мыслях не держали, что я наблюдаю за ними.

Полуденное солнце припекло мне макушку, и я впал в оцепенение, как ящерица. Голоса взрослых, отчаянные и самозабвенные выкрики детей словно стихли и замерли. Но эти шаги я расслышал. Они сотрясали землю. Я приоткрыл глаза и увидел разгонщика.

Росту в нём было полных шесть футов, и вкроен он был крепко. Его шарф и синие просторные штаны не слишком даже вышли из моды, но как-то не вязались друг с другом. А кожа-по крайней мере там, где её не прикрывала одежда, — болталась на нём складками, будто он съёжился внутри неё. Будто жираф напялил слоновью шкуру.

Шаг его был лишён упругости. Он вколачивал ноги в гравий всем своим весом. Не удивительно, что я расслышал, как он идёт. Все вокруг или уже уставились на него или заворочали шеями, пытаясь понять, куда уставились все остальные. Кроме детей, которые тут же и позабыли о том, что видели. Соблазн оказался выше моих сил.

Есть любопытные обыденного, повседневного толка. Когда им больше нечего делать, они подсматривают за своими соседями в ресторане, в магазине или на станции монорельссвой дороги. Они совершенные дилетанты, они сами не знают, чего ищут, и, как правило, попадаются с поличным. С такими я ничего общего не имею.

Однако есть и любопытные-фанатики, вкладывающие в это дело всю душу, совершенствующие технику подглядывания на специальных занятиях. Именно из их среды вербуются пожизненные подписчики на «Лица в толпе», «Глаза большого города» и тому подобные журнальчики. Именно они пишут в редакции письма о том, как им удалось выследить генерального секретаря ООН Харумана в мелочной лавке и как он в тот день нехорошо выглядел.

Я-фанатик. Самый отъявленный.

И вот, пожалуйста, в каких-то двадцати ярдах от меня, а то и меньше, — разгонщик, человек со звёзд.

Разумеется, это разгонщик и никто другой. Странная манера одеваться, чуждые Земле драпировки из собственной кожи… И ноги, не приученные ещё пружинить, неся вес тела в условиях повышенной тяжести. Он излучал смущение и робость, озирался с интересом, удивлением и удовольствием, возглашая безмолвно: я здесь турист.

Глаза, выглядывающие из-под плохо пригнанной маски лица, были ясные, синие и счастливые. От него не ускользнуло моё внимание, но ничто не могло омрачить его почти молитвенный восторг. Даже непослушные ноги, которые, наверное, нещадно ныли. Улыбка у него была мечтательная и очень странная. Приподнимите спаниелю уголки пасти — вы получите именно такую улыбку.

Он впитывал в себя жизнь — небо, траву, голоса, всё, что растёт кругом. Я следил за его лицом и пытался расшифровать: может, он приверженец какой-нибудь новой, обожествляющей Землю религии? Да нет. Просто он, вероятно, видит Землю впервые, впервые настраивается биологически на земной лад, впервые ощущает, как земная тяжесть растекается по телу, и когда от восхода до восхода проходит ровно двадцать четыре часа, самые его гены внушают ему: ты дома.

Всё шло как надо, пока он не заметил мальчишку. Мальчишке было лет десять — прекрасный мальчишка, ладненький, загорелый с головы до пяток, А ведь в дни моего детства даже совсем-совсем маленьких заставляли носить одежду на улице. До той минуты я его и не видел, а он, в свою очередь, не видел разгонщика. Он стоял на дорожке на коленях, повернувшись ко мне спиной. Я не мог разглядеть, что он там делает, но он что-то делал — очень серьёзно и сосредоточенно.

Прохожие на разгонщика уже почти не обращали внимания, кто по безучастности, кто от переизбытка хороших манер. Я же глаз с него не сводил. Разгонщик наблюдал за мальчишкой, а я изучал его самого из-под полуприкрытых век, прикидываясь старигеом, задремавшим на солнышке. Существует непреложное, как принцип Гейзенберга, правило: ни один подлинный любопытный не допустит, чтобы его поймали.

Мальчишка вдруг нагнулся, потом поднялся на ноги, сомкнув ладони перед собой. Двигаясь с преувеличенной осторожностью, он свернул с дорожки и пошёл по траве к потемневшему от старости дубу.

Глаза у разгонщика округлились и вылезли из орбит. Удовольствие соскользнуло с его лица, выродившись в ужас, а потом и от ужаса ничего не осталось. Глаза закатились. Колени у звёздного гостя начали подгибаться.

Хоть я и не могу теперь похвалиться резвостью, я успел подскочить к нему и подставить своё костлявое плечо ему под мышку. Он с готовностью навалился на меня всем весом. Мне бы тут же сложиться вдвое и втрое, но я, прежде чем сделать это, сумел кое-как доволочь его до скамейки.

— Доктора, — бросил я какой-то удивлённой матроне. Живо кивнув, она удалилась вперевалочку. Я вновь обернулся к разгонщику. Он смотрел на меня мутным взглядом из-под прямых чёрных бровей. Загар лёг ему на лицо странными полосами: оно потемнело повсюду, куда солнце могло добраться, и было белым как мел там, где складки хранили тень. Грудь и руки были расцвечены таким же образом. И там, где кожа оставалась белой, она побледнела ещё сильнее от шока.

— Не надо доктора, — прошептал он, — Я не болен. Просто увидел кое-что.

— Ну конечно, конечно. Опустите голову между колен. Это убережёт вас от обморока.

Я открыл ещё не початое пиво.

— Сейчас я приду в себя, — донёсся его шёпот из-под колен. На нашем языке он говорил с акцентом, а слабость присуждала его ещё и глотать слова. — Меня потрясло то, что я увидел.

— Где? Здесь?

— Да. Впрочем, нет. Не совсем…

Он запнулся, будто переключаясь на другую волну, и я подал ему пиво. Он посмотрел на него озадаченно, как бы недоумевая, с какого конца взяться за банку, потом наполовину осушил её одним отчаянным глотнём.

— Что же такое вы видели? — осведомился я.

Прошлось ему оставить это недолитым.

— Чужой космический корабль. Если бы не корабль, сегодняшнее ничего бы не значило.

— Чей корабль? Кузнецов? Монахов?

«Кузнецы» и «монахи» — единственно известные инопланетные расы, овладевшие звездоплаванием. Не считая нас, разумеется. Я никогда не видел чужих космических кораблей, но иногда они швартуются на внешних планетах.

Глаза на складчатом лице разгонщика обратились в щёлочки.

— Понимаю. Вы думаете, я о каком-нибудь корабле, официально прибывшем в наш космический порт. — Он больше не глотал слова. — Я был на полпути между системами Хорвендайл и Кошей. Потерпел катастрофу почти на скорости света и ожидал неизбежной гибели. Тогда-то я и увидел золотого великана, шагающего среди звёзд.

— Человека? Значит, не корабль, а человека?

— Я решил, что это всё-таки корабль. Доказать не могу. Я издал глубокомысленный невнятный звук, дав ему тем самым понять, что слушаю, но не связываю себя никакими обязательствами.

— Давайте уж я расскажу вам всё по порядку. К тому моменту я уже удалился на полтора года от точки старта. Это была бы моя первая поездка домой за тридцать один год…

Лететь на разгонном корабле — всё равно что лететь верхом на паутине.

Даже до развёртывания сети такой корабль невероятно хрупок. Грузовые трюмы, буксирные грузовые тросы с крючьями, кабина пилота, система жизнеобеспечения и стартовый термоядерный реактор — всё это втиснуто в жёсткую капсулу неполных трёхсот футов длиной. Остальную часть корабля занимают баки и сеть.

Перед стартом баки заполняются водородным топливом для реактора. Пока корабль набирает скорость, достаточную для начала разгона, половина топлива выгорает и замещается разреженным газом. Баки теперь играют роль метеоритной защиты.

Разгонная сеть представляет собой ковш из сверхпроводящей проволоки, тонкой, как паутина, — десятки тысяч миль паутины. Во время старта она скатана в рулон не крупнее главной капсулы. Но если пропустить через неё отрицательный заряд определённой величины, она развёртывается в ковш диаметром двести миль.

Под воздействием противоположных по знаку полей паутина поначалу колышется и трепещет. Межзвёздный водород, разжижённый до небытия — атом на кубический сантиметр, попадает в устье ковша, и противоборствующие поля сжимают его, нагнетая к оси. Сжимают, пока не вспыхивает термоядерная реакция. Водород сгорает узким голубым факелом, слегка отороченным желтизной. Электромагнитные поля, возникающие в термоядерном пламени, начинают сами поддерживать форму сети. Пробуждаются могучие силы, сплетающие паутину, факел и поступающий в ковш водород в одно неразъединимое целое.

Главная капсула, невидимо крошечная, висит теперь на краю призрачного цилиндра двухсот миль в поперечнике. Крохотный паучок, оседлавший исполинскую паутину.

Время замедляет свой бег, расстояния сокращаются тем значительнее, чем выше скорость. Водород, захваченный сетью, течёт сквозь неё всё быстрее, мощность полей в разгонном ковше нарастает день ото дня. Паутина становится всё прочнее, всё устойчивее. Теперь корабль вообще не нуждается в присмотре — вплоть до разворота в середине пути.

— Я был на полдороге к Кошей, — рассказывал разгонщик, с обычным грузом — генетически видоизменёнными семенами, специями, прототипами машин. И с тремя «мумиями» — так мы называем пассажиров, замороженных на время полёта. Короче, наши корабли возят всё, чего нельзя передать при помощи лазера связи.

Я до сих пор не знаю, что произошло. Я спал. Я спал уже несколько месяцев, убаюканный пульсирующими токами. Быть может, в ковш залетел кусок метеорного железа. Может, на какойнибудь час концентрация водорода вдруг упала, а затем стремительно возросла. А может, корабль попал в резко очерченный район положительной ионизации. Так или иначе, что-то нарушило регулировку разгонных полей, и сеть деформировалась.

Автоматы разбудили меня, но слишком поздно. Сеть свернулась жгутом и тащилась за кораблём как нераскрывшийся парашют. При аварии проволочки, видимо, соприкоснулись, и значительная часть паутины попросту испарилась.

— Это была верная смерть, — продолжал разгонщик. — Без разгонного ковша я был совершенно беспомощен. Я достиг бы системы Кошей на несколько месяцев раньше расписания — неуправляемый снаряд, движущийся почти со скоростью света. Чтобы сберечь хотя бы доброе имя, я обязан был информировать Кошей о случившемся лазерным лучом и просить их расстрелять мой корабль на подлёте к системе…

— Успокойтесь, — утешал я его. Зубы у него сжались, мускулы на лице напряглись, и оно, иссечённое складками, стало ещё разительнее напоминать маску. — Не переживайте. Всё уже позади. Чувствуете, как пахнет трава? Вы на Земле…

— Сперва я даже плакал, хоть плакать и считается недостойным мужчин.

— Разгонщик огляделся вокруг, будто только что очнулся ото сна. — Вы правы. Я не нарушу никаких запретов, если сниму ботинки?

— Не нарушите.

Он снял обувь, опустил ноги в траву и пошевелил пальцами. Ноги у него были чересчур маленькими. А пальцы длинными и гибкими, цепкими, как у зверька.

Доктор так и не появился. Наверное, почтенная матрона просто удалилась восвояси, не пожелав ввязываться в чужую беду. Но разгонщик и сам уже пришёл в себя.

— На Кошей, — говорил он, — мы склонны к тучности. Сила тяжести там не так жестока. Перед тем как стать разгонщиком я сбросил потом половину своего веса, чтобы ненужные мне двести земных фунтов можно было заменить двумястами фунтами полезного груза.

— Сильно же вам хотелось добраться до звёзд…

— Да, сильно. Одновременно я штудировал дисциплины, названия которых большинство людей не в состоянии ни написать, ни выговорить. — Разгонщик взял себя за подбородок. Складчатая кожа натянулась до неправдоподобия и не сразу спружинила, когда он отпустил её. — Хоть я и срезал свой вес наполовину, а здесь, на Земле, у меня болят ноги. И кожа ещё не пришла в соответствие с моими нынешними размерами. Вы, наверное, это заметили.

— Так что же вы тогда предприняли?

— Послал на Кошей сообщение. По расчётам, оно должно было обогнать меня на два месяца по корабельному времени.

— А потом?

— Я решил бодрствовать, провести тот недолгий срок, что мне остался, хоть с какой-то пользой. В моём распоряжении находилась целая библиотека на плёнке, довольно богатая, но даже перед лицом смерти мне вскоре всё наскучило. В конце концов я видел звёзды и раньше. Впереди по курсу они были бело-голубыми и теснились густо-густо. По сторонам звёзды становились оранжевыми и красными и располагались всё реже. А за кормой лежала чёрная пустота, в которой еле светилась горстка догорающих угольков. Доплеровское смещение делало скорость более чем очевидной. Но самое движение не ощущалось.

Так прошло полтора месяца, и я совсем уже собрался вновь погрузиться в сон. Когда запел сигнал радарной тревоги, я попытался вообще его игнорировать. Смерть была всё равно неизбежной. Но шум раздражал меня, и я отправился в рубку, чтобы его приглушить. Приборы свидетельствовали, что какая-то масса солидных размеров приближается ко мне сзади. Приближается опасным курсом, двигаясь быстрее, чем мой корабль. Я стал искать её среди редких тлеющих пятнышек, высматривая в телескоп при максимальном увеличении. И обнаружил золотого человека, шагающего в мою сторону.

Первой моей мыслью было, что я просто-напросто спятил. Затем подумал, признаться, что сам господь бог явился по мою грешную душу. Но по мере того как изображение росло на экране телескопа, я убедился, что это всё-таки не человек.

Странное дело, я вздохнул с облегчением. Золотой человек, вышагивающий среди звёзд, — нечто совершенно немыслимое. Золотой инопланетянин как-то более вероятен. По крайней мере его можно разглядывать, не опасаясь за свой рассудок.

Звёздный странник оказался крупнее, чем я предполагал, намного крупнее человека. Это был несомненный гуманоид, с двумя руками, двумя ногами и хорошо развитой головой. Кожа на всём его теле сияла, как расплавленное золото. На ней не проступало ни волос, ни чешуи. Необычно выглядели ступни ног, лишённые больших пальцев, а коленные и локтевые суставы были утолщёнными, шарообразными…

— Вы что, так сразу и подыскали такие точные определения?

— Так сразу и подыскал. Я не хотел сознаться даже себе, насколько я испуган.

— Вы это серьёзно?

— Вполне. Пришелец надвигался всё ближе. Трижды я снижал увеличение и с каждым разом видел его всё яснее. На руках у него было по три пальца, длинный средний и два противостоящих больших. Колени и локти были как бы сдвинуты вниз против нормы, но казались более гибкими, чем у нас. Глаз а…

— Более гибкими? Вы видели, как они сгибаются?

Разгонщик опять разволновался. Он запнулся, ему пришлось перевести дух, чтобы совладать с собой. Когда он заговорил снова, то слова застревали у него в горле.

— Я… я сначала думал, что пришелец вовсе не шевелит ногами. Но когда он приблизился к кораблю, мне почудилось, что он действительно вышагивает по пустоте.

— Как робот?

— Ну, не совсем как робот, но и не как человек. Пожалуй, можно бы сказать — как «монах», если бы не одеяние, которое их послы носят не снимая.

— Однако…

— Представьте себе гуманоида ростом с человека. — Разгонщик дал понять, что не позволит теперь прервать себя. — Представьте, что он принадлежит к цивилизации, далеко обогнавшей нашу. Если эта цивилизация обладает соответствующим техническим потенциалом, а сам он — соответствующим влиянием, и если он настроен достаточно эгоцентрично, то, быть может, — рассудил разгонщик, — быть может, он и отдаст приказ построить космический корабль по образу и подобию своему.

Вот примерно до чего я додумался за те десять минут, которые понадобились ему, чтобы догнать меня. Я не мог поверить в то, что гуманоид с гладкой, будто оплавленной кожей развился в вакууме или что он способен действительно шагать по пустоте. Самый тип гуманоида создался под воздействием притяжения, на поверхности планет.

Где пролегает граница между техникой и искусством? Придавали же некогда автомобилям, привязанным к земле, сходство с космическими кораблями. Почему же нельзя придать кораблю сходство с определённым человеком, чтобы он двигался как человек и тем не менее оставался кораблём, а сам человек укрывался внутри него? Если бы какой-то король или миллионер заказал такой корабль, то воистину он приобрёл бы дар шагать среди звёзд подобно богу…

— А о себе самом вы никогда так не думали? Разгонщик удивился.

— Я? О себе? Чепуха! Я обыкновенный разгонщик. Но, помоему, поверить в корабли, выполненные в форме человека, всетаки легче, чем в золотых гигантов, расхаживающих в пустоте.

— И легче и для себя утешительнее.

— Вот именно. — Разгонщик вздрогнул. — Что бы это ни было, оно приближалось очень быстро, и приходилось непрерывно снижать увеличение, чтобы не терять его из виду. Средний палец у него был на два сустава длиннее наших, а большие пальцы различались по величине. Глаза, разнесённые слишком далеко друг от друга и расположенные слишком низко, к тому же светились изнутри багровым огнём. А рот представлялся широкой, безгубой горизонтальной линией.

Я даже и не подумал уклониться от встречи с пришельцем. Она не могла быть случайной. Я понимал, что он изменил свой курс специально ради меня и повернёт ещё раз, чтобы не допустить столкновения.

Он настиг меня раньше, чем я догадался об этом. Изменив настройку телескопа ещё на один щелчок, я посмотрел на шкалу и убедился, что увеличение равно нулю. Я бросил взгляд на разреженные тускло-красные звёзды и увидел золотую точку, которая в то же мгновение выросла в золотого великана.

Я, конечно, зажмурился. Когда я открыл глаза, он протягивал ко мне руку.

— К вам?

Разгонщик судорожно кивнул.

— К капсуле моего корабля. Он был намного больше капсулы, вернее, его корабль был намного больше.

— Вы всё ещё настаиваете, что это был корабль? Не следовало задавать подобного вопроса — но он так часто оговаривался и так назойливо поправлялся…

— Я искал иллюминаторы во лбу и в груди. Я их не нашёл, Двигался он как очень, очень большой человек.

— Об этом почти неприлично спрашивать, — произнёс я, — не зная, не религиозны ли вы. Что если боги всё-таки существуют?

— Чепуха.

— А высшие существа? Если мы в своём развитии превзошли шимпанзе, то, может статься…

— Нет, не может. Никак не может, — отрезал разгонщик. — Вы не понимаете основ современной ксеногении — науки о развитии организмов в космосе. Разве вам неизвестно, что мы, «монахи» и «кузнецы», по умственному развитию находимся примерно на одном уровне? «Кузнецы» даже отдалённо не похожи на людей, но и это ничего не меняет. Физическое развитие останавливается, как только вид переходит к использованию орудий.

— Я слышал этот довод. Однако…

— Как только вид переходит к использованию орудий, он больше не зависит от природной среды. Напротив, он формирует среду сообразно своим потребностям. А в остальном развитие вида прекращается. Он даже начинает заботиться о слабоумных и генетически ущербных своих представителях. Нет, если говорить о пришельце, орудия у него, возможно, были лучше моих, но ни о каком интеллектуальном превосходстве речи быть но может. И уж тем более о том, чтобы поклоняться ему, как богу.

— Вы что-то слишком горячо уверяете себя в этом, — вырвалось у меня.

В ту же секунду я пожалел о сказанном. Разгонщик весь затрясся и обнял себя обеими руками. Жест выглядел одновременно нелепым и жалостным-руки собрали целые ворохи кожных складок.

— А как прикажете иначе? Пришелец взял мою главную капсулу в кулак и поднёс к своему… к своему кораблю. Спасибо привязным ремням. Не будь их, меня раскрутило бы, как горошину в кипятке. И без того я на время потерял сознание. Когда я очнулся, на меня в упор смотрел исполинский красный глаз с чёрным зрачком посередине.

Пришелец внимательно оглядел меня с головы до ног. И я — я заставил себя вернуть взгляд. У него не оказалось ни ушей, ни подбородка. Там, где у людей нос, лицо делил костный гребень, но без признаков ноздрей. Потом он отвёл меня на расстояние вытянутой руки, наверное, чтобы лучше рассмотреть капсулу. На этот раз меня даже не тряхнуло. Он, видимо, понял, что тряска может мне повредить, и сделал что-то, чтобы её не стало. Похоже, что вообще уничтожил инерцию.

Чуть позже он на мгновение поднял глаза и вгляделся куда-то поверх капсулы. Вы помните, что сам я смотрел в кильватер своему кораблю, в сторону системы Хорвендайл — туда, где красное смещение гасило большинство звёзд. — Разгонщик подбирал слова всё медленнее, всё осторожнее. Постепенно речь его затормозилась до того, что это причиняло мне боль. — Я давно перестал обращать внимание на звёзды. Только вдруг их стало вокруг много-много, миллионы, и все белые и яркие.

Сперва я ничего не понял. Я переключил экраны на передний обзор, потом на бортовой. Звёзды казалось одинаковыми во всех направлениях. И всё равно я ещё ничего не понимал.

Потом я вновь повернулся к пришельцу. И увидел, что он уходит. Понятно, что удалялся он куда быстрее, чем положено пешеходу. Он набирал скорость. Какие-нибудь пять секунд — и он стал невидим. Я пытался обнаружить хотя бы след выхлопных газов, но безуспешно.

Только тогда я понял… — Разгонщик поднял голову. — А где мальчишка?..

Разгонщик озирался, голубые глаза так и шарили по сторонам. Взрослые и дети с любопытством рассматривали его в ответ: ещё бы, он представлял собой весьма необычное зрелище.

— Не вижу мальчишки, — повторил разгонщик, — Он что, ушёл?

— Ах, вы про того… Конечно, ушёл, почему бы и нет?

— Я должен кое-что узнать.

Мой собеседник поднялся, напрягая свои босые, размозжённые ноги. Перешёл дорожку — я за ним, ступил на траву — я за ним. Он продолжал свой рассказ:

— Пришелец был действительно очень внимателен. Осмотрел меня и мой корабль, а затем, видимо, уничтожил инерцию или каким-то образом заслонил меня от действия ускорения. И погасил нашу скорость относительно системы Кошей.

— Но одного этого мало, — возразил я. — Вы бы всё равно погибли.

Разгонщик кивнул.

— И тем не менее поначалу я обрадовался, что он убрался. Он вселял в меня ужас. Заключительную его ошибку я воспринял едва ли не с облегчением. Она доказывала, что он… человечен, конечно же, не то слово. Но, по крайней мере, способен на ошибки.

— Смертен, — подсказал я. — Он доказал, что смертен.

— Не понимаю вас. Да всё равно. Задумайтесь на миг о степени его могущества. В течение полутора лет, разгоняясь при шести десятых «же», я набирал скорость, которую он погасил за какую-то долю секунды. Нет, я предпочитал смерть такому жуткому обществу. Поначалу думал, что предпочитаю.

Потом я почувствовал страх. Это было просто нечестно. Он нашёл меня в межзвёздной бездне затравленным, ожидающим смерти. Он почти спас меня — и бросил на верную гибель, ничуть не менее верную, чем до нашей встречи!

Я высматривал его в телескоп. Быть может, мне удалось бы подать ему сигнал — если бы только я знал, куда нацелить лазер связи. Но я никого не нашёл.

Тогда я рассердился. Я… — Разгонщик сглотнул, — Я посылал ему вдогонку проклятия. Я крыл последней хулой богов семи различных религий. Чем дальше он был от меня, тем меньше я его боялся. И только я распалился вовсю, как он… как он вернулся.

Его лицо приникло к главному иллюминатору. Его багровые глаза глянули мне в лицо. Его диковинная рука вновь заграбастала мою капсулу. А сигнал радарной тревоги едва звякнул — возвращение было таким стремительным. Я залился слезами, я принялся…

Он осёкся.

— Что вы принялись?

— Молиться. Я молил о прощении.

— Ну и ну!..

— Он взял мой корабль на ладонь. И звёзды взорвались у меня перед глазами…

Разгонщик и я следом за ним вступили под сень старого дуба, такого старого и такого раскидистого, что нижние его сучья пришлось подпереть железными трубами. Под деревом расположилось на отдых целое семейство — теперь оно в недоумении уставилось на нас.

— Звёзды взорвались?

— Это не совсем точно, — извинился разгонщик. — На самом деле они вспыхнули во много раз ярче, в то же время сбегаясь в одну точку. Они пылали неистово, я был ослеплён. Пришелец, видимо, придал мне скорость, почти не отличающуюся от скорости света.

Я плотно прикрыл глаза рукой и не поднимал век. Я ощущал ускорение. Оно оставалось постоянным в течение всего того срока, какой понадобился моим глазам, чтобы прийти в корму. Исходя из своего богатого опыта я определил величину ускорения в десять метров в секунду за секунду…

— Но ведь это…

— Вот именно, ровно одно «же». Когда ко мне вернулась способность видеть, я обнаружил, что нахожусь на жёлтой равнине под сверкающим голубым небом. Капсула моя оказалась раскалена докрасна, и стенки её уже начали прогибаться.

— Куда же это он вас высадил?

— На Землю, в заново распаханные районы Северной Африки. Бедную мою капсулу никогда не предназначали для подобных трюков. Раз уж она сплющилась от обыкновенного земного притяжения, то перегрузки при вхождении в атмосферу разнесли бы её вдребезги. Но пришелец позаботился, видимо, и о том, чтобы этого не случилось…

Я любопытный экстра-класса. Я способен залезть человеку в душу, а он и не заподозрит о моём существовании. Я наблюдателен до того, что никогда не проигрываю в покер. И я твёрдо знал, что разгонщик не врёт.

Мы стояли рядом под старым дубом. Самая нижняя его ветвь вытянулась почти параллельно земле, и её поддерживали целых три подпорки. Как ни длинны были руки разгонщика, но и он не смог бы обхватить ту ветвь. Шершавая серая кора, хрупкая, пропахшая пылью, закруглялась чуть ниже уровня его глаз.

— Вам невероятно повезло, — сказал я.

— Несомненно. Что это такое?

«Это» было чёрное, мохнатое, полтора дюйма длиной — оно ползло по коре, и один его конец извивался безмозгло и пытливо.

— Гусеница. Понимаете, у вас вообще не было шансов уцелеть. А вы вроде бы и не очень рады…

— Ну, посудите сами, — ответил разгонщик. — Посудите, до каких тонкостей он должен был додуматься, чтобы сделать то, что он сделал. Он заглядывал ко мне и изучал меня сквозь иллюминатор. Я был привязан к креслу ремнями, и к тому же его датчикам пришлось пробиваться через толстое кварцевое стекло, прозрачное односторонне — с внутренней стороны! Он мог видеть меня только спереди. Он, конечно, мог обследовать корабль, но тот был повреждён, и пришельцу ещё надлежало догадаться, до какой степени.

Во-первых, он должен был сообразить, что я не в силах затормозить без разгонной сети. Во-вторых, он должен был прийти к выводу, что в баках у меня есть определённый запас горючего, рассчитанный на полную остановку корабля после того, как прекратит работу разгонный ковш. Логически это вполне очевидно, не правда ли? Вот тогда-то он и решил, что остановит меня совсем — или почти совсем и предоставит добираться до дому на резервном топливе, черепашьим ходом.

Но потом, уже распрощавшись со мной, он вдруг отдал себе отчёт в том, что задолго до конца такого путешествия я умру от старости. Представляете, как тщательно он меня осматривал! И тут он вернулся ко мне. Направление моего полёта подсказало ему, куда я держал путь. Но смогу ли я выжить там с повреждённым кораблём? Этого он не знал. Тогда он осмотрел меня снова, ещё внимательнее, установил, из какой звёздной системы и с какой планеты я происхожу, и доставил меня сюда.

— Всё это шито белыми нитками, — заявил я.

— Разумеется. Мы находились за двенадцать световых лет от Солнечной системы, а он дотянулся сюда в одно мгновение. И даже не в том дело. — Разгонщик снизил голос до шёпота. Он зачарованно смотрел на гусеницу: та, бросая вызов притяжению, обследовала вертикальный участок коры. — Он перенёс меня не просто на Землю, а в Северную Африку. Значит, он установил не только планету, откуда я родом, но и район планеты.

Я просидел в капсуле два часа, прежде чем меня нашли. Полиция ООН провела запись моих мыслей, но сама не поверила тому, что записала. Невозможно отбуксировать разгонный корабль на Землю, миновав все локаторы. Более того, моя разгонная сеть оказалась размётана по пустыне. Даже баки с водородом и те уцелели при возвращении. Полиция решила, что это мистификация и что мистификаторы намеренно лишили меня памяти.

— А вы? Вы сами что решили?

И опять лицо разгонщика напряглось, сетка морщин сложилась в замысловатую маску.

— Я убедил себя, что пришелец-такой же космический пилот, как и я. Случайный прохожий — проходил, вернее, пролетал мимо и остановился помочь, как иные шофёры остановятся, если, скажем, у вас сели аккумуляторы вдали от города. Может, его машина была и помощней, чем моя. Может, и сам он был богаче, даже по меркам собственной его цивилизации. И мы, естественно, принадлежали к различным расам. И всё равно он остановился помочь другому, раз этот другой входит в великое братство исследователей космоса…

— Ибо ваша современная ксеногения считает, что он не мог обогнать нас в своём развитии. — Разгонщик ничего не ответил. — Как хотите, а я вижу в этой теории немало слабых мест.

— Например?

Я не уловил в его вопросе интереса, но пренебрёг этим.

— Вы утверждаете, что развитие вида останавливается, как только он начинает изготовлять орудия. А что, если на одной планете появились одновременно два таких вида? Тогда развитие будет продолжаться до тех пор, пока один из видов не погибнет. Обзаведись дельфины руками — и у нас самих возникли бы серьёзные проблемы.

— Возможно.

Разгонщик по-прежнему следил за гусеницей — полтора дюйма чёрного ворса знай себе обследовали тёмный сук. Я пододвинулся к своему собеседнику, нечаянно задев кору ухом.

— Далее, отнюдь не все люди одинаковы. Среди нас есть Эйнштейны и есть тупицы. А ваш пришелец может принадлежать расе, где индивидуальные различия ещё рельефнее. Допустим, он какой-нибудь супер-Эйнштейн…

— Об этом я не подумал. Исходным моим предположением было, что он делает свои выводы с помощью компьютера…

— Далее, вид может сознательно изменить себя. Допустим, они давным-давно начали экспериментировать с генами и не успокоились до тех пор, пока их дети не стали гигантами ростом в милю, с космическими двигателями, встроенными в спинной хребет. Да чем, чёрт возьми, вас так привлекает эта гусеница?

— Вы не видели, что сделал тот мальчишка?

— Мальчишка? Ах, да. Нет, не видел.

— Гусеница ползла по дорожке. Люди шли мимо. Под ноги никто не глядел. Подошёл мальчишка, наклонился и заметил её.

— Ну и что?

— А то, что он поднял гусеницу, осмотрелся, подошёл сюда и посадил её в безопасное место, на сук.

— И вы упали в обморок.

— Мне, безусловно, не следовало бы поддаваться впечатлению до такой степени. В конце концов сравнение — не доказательство. Не поддержи вы меня, я бы раскроил себе череп.

— И ответили бы на заботу золотого великана чёрной неблагодарностью.

Разгонщик даже не улыбнулся.

— Скажите… а если бы гусеницу заметил не ребёнок, а взрослый?

— Вероятно, он наступил бы на неё и раздавил.

— Вот именно. Так я и думал. — Разгонщик подпёр щёку языком, и щека неправдоподобно выпятилась. — Она ползёт вниз головой, Надеюсь, она не свалится?

— Не свалится.

— Вы думаете, она теперь в безопасности?

— Конечно. Ей теперь ничто не грозит.

Перевод: О. Битов

Изменчивая луна

Я смотрел по телевизору последние известия и вдруг уголком глаз увидел что-то странное. Я тотчас же взглянул на балконную дверь, но ничего не заметил. В эту ночь луна светила необычно ярко. Отметив это, я улыбнулся и снова обратил своё внимание на телевизор, где уже шёл комментарии Джонни Карсона.

Когда началась реклама, я встал, чтобы заварить кофе. До полуночи давали обычно три-четыре рекламных ролика, так что времени у меня было достаточно. Луна вновь приковала к себе моё внимание. Мне показалось, что она стала ещё светлее. Меня словно загипнотизировали. Я открыл стеклянную раздвижную дверь и вышел на балкон.

Балкон был так мал, что здесь было место лишь для двоих (предположительно мужчины и женщины) и для гриля. Вид же отсюда открывался прекрасный, особенно на закате.

Компания по строительству электростанций возводила как раз недалеко от моего дома офис, типичный современный небоскрёб из стали и стекла. Пока был построен лишь стальной каркас, и его тёмный скелет резко выделялся при заходе солнца на красноватом вечернем небе. Великолепный вид, сюрреалистический, адски впечатляющий.

Странный вечер…

Никогда я ещё не видел такой яркой луны, даже в пустыне.

При таком свете можно прямо-таки читать, думал я, и вновь призвал себя к порядку. Возможно, дело лишь в одном моем воображении.

В общем-то луна величиной всего с двадцатипятицентовик, если рассматривать её на расстоянии трёх метров (где-то я читал об этом). И поэтому её света недостаточно, чтобы читать.

А кроме того, она была видна лишь на три четверти. И всё же — луна, сиявшая над Сан-Диего, затмевала даже цепочки огней мчавшихся мимо автомобилей. Щурясь, я посмотрел на луну и подумал о людях, которые ходили по ней и оставили на ней свои следы. В связи с тем, что я однажды написал об этом статью, мне была предоставлена возможность подержать в руках сухой, как кость, лунный камень…

Я заметил, что шоу, которое я смотрел до новостей, продолжается, и снова вышел в комнату. Через плечо я ещё раз посмотрел назад и заметил, что луна светит ещё ярче, будто вышла из-за кучи облаков. Её свет путал мысли, завораживал, дурманил…

Она сняла трубку лишь после пятого сигнала.

— Алло, послушай-ка, — сказал я.

— Алло, — ответила она заспанным голосом.

Чёрт побрал, я-то думал, что она тоже смотрит телевизор.

— Не сердись на меня, у меня была причина разбудить тебя. Ты уже спишь или?.. Встань и — ты ведь можешь встать?

— Который час?

— Скоро полночь.

— Великий боже!

— Выйди-ка на балкон и оглянись.

— Хорошо.

Я слышал, как она положила трубку, и подождал. Балкон Лесли, как и мой, выходил на северо-запад, только он был на 10 этажей выше. Следовательно, вид с него был ещё красивее. Луна светила в моё окно, как наведённый прожектор.

— Стэн, ты здесь?

— Да. Что ты думаешь об этом?

— Фантастика. Никогда не видела ничего подобного. Почему луна так светит?

— Не знаю, однако это великолепно!

— Но ведь ты же живёшь здесь дольше, чем я…

Лесли приехала сюда примерно год назад.

— Но я и сам не видел такой яркой луны. Но есть легенда, — ответил я. — Через каждые сто лет раскрывается завеса из смога над Лос-Анжелесом. И лишь в одну-единственную ночь воздух делается чистым, как в межзвёздном пространстве. Боги хотят видеть, стоит ли ещё Лос-Анжелес. А когда они убедятся в этом, то вновь надевают на город этот колокол из облаков, чтобы больше не видеть города.

— Эту небылицу я уже где-то слышала. Послушай, очень мило, что ты разбудил меня посмотреть на луну, но мне завтра рано на работу.

— Бедное ты моё сокровище!

— Такова жизнь. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи.

Потом я сидел в темноте и думал, кому бы мне ещё позвонить. Если ты позвонишь девушке среди ночи и скажешь ей, чтобы она посмотрела на луну, то она примет тебя за романтика или за сумасшедшего. Но никогда не подумает, что до неё ты позвонил уже шести другим.

Мне пришли на память несколько имён, но эти девушки отвернулись от меня, когда я стал заигрывать с Лесли. За что обижаться на них? Джоан была в Техасе. Хильда готовилась к свадьбе. А если я позвоню Луизе, то Гарди тоже будет у телефона. Англичанка? Я позабыл её имя. И фамилию тоже.

Все люди, которых я знал, соблюдали строгий режим.

Я тоже сам зарабатывал на жизнь, но, будучи свободным писателем, я сам регламентировал своё рабочее время. Если я позвоню сейчас какой-либо из моих знакомых, то обязательно нарушу не первый сон. Хватит…

Программа Джонни Карсона несколько изменилась. Когда я вернулся в комнату, на экране телевизора увидел снег. Раздавалась тихая музыка и сопровождающие шумы. Я выключил телевизор и опять вышел на балкон. Луна затмевала цепи прожекторов на Фривей и разливала свой яркий свет над виллами Вествуда, расположенными справа от меня. Гора Санта-Моника странно мерцала металлическим блеском. Звёзд не было видно, их мерцание поглощал свет луны.

Я зарабатывал на жизнь научными трактатами и эссе. И, пожалуй, в состоянии найти убедительное объяснение этому странному изменению луны. Разве этот спутник Земли внезапно вырос? Раздулся, как шар? Или стал ближе к Земле? Сизигийные приливы — двадцатиметровые буруны — землетрясение — складка Сан-Андреас развернулась, как Большой каньон, — я прыгаю в свой автомобиль, несусь в горы — нет, уже поздно…

Бред! Луна была не больше, чем обычно, только светила ярче. Я хорошо это видел. Почему это луна вдруг могла упасть нам на голову? Я прищурился, яркий свет бросил тёмный отсвет на мою сетчатку.

Я уверен, что более миллиона людей тоже глазели сейчас на луну и дивились. Статья об этом имела бы прекрасный спрос если я её напишу и если меня не опередит другой. Итак, почему же луна светит всё ярче? Лунный свет — это, собственно, отражённый солнечный свет. Разве солнце стало светить ярче? Значит, это произошло после его захода, иначе это бы заметили.

Эта мысль меня не убедила. Кроме того, другая половина Земли в это время освещалась солнцем. И тысячи корреспондентов газет «Лайф», «Тайм», «Ньюсвик» и «Ассошиэйтед Пресс» позвонили бы из Европы, Азии, Африки — если они не сидят в подвалах. Или не мертвы. Или не имели возможности позвонить, так как солнце зарядило атмосферу статическим электричеством и тем самым парализовало все агентства.

Радио, телефон, телевидение — да, телевидение! О боже! Постепенно меня охватил страх. Итак, всё с начала. Луна светила ярче, чем всегда. Лунный свет, так вот, лунный свет являлся отражённым солнечным светом, это знает каждый дурак. Следовательно, что-то случилось с солнцем.

— Алло? Это снова я, — сказал я.

А затем слова застряли у меня в горле. Меня охватила паника. Что ей сказать?

— Я рассматриваю луну, — сказала она мечтательно. — Она прекрасна. Я хотела рассмотреть её в бинокль, но ничего не увидела. Она слишком яркая, освещает весь город. А горы светятся, как чистое серебро.

Точно, она установила на своём балконе бинокль. Я совсем забыл об этом.

— Я даже и не пыталась снова уснуть. Слишком светло.

Я откашлялся, и уже мог говорить.

— Послушай, Лесли, дорогая. Раз ты всё равно уже не спишь и не можешь заснуть при такой луне, не пойти ли нам куда-нибудь поужинать?

— Ты что, сошёл с ума?

— Нет, я в своём уме, в эту ночь невозможно уснуть. Возможно, такая ночь уже никогда не повторится. К чёрту твою диету. Давай попируем: мороженое с горячими фруктами, кофе по-ирландски…

— Что ж, пожалуй. Я только быстренько оденусь…

— Я зайду за тобой.

Лесли жила на 14 этаже во флигеле С на площади Баррингтона. Я постучал в её дверь и ждал. И спрашивал себя между тем, почему я пригласил именно её. Свою последнюю ночь на Земле я мог бы провести с другой девушкой или девушками, хотя это было мне не свойственно. Или я мог бы позвонить моему брату или моим разведённым родителям. Конечно, мой брат Майк ужасно бы рассердился, если б я разбудил его среди ночи. Такая же реакция была бы и у моих родителей. Правда, у меня была уважительная причина, но приняли бы они её во внимание? А если даже и приняли бы, что тогда? Нечто вроде ночного бдения? Пусть лучше спят! Для меня главное найти какого-либо партнёра, который участвовал бы в моём прощальном празднике, не задавая при этом ненужных вопросов. И это должна быть именно Лесли!

Я постучал ещё раз. Она открыла дверь ровно настолько, что я мог войти. На ней было лишь нижнее бельё. Я обнял её. Жёсткий пояс для чулок в её руке оцарапал мою спину.

— Я как раз одеваюсь!

— Значит, я пришёл вовремя, — ответил я, взял из её рук пояс и уронил его. Затем я наклонился, обхватил её талию и выпрямился. Держа её на руках, я осторожно направился в спальню, её ноги ударялись о мои икры. Её кожа была прохладна. Вероятно, она стояла на балконе.

— Эй, ты, — крикнула она, — ты думаешь, что можешь конкурировать с мороженым и горячими фруктами?

— В любое время! Этого требует моя гордость!

Мы оба немного запыхались. Один-единственный раз за всё время нашей дружбы я попытался взять Лесли на руки и перенести через порог, как в кино. При этом я чуть было не сломал позвоночник. Лесли была высокого роста, почти с меня, а её бёдра были, пожалуй, немного полноваты. Мы вместе опустились на кровать. Я тотчас же начал ласкать её спину, зная, что она не может устоять против этого. Тихий стон подсказал мне, где именно я должен был к ней прикасаться. В конце концов и она стянула с меня рубашку и тоже начала поглаживать мою спину. Мы раздели друг друга и бросили одежду на пол.

Кожа Лесли стала тёплой, почти горячей…

Потому-то я и не смог бы найти себе другую девушку! Иначе мне нужно было сперва научить её, как ей надо меня ласкать. А сейчас у меня не было для этого времени.

Были такие ночи, когда я не мог достаточно быстро достичь апогея. Но сегодня мы превратили это в настоящий ритуал. Я всякий раз оттягивал его, пытался доставить Лесли всё большее наслаждение. Это оплатилось сторицей. Я забыл о луне и о том, что нам предстоит.

Но картина, которая вдруг предстала мне в самый эмоциональный момент, была поразительно впечатляющей и страшной. Мы находились в кольце голубоватого пламени, которое постепенно сужалось. Мои громкие стоны, в которых смешались ужас и экстаз, Лесли приняла за выражение удовольствия.

После этого мы лежали, крепко обнявшись, ленивые и сонные. Несмотря на своё обещание, я уже не испытывал ни малейшего желания пойти куда-либо, мне хотелось лишь спать. Но вместо этого я наклонился к Лесли и шепнул ей в ухо:

— Мороженое с горячими фруктами.

Она улыбнулась, выскользнула из моих рук и скатилась с постели.

Пояс для чулок раздражал меня, я не хотел, чтобы она его надевала.

— Уже за полночь. И кроме того, никто не посмеет тебя оскорбить, иначе я его изобью. Почему ты не носишь что-нибудь поудобнее?

Она засмеялась и уступила. В лифте мы снова обнялись мне было приятнее обнимать её без пояса.

Седая официантка взволнованно наклонилась к нам. Её глаза горели. Она шептала, будто выдавала нам тайну:

— Вы не заметили, какая странная сегодня луна?

Ресторан «Джипс» был всегда полон в это время ночи. Он находился неподалёку от университета, и его посетителями были в основном студенты. Но сегодня они разговаривали приглушёнными голосами, постоянно оглядывались и смотрели в окна работающего круглосуточно ресторана. Луна низко стояла в западной части небосклона, достаточно низко, чтобы конкурировать с уличными фонарями.

— Заметили, — ответил я. — Мы как раз хотели это отпраздновать. Дайте нам, пожалуйста, две порции мороженого с горячими фруктами.

Когда она отвернулась, я положил десятидолларовую банкноту под бумажную салфетку. Она, конечно, обрадуется, когда найдёт её.

Я почувствовал себя свободнее, расслабился. Все мои проблемы, казалось, разрешились сами собой. Кто бы мог подумать, что так просто примирить весь мир? В одну-единственную ночь: мир в Камбодже и Вьетнаме. Примерно в 23 часа по местному времени. В то время полуденное солнце находилось над Индийским океаном, освещало ярким светом всю Европу, Азию — исключая лишь её отдалённые окраины — и Австралию.

Германия уже воссоединилась, стена пала, израильтяне и арабы сложили оружие, в Африке уже не существовал апартеид. Я был свободен, и моя фантазия не знала границ. Сегодня ночью я мог удовлетворить все мои низменные инстинкты, грабить, убивать, разорвать налоговые документы, бросать в витрины кирпичи, сжечь мои кредитные карточки. Я мог позабыть о своей научной статье о изменении формы металла во время взрыва, которую мне надо было сдать к четвергу, или заменить противозачаточные таблетки Лесли на безобидную глюкозу. Сегодня ночью…

— Сейчас я позволю себе выкурить сигарету.

Лесли удивлённо взглянула на меня.

— А я-то думала, что ты бросил курить.

— Ты, конечно, помнишь, что я выговорил себе при этом право курить в экстремальных ситуациях. Я никогда бы не смог согласиться оставить курение навсегда.

— Но прошло уже несколько месяцев.

Она засмеялась.

— Мои журналы тоже всё ещё рекламируют сигареты.

— Значит, все в заговоре против тебя. Хорошо, бери свои сигареты.

Я бросил монеты в автомат, помедлил немного, выбирая марку, и предпочёл наконец некрепкие сигареты с фильтром.

В общем-то мне не хотелось курить, но в одних случаях предпочитают шампанское, в других — сигареты. Не следует забывать о последней сигарете перед казнью…

Дай раку лёгких шанс, подумал я, и закурил. Вкус табака я ещё не забыл, хотя и почувствовал сразу же резкий Привкус, который обычно бывает, когда куришь окурок. При третьей затяжке я почти задохнулся. Мои глаза затуманились, окружающее я видел сквозь дымку. Я почувствовал биение пульса на шее.

— Тебе нравится сигарета?

— Как-то странно. У меня кружится голова.

Кружится голова! Эти слова я не произносил уже лет пятнадцать… Мы курили в колледже, чтобы испытать головокружение, это состояние полуопьянения, которое происходит из-за сужения клеток головного мозга. После нескольких раз головокружение прошло, но многие из нас продолжали курить.

Я погасил сигарету. Официантка принесла мороженое. Горячее и холодное, сладкое и кислое — нет ничего, что напоминало бы вкус мороженого с горячими фруктами. Кто умер, не вкусив этого, тот умер беднягой. Но в обществе Лесли этот кутёж имел особую прелесть заменяя всё лучшее в жизни. Смотреть, как она наслаждалась этим кушаньем, было уже само по себе удовольствием.

Итак, я потушил сигарету, чтобы есть мороженое. Но мне почему-то расхотелось его есть, мне приятнее было бы кофе по-ирландски. Но на это уже не было времени. Лесли уже съела свою порцию и удобно откинулась назад и, тихонько постанывая, гладила себя по животу, когда у одного из посетителей за маленьким столиком сдали нервы. Я видел, как он вошёл в ресторан. Это был стройный молодой человек, похожий на школьника, с папкой, на носу у него были никелированные очки. Он то и дело смотрел в окно и, казалось, был вне себя от того, что там видел. И, кажется, потом он понял, в чём дело…

Я увидел, как изменилось выражение его лица. Сначала оно выражало смятение и недоверие, потом ужас, ужас и беспомощность.

— Вставай, мы уходим, — сказал я Лесли и бросил несколько монет на стойку.

— Ты не хочешь есть мороженое?

— Нет, имеется ещё кое-что повкуснее. Что ты скажешь о кофе по-ирландски?

— А для меня ещё и коктейль «Изящная леди». Посмотри сюда!

Юноша-школьник вскарабкался на стол, выпрямился, стараясь удержать равновесие, и широко расставил руки. Он крикнул резким голосом:

— Посмотрите-ка наружу!

— Сейчас же слезайте со стола, — потребовала официантка и сильно потянула его за брюки.

— Близится конец света! Там, на другой стороне моря, царят смерть и адский огонь…

Мы больше ничего не услышали, так как мы были уже за дверью и неслись, смеясь, вниз по улице. Лесли запыхалась:

— Мы вовремя избежали религиозного заговора.

Я вспомнил о 10 долларах, которые я оставил под бумажной салфеткой. Официантка, наверное, уже не обрадуется им, так как молодой пророк предвещал начало Страшного суда. Седовласая официантка найдёт банкноту и, наверно, подумает: значит, они знали об этом.

Здания бросали тень на место стоянки автомашин у ресторана «Ред Барн». Уличные фонари и лунный свет почти одинаково ярко освещали всё вокруг. Ночь казалась немного светлее, чем обычно. Я не понял, почему вдруг Лесли остановилась посреди площади. Я посмотрел туда, куда смотрела она, и увидел ярко мерцающую звезду в южной части ночного неба.

— Очень красиво, — пробормотал я.

Она бросила на меня непонимающий взгляд. В ресторане «Ред Берн» не было окон. Приглушённый искусственный свет, значительно менее яркий, чем странный холодный свет луны, освещал гладко полированное дерево отделки и весёлых гостей. Никто здесь, по-видимому, и не заметил, что эта ночь была не такой, как другие. Некоторые посетители собрались в небольшой кружок на эстраде, где стоял рояль. Один из них стоял у рояля, держа судорожно сжатой рукой микрофон, и пел дрожащим, немелодичным голосом какую-то сентиментальную песенку. Одетый в чёрное пианист, аккомпанировавший ему, снисходительно ухмылялся.

Я заказал два кофе по-ирландски и коктейль «Изящная леди». На вопросительный взгляд Лесли я ответил таинственной улыбкой.

Какими раскованными и довольными были посетители ресторана «Ред Барн»! Мы держали друг друга за руки и улыбались. Я боялся сказать что-либо, чтобы не спугнуть каким-либо неправильным словом это очарование…

Принесли напитки. Я поднял стакан с кофе. Сахар, ирландский виски, крепкий чёрный кофе с толстым слоем сбитых сливок — жидкость превратилась в волшебный напиток, горячий, крепкий, тёмный, могучий…

Официантка не захотела взять мои деньги.

— Вы видите там, на сцене, мужчину в пуловере с высоким воротником? Он платит за всё, — объяснила она, убрав посуду.

— Он пришёл два часа назад и дал бармену банкноту в 100 долларов.

Так вот откуда хорошее настроение: бесплатно напитки. Я посмотрел на мужчину, спрашивая себя о том, что же он такое праздновал… Широкоплечий, похожий на быка парень сидел, опустив плечи, за столом около пианино и держал в руке пузатую рюмку. Пианист протянул ему микрофон, но парень отодвинул его небрежным движением руки в сторону, дав тем самым мне возможность видеть его лицо. Упитанное, симпатичное лицо было искажено опьянением и ужасом. Он чуть не плакал от страха.

Я понял, что он праздновал.

Лесли сделала гримасу.

— Они неправильно смешали мой коктейль.

В мире был лишь один-единственный бар, где этот коктейль делали точь-в-точь, как любила Лесли, но он находился не в Лос-Анжелесе. Я ухмыльнулся, что должно было означать — а я что говорил — и подвинул ей вторую порцию кофе по-ирландски. Но моё настроение ухудшилось. Страх щедрого парня был весьма заразителен. Лесли ответила мне улыбкой, подняла стакан и воскликнула:

— За голубой свет луны!

Я тоже поднял стакан и выпил, но я произнёс бы другой тост.

Мужчина в пуловере с высоким воротником встал со стула. Он осторожно направился к выходу, и его походка была преувеличенно медленной и прямой — как океанский корабль, который направляется в док. Он широко распахнул дверь и, держа её открытой, обернулся. Его фигура выделялась тёмным силуэтом на фоне бледного, голубовато-белого света ночи.

Проклятый подонок! Казалось, он ждал, что кто-нибудь скажет это, что кто-нибудь бросит всем правду в лицо. Огонь и тлен — Страшный суд…

— Закройте дверь! — крикнул кто-то.

— Давай лучше уйдём! — сказал я тихо.

— Зачем спешить?

Я хотел уйти, пока мужчина в дверях не заговорит. Но я не хотел говорить об этом ей, Лесли…

Лесли положила свои руки на мои, успокаивая меня.

— Хорошо, я всё поняла. Но нам всё равно не избежать своей судьбы, правда?

Огромный кулак безжалостно сжал моё сердце. Она всё знала, а я, болван, не заметил этого. Входная дверь закрылась, ресторан снова погрузился в красноватый призрачный свет. Великодушный даритель исчез.

— Боже, когда ты это заметила?

— Незадолго до твоего прихода, — ответила она спокойно. Но в это время у меня ещё не было доказательств для моих предположений.

— Доказательств?

— Я вышла на балкон и направила подзорную трубу на Юпитер, Марс сейчас находится, к сожалению, ниже линии горизонта.

Когда Солнце превращается в новую звезду, то все планеты должны светить ярче, не только луна, верно?

— Точно, чёрт побери!

Мне бы следовало самому догадаться об этом. А Лесли была астрологом. Правда, я немного разбирался в астрологии, но никогда бы не смог найти Юпитер, даже если б речь шла о моей жизни.

Но Юпитер светил не ярче, чем обычно.

— Это было для меня загадкой, и я не знала, что это могло означать…

— Но…

Вдруг я почувствовал надежду. И затем у меня открылись глаза.

— А что стало со звездой, на которую ты смотрела на стоянке автомашин?

— Это был Юпитер.

— Он горел, как неоновая реклама. Теперь мне всё ясно.

Я говорил тихо. Лишь в какой-то момент у меня возникло непреодолимое желание вскочить на стол и крикнуть:

«Огонь и Страшный суд!»

Какое они имели право делать вид, будто всё это их не касается?!

Рука Лесли ещё крепче сжала мою. Странное желание прошло, но я дрожал всем телом.

— Давай уйдём! Пусть они думают, что это сумерки.

— Это и есть сумерки…

Лесли смеялась горько, безнадёжно — я никогда не слышал от неё такого смеха. Она вышла из ресторана. Я полез в карман за портмоне, но потом вспомнил, что мне не надо было платить. Бедная Лесли! Тот факт, что Юпитер не изменился, вероятно, показался ей отсрочкой — до тех пор, пока белая звезда ярко вспыхнет спустя полтора часа.

Когда я вышел, Лесли бежала вниз по направлению к бульвару Санта-Моника. Ругаясь, я бежал ей вслед, спрашивая себя, уж не лишилась ли она рассудка.

Вдруг я заметил перед нами тени. Другая сторона бульвара Санта-Моника состояла лишь из света и тени, лунных теней, из горизонтальных полос темноты и бело-голубого света. На ближайшем углу я догнал Лесли. Луна медленно заходила.

Заходящая луна представляет странное зрелище, но в эту ночь её пугающий свет проникал глубоко в каньоны домов бульвара Санта-Моника, рисовал на улицах невероятные картины из линий и теней. Даже её последняя четверть светилась перламутровым блеском в отражённом дневном свете.

У меня исчезли все сомнения. Теперь я точно знал, что происходило на дневной стороне Земли. А что же происходило на Луне? Участники экспедиции на Луну погибли в первые же минуты после вспышки новой звезды. Находясь на поверхности Луны, они были беззащитны перед обрушившимся на них раскалённым световым штормом. Вероятно, они тщетно пытались укрыться за одной из плавящихся скал.

Или они находились в это время на тёмной стороне Луны?

Я не знал, что думать. К чёрту, они, возможно, ещё переживут нас всех.

Зависть и ненависть вдруг, вспыхнули во мне. А также гордость — ведь это мы послали их туда. Мы вступили на Луну прежде, чем Солнце превратится в новую звезду. Недалеко то время, когда наша нога ступит и на оставшиеся незавоеванными звёзды.

На заходе Луна постоянно менялась. Сначала она была похожа на купол, потом, немного спустя, на летящее блюдце, потом на линзу, а в конце превратилась в полосу…

И наконец она исчезла. Ну вот, наконец-то. Теперь можно было разгуливать, не думая постоянно о том, что что-то не в порядке. С заходом Луны исчезли все странные рисунки из света и тени на улицах города. Но облака горели странным сиянием. Как и при заходе Солнца, края облаков, обращённые к западу, бледно сияли. Они быстро проплывали по небу, будто убегая от кого-то.

Я повернулся к Лесли. Крупные слёзы стекали по её щекам.

— Проклятье!

Я гладил её руку.

— Перестань плакать! Успокойся!

— Не могу, ты ведь знаешь. Если я заплачу, то не могу уже быстро остановиться…

— Я не хотел этого. Я думал, что нам следует предпринять что-либо, что нас бы отвлекло, доставило радость. К — тому же, это наша последняя возможность. Или ты хочешь плача умереть где-нибудь на углу улицы?

— Я вообще не хочу умирать!

— Скромное желание.

— Спасибо за утешение.

Лихорадочный румянец покрыл её искажённое лицо… Лесли плакала, как ребёнок, даже не пытаясь сохранить достоинство. Я чувствовал себя виноватым до отвращения, хотя точно знал, что не был виноват в том, что вспыхнула новая звезда. Я был в бешенстве.

— У меня тоже нет желания умирать! — крикнул я. — Покажи мне путь, каким можно избежать гибели, и мы пойдём этим путём. Куда идти… На Южный полюс? И там мы тоже проживём лишь на несколько часов дольше. На дневной стороне Луна, конечно, уже расплавилась. На Марс? Когда всё закончится, то Марс, как и Земля, станет всего лишь частью Солнца. Может, на Альфу Центавра? Ускорение, необходимое для того, чтобы хоть когда-нибудь добраться туда, размазало бы нас по стенке, как назойливых насекомых.

— Ax, замолчи!

— Хорошо.

— Гавана! Стэн, через 20 минут мы сможем быть в аэропорту. Если мы полетим на Запад, то выиграем два часа. На два часа больше, чем осталось до восхода Солнца!

Это была верная мысль. Прожить на два часа больше — стоило любой цены! Но эту мысль я уже обдумывал, когда рассматривал Луну со своего балкона.

— Нет, это ложный вывод. Мы должны будем умереть раньше. Послушай, любимая. Луна взошла в полночь, то есть Калифорния находилась как раз на оборотной стороне Земли, когда Солнце превратилось в новую звезду.

— Да, верно.

— Итак, нас всё равно здесь настигнет огненная волна.

Она недоумённо заморгала глазами.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Подумай-ка. Сперва взорвётся Солнце. Из-за огромной жары на дневной стороне Земли мгновенно нагреются воздух и моря, и перегретый воздух и кипящий пар распространяется невероятно быстро. Раскалённая волна быстро перебросится на ночную сторону Земли. До Гавай она доберётся скорее, чем до Калифорнии.

— Тогда мы не доживём и до рассвета?

— Нет.

— У тебя редкий талант всё слишком подробно объяснять, с горечью пробормотала она. — Значит, это будет раскалённая горячая волна.

— Прости, вероятно, я слишком увлёкся этой проблемой, спрашивая себя, как это всё будет происходить.

— Тогда сейчас же прекрати!

Она прижалась ко мне и заплакала, разрывая мне сердце. Я нежно обнял её и, успокаивая, гладил по спине. При этом я следил за мчавшимися облаками и уже не думал о том, как будет выглядеть смерть. И не думал уже об огненном кольце, которое всё больше сжималось вокруг нас.

Но это представление было заведомо неправильным. Я полагал, что на дневной стороне Земли океан вскипит, думал, что горячий пар возвестит об огненной волне.

Я упустил из виду миллионы квадратных миль водной поверхности, которые должен был преодолеть пар. Пока он достигнет нас, он должен, к нашему счастью, охладиться. И вследствие вращения Земли он перемешается, как бельё в центрифуге. И два урагана из клубящегося пара обрушатся на нас — один с севера, другой с юга!

Эти ураганы поднимут людей в воздух, и они будут кипеть там в раскалённом пару. Течение воздуха отделит мясо от кости, а останки развеет во все стороны света — смерть более ужасная, чей пламя ада. Мы уже не увидим восход Солнца. Жаль, это было бы примечательное зрелище.

Густые облака закрывали звёзды и быстро уносились дальше. Юпитер матово сверкал, а затем и совсем исчез.

— Разве уже началось? Разве на горизонте сверкнули молнии?

— Утренняя заря, — пробормотал я.

— Что?

— Мы увидим такую утреннюю зарю, которую никому ещё не довелось видеть.

Лесли вдруг громко рассмеялась.

— Вся наша болтовня здесь, на углу улицы, кажется мне нереальной. Стэн, может, всё это сон?

— Да, пожалуй.

— Нет, большинство из людей, вероятно, уже погибли.

— Конечно.

— Значит, негде найти спасения?

— Проклятье, ты ведь знаешь, что это так. Ты же сама всё поняла. К чему этот вопрос?

— Ты не должен был будить меня! — возмущённо вскрикнула она. — Ты не мог оставить меня в покое, тебе обязательно надо было нарушить мой сон!

Я молчал. Ведь она была права.

— Мороженое с горячими фруктами, — бормотала она сквозь слёзы. — Но, возможно, это была неплохая мысль прервать мою диету.

Я начал хихикать.

— Сейчас же прекрати!

— Мы могли бы пойти к тебе или ко мне и лечь спать.

— Мы ведь не смогли бы заснуть, разве не так?

— Нет, не перебивай меня! Мы примем снотворное, через пять часов проснёмся от ужасной боли. Нет, уж я лучше не буду спать и перенесу сознательно то, что со мной произойдёт.

А если мы примем все таблетки… но эту мысль я не высказал. Вместо этого я предложил ей:

— А что ты скажешь, если мы устроим пикник?

— Где?

— Ну хотя бы на берегу моря. Но это мы можем решить и позже.

Почти все магазины были закрыты. Лишь один магазин, где продавались спиртные напитки, недалеко от ресторана «Ред Барн», был открыт, его хозяин знал меня уже несколько лет как хорошего клиента. Мы купили бисквит, несколько бутылок хорошо охлаждённого шампанского, шесть различных сортов сыра и очень много орехов — пакетик каждого сорта, мороженое, бутылку старого бренди за 25 долларов, для Лесли бутылку вишнёвого ликёра и шесть тройных упаковок пива и апельсинового сока. Пока мы всё это клали в продовольственную корзину, начался дождь. Тяжёлые капли стучали по стёклам витрины, поднялся сильный вихрь.

Продавец был в хорошем настроении, прямо-таки чуть не лопался от энергии. Он всю ночь наблюдал за Луной.

— А теперь вот это! — крикнул он, укладывая в пакеты купленные нами продукты. Это был небольшого роста, но сильный пожилой мужчина с широкими плечами и мускулистыми руками.

— Такого дождя ещё никогда не было в Калифорнии. Обычно льёт как из ведра; если уж начинается дождь, он длится несколько дней, пока не изменится фронт облачности.

— Знаю, — сказал я и выписал ему банковский чек. Но совесть у меня всё же была нечиста, так как он давно уже знал меня и доверял мне. Чек был гарантирован, так как в банке у меня был весьма приличный счёт. Разве моя вина в том, что этот чек скоро превратится в кучку золы, что лучевой ураган сожжёт все банки задолго до их открытия?

Продавец положил все пакеты в продовольственную корзину и повёз её к двери.

— Как только дождь немного перестанет, мы перенесём ваши покупки в ваш автомобиль.

Я встал у двери. Дождь шёл такой, будто кто-то лил воду на окна витрины из ведра. Но немного погодя дождь несколько утих.

— Давайте, — крикнул продавец.

Я раскрыл дверь, и мы выбежали наружу. Когда мы добежали до машины, то рассмеялись как сумасшедшие. Ветер громко завывал и завихрял потоки дождя.

— Мы выбрали правильный момент. Знаете, что мне напоминает эта погода? — спросил продавец. — Она напоминает мне торнадо, который я видел в Канаде.

Совершенно неожиданно вместо дождя стала падать галька. Мы вскрикнули от ужаса и согнулись. Железо машины зазвенело, будто тысяча маленьких чертей превратили его в барабан. Я открыл машину и втянул туда Лесли и продавца. Ругаясь, мы тёрли ушибы и удивлённо рассматривали белые камушки, которые сыпались вокруг нас. Продавец вынул один из-за воротника своей рубашки и положил на ладонь Лесли. С возгласом удивления она отдала его мне. Он был холодный.

— Град, — проговорил продавец, тяжело дыша.

Но ливень уже прошёл. Мужчина плотнее укутался в свой пиджак, вышел из машины и бросился, как морской пехотинец при штурме высоты, к своему магазину.

Облака были похожи на гигантские горы, рвались от сильного, порывистого ветра и плыли с огромной скоростью дальше по небу, отражая море городских огней.

— Влияние новой звезды, — шептала в ужасе Лесли.

— Спрашивается, почему? Если бы волна жара была бы здесь, мы бы давно уже испустили дух. Или лишились бы сознания. Но град?

— Какая разница? Стэн, у нас уже нет времени.

Я опомнился.

— Ты права. Что бы ты сейчас больше всего хотела?

— Посмотреть бейсбольный матч.

— Сейчас только два часа ночи, — напомнил я ей.

— Значит, многое другое мы уже пропустили, не так ли?

— Верно. Последнее посещение бара, последнюю игру, последний фильм. Что ещё осталось?

— Мы можем досмотреть витрины ювелирных магазинов.

— Ты серьёзно? В твою последнюю ночь на Земле?

Она подумала немного и кивнула:

— Да.

В самом деле, она хотела это. Ничего более глупого я не мог бы себе представить.

— Хорошо. Где, в Вествуде или в Беверли-Хиллс?

— В обеих частях города.

— Но послушай-ка…

— Хорошо, в Беверли-Хиллс.

Вновь начался дождь и град, а мы поехали в Беверли-Хиллс, остановились недалеко от ювелирного магазина Тиффани.

Дорога представляла собой сплошную лужу. Большие капли воды стекали с карнизов окон и зданий прямо на нас.

— Отлично! — вскрикнула Лесли. — Здесь недалеко есть около дюжины ювелирных магазинов и до них легко дойти пешком.

— Я думаю, мы поедем на машине.

— Нет, нет, так не делают. Осмотр витрин делают пешком.

— Но ведь идёт дождь…

— Не беспокойся, от воспаления лёгких ты не умрёшь, у тебя не будет на это времени.

При этих словах она мрачно улыбнулась.

У Тиффани был в Беверли-Хиллс лишь небольшой филиал. Но к нашему разочарованию, в витринах были выставлены лишь дешёвые украшения. И лишь немногие из них стоили внимания.

На Родео-Драйв нам повезло больше. Ювелирный магазин Тибора выставил в витринах огромный выбор колец, филигранных и современных украшений всякого размера и отделки, все возможные драгоценные и полудрагоценные камни. На другой стороне улицы Ван Клиф и Арпель предлагали свой ассортимент брошей, мужских наручных часов с элегантными отделками и браслетов с крошечными вделанными в них часами. Одна витрина представляла изысканные бриллиантовые украшения.

— О, как красиво! — воскликнула Лесли.

Она с восторгом рассматривала многочисленные великолепные сверкающие бриллианты!

— А как они сверкают при дневном свете! Чёрт возьми!

— Прекрасная мысль. Представь себе, как они заискрятся в свете новой звезды. Хочешь что-нибудь из этих украшений? Может быть, вот это ожерелье?

— О, можно мне его? Нет, я пошутила. Положи его назад, идиот, витрина определённо подключена к сигнальной установке.

— Ну и что, никто его уже не сможет носить. Почему нам нельзя взять его?

— Нас схватят!

— Но именно ты хотела посмотреть витрины ювелирных магазинов.

— И всё же я не хотела бы провести свои последние часы в тюремной камере. Если бы у тебя сейчас была здесь машина, у нас, может быть, и был бы шанс…

— Удрать. Совершенно верно. Я и хотел взять машину.

В этот момент нас оставило самообладание, и мы совсем пали духом. Мы вынуждены были отвернуться друг от друга, чтобы вновь обрести внутреннее равновесие.

На Родео было около полдюжины ювелирных магазинов. Но и другие магазины притягивали нас с магической силой. Магазины с игрушками, книгами, рубашками, галстуками и другими товарами сменяли один другой.

Наша прогулка по витринам магазинов была особенно привлекательна от сознания того, что нам лишь стоило разбить витрину, чтобы взять то, что нам понравилось.

Рука об руку мы гуляли по улицам. Пешеходные дорожки были только для нас, так как плохая погода прогнала людей по домам. Облака всё ещё неслись по небу.

— Жаль, что я не знала раньше, что произойдёт, — сказала вдруг Лесли. — Я провела свой последний день на Земле, отыскивая ошибку в компьютерной программе. Но эту программу мы теперь никогда не сможем запустить.

— А что бы ты сделала вместо этого? Смотрела бы бейсбол?

— Возможно. Оставим это, это уже не имеет никакого значения.

Вдруг она нахмурила лоб.

— Что бы ты всё же сделал?

— Я бы выпил в ресторане «Блю Сфер» несколько коктейлей, — быстро ответил я. Это бар, где посетители должны иметь обнажённой верхнюю часть тела. Раньше я часто бывал там. Говорят, что теперь там принимают посетителей лишь в обнажённом виде.

— Я никогда ещё не была в таком заведении. До которого часу у них открыто?

— Забудь об этом, уже почти половина третьего.

Лесли сделала обиженный вид, рассматривая в витрине магазина игрушек огромного плюшевого зверя.

— Скажи, ты хотел бы кого-нибудь убить, если бы у тебя было время?

— Ты ведь знаешь, что мой агент живёт в Нью-Йорке.

— А почему именно он?

— Моё милое дитя, ты хочешь знать, почему писатель хочет убить своего агента? Из-за рукописей, которые он надолго закопал среди других, из-за 10 процентов, которые он получает с меня за своё безделье, из-за преднамеренного затягивания публикаций, из-за…

Возникший вдруг сильный порыв ветра пронзил нас ледяным холодом. Лесли указала на какой-то магазин (случайно это оказался магазин Гуччи), и мы побежали к нему и спрятались под крышей входа.

Не прошло и секунды, как в воздухе появились градины толщиной с палец. Где-то зазвенело стекло, тонко завыли сигналы тревоги, звуки, затерявшиеся в вихре ветра. То, что падало с неба, было твёрже, чем град, было, скорее, похоже на камни.

В воздухе я почувствовал запах и вкус морской воды. Я сильнее прижал к себе Лесли, а сам ещё плотнее прижался к витринному стеклу магазина Гуччи. Строки одного старого стихотворения пришли мне на память, и я закричал громко:

— Непогода — гроза! Как сверкают вокруг нас молнии! — Но ветер уносил слова с моих губ, я почти не слышал себя, а Лесли и не заметила, что я кричал.

Климат новой звезды! Но почему это настало так скоро? Если волна шока уже достигла полюса, то она должна преодолеть ещё более 4 тысяч миль — следовательно, могла достичь нас лишь через пять часов. Ну, возможно, через три часа. Я предполагал, что шоковая волна выразится не в виде внезапных порывов ветра. На другой стороне Земли взрывающееся солнце оттянет атмосферу от Земли в пустоту космоса. Следовательно, волна шока должна была проявиться в виде единственного невероятного удара грома.

На секунду ветер будто уснул, и я тотчас же побежал, таща за собой Лесли. Как только следующий порыв ветра налетел на нас, мы спрятались у следующего входа. Мне показалось, что где-то вдали завыла полицейская сирена.

Ветер снова утих. Мы быстро пересекли бульвар и добежали до машины. Поспешно сели в машину и ждали, замёрзшие и обессиленные, пока внутреннее отопление согреет нас. В моих ботинках была вода, мокрая одежда неприятно натирала тело.

— Сколько ещё нам осталось времени?! — крикнула Лесли.

— Не знаю! Пару часов.

— Значит, перенесём наш пикник домой!

— В твою или мою квартиру? В твою! — решил я и тронулся с места стоянки.

Бульвар был затоплен, вода достигала временами осей колёс. Порывы ветра с градом превратились в непрерывный дождь, густые клубы тумана поднимались от земли и мешали видеть.

Роковая погода!

Погода новой звезды! Значит, нас не настигнет волна пара и огня. Вместо этого в стратосфере свирепствовал холодный ветер, вызывая вихри, которые обрушивались на Землю как сильные порывы ветра.

Мы поставили машину, не имея на это разрешения, на самой высокой площадке. С первого взгляда я понял, что расположенные ниже площадки были залиты водой. Я открыл багажник и вынул оттуда две полных бумажных сумки.

— Мы, наверное, сошли с ума, — сказала Лесли и покачала головой.

— Мы ведь не сможем всё это съесть.

— И всё равно мы возьмём это с собой.

Она засмеялась, не понимая ничего.

— Для чего?

— Так, у меня предчувствие. Ты поможешь мне нести?

Лесли взяла две сумки. Другие мы оставили в багажнике и поехали на лифте на 14 этаж.

— Оставь другие покупки в машине, — сказала Лесли. — У нас есть закуска, бутылки и орехи. Что нам ещё нужно?

— А как же сыр и бисквиты?

— Оставь их внизу.

— Нет.

Она медленно повернулась ко мне.

— Ты потерял рассудок, — сказала она медленно, чтобы я мог понять каждое слово.

— Возможно, внизу тебя ждёт смерть! Возможно, нам осталось жить всего несколько минут, а ты рискуешь жизнью для того, чтобы принести продукты, которых хватит на неделю! К чему?

— Не знаю.

— Тогда иди, дурак!

Она громко хлопнула дверью у моего носа, закрывая её.

Находясь в лифте, я думал о божьем приговоре. Я спрашивал себя, не права ли Лесли. Здесь, внутри здания, завывание ветра доносилось приглушённо, но, возможно, именно сейчас он разрушил электрический кабель, чтобы оставить висеть меня в тёмной кабине лифта где-либо между этажами. Но я удачно спустился вниз. Верхняя площадка для стоянки была залита водой по колено. К моему удивлению, вода была тёплой, как остывшая ванна. Но было неприятно идти по ней вброд.

Клубы пара поднимались с поверхности воды, в нишах завывал ветер.

Подъём наверх мне снова показался божьим судом. А вдруг я ошибался — вдруг это были всего-навсего скромные желания вдруг на меня обрушится сейчас кипящее облако пара — я был, действительно, идиот. Но двери лифта открылись, и электричество не было выключено, лампы горели.

Лесли не хотела впустить меня в свою квартиру.

— Уходи! — кричала она через закрытую дверь. — Жри свой сыр и бисквиты где-нибудь в другом месте!

— Ты нашла кого-нибудь лучше меня?

Это было ошибкой. Она не отвечала.

Я мог её понять. Не было никакой необходимости спорить об этом, спуститься мне ещё раз за продуктами или нет. Почему так получилось? Если нам повезёт, то наша любовь будет жить ещё, возможно, час. Зачем же спорить сейчас из-за мелочей?

— Мне очень жаль, я не хотел ссориться с тобой! — крикнул я, надеясь, что она сможет услышать меня через закрытую дверь. — Но, возможно, нам понадобятся продукты на целую неделю — и надёжное убежище!

Никакого ответа. Я размышлял, открыть ли мне самому дверь. Или лучше ждать на лестничной площадке. Может быть, она…

Дверь открылась. Лесли была бледна.

— Это очень жестоко, — сказала она спокойно.

— Я не могу тебе ничего обещать, не хочу обнадёживать тебя понапрасну. Но ты вынуждаешь меня к этому. Ну, хорошо, я спрашиваю себя: действительно ли солнце взорвалось?

— Это ещё ужаснее. Я уже привыкла к этой мысли.

Она устало прислонила голову к дверной раме. Она выглядела усталой. Я переоценил её…

— Послушай меня внимательно! Всё происходит как-то не так, — сказал я. — Начиная с северного полюса к южному, утренняя заря должна бы освещать ночное небо. Взрывная волна, вызванная взрывом на солнце, должна бы со скоростью, равной скорости света, пронестись во Вселенной и сорвать с Земли её атмосферу. Над каждым зданием мы бы увидели огненную корону. И, кроме того, буря двигалась слишком медленно!

Я уже не говорил, а кричал, чтобы перекрыть завывания ветра.

— Новая звезда унесла бы половину атмосферы нашей планеты, волна от разницы давления пронеслась бы над ночной стороной и вмиг бы разбила не только все стеклянные предметы, но и твёрдые тела. Но это не случилось, моя дорогая! Этому я и удивляюсь!

— Откуда же эта непогода? — Она почти прошептала это.

— Возможно, солнечная вспышка, но самое худшее…

Её слова звучали как обвинение.

— Солнечная вспышка! Ты думаешь, что Солнце может так ярко светить, что…

— Совершенно правильно, и…

— …и оно заставит планеты и луну светить как факелы, а затем, будто ничего не произошло, светить как обычно. Ну ты и дурак!

— Можно мне войти?

Она удивлённо посмотрела на меня и отошла в сторону, пропуская меня. Я нагнулся, взял стоявшие на полу сумки с продуктами и вошёл в квартиру.

Ветер с такой силой рвался в стеклянные двери и окна, будто какой-то великан пытался силой войти в дом. Дождь просочился через трещины и неплотно соединённые места и нарисовал тёмные пятна в коврах на полу. Я поставил сумки на кухне. В холодильнике я нашёл хлеб, отрезал два ломтика, положил их в тостер и начал резать куски сыра.

— Моя подзорная труба исчезла, — сказала Лесли и посмотрела на меня.

— Может быть, ты её плохо закрепила, — сказал я, откупоривая бутылку шампанского.

Тостер выбросил поджаренные ломтики хлеба. Лесли взяла нож, намазала ломтики маслом и положила на них сыр.

Я поднёс бутылку с шампанским ей к самому уху, это я делал всегда, когда мы пили шампанское. Когда же пробка выскочила, Лесли лишь едва улыбнулась. Потом она сказала:

— Нам надо перенести наш пикник за кухонную полку, так как рано или поздно ветер выдавит все оконные стёкла и всюду будут осколки стекла.

Это была хорошая мысль. Я тотчас же собрал все диванные подушки и мягкие сиденья и построил для нас за кухонной полкой удобное гнездо для последних часов нашей жизни.

Получилось довольно уютно. Кухонная полка была выше наших голов и мы могли с комфортом растянуться на устланном подушками полу.

Лесли наполнила до краёв шампанским две коньячных рюмки. Я судорожно искал подходящий тост, но на ум не приходило ни одного, который бы не звучал угнетающе. Так мы и выпили без тоста, поставили стаканы на пол и упали друг другу в объятия.

— Мы умрём, — шептала Лесли.

— Может быть, нет.

— Ты должен постепенно свыкнуться с этой мыслью, как и я. Я уже сделала это, — посоветовала она. — Посмотри, ты ведь уже дрожишь нервной дрожью. Из страха перед смертью. Это была чудесная ночь, не так ли?

— Одна-единственная ночь. Жаль, что я не пришёл к тебе раньше.

Шесть сильных ударов грома, как взрывы бомб, следуя непрерывно одним за другим, заставили зазвенеть все стёкла.

— Это было бы здорово, — ответила она, когда грохот утих. — Если бы я знала это сразу после обеда…

— Конфеты с орехами!

— Овощной базар! Жареные орехи… Кого бы ты убил, если бы у тебя ещё было время и возможность?

— В студенческие годы у меня была подруга.

— …которая отбила у меня друга.

Я назвал издателя, который не стал печатать мою рукопись из-за какой-то книги. Лесли назвала опять одну из моих старых знакомых, а я — её единственного приятеля, назвав его по имени. Так мы играли некоторое время, пока уже не могли ничего придумать. И нам стало уже не интересно.

Свет вдруг замигал и погас на мгновенье, потом снова вспыхнул. Как бы невзначай я спросил Лесли:

— Ты правда веришь, что Солнце нормализуется?

— Это было бы лучше для нас, иначе мы в любом случае умрём. Жаль, что мы не увидели Юпитера.

— Чёрт побери, отвечай мне. Ты думаешь, что это была лишь короткая вспышка?

— Да.

— Почему?

— Жёлтые неподвижные звёзды не могут превращаться в новые звёзды.

— А если в этом случае это всё же произошло?

— Астрономы много знают о возникновении новых звёзд, сказал спокойно я. — Больше, чем ты думаешь. Они могли распознать это за несколько месяцев до наступления этого явления. Солнце относится к маленьким неподвижным звёздам, которые не могут превратиться в новые звёзды. Для этого им надо ещё пройти основные стадии развития, а это длится многие миллионы лет…

Она нежно шлёпнула меня по спине. Мы растянулись на полу, прижавшись щекой к щеке. Я не мог видеть её лица.

— Я не верю тебе, я просто не осмеливаюсь верить. Стэн, такого, как сейчас, ещё никогда не было. Откуда тебе известно, будто то, что ты говоришь, правда?

— Нечто подобное уже было однажды…

— А что? Я ничего не знаю об этом. Я бы наверняка вспомнила.

— Вспомни первое прилунение Олдрина и Армстронга.

— Я его хорошо помню. Я видела кадры по телевидению на приёме у Эрла по случаю прилунения.

— Олдрин и Армстронг сделали посадку на самой большой равнине Луны. Хотя фотосъёмки, показанные по телевидению, и были не совсем чёткими, но всё же на некоторых из них можно было ясно различить следы ног, которые оставили космонавты на поверхности Луны… Кроме того, они привезли с собой образцы пород с Луны. Ты ведь знаешь, они сказали во время интервью, что им потребовалось время, чтобы найти эти образцы. Учёные тут же установили, что породы были наполовину расплавлены. Когда-то в прошлом, скажем 100 тысяч лет назад, — в науке нет возражений против этой точки зрения — на Солнце была вспышка. Эта вспышка была недолгой, и недостаточно сильной, чтобы оставить какие-либо следы на Земле. Но у Луны нет атмосферы, которая бы защищала её. И на той стороне Луны. что обращена к Солнцу, все породы расплавились.

Воздух был плотным и душным. Я снял моё насквозь промокшее от дождя пальто, вынув из него сигареты и спички. Закурил сигарету и выпустил дым около уха Лесли.

— И всё же мы бы узнали об этом. Следовательно, это было уж не так страшно, как ты изобразил, иначе бы и на Западе имелись следы.

— Я в этом не уверен. Представь себе, что вспышки на Солнце произошли над Тихим океаном. Это вызвало бы не слишком много несчастий. Или над американским континентом. Возможно, его излучение стерилизовало бы некоторые растения и животных, и от жары возникли бы пожары, в пламени которых погибли бы некоторые леса. Кто бы это заметил? Солнце тогда нормализовалось, а почему бы теперь нет? Солнце изменяется всего в пределах 4 %. Возможно, иногда оно превышает этот предел.

Из спальни раздался сильный звон и треск. Окно? Влажный поток воздуха хлынул на нас, завывание шторма стало слышнее.

— Тогда мы, может быть, и останемся в живых, — медленно пробормотала Лесли. — Выпьем!

— Вижу, что ты теперь всё поняла…

Я быстро отпил глоток из своей рюмки. Между тем было уже три часа утра, а ураган ревел у нашей двери, пытаясь сорвать её.

— Разве мы больше ничего не предпримем для нашего спасения?

— Мы это и делаем.

— Может, попытаемся убежать в горы? Стэн, ведь будет наводнение.

— Тут ты можешь поклясться своей головой. Но вода не поднимется выше 14 этажа. Слушай внимательно! Я уже подумал об этом. Мы находимся в доме, который, как утверждают, сейсмически надёжен. Во всяком случае, ты сама не раз это говорила. Так что ураган ему не страшен. А о горах ты забудь. Нам не удалось бы уйти далеко, так как все улицы уже затоплены. Предположим, что мы доберёмся до горы Санта-Моника, а что дальше? Мы окажемся в заболоченной местности, так как при вспышке на Солнце испаряется достаточно воды, чтобы образовать из неё целое море. Дождь, видимо, будет лить сорок дней и ночей. Дорогая, твоя квартира — самое надёжное место, которое мы могли найти в эту ночь.

— А что будет, если растает лёд на полюсах?

— Хм… ну, и в этом случае мы находимся достаточно высоко. Наверное, эта доисторическая вспышка на Солнце вызвала всемирный потоп, во время которого спасся лишь Ной в своём ковчеге. Возможно, это сейчас и повторяется. Поверь мне, на всей Земле нет более надёжного места, чем находиться в центре урагана. Эти два гигантских урагана, которые несутся друг на друга, наверное, уже столкнулись и превратились в сотни маленьких штормовых ветров.

Стеклянные двери с громким треском разбились. Мы инстинктивно нагнулись. Капли воды и осколки стекла посыпались на нас сверху.

— У нас, по крайней мере, достаточно продуктов. Даже если нас запрёт здесь вода, мы, как Ной, сможем спокойно переждать, пока она спадёт, — кричал я, пытаясь перекричать ураган.

— Если не будет электричества, то мы не сможем готовить. А холодильник?..

Голос Лесли утонул в шуме урагана.

— Мы сейчас же сварим все скоропортящиеся продукты. Яйца…

Ветер ревел оглушительно. Я уже не пытался перекричать его. Тёплый дождь падал горизонтально в окно и промочил нас до костей. Готовить во время урагана на плите! Я, видимо, рехнулся. Мы ждали слишком долго. Ветер выльет на нас кипящую воду…

Лесли крикнула.

— Нам надо воспользоваться духовкой!

Конечно! Духовка закрывалась, и нам ничто не грозило. Мы тотчас же нагрели её до 250° и поставили туда яйца в кастрюле с водой. Мы вынули из холодильника мясо и поджарили его на сковороде. В другой кастрюле мы сварили два артишока, другие оставшиеся овощи мы могли есть сырыми. Чего нам ещё не хватало? Я лихорадочно соображал.

Воды! Если выйдет из строя электроснабжение, то не будет питьевой воды и телефонной связи с внешним миром. Я отвернул кран и принялся наполнять водой все имеющиеся сосуды: кастрюли, вазы, кофеварку на 30 чашек, которой пользовалась Лесли лишь когда устраивала приёмы гостей, ведро. Она, видимо, решила, что я сошёл с ума, но я не хотел зависеть от дождя как единственного источника воды.

Грохот! Мы уже перестали пытаться перекричать его. Сорок дней и ночей этого грохота — и мы совершенно оглохнем. Вата? Слишком поздно, теперь невозможно добраться до ванной. Бумажные салфетки! Я разорвал одну и сделал из неё четыре пробки. Туалет? Ещё одна причина предпочесть квартиру Лесли. Если выйдет из строя туалет, то хоть останется балкон. А если вода достигнет 14 этажа; то тогда останется крыша, двадцатью этажами выше. А если вода доберётся и туда, то тогда останется, чёрт побери, совсем мало людей.

А вдруг всё же образовалась новая звезда? Я крепко прижал к себе Лесли. Если солнце превратилось в новую звезду, тогда всё бесполезно. И всё равно, я предпринял бы все сделанные предосторожности, так как человек не перестаёт планировать даже тогда, когда у него нет никакой надежды. Если ураган обрушит на нас кипящий пар, тогда останется только два выхода: свариться живьём или смертельный прыжок с балкона в мокрую могилу. Но ещё не настало время об этом говорить. Наверное, Лесли тоже уже подумала об этом. Свет погас около четырёх часов утра. Я выключил духовку, на тот случай, если вдруг опять появится ток. Я решил охладить продукты и через час упаковать их в пластиковые пакеты.

Лесли уснула у меня в объятиях. И как она могла спать сейчас, когда будущее так ненадёжно? Я положил ей под голову подушку, вытянулся удобнее и стал рассматривать, куря сигарету, игру света и тени, возникающих из-за вспышек молний, на потолке комнаты. Мне вдруг захотелось открыть бутылку бренди, но я воздержался.

Так прошло некоторое время. Я думал обо всём и ни о чём, но мои мозги работали вхолостую. Лишь с трудом и медленно я понял, что потолок надо мной окрасился в серый цвет.

Я осторожно выпрямился. Всё было мокрым. Мои часы показывали 9 часов 30 минут. Я прополз вокруг кухонной полки в комнату. Из-за пробок в ушах завывание шторма доносилось приглушённо, и лишь тёплый дождь, который падал мне в лицо, напомнил мне о нём. Ураган бушевал с той же силой. Но через чёрные облака просачивался бледный дневной свет. Всё же хорошо, что не открыл бутылку с бренди. Наводнения, ураганы, невероятной силы огненные волны, лесные пожары, вызываемые вспышками на Солнце, — если разрушения достигнут такой степени, которую я предполагаю, деньги потеряют всякую ценность. Тогда начнётся обмен товарами.

Я проголодался. И съел два яйца и кусок жареного сала, который ещё не успел остыть. Оставшиеся продукты я упаковал. У нас было достаточно продовольствия на неделю, хотя выбор был небольшой.

Может быть, удастся обменяться продуктами с другими жильцами дома. Это ведь был большой дом. Конечно, здесь имелись и незанятые квартиры, которые можно использовать как склад для продуктов — и в качестве убежища для жителей нижних этажей, если вода выгонит их из своих квартир.

Проклятье, я забыл самое главное! Накануне вечером жизнь казалась такой простой. А теперь — разве у нас были медикаменты?

Разве в доме были врачи? Скоро могут начаться дизентерия и другие эпидемии. Люди будут голодать. В доме был магазин, но есть ли возможность добраться до него?..

Вопросы, ответа на которые я не знал! Но сначала мне надо немного поспать. Всё остальное устроится само собой.

Между тем стало светлее. Дела наши обстояли не так уж плохо, ситуация могла быть куда хуже. Я думал о лучевом шторме, который, наверное, промчался на другой стороне Земли, и спрашивал себя, смогут ли наши дети заселить когда-нибудь Европу, Азию или Африку…

Перевод: В. Портянникова

Дырявый

Когда-нибудь Марс перестанет существовать.

Эндрю Лир говорит, что всё начнётся со внезапных толчков и кончится очень быстро, всего через пару часов или, в крайнем случае, через день. Пожалуй, он прав. Поскольку вина в этом будет только его. Но Лир говорит ещё, что пока до этого дойдёт, могут пройти годы, а то и столетия.

Потому-то мы и остались. Лир и мы все. Остались исследовать базу инопланетников, стараясь раскрыть их тайны, в то время как наша планета постепенно выедается изнутри. Недурственная причина, чтобы человека мучили кошмары!

Вообще-то, это Лир нашёл базу инопланетян.

Мы дотащились до Марса: четырнадцать человек, запертых в отсеке жизнеобеспечения — тесном шишковидном наросте на носу корабля под названием «Персиваль Ловелл». Неспешно покружили по орбите, уточняя карты планеты и отыскивая что-нибудь пропущенное летавшими в течение тридцати лет «Маринерами».

Между прочим, прямой нашей задачей было нанесение на карту масконов. Это концентраты масс, которых в своё время достаточно много нашли под поверхностью лунных морей. Появлялись они в результате столкновений с астероидами — огромными каменными обломками, падающими с неба и ударяющими о поверхность планеты с энергией тысяч ядерных бомб. Марс на протяжении четырёх миллиардов лет не раз попадал в пояс астероидов. Поэтому здесь масконов должно быть гораздо больше, и лучше выраженных, чем на Луне. Если это так, то они обязательно должны были влиять на орбиту нашего корабля.

Эндрю Лир трудился без отдыха, внимательно следя за дрожащими стрелками самописцев на регистрирующей ленте. Вокруг «Персиваля Ловелла» летал зонд с аппаратурой. В его тонком корпусе скрывался простой прибор — уравновешенный двуплечий рычаг, Челночный Детектор Массы, дрожание которого и регистрировали самописцы на борту «Персиваля».

В одном месте самописцы начали чертить странную кривую. Кто-нибудь другой не обратил бы на это внимания и просто подрегулировал бы прибор, чтобы её убрать. Но Эндрю Лир заинтересовался. Он подумал немного и приказал зонду задержаться над этим местом. На ленте возникла обычная зелёная синусоида. Лир сорвался со стула и бегом бросился к капитану Шильдеру.

Бегом? Скорее, это походило на «вплавь». Лир подтягивался, хватаясь за поручни, отталкивался ногами, а потом вытянутыми вперёд руками резко тормозил. Когда человек спешит, такой способ передвижения ни к чёрту не годится. К тому же нельзя забывать, что Лир был сорокалетним астрофизиком, который в своей жизни очень мало занимался работой, требующей значительных физических усилий.

Добравшись, наконец, до отсека управления, он был настолько измучен, что не мог выдавить из себя ни звука.

Шильдер, выглядевший чуть ли не геркулесом, терпеливо ждал, глядя на учёного со снисходительностью сильного человека, пока тот хватал ртом воздух. Он уже давно считал астрофизика чудиком. И теперь слова Лира только подтвердили его предположения.

— Сигналы, посланные гравитационным лучом? Доктор Лир, попрошу не забивать мне голову вашими дурацкими домыслами. Я занят. Точнее, все мы заняты.

Некоторые мысли Лира были занятными. «Генераторы гравитации, чёрные дыры». Он считал, что нужно искать сферы Дайсона — звёзды, окружённые искусственной оболочкой. Он говорил, что масса и инерция — это две совершенно разные вещи, что можно найти способ устранить инерцию и это приведёт к тому, что корабли начнут двигаться со скоростью света. Он был мечтателем с широко раскрытыми глазами и, как каждый мечтатель, имел склонность частенько уклоняться от темы.

— Вы не понимаете, — сказал он Шильдеру. — Гравитационное излучение очень трудно перекрыть электромагнитными волнами. А модулированные гравитационные волны очень легко обнаружить. Развитые галактические цивилизации могли бы вступить в контакт именно на гравитационных волнах. Некоторые из них могли бы даже моделировать пульсары — изменяя вращение нейтронных звёзд. Кстати, именно из-за этого и провалился проект «Озз» — искали ведь сигналы только в электромагнитном спектре.

— Хорошо объясняете! — рассмеялся Шильдер. — Допустим, что ваши приятели пользуются нейтронными звёздами для пересылки информации. Но как это нас касается?

— Но, извините меня, а это? — Лир протянул ленту из регистратора, оторванную минуту назад. — Я считаю, что мы должны садиться только в том месте, где это было зарегистрировано.

— Но вы же знаете, что мы должны садиться в районе другого моря. Посадочный модуль уже готов и только ждёт отправки. Доктор Лир, мы потратили четыре дня на составление подробной карты этого моря. Он плоский. Имеет зелёно-бронзовую окраску. Через месяц, когда наступит весна, вы убедитесь, что это мхи и ни что иное.

Лир держал ленту перед собой, как щит.

— Сэр, прошу вас сделать ещё хотя бы один оборот.

Шильдер широко улыбнулся и благосклонно кивнул. Может, его убедили синусоиды на ленте, а может и нет. Возможно, он не хотел обижать Лира перед экипажем. Как бы там ни было, во время полёта над тем же местом было обнаружено маленькое круглое сооружение. А Лиров указатель масс снова начертил синусоиду.

Инопланетян не было. На протяжении нескольких первых месяцев мы каждую минуту ждали их возвращения. Аппаратура базы работала исправно и без ошибок, работала с таким совершенством, будто её хозяева вышли на минуту и вот-вот должны вернуться. Сама база походила на высокий, в два этажа противень, перевёрнутый вверх дном и окон не имела. Наполняющий её воздух был пригоден для дыхания и напоминал по составу земной на высоте около трёх миль, правда, кислорода было немного больше. Атмосфера Марса была более разреженной и ядовитой. Следовательно, они прилетели с какой-то другой планеты.

Стены выглядели грубыми, наклонялись вовнутрь и поддерживались внутренним давлением. Довольно низкий потолок тоже удерживался давлением воздуха. Внешне потолок, как и стены, казался сделанным из расплавленной марсианской пыли. Оборудование работало, осветители горели красным огнём, внутри поддерживалась постоянная температура в десять градусов Цельсия. Почти неделю мы не могли найти выключателей, скрытых за рифлёными плитками стен. Климатическая установка, пока мы не научились ею управлять, посылала нам порывистые ветры. Из того, что они оставили, мы могли делать выводы и обсуждать их.

Вероятнее всего, они прилетели с планеты немного меньшей, чем Земля, вращающейся на небольшом расстоянии вокруг красного карлика. Находясь настолько близко, чтобы получать достаточное количество тепла, их планета должна была купаться освещённым полушарием в красном свете и бешеных ветрах, рождающихся на границе дня и ночи. Им, очевидно, было неизвестно желание уединения. Единственными дверьми на базе были двери шлюза. Второй этаж отделялся от первого шестиугольной металлической решёткой, так что находящиеся сверху не были скрыты от взглядов пребывавших внизу. Спальня представляла собой натянутый от стены к стене пластмассовый мешок, наполненный ртутью. Все помещения были очень тесными и плотно заставленными аппаратурой и мебелью. Причём стояло всё это настолько близко друг к другу, что случись тревога, обитатели станции вынуждены были бы поотбивать себе колени и локти, буде таковые у них имелись. Потолки на обоих этажах нависали так низко, что вынуждали нас ходить пригнувшись. Инопланетники были ниже людей, но их лавки прекрасно нам подходили. Мыслили, однако, они, конечно, иначе — их психика не требовала большого жизненного пространства.

Жить на корабле уже опротивело, а существование на базе пришельцев вызывало постоянное чувство клаустрофобии. Иногда искры хватало, чтобы человек перестал собой владеть.

Двое из нас не смогли приспособиться к создавшейся ситуации.

Лир и Шильдер были словно выходцы с разных планет. Для Шильдера система была обязательной. Он не принимал во внимание никакие протесты. Именно Шильдер ввёл во время долгого перелёта многочасовые занятия гимнастикой и никому не позволял их пропускать. А мы даже и не пытались. Ну и отлично. Эти упражнения поддерживали в нас жизнь. Это была не та гимнастика, которой мы все занимаемся при нормальном тяготении чтобы размять кости. Спустя месяц пребывания на Марсе, Шильдер остался единственным, кто ходил по базе полностью одетым. Некоторые из нас объясняли это его гордостью и, может быть, были правы, но первым, кто расстался со своей рубашкой, был Лир. Шильдер очень аккуратно стирал свои вещи, выжимая их так, чтобы не осталось ни капли воды, а потом равномерно раскладывая их для просушки. На Земле привычки Эндрю Лира были не более, чем чертой характера. Он часто терял носки, предварительно их распоров. Чем-нибудь увлёкшись, он откладывал все свои бытовые дела на неопределённое время. Помоги боже хозяйке, убиравшей его кабинет! Он никогда не мог ничего найти. Он был гениален, но невыносим. Привычки его могли бы измениться только на виселице, где человек в мельчайших подробностях вспоминает проведённую жизнь. Отправка на Марс могла стать тем, на что он мог бы опереться. Жаль, потому что отсутствие систематичности и аккуратности в космосе может стоит жизни.

В скафандре не больно-то забудешь застегнуть ширинку!

Через месяц после посадки Шильдер поймал Лира именно на этом. «Ширинка» в вакуумном скафандре — это специальная трубка из мягкой резины, надеваемая на член. Трубка ведёт к пузырю, снабжённому пружинным зажимом. Чтобы воспользоваться приспособлением, нужно открыть зажим. После отправления нужды зажим закрывается и открывается наружная защёлка, через которую пузырь и опорожняется. Подобная конструкция существует и для женщин, но там применяется катетер, который для мужчин неприемлем. Скажу только, что конструкции ещё далеко до совершенства и что нужно ещё много работать, чтобы она стала более или менее надёжна. Нехорошо, когда половине человечества угрожает лишиться того, ради чего она существует.

Лир совершал долгую прогулку. Глазел на марсианский ландшафт — равнину под фиолетовым небом, над которой постоянно висела дымка оранжевой пыли. Лир нуждался в пространстве. Целый час он провозился с коммуникатором пришельцев в помещении, где потолок был слишком низок, а всё остальное грозило задеть его костлявые рёбра.

Возвращаясь с прогулки, он встретил выходившего Шильдера. Тот обратил внимание, что внешняя застёжка «ширинки» открыта. Лир пробыл снаружи несколько часов, и если бы он попробовал помочиться, его ждала бы мгновенная смерть.

Мы так и не узнали, о чём они говорили там, снаружи. Так или иначе, Лир ворвался в помещение базы, покраснев до ушей, бормоча что-то себе под нос. Он ни с кем не заговаривал. Психологи НАСА не должны были пускать их вместе на такую маленькую планету. Но должно быть, среди них нашёлся чересчур умный специалист. Пусть же это останется на его совести!

Конечно, рассматривались кандидатуры многих таких же знающих астрофизиков, как и Лир, но все они были намного старше. Шильдер же налетал в космосе тысячи часов и был одним из первых людей на Луне.

Среди всего остального, пришельцы оставили на станции работающий коммуникатор. Судя по огромным столбам-подпоркам, он дьявольски много весил. Это был огромный механизм, настолько большой, что строители базы, скорее всего, собрали сначала его, а потом уже начали возводить стены. Благодаря этому у Лира было около квадратного метра площади, где он мог свободно стоять, выпрямившись во весь рост.

Но даже он не знал, зачем коммуникатору находиться на втором этаже базы. Этот механизм мог посылать сигналы хоть вниз, сквозь всю планету. Лир убедился в этом, когда изучал его. Он передавал информацию при помощи азбуки Морзе на Детектор Массы на борту «Персиваля Ловелла», находившегося в это время по другую сторону Марса. Лир установил как-то Детектор Массы рядом с коммуникатором на хорошо закреплённой платформе, не боящейся вибрации. Детектор вычертил волны с настолько острыми вершинами, что некоторым из нас показалось, будто они чувствуют исходящее из механизма гравитационное излучение.

Лир был влюблён в этот аппарат.

Он не приходил обедать. А если приходил, то пожирал еду, словно оголодавший волк.

— Там внутри расположена тяжёлая точечная масса, — рассказывал он нам с набитым ртом через два месяца после посадки. — Эту массу заставляет вибрировать электромагнитное поле. Смотрите, — он выдавил из тюбика на стол приправу и начал рисовать пальцем, макая его в пасту. Головы сидящих повернулись в его сторону. — Возникающие гравитационные волны очень слабы, так как масса очень большая и амплитуда почти не отличается от нуля.

— Что это за точечная масса? — спросил кто-то из нас. — Нейтронная материя? Как в ядре звезды?

Лир покачал головой и запихал в рот следующий кусок хлеба.

— Нейтронное вещество такого размера было бы нестабильно. Я бы сказал, что это больше всего похоже на квантовую чёрную дыру. Хотя как измерить её массу, я не знаю.

— Квантовая чёрная дыра? — изумились мы.

Лир с довольной миной кивнул.

— Можно считать, что мне повезло. А ведь я был против полёта на Марс, считал, что на такие деньги можно исследовать целую кучу астероидов. — Он встал из-за стола, ударившись головой о потолок, отодвинул поднос и пошёл заниматься своими делами.

В тот самый день, как Лир оставил защёлку в своём скафандре открытой, Шильдер наложил на него взыскание. Лир ценил одиночество этих прогулок, вот они и кончились. Шильдер представил ему список людей, с которыми он мог выходить наружу — шесть человек, на которых Шильдер мог положиться. Разумеется, это были люди с высокой самодисциплиной, менее всех склонные симпатизировать образу жизни Лира. С таким же успехом он мог попросить самого Шильдера с ним прогуляться.

Поэтому он больше никуда не ходил. Теперь мы все хорошо знали, где он находится. Как-то я остановился под ним, наблюдая сквозь решётчатое перекрытие. Он закончил демонтаж защитной оболочки, покрывающей гравитационный генератор. То, что из-под него показалось, напоминало немного кусок компьютера, немного электромагнитную катушку, а квадратная таблица с кнопками могла бы быть инопланетной пишущей машинкой. Лир старался определить порядок подключений, не снимая изоляции с проводов, применяя для этого датчик магнитной индукции.

— Как дела? — спросил я.

— Так себе, — ответил он. — Очень мешает изоляция, а я боюсь её снимать. Трудно себе представить, какая огромная энергия течёт по этим проводам, так они хорошо экранированы. — Он улыбнулся мне сверху. — Хочешь, кое-что покажу?

Я с готовностью кивнул.

Он переключил что-то над тёмно-серой круглой панелью.

— Это микрофон. У меня ушло довольно много времени, чтобы его найти.

— Затем, отключив микрофон, он оторвал ленту с регистратора Детектора Массы и показал мне на ней плавные синусоиды. — Смотри, это звуки моего голоса, наложенные на гравитационные волны. Они не исчезнут, пока не достигнут края Вселенной.

— Лир, ты говорил в столовой о квантованных чёрных дырах. Что это всё-таки такое?

— Гм-м. Видишь ли, прежде всего это чёрная дыра.

— Ясно, — кивнул я. Лир нас просветил ещё во время полёта.

Когда не очень массивная звезда исчерпывает ядерное топливо, она сжимается, превращаясь в белого карлика. Звезда величиной с Солнце может сжаться до десяти миль в диаметре и будет состоять из плотно прижатых друг к другу нейтронов — самого плотного вещества во вселенной. Но гигантские звёзды меняются не совсем так. Когда такая звезда состарится, когда царящие у неё внутри давления газов и излучения делаются настолько слабыми, что удержать силы гравитации становится невозможно, звезда начинает проваливаться внутрь себя, пока гравитация не втиснет её в сферу Шварцшильда и она не исчезнет из нашей вселенной. Что происходит с ней дальше, нам неизвестно. Сфера Шварцшильда — это граница, сквозь которую не проходит ничто, даже свет. Звезда перестаёт существовать, но масса её превращается в дыру в пространстве, являющуюся, возможно, воротами в иную Вселенную. Чёрную дыру может оставить после себя только сжимающаяся звезда, — говорил нам Лир. Могут существовать даже целые чёрные галактики. И никакого другого способа образования чёрных дыр нет.

— Почему?

— В настоящее время считается, что только умирающие звёзды могут дать жизнь чёрным дырам, но вполне вероятно, что было время, когда чёрные дыры образовывались в нашем измерении и из других источников. Вполне возможно, что этот процесс происходил во время Большого Взрыва, давшего жизнь нашей вселенной. Силы, высвободившиеся во время взрыва, могли в некоторых областях втиснуть материю в сферу Шварцшильда. То, что после этого остаётся, и называется квантованными чёрными дырами.

И тут я услышал у себя за спиной характерный смешок капитана Шильдера. От Лира его заслонял угол коммуникатора, а я не услышал, как он подошёл.

— Нельзя ли поконкретней? — спросил, усмехаясь, Шильдер. — Какие они по размерам, эти ваши чёрные дыры? В руку её можно взять, Лир?

— В ней можно пропасть, — ответил Лир.

— Чёрная дыра с массой Земли имела бы в диаметре один дюйм.

— Нет, я говорю о дырах с массой 10 в пятнадцатой степени грамм, как та, что вполне может находиться в центре Солнца… — начал было астрофизик.

— Э… э… э… — капитан задёргался в припадке смеха.

Лир старался, как мог. Он не любил, когда над ним потешались, но не знал, как с этим покончить.

— Взять дыру с массой 10 в семнадцатой степени грамм и диаметром в 10 в минус четырнадцатой степени дюймов, — пояснил он. — В неё бы вошло всего несколько атомов.

— Да? Ну, вот и хорошо. По крайней мере, знаешь, где её искать. Осталось за ней только сбегать. Ну так как? — Шильдер вопросительно посмотрел на учёного.

Лир, пытаясь не уронить достоинства, кивнул.

— Квантованные чёрные дыры могут находиться на астероидах. Небольшой астероид легко может притянуть квантованную чёрную дыру.

— Вот теперь мне всё ясно! — осклабился капитан.

— Да. Нам нужно только исследовать астероиды Детектором Массы. Если масса хоть одного астероида окажется больше расчётной, то, отбуксировав его в сторону, мы обнаружим оставшуюся на его месте чёрную дыру.

— Нужно иметь очень маленькие глазки, чтобы разглядеть такую дырочку, мой мальчик, — потешался Шильдер. — И что бы ты с ней делал?

— Её можно использовать для передачи на гравитационных волнах. Думаю, что здесь, — Лир похлопал по коммуникатору, — как раз находится одна такая.

— Ясно, — протянул Шильдер и отошёл, посмеиваясь.

Через неделю никто на базе не называл Лира иначе, как Дырявый. Подразумевалось, что вместо головы у него чёрная дыра.

Это было не особенно смешно, особенно, когда сам Лир узнал об этом. Велико разнообразие Вселенной… но в устах Шильдера рассказ Лира о чёрной дыре в шкатулке звучал весело и язвительно.

Прошу вас понять правильно: Шильдер понимал всё, о чём говорил астрофизик. Он отнюдь не был таким придурком, какого перед ним разыгрывал, просто-напросто он считал Лира чудаком. Остальные члены экипажа не могли себе позволить издеваться над ним, не отдавая себе отчёта в том, чем он занимается.

Тем временем работа подвигалась вперёд.

Поблизости от базы были обнаружены озёра марсианской пыли, этого похожего на жидкость вещества, липкого, как масло, глубиной по колено. Бродить по этим озёрцам было безопасно, но тяжело и мы избегали этого. В один из дней Брас бродил по ближайшему озерцу и вдруг начал шарить в пыли руками, пытаясь что-то схватить. Как он потом рассказывал, ему показалось, будто его что-то коснулось. Через минуту он вышел на берег с каким-то предметом, похожим на пластиковый мешок.

Пришельцы устроили там нечто вроде помойной ямы.

Анализ найденных материалов не дал ничего. Они были практически неуничтожаемы. Мы, правда, узнали немного об организме инопланетников, обнаружив остатки их пищи. В этих мешках находилось немало химических составляющих протоплазмы, но наш биохимик Аровей не обнаружил там следов ДНК.

— Ничего удивительного, — заметил он. — Должны существовать и другие гигантские органические молекулы, служащие для генетического кодирования.

Пришельцы оставили после себя тонны записей. Мы не могли расшифровать их азбуку, но со всем вниманием относились к фотографиям и рисункам.

Многое на них было нам знакомо.

Пришельцы исследовали Землю во время первого ледникового периода. Как жаль, что ни один из нас не был антропологом. Мы даже не знали, что самое ценное из всех материалов по нашей планете. Всё, что смогли, мы пересняли и отправили на борт корабля.

Одно стало ясно: пришельцы покинули базу очень давно, оставив её на ходу, со включённым коммуникатором, рассылающим гравитационные волны во все стороны.

Для кого? Для нас? Или для кого-то другого?

Имелась альтернатива: что база была выключена лет так тысяч шестьдесят, а потом включилась, как только заметила наш корабль, приближающийся к Марсу. Но Лир в это не верил.

— Если бы коммуникатор был выключен, то в нём бы не было этой точечной массы, — говорил он. — Чтобы её удержать, электромагнитное поле должно действовать непрерывно. Эта масса меньше атома, она бы упала, пронизав всю планету насквозь.

Значит, все системы базы вот уже неисчислимые годы работают безотказно! Что же это могло значить? Мы проследили ход кабелей и убедились, что блок питания находится под базой, под несколькими ярдами марсианской поверхности. Дальше этих исследований дело не пошло. Нам очень не хотелось перерезать хотя бы один силовой кабель.

Источник энергии, вероятнее всего, был геотермального типа — глубокая шахта, достигающая ядра планеты. Может быть, пришельцы пробили её для извлечения проб? А потом использовали, как генератор энергии, работающий на разнице температур между ядром и поверхностью.

Лир некоторое время занимался исследованием путей, по которым двигалась энергия внутри коммуникатора. Он раскрыл способ образования несущей волны. Сейчас масса, если только там была какая-то масса, находилась в покое. Детектор вместо синусоиды с острыми вершинами чертил ровную линию.

Мы не готовы были пользоваться этим богатством. Наше снаряжение было рассчитано на исследование Марса, а не цивилизации из иной звёздной системы. Но Лир был исключением. Он плавал в своей стихии и лишь одно отравляло ему счастье.

Я услышал голоса, а через миг увидал их.

Кричал Лир.

Шильдер молчал. Через некоторое время он заговорил, заговорил достаточно громко, но не закричал. В его голосе сквозила неприкрытая насмешка. Он стоял, уперев руки в бёдра и, задрав вверх голову, глядел на Лира, оскалив белые зубы.

Они как раз закончили разговор. Мгновение оба не двигались. Потом Лир что-то буркнул, обернувшись к коммуникатору и нажал одну из клавиш на том, что могло быть пишущей машинкой пришельцев.

На лице Шильдера появилось удивление. Он провёл рукой по правому бедру и поднёс к лицу окровавленную ладонь. Несколько секунд он её с недоумением разглядывал, потом посмотрел вверх, на Лира, хотел, видимо, его о чём-то спросить, но вместо этого медленно осел на пол. Я подбежал к нему, опустил на нём брюки и перевязал платком кровоточащую рану. Она была небольшая, но тело над ней выглядело как бы разрезанным. Я наклонился к нему, так как Шильдер пытался что-то сказать. Глаза его были широко открыты. Он закашлялся и на губах у него выступила кровавая пена.

Как мы могли ему помочь, понятия не имея, что случилось? На правом плече пострадавшего проступила кровь и, разорвав рубашку, мы обнаружили там крохотную дырочку.

Прибежал врач, но было уже поздно. Шильдер умер. Вскрытие показало, что раны на бедре и плече соединены тонким сквозным каналом, проходящим сквозь лёгкое, желудок и кишечник, а также берцовую кость. Я бросился к коммуникатору и, ползая под ним по полу, нашёл то, что искал — маленькое отверстие, забившееся пылью.

— Я совершил ошибку, — ответил на наши вопросы Лир. — Мне не следовало даже трогать ту машинку. Это пульт управления электромагнитным полем, удерживавшем на месте эту массу. Как только поле исчезло, она просто-напросто упала. А капитан случайно оказался на её пути. Она прошла сквозь него навылет, не задержавшись ни на мгновение. Допустим, что её масса была 10 в четырнадцатой степени грамм, отсюда следует, что её диаметр может быть равен одной миллионной ангстрема, что немного меньше диаметра атома. Сама по себе квантованная чёрная дырочка не могла причинить много неприятностей. Всё дело в силах тяготения, вызванных её движением.

Ничего удивительного нет в том, что убийца нашёл жертву!

— Убийство? — Лир пожал плечами. — Шильдер, да и вы все не верили, что там чёрная дыра. — Он засмеялся. — Можете вы себе представить, что это был бы за процесс? Представьте себе прокурора, пытающегося объяснить присяжным, что такое квантованная чёрная дыра. Потом он должен будет объяснить, для чего она, и что она свободно может пронзить всю толщу Марса! И потом, наконец, ему придётся растолковать, как это что-то, меньшее, чем атом, могло причинить этакие неприятности!

Неужели Лир не понимал, как это опасно? Разве он не знал, с какой огромной массой имеет дело? — спрашивали мы его.

Но астрофизик только разводил руками.

— Господа, — говорил он. — Тут в дело вступает больше переменных, чем одна только масса. К примеру, напряжение поля. Можно было бы оценить массу дыры, исходя из силы, необходимой для удержания её внутри коммуникатора, но кто из вас склонен допустить, что пришельцы калибровали свои шкалы в метрической системе?

Должны же быть какие-то предохранители на случай отключения поля? — спрашивали мы его.

Лир только разводил руками и говорил, что, видимо, он их нечаянно отключил.

— Наверное, это произошло случайно, — повторял он, манипулируя клавишами коммуникатора. — Может быть, нам удастся вернуть её назад?

Но ничего сделать не удалось. Это происшествие оказалось необратимым. Нельзя было надеяться на присяжных, которых прокурору наверняка не убедить. Ведь говорить об истинных причинах случившегося было бы просто смешно.

Я бы мог повторить последние слова Шильдера, если бы меня попросили, но мог и не говорить…

В конце концов я только сказал Лиру:

— Всё к чёрту! Нам не выйти целыми из этой аферы. Кстати, что же ты теперь будешь исследовать? Единственная чёрная дыра во вселенной, и ты её потерял!

Лир нахмурился.

— Ты прав, но только отчасти. Я уже узнал о ней всё, что хотел. Я замерил колебания, пока она была ещё там, потом измерил массу всего прибора Детектором Массы. Теперь, когда её уже нет, я легко могу определить её массу, замерив массу пустого коммуникатора. И сейчас уже можно, раскрав аппарат, посмотреть, что там находится внутри, узнать, как ею, этой дырой, управляли. Проклятье, как бы мне хотелось снова стать шестилетним мальчишкой!

— Что такое? Зачем?

— Понимаешь ли… Мне не хватает времени, чтобы увидеть все последствия этого поступка. Математика не самый лучший инструмент для этого. Через несколько лет между Землёй и Юпитером образуется чёрная дыра. Она будет большой и её не составит труда исследовать. Я думаю, это может произойти лет через сорок.

Когда я понял, о чём он говорит, то не знал, смеяться мне или плакать.

— Лир, но она такая маленькая!

— Вспомни, что она поглощает всё, что к ней приблизится. Ядро здесь, электрон там… она не ждёт, пока атомы сами упадут в неё. Гравитация, излучаемая ею, огромна и она мечется внутри планеты, каждый раз пронзая её ядро и поглощая материю. Чем больше она сожрёт, тем больше становится. С течением времени её масса всё растёт. В конце концов она поглотит Марс. И будет иметь к тому времени диаметр чуть меньше миллиметра. Этого будет достаточно, чтобы подробно её исследовать.

— А это не может произойти на протяжении тринадцати месяцев?

— До нашего отлёта? Гм-м… — взгляд Лира стал рассеянным. — Не знаю. Я должен буду над этим ещё подумать. Математика для этого не самый лучший инструмент…

Игрушка

Дети играли в Шестернего Владыку, перепрыгивая с точки на точку по начерченному на песке шестиугольнику, когда зонд пронизал атмосферу у них над головами. Они могли ощутить его, так как он быстро нагревался, войдя в атмосферу, но ни один из них нс взглянул вверх.

Секунду спустя заработали тормозные ракеты.

Ласковый дождь инфракрасного излучения пролился на лимонитовые пески. На сотнях квадратных миль оранжевой марсианской пустыни далеко разбросанные кустики чёрной травы развернули свои листья, чтобы уловить и сохранить теплоту. У неподвижных существ, затаившихся в песке, высовывались и разворачивались веерообразные стяжки.

Дети ничего не заметили, но уши у них зашевелились. Эти уши воспринимали скорее теплоту, чем звук; пока дети не вслушивались в какой-нибудь источник тепла, уши у них оставались свёрнутыми, как серебристые цветы, и прижимались к голове. Теперь они разворачивались, как цветы с чёрной серединкой, подёргиваясь, поворачиваясь, ища. Они повернулись и увидели… яркую белую точку высоко на востоке, медленно опускающуюся.

Дети переговаривались кодированными тепловыми импульсами, открывая и закрывая рты, ведущие в тёплое нутро.

— Эй!

— Что это такое?

— Давайте посмотрим!

Они прыжками помчались по лимонитовому песку, забыв о своей игре, смеясь, спеша навстречу тому, что падало с неба.

Оно уже упало, когда они подбежали, и было ещё очень горячим. Он был большой, величиной с хижину, тёмный цилиндр с округлой крышкой сверху и большим горячим ртом внизу. Покрывавший его чёрно-белый шахматный рисунок придавал ему вид огромной игрушки. Он покоился на трёх широко расставленных металлических опорах, закапчивавшихся внизу большими плоскими ступеньками.

Дети начали прикасаться к металлической оболочке, поглощая теплоту и пульсируя от удовольствия.

Зонд задрожал. Движение внутри. Дети отскочили, переглядываясь; каждый готов был броситься наутёк, если побежит другой, но никто не хотел быть первым. И вдруг бежать стало поздно. Одна изогнутая стенка у зонда отделилась и стукнула, упав на песок.

Один из ребят выполз из-под неё, потирая плечо и пыша теплом изо рта, этих слов он ещё не должен был бы знать. Ссадина у него коротко дымилась паром, потом края у неё сомкнулись.

Маленькое, ярко-белое солнце почти на полпути к закату отбросило в отверстие зонда густую, чёрную тень. В тени что-то задвигалось.

Дети испуганно ждали.

АБЛ задержался в отверстии, потом выкатился, пользуясь откинувшейся пластиной как аппарелью. АБЛ был нагромождением пластиковых и металлических деталей на низкой платформе, подвешенной между шестью почти шаровидными колёсами. Достигнув песка, он остановился словно в нерешимости, потом осторожно выкатился на поверхность Марса, нащупывая свой путь.

Тот, кто ушибся, подскочил и хотел удержать движущийся предмет. АБЛ тотчас же остановился. Ребёнок отпрянул.

Вдруг среди них возник кто-то из взрослых.

— ЧТО ВЫ ДЕЛАЕТЕ? — спросил он.

— Ничего, — ответил один.

— Просто играем, — добавил другой.

— ХОРОШО, НО БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ. — Взрослый казался двойником любого из ребят. Нёбо у него было горячей, чем у них, но повелительность тона зависела не только от громкости. — КТО-ТО ПОТРАТИЛ МНОГО ТРУДА, ЧТОБЫ ПОСТРОИТЬ ВОТ ЭТО.

— Да, конечно.

Дети столпились вокруг, несколько оробев. Автоматическая Биолаборатория. Они смотрели, как открывается дверца в стенке цилиндрического корпуса, составляющего верхнюю часть АБЛ. Что-то выстрелило, и высоко в воздух взвился кабель с грузиком.

— Оно чуть не ударило меня!

— Так тебе и надо.

Кабель, облепленный пылью и песком, пополз обратно в дверцу. Один из ребят лизнул его и заметил, что он покрыт чем-то липким и безвкусным.

Двое вскарабкались на медленно движущуюся платформу, потом на цилиндр. Они стояли и махали руками, осторожно балансируя на плоских треугольных ступенях. АБЛ свернул к кустику чёрной травы, и оба скатились на песок, но один вскочил и побежал, чтобы снова вскарабкаться.

Взрослый недоверчиво следил за происходящим.

Рядом с ним возник ещё один.

— ТЫ ОПОЗДАЛ. МЫ ДОЛЖНЫ СОБРАТЬСЯ У КСАТ БНОРНЕН. ТЫ ЗАБЫЛ?

— ЗАБЫЛ. ДЕТИ НАШЛИ ЧТО-ТО ИНТЕРЕСНОЕ.

— НУ ТАК ЧТО ЖЕ?

— ОНО БЕРЁТ ОБРАЗЦЫ ПЕСКОВ И, КАЖЕТСЯ, ХОЧЕТ СОБРАТЬ СПОРЫ. ТЕПЕРЬ ОНО ЗАИНТЕРЕСОВАЛОСЬ ТРАВОЙ. ИНТЕРЕСНО, НАСКОЛЬКО ТОЧНЫ У НЕГО ПРИБОРЫ.

— БУДЬ ОНО РАЗУМНЫМ, ОНО ЗАИНТЕРЕСОВАЛОСЬ БЫ ДЕТЬМИ.

— ВОЗМОЖНО.

АБЛ остановился. Из ящика впереди высунулась телескопическая рука, начала медленно сканировать местность начиная с возвышенности на северо-восточном горизонте, пока не обратилась к оранжевой пустыне прямо позади. Сейчас она смотрела прямо на взобравшегося ребёнка. Ребёнок хлопал ушами, делал гримасы, выкрикивал бессмысленные слова и высовывал к линзе длинный язык.

— ИНТЕРЕСНО, КТО ЕГО ПОСЛАЛ?

— ЗЕМЛЯ, ДОЛЖНО БЫТЬ. ВЗГЛЯНИ НА ЭТОТ СИЛИКАТНЫЙ ДИСК В КАМЕРЕ, ОН ПРОЗРАЧЕН ДЛЯ СВЕТОВЫХ ЧАСТОТ, ДЛЯ КОТОРЫХ, ВСЕГО ВЕРОЯТНЕЕ, ПРОНИЦАЕМА ПЛОТНАЯ АТМОСФЕРА ЭТОЙ ПЛАНЕТЫ.

— СОГЛАСЕН.

Выброс повторился, попал в чёрную траву, и кабель начал уходить обратно. Поднялась прозрачная крышка другого ящика. Ребёнок заглянул внутрь, а остальные восхищённо смотрели снизу.

Один из взрослых крикнул:

— ВЕРНИСЬ, ТЫ, НАВЕРХУ!

Ребёнок обернулся и помахал ему ушами. В этот момент АБЛ у самого его уха выстрелил тонким рубиновым лучом. На мгновение луч повис в тёмно-красном небе, как бесконечно длинная неоновая трубка.

Ребёнок скатился на песок и спасся бегством.

— ЗЕМЛЯ НЕ В ЭТОМ НАПРАВЛЕНИИ, — заметил взрослый.

— НО ЛУЧ НАВЕРНЯКА БЫЛ ИЗВЕСТИЕМ. МОЖЕТ БЫТЬ, ЧТО-ТО ЕСТЬ НА ОРБИТЕ?

Они долго всматривались в небо, пока глаза у них не настроились.

— НА ВНУТРЕННЕЙ ЛУНЕ, ТЫ ВИДИШЬ?

— ДА. ДОВОЛЬНО БОЛЬШОЙ. А ЧТО ЭТО ЗА КРОШКА ДВИЖЕТСЯ ВОКРУГ НАС? ЭТО НЕ АВТОМАТИЧЕСКИЙ ЗОНД, А КОРАБЛЬ. КАЖЕТСЯ, У НАС СКОРО БУДУТ ГОСТИ.

— НАМ ДАВНО УЖЕ НАДО БЫЛО УВЕДОМИТЬ ИХ О СЕБЕ. ХВАТИЛО БЫ И БОЛЬШОГО ЛАЗЕРА НА РАДИОЧАСТОТАХ.

— А ПОЧЕМУ ВСЁ ДОЛЖНЫ ДЕЛАТЬ МЫ, КОГДА У НИХ ЕСТЬ И МЕТАЛЛЫ, И СОЛНЕЧНЫЙ СВЕТ, И ВСЁ ОСТАЛЬНОЕ?

Покончив с пучком травы, АБЛ двинулся с места и покатился к тёмной черте полуразрушенного кольцевого вала. Дети толпой кинулись за ним. АБЛ снова выбросил липкое щупальце, а когда оно упало, снова начал сматывать его. Один из ребят схватил щупальце, потянул к себе, АБЛ и марсианин затеяли что-то вроде игры в канат, и она кончилась тем, что щупальце лопнуло. Кто-то другой сунул палец внутрь и вытащил его липким. Не успел палец обсохнуть, как ребёнок сунул его в рот, испустил радостный импульс и запустил в отверстие язык, в бульон, предназначенный для гипотетических марсианских бактерий.

— ПЕРЕСТАНЬ! ЭТО НЕ ТВОЁ!

Взрослого никто не услышал. Ребёнок не хотел расстаться с бульоном и бежал рядом с планетоходом, не отставая. Остальные обнаружили, что если встать на пути машины, то она сворачивает в сторону, обходя препятствие.

— БЫТЬ МОЖЕТ, ЧУЖАКИ ВЕРНУТСЯ ТЕПЕРЬ ДОМОЙ, ДОВОЛЬСТВУЯСЬ СОБРАННОЙ ИНФОРМАЦИЕЙ? — заметил один из взрослых.

— ВЗДОР! КАМЕРЫ ВИДЕЛИ ДЕТЕЙ. ТЕПЕРЬ ОНИ ЗНАЮТ, ЧТО МЫ СУЩЕСТВУЕМ.

— СТАНУТ ЛИ ОНИ РИСКОВАТЬ ЖИЗНЬЮ И ВЫСАЖИВАТЬСЯ ЗДЕСЬ ТОЛЬКО ПОТОМУ, ЧТО УВИДЕЛИ ДИТХТУ? ДИТХТА — НЕКРАСИВЫЙ РЕБЁНОК ДАЖЕ НА МОЙ ВЗГЛЯД, ХОТЯ ВОЗМОЖНО. ЧТО Я ЕГО ОТЕЦ.

— СМОТРИ-КА, ЧТО ОНИ ДЕЛАЮТ ТЕПЕРЬ!

Бегая справа и слева от планетохода, устраивая движущиеся «препятствия», дети направляли его к обрыву. Один из ребят всё ещё сидел у него на верхушке и колотил пятками но металлическим бокам, делая вид, будто подгоняет чудовище.

— НУЖНО ОСТАНОВИТЬ ИХ. ОНИ РАЗОБЬЮТ ЕГО.

— ДА… А ТЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ОЖИДАЕШЬ, ЧТО ЧУЖАКИ ПРИШЛЮТ ТЕПЕРЬ КОРАБЛЬ С ЭКИПАЖЕМ?

— ЭТО БЫЛО БЫ ТОЛЬКО ЛОГИЧНО.

— ЧТО Ж… БУДЕМ НАДЕЯТЬСЯ, ЧТО ЕГО-ТО РЕБЯТИШКИ НЕ ЗАХВАТЯТ.

Перевод: З. Бобырь

От сингулярностей я нервничаю

Возвращение домой. Бескрайняя межзвёздная пустота вернула меня в исходную точку — вот она, прямо подо мной, на крыше «Иглы Рэнда». Триста этажей стеклянных окон отражают мне в лицо пламя заката, аэротакси плавно скользит к посадочной площадке.

Возвращение домой. Сейчас мне полагается ощущать тепло и безопасность. Но я их не испытываю.

По широкой лестнице из чёрного мрамора я спускаюсь в вестибюль.

— Привет, Эмилио, — здороваюсь я с охранником.

— Добрый вечер, мистер Кокс, — улыбается он и ждёт, пока я отопру дверь лифта — своего ключа у него нет, — потом придерживает её для меня. Ничего необычного он не замечает.

Ключ от квартиры я держу наготове. А что, если у него гости? Глупости. У меня в тот вечер не было гостей.

Двенадцать этажей вниз. Я становлюсь напротив глазка и нажимаю кнопку звонка.

— Кто это? — спрашивает знакомый голос.

— Ты меня видишь?

— Да.

Я улыбаюсь. Мускулы лица напрягаются, дыхание учащается.

— Тогда кто же я?

Пауза.

— Жаль, не могу сравнить отпечатки наших сетчаток.

— Они совпадут, Джордж. Я — это ты.

— Да, конечно.

Он сомневается, но я на него не в обиде.

— Я — это ты. И у меня есть ключ от своей квартиры. Доказать?

— Валяй.

Я открываю дверь и захожу. Шок воспоминания бьёт меня в солнечное сплетение. Столы, стулья, любимое кресло, диван с еле заметным пятнышком после пролитого коктейля. Оригинал Эдди Джонса. Галлонная бутылка бренди в баре. Двадцать шесть лет в космосе, и почти всё время в анабиозе, но это уже позади. Я дома.

Здесь всё на месте вплоть до жильца, Джорджа Кокса, который держится от меня подальше, не желая рисковать. В руке у него огромный складной нож, чьё гравированное лезвие похоже на широкий серебряный лист.

— Могу сказать, откуда у тебя этот нож.

— Многие мои друзья тоже это знают, — отвечает он, всё ещё напряжённый.

— Я и не ожидал, что ты мне сразу поверишь. Помнишь, Джордж, когда тебе было… лет восемнадцать? Ты ещё только собирался поступить в Калифорнийский технологический, и однажды вечером тебе стало очень одиноко, и так захотелось переспать с кем-нибудь, что ты позвонил девушке, с которой до этого виделся лишь раз, на дне рождения у Гленды. Пухленькая такая, и очень сексуальная на вид. Ты позвонил ей, но нарвался на её родителей. И ты так разнервничался и завёлся, что…

— Заткнись. Ладно, вспомнил. Как её звали?

Я не смог вспомнить её имя, о чём и сказал ему.

— Снова правильно, — подтвердил он.

— Вот и хорошо. Помнишь тот закат в Канзасе, когда всё небо было словно разрезано пополам фиолетовым лучом? Он тянулся почти до горизонта на востоке.

— Да. Просто невероятное зрелище. Никогда в жизни больше такого не видел. — Он задумался, потом сложил нож и бросил его в выдвижной ящик стола. — Ты — это я. Выпить хочешь?

— А ты как думаешь? Смешать?

— Я сам.

Смешивать коктейль я предоставил ему — не хочу задевать его территориальный инстинкт. Джордж взялся за «морской грог», и я счёл это за комплимент — значит, по его мнению, сегодня особый повод, заслуживающий подобных усилий. Что-то не припоминаю этой подробности о том вечере, когда я был им. Пока он работал, я обрезал соломинки, и он бросил на меня быстрый взгляд. Никто другой не мог знать, что мы любим пить грог именно так.

— Ты — это я, — повторил он, когда мы уселись в кресла и приняли немного животворной жидкости. — Но каким образом?

— Чёрная дыра. Бауэрхаус-четыре.

— А-а. — Он этого ожидал. — Значит, я вернулся. А ведь меня ещё даже не выбрали пилотом.

— Выберут.

Он глотнул из стакана и помолчал.

— Чёрные дыры, — сказал я. — Сингулярности. Звёзды, сжавшиеся в точку. Общая теория относительности предсказала их более ста лет назад. Первую чёрную дыру обнаружили в 1972 году в созвездии Лебедя, она обращается вокруг звезды класса «жёлтый гигант». Но Бауэрхаус-четыре намного ближе.

Он кивнул. Он уже слышал это пару недель назад — по собственному времени, — когда сам доктор Курт Бауэрхаус прибыл прочитать лекцию в Космический учебный центр.

— Но даже доктор Бауэрхаус, — сказал я, — не захотел говорить о том, что происходит внутри шварцшильдовского радиуса чёрной дыры. Людей вроде Бауэрхауса сингулярности раздражают.

— Не сами чёрные дыры, а перемещения во времени.

— Вряд ли. Позабудь о путешествиях во времени и взгляни на чёрную дыру. Её масса настолько велика, что после коллапса звезда сжимается в точку. Даже свет претерпевает красное смещение до нуля, если вырывается наружу. Ты можешь представить такое?

— Всё это есть в уравнениях, — пожимает он плечами. — Так сказал Бауэрхаус. Относительность выглядит странно с точки зрения здравого смысла, но любые эксперименты её подтверждают.

— Возможно, чёрная дыра есть проход в другую вселенную или в иную часть нашей. Это тоже есть в уравнениях. И можно рассчитать траекторию движения вокруг вращающейся чёрной дыры, которая выведет тебя в точку старта даже без прохода через сингулярность. Звучит достаточно безобидно, пока не начинаешь соображать, что речь идёт о «точках событий» — точках в пространстве-времени.

Он поднял стакан:

— Твоё здоровье!

— Правильно. — Я поднял свой. — Я вернулся раньше, чем улетел с Земли. И астрофизики охотнее поверят не в это, а в то, что дыра в самой теории. Сингулярности заставляют их нервничать.

— А путешествия во времени заставляют нервничать меня.

— Можешь убедиться сам. — Я постучал себя в грудь. — Это безопасно.

Сейчас он явно не нервничал. Мы сидели расслабившись, потягивали из стаканов. Давно, очень давно я не пробовал холодный, коричневый, сладкий и крепкий «морской грог».

— Ты ведь знаешь, по программе я должен только облететь дыру. И сбросить зонды.

— Знаю. Но в автопилот «Улисса» заложена команда послать один из зондов в круговое путешествие — внутрь шварцшильдовского радиуса и обратно в исходную точку события. Тебе надо лишь направить по этой траектории сам «Улисс», а не его зонд. Ошибиться невозможно. Ты вернёшься в прошлое примерно на двадцать шесть лет, и сможешь добраться до Луны на шесть месяцев раньше старта.

— До Луны? — Он поёрзал в кресле. — А не на орбиту Земли?

— Пока рано. Я спрятал звездолёт на обратной стороне Луны. От этого места я на реактивной платформе добрался до окрестностей кратера Лей, и спрятал там платформу. В Майами я прилетел на туристском шаттле. Через год я вернусь на Луну, подниму с неё «Улисса» и вернусь на Землю под приветственные крики встречающих.

— Через шесть месяцев после старта. И это докажет всем, что ты прошёл через шварцшильдовский радиус. Ведь до Бауэрхаус-четыре одиннадцать световых лет.

— Тебе никто не мешает принять собственное решение…

— Чёрта с два. Ведь ты — это я, и ты уже принял решение!

— У меня есть год, чтобы передумать. Но взгляни на проблему иначе. NASA имеет право знать, что чёрные дыры можно использовать подобным образом. Ведь поездку оплатили они. К тому же, что они смогут со мной сделать?

— Верно…

— И будь я проклят, если стану прятаться двадцать шесть лет.

— Правильно. — Он кивает. — Джж-жордж… — Он запинается, называя моё имя. — А какой во всём этом смысл?

Думаю, он уже и сам догадался.

— Акции. К счастью, ты уже играешь понемногу на бирже. Я запомнил, что случится с акциями нескольких компаний в ближайшие шесть месяцев. Так что через полгода мы станем миллионерами. Затем мы снова просмотрим пачку газет, но на этот раз запоминать будешь ты.

— А зачем? — улыбается он. — У нас и так будут деньги.

— Надеюсь, ты выпустишь в игру меня, — говорю я немного напряжённо.

Он кивает, и это меня немного успокаивает. Но из нас двоих я наиболее уязвим. Если он сделает лишь одну ошибку в программе, если Машинка Времени напечатает на сей раз новый рассказ, именно я исчезну, словно облачко дыма. Или нет? Парадоксы — штука совсем новая, и нам приходится догадываться о том, как они работают.

* * *

С Луны я вернулся под вымышленным именем Ч. Кретмастер. Под этим же именем я снял квартиру на противоположном конце города, подальше от более молодого Джорджа Кокса. Не хочу излишне раздражать его своим присутствием.

А себя я определённо раздражал — прежде, когда был им. Я опасался, что старший Джордж Кокс начнёт распоряжаться моей жизнью. Он не сделал этого — и всё же сделал. Само его существование ограничивало мою свободу не хуже тюремных решёток. И ограничивало выбор поступков. Когда дорога жизни подходила к развилке, я вынужден сворачивать сюда; все остальные пути для меня закрыты.

Сейчас через всё это проходит он. Я стараюсь не путаться у него под ногами.

Но и я до сих пор тоже прохожу через это же. Ныне я стал старшим Джорджем Коксом, но мне от этого не легче. Моя жизнь распланирована до мельчайших деталей. И свобода выбора — иллюзия свободы выбора — не вернётся ко мне раньше, чем «Улисс» не исчезнет среди звёзд. Такого я не ожидал.

В последующие пять месяцев мы встречаемся редко. Джордж, Фрэнк Кьюри и Йоки Ли почти не вылезают из тренажёров. Я живу на его зарплату, но нас это не волнует, потому что стоимость наших акций непрерывно растёт. Все операции с ними от нашего имени произвожу я. У него на это нет времени.

Это напоминает игру в покер краплёными картами. Вины я не испытываю, лишь лёгкое возбуждение. Акции перемещаются туда, куда я им приказываю — или наоборот. В прошлый раз я всё удивлялся, почему деньги не могут копиться быстрее. Теперь, занимаясь биржевыми играми сам, я это понял. Просто существует предел скорости перемещения денег, даже когда точно знаешь, куда их следует переместить.

— Мне жаль Йоки и Фрэнка, — сказал он мне. — Они работают очень упорно, как и я, да только напрасно.

— Считай, что это им предназначено судьбой, — посоветовал я. Жаль, что мне в голову не пришёл ответ получше. Я вспомнил, как они были разочарованы, и как храбро старались утаить разочарование.

Все три пилота провели два месяца на борту «Улисса». Корабль уже готов, и лишь пилоты-кандидаты не завершили подготовку. Ночью я могу разглядеть звездолёт не небе, где он осколочком света медленно проползает среди звёзд.

И я вспоминаю:

Мимо планет, затем через пояс комет. Потом месяцы возни с силовыми полями, когда я настраивал их так, чтобы поток межзвёздного водорода попадал в термоядерные двигатели. И, наконец, я оказался в чистом пространстве и залез в анабиозную капсулу.

Пробуждение на середине пути, изумлённый взгляд на изменившийся рисунок созвездий. Звёзды по курсу полыхают беловатой голубизной, а за кормой тускло светятся красным. Хитроумная перенастройка силовых полей — теперь они должны направлять термоядерный выхлоп вперёд.

Второе пробуждение. Звёзды уже выглядят нормально. Включаю индикатор курсовой массы, ищу Бауэрхаус-четыре. Есть! Направляю в эту точку телескоп и… ничего.

Сбрасываю первый и второй зонды — в эргосферу, эллиптическую область вращения вокруг радиуса Шварцшильда. Размер эргосферы скажет мне, какую часть спи́на звёзды чёрная дыра захватила себе, и я узнаю координаты пути через сингулярность.

Первый зонд перед исчезновением стал делать несколько сотен оборотов в секунду вокруг чёрной дыры. Второй пошёл по той же траектории, включил двигатели чуть-чуть не дойдя до радиуса Шварцшильда и умчался прочь лишь немного медленнее скорости света.

Помню, как рассчитывал курс для третьего зонда.

И как направил по нему корабль.

Неужели я и в самом деле собираюсь сделать эту глупость?

Чёрт возьми, да я её уже сделал.

Помню, как стали размываться звёзды вблизи той пустой Точки. Одна из звёзд прошла прямо за ней и на мгновение превратилась в кольцо света. Миновав радиус Шварцшильда, я не ощутил никакого толчка, только постепенно нарастающее давление приливной силы, но всё же каким-то образом понял, что покинул нашу вселенную.

Наконец-то свободен. Свободен от старшего Джорджа Кокса.

* * *

— Мы уже пять месяцев перебрасываем деньги, — сказал я ему, когда он вернулся, — и перевалили за миллион. Как, нравится быть миллионером?

— Ещё бы.

Он торжествующе улыбается, просматривая учётные книги, но когда поворачивается ко мне, его улыбка становится немного натянутой. Он ещё не привык ко мне.

— Прекрасно. Теперь дело за тобой. — Я вручаю ему стопку газет. — Запомни курс этих акций.

— Что, всех?

— Нет, лишь тех, что будут подниматься, и когда именно. Но я не стал ничего помечать, Джордж. Ты сам должен будешь найти их, отметить, а потом запомнить.

— У тебя больше свободного времени, чем у меня, — ворчит он, совсем как однажды ворчал я.

— Слушай, по-моему, мы и так успели перемешать причины и следствия. И у меня появилось кошмарное предчувствие, что если мы ещё хоть немного поиграемся с законами природы, я исчезну, как огонёк свечи. Неужели ты не постараешься ради своего лучшего друга? Пожалуйста.

Он берёт газеты.

Я не вижу его неделю.

Как-то днём звонит телефон. Это он — глаза нараспашку, лицо белое. Я не успеваю рта открыть, а он выпаливает:

— Они выбрали Фрэнка!

— Что? Чёрта с два. Они выбрали меня.

— Они выбрали Фрэнка! Джордж, что нам делать?

Его голос слабеет. В голове у меня звенит. Комната расплывается перед глазами. Колени подкашиваются, я медленно валюсь на пол. Хочу завопить, но нет сил.

Мне холодно. Под щекой грубый ковёр. Я провожу по нему пальцами. Он реальный, он действительно существует. Должно быть, я потерял сознание.

Другой Джордж всё ещё вопит из телефона:

— Джордж! Джордж!

Я кое-как поднимаюсь и поворачиваюсь к камере.

— Сиди и не дёргайся, — говорю я ему. — Сейчас приеду.

* * *

На этот раз мы не сидим. Мы расхаживаем, едва не задевая друг друга и разговариваем, поворачивая голову наугад. Со стороны это весьма смахивает на примитивную комедию, но смотреть на нас некому.

— Мы можем просто обо всём забыть, — говорит он. — Разделим деньги. И плевать на парадокс.

— Дурацкая идея. Джордж, вдолби ты наконец себе в голову, что парадокс — это я. Если этот временно́й путь не повторится, мне конец! Я исчезну. Нам нужно что-то сделать.

— Например? Украсть корабль?

— Гмм-м… А это…

— Если я украду «Улисс», тебя отдадут под суд. Тебя!

— Ха! Меня даже не станут искать.

— А как ты собираешься потратить миллион, который лежит в банке на моё имя?

Проклятье. Он прав. Все мои усилия, весь риск — коту под хвост.

Я замираю на полушаге:

— Может, меня не станут подозревать.

— Ха. Ты даже на космодром для шаттлов не попадёшь, не продемонстрировав свою физиономию.

— Сам ты «ха». Я скажу, что кто-то загримировался под меня. А у меня будет алиби.

— Алиби? — Неожиданно он хохочет. — Всё, принесу выпить. На трезвую голову тут не разберёшься.

* * *

Месяц на ожидание. Месяц на выработку планов. Оказалось, что времени ещё меньше — дату старта приблизили на две недели. Я начал терять веру в целостность вселенной. По вечерам я боялся заснуть. Каждое утро пробуждение оказывалось радостным сюрпризом. Я всё ещё здесь.

Мне захотелось поговорить с Бауэрхаусом.

Я поймал его после лекции. Низенький, округлый и пухленький, он был готов сколько угодно говорить о космологии в целом. О Большом Взрыве, который, возможно, породил нашу вселенную и нашпиговал её квантовыми чёрными дырами — меньшими, чем ядро атома, но весом поболее крупного астероида… о вероятности того, что наша вселенная находится внутри чёрной дыры, принадлежащей другой вселенной… о белых дырах, извергающих материю словно ниоткуда…

Но на одну тему он упорно не желал разговаривать.

— Джентльмены, мы попросту не знаем, что происходит внутри шварцшильдовского радиуса чёрной дыры. Мы не знаем, действительно ли материя там сжимается в точку. Возможно, сжатие останавливает сила, более мощная, чем любая из известных нам сил.

А как насчёт путей, ведущих сквозь вращающуюся чёрную дыру?

Он улыбается, словно услышал шутку:

— Тут мы ожидаем обнаружить дыру в теории. Мы постулируем Закон Космической Цензуры, процесс, не позволяющий чему-либо, попавшему в дыру снаружи, покинуть её. В противном случае придётся допустить существование чёрных дыр с настолько большим спи́ном, что они не будут иметь радиус Шварцшильда. А голая сингулярность — штука весьма неуютная. Тут математика пасует — получается нечто вроде деления на ноль.

Если бы он смог увидеть нас вместе, это оказалось бы почище любой сингулярности. Но мы не боимся, что нас увидят вместе. Младший Джордж Кокс продолжает учёбу. Газетчики берут у него и Йоки интервью на тему необходимости постройки новых разведывательных звездолётов для поиска подобных Земле планет, обращающихся вокруг других звёзд. Старший Джордж Кокс играет на бирже и ждёт.

* * *

Фрэнк Кьюри провёл в космосе столько же времени, сколько и я, если не считать полёта «Улисса», который ещё не начался. Он пяти футов ростом, коренастый и мускулистый. Крупные квадратные челюсти придают ему сходство с бульдогом. Весит он меньше меня или Йоки, поэтому ему потребуется меньше пищи и кислорода, чтобы прожить полтора года в перерывах между анабиозом.

Не вижу других причин, почему выбрали его, а не меня. И всё же я не перестаю гадать — что изменилось на этот раз? Или младший Джордж слишком много внимания тратил на акции, и слишком мало на тренировки? Или вообще перестал стараться, потому что я был живым доказательством того, что его выберут в любом случае?

Теперь уже поздно гадать. Но у нас есть один шанс. Меня назначили пилотом корабля, который отвезёт Фрэнка на орбиту, а заодно поручили помочь Фрэнку провести предполётную проверку звездолёта.

Контрольные посты мы с Фрэнком проходим вместе. Охранники пропускают нас без проблем. Поле космодрома залито ярким искусственным светом.

Возбуждённый Фрэнк нервничает и слишком много говорит. На его щеках поигрывают желваки мускулов.

— Двадцать шесть лет. Что может произойти за двадцать шесть лет? Люди могут открыть бессмертие. Или получить всемирную диктатуру. Телепортацию. Сверхсветовые полёты.

— А это сможешь подарить им ты. Если третий зонд вылетит обратно.

— Точно. Если третий зонд вернётся примерно ко времени моего старта… но для космических полётов это малопригодно, Джордж. Чёрных дыр слишком мало. Нет, Джордж, скажи честно — как ты считаешь, что я увижу после возвращения?

«Себя», — едва не срывается у меня с языка. — Ты увидишь меня на посадочном поле. Если только не заберёшься слишком далеко. Тогда может случиться и так, что ты не выберешься из дыры до тех пор, пока не умрут все звёзды.

— Знаю, — буркает он.

— Может, передумаешь? — спрашиваю я. А вдруг это шанс для нас…

— Ещё чего! — рявкает Фрэнк. Всё, назад пути нет.

Мы приближаемся к шаттлу. Это небольшой кораблик с противорадиационным щитом вокруг кормовых дюз, к носовому люку ведёт рампа. Я тоже начинаю слишком много болтать, потому что нервничаю не меньше Фрэнка. К счастью, на взлётное поле можно попасть через двое ворот. Я опасался, что нас остановят охранники и заявят, что один из нас уже прошёл на поле, но всё обошлось — очевидно он преодолел охрану без проблем. Или вообще не преодолел.

Фрэнк ступает на рампу, и тут сзади тенью выскальзывает второй Джордж Кокс с тяжёлым гаечным ключом в руке.

И проворный Фрэнк резко оборачивается, с разворота бьёт Джорджа левым кулаком в живот и тут же добавляет правым. Джордж складывается пополам, словно пучок сваренных спагетти, и валится на спину, подставляя лицо резкому свету прожекторов.

Фрэнк видит его лицо и застывает.

У меня нет гаечного ключа, и я бью его ребром ладони по шее. Фрэнк изумлённо оборачивается, тогда я добавляю ему в челюсть. Он падает.

Я пробую его пульс. Сердце бьётся.

Сердце Джорджа Кокса тоже бьётся, но других признаков жизни он не подаёт. Мне нет нужды щупать свой пульс; он громом отдаётся у меня в ушах. Возможно, другому Джорджу требуется медицинская помощь. И вряд ли он сейчас сможет управлять звездолётом.

И не остаётся ничего другого…

* * *

Передо мной вырастает огромный корпус «Улисса». Я вижу похожие на ноздри дюзы маневровых двигателей, но не главного — лишь термоядерный ускоритель размером с сам «Улисс», который разгонит меня до маршевой скорости. С этого момента я перейду на межзвёздный водород, вычерпывая его из пустоты и сжимая магнитными полями, пока не начнётся термоядерная реакция. Я уже делал это прежде, и теперь даже не нервничаю.

Чем больше запутываются метафизические сложности, тем проще становится мой выбор. Я намереваюсь украсть «Улисс», потому что пути назад для меня, скорее всего, уже нет. И я снова направлю корабль по прежней траектории, потому что в этом моя единственная надежда.

Я мог погибнуть, проходя в прошлый раз через сингулярность. Я могу погибнуть в этот раз. Но я избавился от призрака старшего Джорджа Кокса.

А младший Джордж Кокс — человек, которого я для правдоподобия связал спиной к спине с Фрэнком Кьюри — стал настоящим Джорджем Коксом. В его временно́й линии больше нет разрыва, и наши с ним временны́е линии не пересекаются. У меня теперь нет ни отца, ни матери, я призрак неизвестного происхождения.

Если Джорджу хватит ума, то он отвертится от тюрьмы. Он может сказать, что увидел своего двойника-самозванца, шагающего к шаттлу вместе с Фрэнком. И собрался изменить ситуацию с помощью гаечного ключа, но тут Фрэнк его ударил. И это всё, что ему известно.

Причаливаю. Щёлкают захваты, кораблик вздрагивает. До этого момента меня ещё могли остановить, теперь уже слишком поздно. Проникая в звездолёт через входной люк, я внезапно вспоминаю о втором «Улиссе», спрятанном на обратной стороне Луны. Я изобрёл способ размножения весьма дорогих звездолётов. Надо будет его запатентовать.

Но как всё это началось? Существовал ли Джордж Кокс, который скрупулёзно выполнил план полёта? Да, а затем второй Джордж Кокс увидел, что третий зонд вернулся ещё до старта «Улисса». И это навело его на идею — если смог вернуться зонд, то сможет вернуться и он.

Был ли он тем самым старшим Джорджем, что постучал в дверь моей квартиры? Или тот уже прошёл через несколько циклов?

И что произойдёт, если я на этой раз просто выполню план полёта? Нет, на такое я не осмелюсь. Всё завертится сначала. Или не завертится?

Жаль, что я не могу спросить Бауэрхауса. Но люди вроде Бауэрхауса не любят сингулярности.

И я их не виню.

-

Примечание автора: Образованный читатель наверняка понял, что такой фокус можно проделать лишь с чёрной дырой, масса которой не меньше, чем масса галактики. Но когда я писал рассказ, пришлось немного сжульничать. — Л. Н.

Перевод: А. Новиков

Из цикла «Энвил Светц»

Бег иноходца

Шёл семьсот пятидесятый год доатомной эры, или, приблизительно, тысяча двухсотый год христианской эры. Энвил Светц вышел из камеры расширения и огляделся.

Для него тысячу сто лет назад родилась атомная бомба и тысячу лет назад умер конь. Светц впервые путешествовал в прошлое. Тренировки не в счёт: их стоимость оценивается отдельно от затрат на настоящее путешествие во времени, которое обошлось в несколько миллионов коммерческих единиц. Светца пошатывало: сказывались побочные гравитационные эффекты, сопровождающие перемещение во времени. Его опьянял воздух предындустриальной эры и сознание неотвратимости судьбы, и в то же время он не был уверен, что совершил какое-либо перемещение во времени или даже в пространстве. Издержки профессии.

Светц вышел без анестезирующего ружья. Ему поручено добыть коня, но вряд ли животное встретится ему у двери камеры. Какой оно величины? Где его искать? Институту не на что было опереться в расчётах, кроме как на две-три картинки из детской книги, сохранившейся с древних времён, и старое предание — которому едва ли можно верить, — о том, что когда-то коней использовали как транспортное средство!

Светцу пришлось опереться рукой о выпуклую стену камеры: кружилась голова. Он не сразу понял, что перед ним конь.

Животное стояло в пятнадцати ярдах от камеры расширения, глядя на Светца большими, умными карими глазами. Оно оказалось гораздо больше, чем предполагал Светц. Кроме того, у коня на картинке была лоснящаяся тёмно-рыжая шкура и короткая грива, а это животное было совершенно белое, и грива его волновалась на ветру, как длинные женские волосы. Имелись и другие отличия. И всё же животное так походило на изображение в книге, что не оставалось сомнений — это конь.

Светцу показалось, что конь наблюдает за ним, давая возможность опомниться и понять происходящее. Светц потратил ещё несколько секунд на сожаления о том, что не взял анестезирующее ружьё. И тут конь, засмеявшись, убежал прочь. Он пропал из виду невероятно быстро.

Светца охватила дрожь. Его предупреждали, что конь — разумное существо, но как по-человечески звучал его смех!

Теперь можно не сомневаться: он в далёком-далёком прошлом. Доказательством служило не столько появление коня, сколько пустота, в которой остался Светц, когда конь исчез. Он стоял посреди пустынной равнины, под опрокинутым небом, не продырявленным небоскрёбами и не исполосованным следами самолётов. Его окружала девственная природа: деревья, цветы, поросшие травой холмы.

И тишина… Светц словно оглох. После того как затих смех коня, он не слышал ни звука. В тысяча сотом году атомной эры на Земле не осталось уголка, где было бы так тихо. Вслушиваясь в тишину, Светц наконец убедился, что попал на Британские острова, какими они были до прихода цивилизации. Он на самом деле совершил путешествие во времени.

Камера расширения — это та часть машины времени, которая непосредственно перемещается во времени. В ней имеется запас воздуха. В пути воздух необходим, но здесь, на заре цивилизации, он не нужен. Здесь есть свой воздух, не осквернённый отходами реакций ядерного распада или сгорания угля, углеводородов, табака, древесины…

В страхе спеша укрыться от мира древности в знакомом мире камеры, Светц всё же не закрыл за собой дверь.

В камере он почувствовал себя лучше. Снаружи — неисследованная планета, пугающая своей неизвестностью. Внутри — всё как на тренировке. Светц провёл несколько месяцев в точно такой же камере. Компьютер моделировал ситуацию. Создавались даже особые гравитационные условия, чтобы Светц мог испытать побочные гравитационные эффекты, неизбежные при путешествии во времени.

Конь, наверное, уже далеко. Но Светц теперь знает, какой он величины, и знает, что в этой местности есть кони. Что ж, за дело…

Светц отстегнул от стены анестезирующее ружьё и зарядил его анестезирующей иглой из растворимого кристаллического вещества, подходящей (по его мнению) для коня по величине. В наборе имелись иглы разных размеров. Самая маленькая вызывала безобидный обморок у землеройки, самая большая — у слона. Светц повесил ружьё на плечо и поднялся на ноги.

У него потемнело в глазах. Чтобы не упасть, Светц ухватился рукой за скобу на стене, в которой держалось ружьё.

Вот уже двадцать минут, как камера остановилась. Слабость должна пройти. Ещё ни разу Институт Времени не запускал камеру расширения в доатомную эру. Путешествие было долгим и мучительным. Искажённое тяготение стремилось собрать массу всего тела Светца к его солнечному сплетению.

Когда в голове прояснилось, Светц вновь занялся сборами. Он отстегнул от стены летучий посох — пятифутовую трубу, в которую вмонтированы генератор антигравитационного поля и двигатель. На верхнем её конце располагается руль, на нижнем — кистевой разрядник, а у середины — сиденье в форме люльки и привязной ремень. Техническая новинка даже для того далёкого будущего, откуда прибыл Светц. Продукт космической промышленности.

При всей своей компактности посох с выключенным двигателем весил тридцать фунтов. Светц выбился из сил, высвобождая его из зажимов. Ему становилось всё хуже.

Светц наклонился, чтобы поднять посох, и вдруг почувствовал, что ещё чуть-чуть — и он упадёт в обморок. Он нажал кнопку «дверь» и потерял сознание.

— Мы не знаем, куда ты попадёшь, когда вернёшься, — говорил Ра Чен, директор Института Времени, высокий, солидный человек с грубоватыми чертами и вечно недовольным выражением лица. — Дело в том, что мы не можем сфокусироваться на определённом моменте времени. Ты не окажешься под землёй или под водой — это невозможно при том способе расходования энергии, который используется в нашей машине. Если ты появишься на высоте тысячи футов над землёй, ты не упадёшь. Камера будет опускаться очень медленно — с великолепным презрением к необходимости экономить энергию и деньги…

В ту ночь Светцу снились кошмары. Раз за разом камера расширения оказывалась в толще скальной породы и взрывалась с грохотом и ослепительной вспышкой.

— По официальной версии, мы добываем коня для Исторического Бюро, говорил Ра Чен, — в действительности он нужен Генеральному Секретарю к двадцать восьмому дню рождения. Интеллект у него на уровне шести лет: королевская семья вырождается. Мы показали парню детскую книжку сто тридцатого года постатомной эры, и теперь ему вынь да положь коня.

Светцу снилось, что за участие в подобной беседе его обвинили в государственной измене и приговорили к расстрелу.

— Иначе мы не добились бы одобрения проекта. Прежде чем сдать коня в ООН, мы снимем с него кое-какую информацию. Потом… гены — это код, а в кодах бывают ошибки. Привези самца, тогда мы наштампуем столько разных коней, сколько понадобится.

Кому может понадобиться хоть один конь, недоумевал Светц. Он долго смотрел на копию рисунка из детской книжки, сделанную компьютером. Конь не произвёл на него впечатления.

Зато Ра Чен нагонял страх.

— Мы ещё никого не посылали в такое далёкое прошлое, — сказал Ра Чен накануне путешествия, когда отступить с честью было уже невозможно. — Помни об этом. Если что-то случится, не надейся ни на справочники, ни на приборы. Работай головой, Светц, собственной головой. Одному Богу известно, как это мало…

В ту ночь Светц не мог заснуть.

— Да ты сам не свой от страха! — заметил Ра Чен, когда Светц входил в камеру. — Но ты хорошо держишься, Светц. Кроме меня, никто не видит, что ты боишься. Именно поэтому я отправляю в это путешествие тебя: ты боишься, но идёшь вперёд. Без коня не возвращайся.

Директор повысил голос:

— Слышишь, не возвращайся без коня. И работай головой! Го-ло-вой.

Светц пришёл в себя. Воздух! Нужно закрыть дверь, иначе — смерть! Дверь была закрыта. Светц сидел на полу, обхватив голову руками, страдая от головной боли.

Систему кондиционирования воздуха в камеру расширения пересадили из марсианского вездехода без единого изменения. Светц взглянул на датчики — показания нормальные. Конечно, ведь дверь закрыта.

Собравшись с духом, Светц открыл дверь. Когда в камеру хлынул сладкий, густой воздух Британии двенадцатого века, Светц задержал дыхание и снова взглянул на датчики. Показания изменились. Светц закрыл дверь и, обливаясь потом, стал ждать, когда система кондиционирования заменит этот сладкий яд привычной смесью газов, пригодной для дыхания.

На этот раз, выходя из камеры, Светц воспользовался ещё одним достижением космической техники. Он надел на голову баллон, сделанный из материала, обладающего избирательной проницаемостью по отношению к газам. Баллон пропускал какие-то газы внутрь, другие наружу, и благодаря этому в нём всегда содержался воздух, пригодный для дыхания.

Баллон был почти прозрачный, виднелся только контур: там свет преломлялся наиболее сильно. Над головой Светца висел тоненький золотой обруч, как у святых на средневековых картинках, впрочем Светц не видел средневековых картин.

На нём была длинная свободная белая рубаха, без всяких украшений, перехваченная в талии поясом. В Институте решили, что такой наряд не нарушит ничьих обычаев и не оскорбит ничьих чувств. К поясу Светц пристегнул сумку с торговым снаряжением — миниатюрной термопресс-камерой, запасом корунда и красящих добавок. Вид у Светца был обиженный и унылый — как вышло, что он не может дышать чистым воздухом собственного прошлого?

В камере расширения Светц дышал воздухом своего времени, в котором содержалось почти четыре процента углекислого газа. Воздух семьсот пятидесятого года до-атомной эры содержал менее одной десятой доли этого количества. В это время человек был редким животным в том месте, где оказался Светц. Сквозь человеческие лёгкие прошло ещё не много воздуха, человеческие руки срубили не много деревьев и зажгли не много костров.

А промышленная цивилизация немыслима без сжигания топлива. В результате углекислый газ накапливается в атмосфере быстрее, чем зелёные растения успевают превратить его в кислород. За две тысячи лет, отделяющих Светца от его времени, человек приспособился к воздуху, богатому углекислым газом.

Для того чтобы автономный нерв, расположенный в левой подмышке, возбудил у человека дыхательный рефлекс, нужна определённая концентрация углекислого газа в воздухе. Светц потерял сознание потому, что не дышал.

Он надел баллон и почувствовал себя отверженным.

Светц оседлал летучий посох и дёрнул ручку на верхнем конце. Посох приподнялся над землёй, и Светц, поудобнее устроившись на сиденье, ещё раз дёрнул ручку и взлетел, как воздушный шарик.

Светц летел над живописной равниной, зелёной и пустынной. Жемчужно-серое небо ещё не знало, что такое самолёт. Через какое-то время Светц увидел полуразрушенную стену и полетел над ней. Стена привела его к селению. Если то, что говорится в древней легенде, — правда (а конь достаточно велик, чтобы тащить повозку), то рядом с конями должны быть и люди.

Вдоль стены тянулась полоса голой ровной земли, достаточно широкая для того, чтобы по ней мог пройти человек, а рядом земля то горбилась, то проваливалась. Светц понял, хотя не сразу, что это дорога. Конечно, утоптанная грязь мало похожа на автостраду, но сущность та же. Светц полетел над дорогой, держась на высоте десяти метров, и вскоре догнал человека в старом тёмном плаще с капюшоном. Тот шагал по дороге босиком, устало опираясь на посох.

Светц хотел спуститься к нему и расспросить о конях, но раздумал, так как не знал, куда попадёт камера расширения, и не учил древних языков. Он вспомнил о комплекте торгового снаряжения, предназначенном не для общения, а для замены общения. Термопресс-камеру ещё не испытывали в реальных условиях. Нет, это не для случайных встреч, мешочек с корундом слишком мал.

Снизу до Светца донёсся крик. Он глянул на дорогу и увидел, что человек в капюшоне бежит со всех ног, забыв о посохе и об усталости.

Чего-то испугался, решил Светц. Оглядевшись, он не увидел ничего, что могло бы внушить страх. Наверное, это что-то маленькое, но очень опасное.

В Институте подсчитали, что за период времени между настоящим и далёким будущим человек — случайно или с умыслом — истребил более тысячи видов млекопитающих и птиц. Трудно сказать, чего здесь сейчас следует опасаться. Светц вздрогнул. Этот человек с заросшим волосами лицом мог спасаться от какой-нибудь жалящей твари, которой судьбой назначено убить Энвила Светца.

Светц раздражённо дёрнул ручку управления. Вылазка затягивалась. Кто мог подумать, что населённые пункты расположены так далеко друг от друга!

Через полчаса, отгородившись от ветра параболическим силовым полем, Светц нёсся над дорогой со скоростью шестьдесят миль в час.

Ему ужасно не везло. Люди, которые ему встречались, тут же убегали. Селения больше не попадались.

Он увидел скалу необычной формы. Ни один из известных Светцу геологических процессов не мог породить это прямоугольное безобразие с плоскими гранями. Светц сделал над скалой круг и с удивлением обнаружил, что она изрешечена прямоугольными тоннелями.

Неужели здесь человеческое жилище? Светц не хотел этому верить. Жить в этих каменных норах — всё равно что жить в подземелье. Но люди обыкновенно возводят прямоугольные постройки, а здесь — именно прямые углы.

У подножия изрытой норами каменной глыбы лепились лохматые холмики сухой травы с проёмами в рост человека. Должно быть, это гнёзда гигантских насекомых. Светц поскорее улетел.

Дорога поворачивала на большой зелёный холм. Светц замедлил полёт. С вершины холма, журча, сбегал ручеёк и пересекал дорогу. Какое-то крупное животное склонилось к ручью напиться.

Светц резко затормозил. Открытая вода — смертельный яд! Он не мог понять, чего испугался больше: коня или того, что конь на его глазах совершил самоубийство.

Конь поднял голову и увидел Светца. Это был тот же конь. Белый, как молоко, с роскошной белоснежной гривой и развевающимся на лету хвостом. Да, тот самый конь, что посмеялся над ним и убежал. Светц узнал его по злобному блеску глаз.

Как скоро он здесь оказался! Светц потянулся за ружьём, но тут обстоятельства неожиданно переменились.

Девушка была совсем молоденькая, не старше шестнадцати лет. Длинные тёмные волосы были заплетены в косы и уложены в замысловатое сооружение. Из-под платья, сшитого из удивительно жёсткого голубого полотна, виднелись только ступни. Она сидела в тени дерева, на тёмном покрывале, разостланном по тёмной земле. Светц мог её и не заметить.

Он увидел девушку только тогда, когда конь подошёл к ней, согнул ноги и положил свою крупную голову к ней на колени. Девушка ещё не видела Светца.

— Ксенофилия! — В устах Светца это было самое страшное ругательство: он ненавидел представителей чуждых цивилизаций.

Очевидно, конь принадлежит девушке. Нельзя просто так выстрелить в него и присвоить. Его следует каким-то образом купить. Нужно подумать, но нет времени: девушка может в любой момент его заметить. А пока что конь не сводит с него мрачного взгляда тёмных глаз.

Светц не решился продолжить поиски дикого коня. В математике путешествий сквозь время всегда присутствует какая-то неопределённость, фактор Файнэгла. Она проявляется в неопределённости запаса энергии камеры расширения и возрастает с течением времени. Если Светц задержится в прошлом слишком долго, по дороге в будущее он сгорит заживо в разогревшейся камере.

Кроме того, конь пил воду из открытого источника. Он должен умереть, и умрёт очень скоро, если Светц не перенесёт его в 1100 год постатомной эры. Таким образом, похищение животного из этого времени не повлияет на ход истории. Всё очень кстати, остаётся только преодолеть страх перед животным.

Конь ручной — бояться нечего. Девушка, такая юная и тоненькая, легко подчиняет его себе. Однако у животного имеется естественное оружие, о котором в злополучной книжке Ра Чена не сказано ни слова. Светц предположил, что более поздние поколения людей удаляли коням рога, не давая животным достигнуть возраста, в котором те становятся опасными. Ему следовало остановиться несколькими столетиями позднее.

А какой у коня взгляд! Животное испытывает к Светцу ненависть и понимает, что тот боится его.

Может, выстрелить из укрытия? Нельзя: увидев своего любимца бездыханным, девушка встревожится и будет не в состоянии воспринимать то, что ей будет говорить Светц. Придётся действовать в открытую.

Светц не сомневался: конь убьёт его, если перестанет доверять хозяйке или если девушка не сумеет удержать его.

Конь поднял голову навстречу Светцу. Девушка тоже взглянула вверх и удивлённо округлила глаза. Она что-то сказала, наверное, задала вопрос.

Светц в ответ улыбнулся, приближаясь к коню и его хозяйке, медленно плывя по воздуху на высоте фута над землёй. Он вёл единственный в этом мире летательный аппарат и понимал, что производит потрясающее впечатление. Девушка не ответила на улыбку Светца. Она настороженно следила за ним. Когда до него оставалось несколько ярдов, она вскочила на ноги.

Светц тут же остановил летучий посох, опустился на землю и, просительно улыбаясь, вынул из сумки термопресс-камеру. Он старался не делать резких движений, чтобы девушка не испугалась и не бросилась бежать.

В комплект торгового снаряжения, кроме термопресс-камеры, входил мешочек с корундом (окисью алюминия) и несколько флаконов с красящими добавками. Светц насыпал в термопресс-камеру корундового порошка, прибавил щепотку оксида хрома и нажал на поршень. Цилиндр начал нагреваться. Через некоторое время на ладони Светца оказался кроваво-красный звездообразный рубин. Светц покатал его в пальцах, подставляя солнечным лучам. Красный, как густая кровь, сверкающий, как звезда, камень обжигал пальцы.

Глупец! Улыбка застыла на лице Светца. Почему Ра Чен не предупредил? Что подумает девушка, ощутив неестественную теплоту камня? Какой обман заподозрит?

Придётся рисковать. Кроме термопресс-камеры, у него ничего нет. Светц нагнулся и пустил камень по мокрой земле. Девушка наклонилась за камнем. Одной рукой она поглаживала коня по холке, успокаивая его. Светц заметил у неё на запястье браслеты из жёлтого металла, не укрылась от его взгляда и грязь.

Девушка поднесла камень к лицу, заглянула в его огненно-красную глубину.

— О-о-о! — выдохнула она с восторгом и изумлением и улыбнулась Светцу.

Он тоже улыбнулся, подошёл к ней поближе и подкатил к её ногам жёлтый сапфир.

Как могло случиться, что один и тот же конь встретился Светцу дважды?

Он отдал девушке три камня и, держа на ладони ещё три, жестом предложил ей оседлать летучий посох. Она покачала головой и села верхом на коня.

Конь и его хозяйка выжидательно глядели на Светца. Светц сдался. Он хотел, чтобы девушка летела на посохе, а конь шёл следом. Если же они оба пойдут следом за Светцем, в принципе ничего не изменится.

Конь держался чуть сбоку и позади Светца, летящего на посохе. По-видимому, животное не испытывало неудобств оттого, что на его спине сидел человек. Любопытно! Наверное, коня приучали возить людей. Светц увеличил скорость полёта, желая проверить, насколько быстро передвигается животное.

Светц летел всё быстрее и быстрее. Где же предел силам коня?

Дойдя до восьмидесяти миль в час, Светц прекратил состязание. Девушка тесно прижалась к шее коня, пряча от ветра лицо в его гриве. А конь бежал, вызывающе глядя на Светца.

Какими словами описать его бег? Светц не видел балета. Он знал, как движутся части механизмов, но здесь было другое. Единственное сравнение, которое пришло ему в голову, — мужчина и женщина, предающиеся любви. Плавное, скользящее, ритмичное движение, цель которого — движение. Колдовски-прекрасное движение — полёт коня.

Наверное, слова, которые люди говорили о бегущем коне, забылись, когда не стало коней.

Конь ещё бежал бы и бежал, но девушка устала. Она потянула коня за гриву, и тот остановился. Светц отдал девушке камни, которые держал в руке; изготовил ещё четыре и один из них тоже отдал.

Её глаза слезились от ветра, но, беря камни, она улыбалась. Улыбалась в благодарность за камни или от радости, которую доставил ей полёт? Тяжело дыша, она опиралась спиной о тёплый, то вздымающийся, то опадающий бок животного. Её пальцы перебирали серебряную гриву коня, а конь наблюдал за Светцем злобными карими глазами.

Девушка была некрасива. Не потому, что Светц не увидел на ней привычной косметики, а потому, что ей недоставало витаминов, Она была маленького роста едва ли в ней было пять футов, — худенькая, на лице следы детской болезни. Но в глазах светилось счастье, и от этого она казалась почти красавицей.

Дав ей отдохнуть, Светц вновь оседлал свой посох. Они полетели дальше.

Когда они добрались до камеры расширения, у Светца почти не осталось корунда Тут-то и начались неприятности. Девушка была очарована камнями, которые ей дарил Светц, его высоким ростом и способностью летать. При виде камеры расширения она испугалась. Светц её понимал. На стену, в которой располагалась дверь, ещё можно было смотреть — цельное сферическое зеркало; а противоположная уходила в направлении, которого человеческое зрение не может воспринять. Светц сам испугался чуть не до смерти, когда первый раз увидел машину времени в действии.

Можно купить коня здесь, выстрелить в него, поднять с помощью летучего посоха и погрузить в камеру. Но гораздо лучше будет, если…

Стоит попытаться. Светц высыпал в термопресс-камеру остатки корундового порошка и вошёл в камеру, отметив свой путь цепочкой разноцветных камешков.

Он тревожился: в камере не получались гранёные камни. Они были похожи на маленькие птичьи яйца. Однако Светц мог изготавливать камни разных цветов: добавляя оксид хрома, он получал красный цвет; добавляя оксид железа — жёлтый; титан давал голубой цвет. Изменяя плоскости приложения давления, Светц получал каплеобразные или звездообразные камни.

Он оставил след из маленьких камешков: красных, жёлтых, голубых. И девушка пошла по этом следу. Искушение оказалось сильнее страха. Она набрала полный платочек камней. Вслед за хозяйкой в камеру расширения вошёл конь.

Оказавшись в камере, девушка увидела, что Светц держит на ладони четыре больших камня: красный, жёлтый, светло-голубой и чёрный. Это были самые крупные, что ему удалось сделать. Светц указал сначала на коня, потом на камни.

Девушка была в отчаянии. Светц покрылся испариной. Ей не хотелось расставаться с конём, а у Светца не осталось больше корунда.

Девушка порывисто кивнула. Светц, не давая ей опомниться, поспешно пересыпал камни ей на ладонь. Она прижала добычу к груди и, рыдая, выбежала из камеры. Конь поднялся, чтобы последовать за хозяйкой.

Светц схватил ружьё и выстрелил. На шее животного выступила капелька крови. Конь отпрянул назад, потом устремился на Светца, направив на него своё естественное оружие.

Бедная девочка, подумал Светц, поворачиваясь к двери. Она так или иначе осталась бы без коня: он пил ядовитую воду из открытого источника. Теперь забрать летучий посох — и готово!

Уголком глаза он заметил движение.

Ошибка может стоить жизни. Светц не стал дожидаться, пока конь упадёт. Обернувшись, он поразился: конь не собирался падать, он собирался проткнуть Светца рогом, как креветку.

Светц ударил рукой по кнопке, которая закрывает дверь, и пригнулся. Сказочно красивый и невероятно острый витой рог ударился о выдвигающееся полотно двери. Животное метнулось, как белая молния, и снова Светцу пришлось спасаться.

Остриё рога прошло в полудюйме от него и вонзилось в приборную доску. Посыпались искры, раздался треск. И снова конь нацеливал своё естественное копьё на Светца. Тот не придумал ничего лучше, чем дёрнуть рычаг «домой».

Ощутив невесомость, конь заржал. Рог, направленный Светцу в живот, просвистел над ухом и разорвал дыхательный баллон.

Вскоре тяготение вернулось, но это было тяготение, искажённое продвижением камеры расширения в будущее. Оно стремилось размазать Светца и коня по стенам камеры. Светц облегчённо вздохнул и тут же встревоженно принюхался. Запах был сильный и необычный, ни на что не похожий. Наверное, конь своим ужасным рогом повредил кондиционер. Вполне возможно, что Светц вдыхает яд. Если камера не вернётся вовремя…

А вернётся ли она вообще? Куда она движется? Какой путь прочертил во времени и пространстве грозный конский рог, перехлестнув провода? Камера может пропутешествовать за конец света, туда, где жизнь угасла, оттого что ей нечем было питаться, кроме скудного излучения чёрных инфразвезд.

Может, и некуда возвращаться. Светц оставил в прошлом летучий посох. Как его там используют? Что станут делать первобытные люди с шестом, на одном конце которого ручка управления, на другом — кистевой разрядник, а посередине — седло? Может быть, девушка попробует взлететь. Светц представил, как она летит по ночному небу в свете полной луны. Как это повлияет на ход истории?

Конь был близок к агонии. Он судорожно дышал, дико вращая глазами. Наверное, ему душно, ведь в воздухе камеры много диоксида углерода. А может, это оттого, что он пил яд из открытого источника.

Снова невесомость. Светц и конь поплыли по камере, и конь опять пытался проткнуть Светца рогом.

Тяготение вернулось. Светц был к этому готов и приземлился на ноги. Кто-то уже открывал снаружи дверь. Светц преодолел расстояние до двери одним прыжком. Конь, крича от ярости, ринулся следом. Он не оставил намерения убить Светца.

Конь выскочил в институтский Центр управления полётом, и двое сотрудников разлетелись в разные стороны.

— На него не действуют анестетики! — крикнул Светц через плечо.

Среди столов и светящихся экранов конь двигался не так легко. Кроме того, на него действовала гипервентиляция. Он то и дело натыкался на столы и на людей. Светц без труда уворачивался от его рогов.

В Институте началась паника.

— Мы не справились бы с ним, если бы не Зира, — рассказывал после Ра Чен. — Твой проклятый конь перевернул вверх дном весь Институт. И вдруг присмирел, подошёл к этой фригидной твари Зире, и она его увела.

— Вы успели доставить его к врачу?

Ра Чен угрюмо кивнул. Угрюмость была его любимой миной, которая не соответствовала его истинному настроению.

— В крови зверя найдено около пятидесяти видов неизвестных бактерий, но его трудно назвать больным. Он здоров, как… как… у него невероятная жизнестойкость. Мы спасли не только его самого, но сохранили для зоопарка большую часть бактерий.

Светц сидел на больничной кровати, засунув руку по локоть в диагностический аппарат. Вполне возможно, что и в его теле поселились какие-нибудь давно вымершие бактерии. Светц осторожно пошевелился, стараясь не двигать исследуемой рукой, и спросил:

— Вы нашли анестетик, который подействовал бы на него?

— Нет. Прости. Светц. Мы до сих пор не поняли, почему твоя игла не сработала. Этот проклятый зверь просто невосприимчив к транквилизаторам. Кстати, кондиционер работал нормально. Это был запах коня.

— Предупредили бы заранее. Я думал, умираю.

— Да, от этого запаха кишки выворачиваются наизнанку. А какой стойкий, до сих пор из Центра не выветрился. — Ра Чен присел на край кровати. — А больше всего меня беспокоит этот рог во лбу. На картинке у коня рога нет.

— Точно, сэр.

— Значит, это другой биологический вид. Это не конь, Светц. Нам придётся снова отправить тебя в прошлое, несмотря на все финансовые затруднения.

— Я протестую, сэр!

— Какой ты вежливый!

— А вы недогадливый! — Светцу очень не хотелось охотиться на коня второй раз. — Люди, приручив коней, стали срезать рога молодым животным. Вполне естественно. Мы все видели, как опасен рог. Чересчур опасен для домашнего животного.

— Почему же у нашего коня рог не срезан?

— Наверное, в этот период истории люди ещё не начали срезать коням рога. Именно поэтому я решил, что конь дикий, когда первый раз его увидел.

Ра Чен кивнул с угрюмым удовлетворением:

— Я тоже так думал. Наша беда в том, что у Генерального Секретаря хватит ума ровно на то, чтобы заметить, что его конь рогатый, а в книге, — безрогий. Он будет недоволен.

— М-м-м… — Светц не знал, чего от него ждут.

— Я бы удалил рог.

— Кто-нибудь заметит шрам, — возразил Светц.

— Чёрт возьми, ты прав. У меня есть враги при дворе, они будут просто счастливы, когда узнают, что я искалечил игрушку Генерального Секретаря. — Он в упор посмотрел на Светца. — Я готов выслушать твои соображения.

Светц пожалел о том, что сказал. Его прекрасный строптивый конь будет лишён смертоносного рога и превратится в обычное домашнее животное. Идея, подсказанная предательским инстинктом самосохранения, показалась Светцу отвратительной. А что можно сделать ещё?

Вот что!

— Давайте экспериментировать не с конём, а с книгой. Сделаем с помощью компьютера точнехонькую копию книги, а коням пририсуем рога. Воспользуемся институтским компьютером и, когда закончим, уничтожим данные.

В угрюмой задумчивости Ра Чен произнёс:

— Пожалуй, это возможно. Я знаю человека, который умеет копировать книги.

Взглянув на Светца из-под кустистых чёрных бровей, он добавил:

— Ты понимаешь, что должен держать язык за зубами?

— Конечно, сэр!

— Смотри мне! — Ра Чен поднялся. — Закончится диагностика — пойдёшь на месяц в отпуск.

— Ты отправишься в прошлое за чем-нибудь из этого, — говорил Ра Чен месяц спустя, листая книгу. — Мы выменяли её на корундовое яйцо у мальчишки где-то в десятом году постатомной.

Светц взглянул на рисунок:

— Какое уродство! Просто безобразная тварь. Конь, наверное, слишком красив, и Земля сойдёт с орбиты, если не компенсировать красоту коня мерзостью вроде этой?

Ра Чен устало прикрыл глаза.

— Ты отправишься в прошлое и привезёшь монстра Джила. Генеральному Секретарю нужен монстр Джила.

— Он большой?

Собеседники принялись разглядывать иллюстрацию, но она не давала ни малейшего представления о размерах чудовища.

— По всей видимости, да. Возьмёшь большую камеру расширения.

В этот раз Светцу пришлось совсем туго. Он вернулся физически и психически истощённым, с множественными тепловыми ожогами второй степени. Он привёз тридцатифутовое огнедышащее чудовище с рудиментарными крыльями, похожими на крылья летучей мыши. Животное очень отдалённо напоминало то, что было изображено в книге, но там, где Светц побывал, ему не встретилось ничего более подходящего.

Генеральному Секретарю чудище безумно понравилось.

Перевод: С. Миролюбов

Левиафан

У стены из толстого стекла стояли двое мужчин.

— Ты сможешь летать, — говорил Светцу шеф, тучный и краснолицый. — Пока ты лежал в больнице, мы усовершенствовали конструкцию малой камеры расширения. Ты имеешь возможность зависать в воздухе и нестись со скоростью пятьдесят миль в час. Можешь задать высоту и включить автоматический режим полёта. Стены камеры сделаны прозрачными — у тебя будет круговой обзор.

По другую сторону стены бесновалось существо в тридцать футов длиной, с крыльями, как у летучей мыши. В остальном оно было похоже на худую ящерицу. Оно вопило и скребло по стеклу ужасными когтями. На стене висела табличка:

«ЧУДИЩЕ ДЖИЛА»

Обнаружено в тысяча двести тридцатом году доатомной эры на территории Китая (Земля)

Вымерший вид

— Он тебя не достанет, — сказал Ра Чен.

— Да, сэр. — Светц стоял, обхватив плечи руками, как будто ему было холодно. Его посылали за самым крупным животным всех времён, а Светц боялся животных.

— Ради науки! Чего ты боишься, Светц? Это всего лишь большая рыбина.

— Да, сэр. То же самое вы говорили о чудище Джила. Вы сказали: всего лишь древняя ящерица.

— В нашем распоряжении была только картинка из детской книжки. Откуда мы могли знать, что ящерица окажется такой огромной?

Монстр за стеклом попятился назад, сделал глубокий вдох, прицелился — и выпустил из ноздрей фонтан оранжево-жёлтого пламени.

Светц вскрикнул и отскочил в сторону.

— Он не прожжёт стекло, — успокоил Ра Чен.

Светц взял себя в руки. Он был тонок в кости, худощав, с бледной кожей, светло-голубыми и тонкими пепельными волосами.

— Откуда мы знали, что ящерица огнедышащая? — передразнил он. — Эта тварь чуть не сожгла меня. Я четыре месяца провалялся в больнице. А самое ужасное: чем больше я на неё смотрю, тем меньше вижу сходства с рисунком. Может, я привёз какое-то другое животное?

— Какая разница, Светц? Главное то, что оно понравилось Генеральному Секретарю.

— Да, сэр. Кстати, о Генеральном Секретаре. Зачем ему кашалот? У него уже есть конь, чудище Джила…

— Это трудно объяснить, — поморщился Ра Чен. — Дворцовая политика интриги. Вот сейчас, Светц, во Дворце Объединённых Наций действует несколько десятков заговоров, находящихся на различных стадиях развития. Все они направлены на то, чтобы привлечь внимание Генерального Секретаря и удержать его. А удержать его внимание непросто.

Светц кивнул. Этот недостаток Генерального Секретаря был широко известен. Семья, правившая Объединёнными Нациями на протяжении семисот лет, постепенно выродилась. Генеральному Секретарю было двадцать восемь лет. Он был счастливым человеком: любил животных, цветы, картинки и людей, при виде фотоснимков планет и сложных звёздных систем в восторге хлопал в ладоши и визжал. Разумеется, Институт Космических Исследований был широко представлен в правительстве. А ещё Генеральный Секретарь любил вымерших животных.

— Когда всё это дошло до меня, Генеральный Секретарь хотел иметь бронтозавра. Мы не сумели бы его достать, у нас нет возможности запустить камеру расширения так далеко в прошлое.

— И вы решили вместо бронтозавра привезти кашалота?

— Да. Переубедить Генерального Секретаря было нелегко. Кашалоты вымерли так давно, что не осталось даже изображений. Я показал Генеральному Секретарю хрустальную фигурку из Бюро Археологии — её взяли в музее стекла в Штейбене, Библию и соответствующую статью Энциклопедического словаря. Мне удалось доказать, что кашалот и Левиафан одно и то же.

— Это не совсем верно, потому что Светц читал Библию в кратком изложении в компьютерной редакции. По его мнению, сокращение искалечило сюжет. Именем Левиафан можно назвать любое большое бедствие, даже стаю саранчи.

— Слава науке, я говорил с Генеральным Секретарём без тебя. О том, что такое Левиафан, можно долго спорить. Одним словом, я обещал Генеральному Секретарю, что у него будет самое большое животное из обитавших на Земле. Все книги подтверждают, что это кашалот. Ещё в первом столетии доатомной эры в океанах было полно кашалотов. Тебе не составит труда поймать одного из них.

— За двадцать минут?

— Почему? — удивился Ра Чен.

— Если я продержу камеру расширения в прошлом больше двадцати минут, я не сумею вернуть её в будущее. Существует…

— Я знаю.

— …фактор неопределённости энергетических констант…

— Светц!

— От Института останется мокрое место!

— Светц, мы подумали об этом. Ты полетишь в малой камере, а когда увидишь кашалота — вызовешь большую.

— Каким образом?

— Мы нашли способ посылать сквозь время простые двоичные сигналы. Пойдём в Институт, я покажу.

Из-за стеклянной стены им вслед злобно смотрели золотистые глаза.

Камера расширения — та часть машины времени, которая перемещается во времени. Стены камеры были прозрачными, и Светц летел как будто не в камере, а на кресле со складным обеденным столиком, на котором вместо столового прибора были ручки, кнопки и зелёные лампочки.

Светц находился у Атлантического побережья Северной Америки, приблизительно в сотом году доатомной, или в тысяча восемьсот сорок пятом году христианской эры. Инерционный календарь давал небольшую погрешность.

Светц скользил между свинцово-серой водой и грифельно-серым небом. Только горбы волн нарушали правильность огромной сферы, наполовину светлой, наполовину тёмной, в которой плыла камера Светца. Он летел в автоматическом режиме на высоте двадцати метров над водой, глядя на стрелку индикатора нервной деятельности (ИНД).

Охота на Левиафана началась.

Светца слегка тошнило. Сначала он думал, что это реакция на побочные гравитационные эффекты, сопровождающие путешествие во времени, но, очевидно, дело было в другом.

Одно утешало — находиться здесь ему предстояло не долго.

В этот раз он искал не какое-то тридцатифутовое чудовище, он охотился на самое большое животное из обитавших на Земле. Самое большое — значит, самое заметное. Кроме того, у него имелся прибор, чувствующий проявления жизни, ИНД.

Стрелка метнулась к концу шкалы и задрожала. Кашалот? Стрелка дрожала в явной нерешительности. Значит, скопление живых существ. Светц посмотрел в указанном направлении.

По волнам плыл клипер под белыми парусами, стройный и грациозный. Правильно, подумал Светц, именно так должен реагировать ИНД на большую группу людей. Кашалот — единый центр сложной нервной деятельности — вызовет такое же сильное отклонение стрелки, но без дрожи. Экипаж корабля будет постоянным источником помех. Светц развернулся и полетел на восток. А жаль — корабль такой красивый!

Тошнота не проходила, а становилась всё сильнее. Вокруг простирался бесконечный волнующий серо-зелёный простор.

И тут пришло озарение. Это морская болезнь! Автоматический режим полёта предполагает, что траектория полёта камеры повторяет контур поверхности, над которой камера пролетает. А под камерой Светца один за другим катились огромные тёмные валы.

Теперь понятно, отчего тошнит, подумал Светц, усмехнувшись, и перешёл в режим ручного управления.

Стрелка индикатора нервной деятельности снова прыгнула к концу шкалы. Клюёт, подумал Светц и глянул вправо. Кораблей не видно. Подводная лодка ещё не изобретена. Или изобретена? Конечно, нет!

Стрелка застыла у края шкалы. Светц нажал кнопку вызова.

Источник мощных нервных импульсов находился справа от него и быстро перемещался. Светц полетел за ним. Пока Институт примет вызов и пришлёт большую камеру расширения, снаряжённую для охоты на Левиафана, пройдёт несколько минут.

Когда-то Ра Чен мечтал спасти от пожара Александрийскую библиотеку. Для этого построили большую камеру расширения с огромным дверным проёмом — для ускорения погрузки книг. По расчётам, в камере могло поместиться вдвое больше свитков, чем хранилось в библиотеке. Камера стоила немалых денег. Она не пошла дальше четырёхсотого года доатомной, или тысяча пятьсот пятидесятого года христианской эры. Книги, сгоревшие в Александрии, погибли для истории, по крайней мере для историков.

Подобное фиаско означало бы конец карьеры для кого угодно, только не для Ра Чена.

Из зоопарка Ра Чен и Светц отправились в Институт осматривать большую камеру.

— Мы оснастили камеру антигравитационными излучателями и тяжёлыми силовыми пушками. Управление дистанционное. Следи за тем, чтобы в силовой луч не попала твоя камера. Силовой луч в течение нескольких секунд убивает даже кашалота, а человека убивает мгновенно. Других затруднений у тебя быть не должно.

В этот момент Светц испытал первый приступ морской болезни.

— Главное наше достижение — передача информации через время. Мы принимаем твой вызов и посылаем к тебе большую камеру. Она приземлится в нескольких минутах от тебя. Нам пришлось над этим хорошо поработать, Светц. Государство ассигновало нам дополнительные деньги для того, чтобы мы добыли кашалота.

Светц кивнул.

— Прежде чем вызвать большую камеру, убедись, что нашёл кашалота.

И вот, двенадцатью столетиями ранее. Светц следовал за движущимся подводным источником нервных импульсов. Сигнал был исключительно мощный. Это мог быть только кашалот — взрослый самец.

В воздухе справа от Светца возник неясный силуэт. Постепенно он превратился в большой серо-голубой шар.

По периметру двери размещались антигравитационные и силовые излучатели. Видна была только половина шара: вторая растворялась во времени. Из-за этого Светц и боялся машины времени. Ему казалось, что он поворачивает за угол, которого нет.

Светц догнал источник импульсов и принялся направлять на него антигравитационные излучатели. Направил, включил — на всех датчиках появились предельные показания.

Левиафан оказался тяжёлым. Гораздо тяжелее, чем предполагал Светц. Светц прибавил мощность. Стрелка ИНД качалась — Левиафан поднимался на поверхность. В том месте, где вода под действием антигравитационного поля вспучилась, показалась тень.

Это всплывал Левиафан.

Что-то форма не та…

И вот из океана поднялся огромный, дрожащий и переливающийся, водяной шар. В нём был Левиафан, но не весь. Он не помещался в шаре, хотя должен был поместиться. Он был раза в четыре массивнее и раз в десять длиннее, чем должен быть кашалот. Он был абсолютно не похож на хрустальную фигурку из музея стекла. Из воды поднималось змееподобное существо в бронзово-красной, крупной, как щит викинга, чешуе, с длинными, как копья, зубами. Треугольные челюсти образовывали широкую пасть. Поднимаясь к Светцу, Левиафан извивался и вращал выпученными жёлтыми глазами в надежде увидеть врага, подвергшего его такому унижению.

Светц застыл в страхе и нерешительности. Ни тогда, ни после он не сомневался, что перед ним был библейский Левиафан. Вот самое большое животное из тех, что населяют море; настолько большое и грозное, что его имя стало нарицательным для всякой разрушительной силы. Однако, если хрустальная фигурка имеет хоть какую-то документальную ценность, это вовсе не кашалот.

Кто бы это ни был, он слишком велик для камеры расширения. Светц растерялся, а когда на него уставились огромные, по-кошачьи суженные зрачки, и вовсе перестал соображать.

Животное оказалось напротив малой камеры расширения. Его тело опоясывал невесомый водяной шар, с которого в море сыпались капельки воды. Ноздри вздрагивали — очевидно, животное дышало лёгкими, хоть и не относилось к китовым.

Широко раскрыв пасть, чудовище потянулось к Светцу. Оцепенев от страха, Светц смотрел, как сверху и снизу на него надвигаются острые, как копья, и длинные, как слоновьи бивни, белые зубы. Вот сейчас они сомкнутся…

Светц зажмурился.

Смерть всё не наступала, и он открыл глаза.

Чудовище не сумело сомкнуть челюсти. Светц услышал, как зубы Левиафана скрежещут по прозрачному корпусу камеры расширения, о существовании которой Светц успел забыть.

Светц перевёл дух. Он вернётся домой с пустой камерой, и на него обрушится гнев Ра Чена, — нет, лучше смерть! Он протянул руку и отключил антигравитационные излучатели большой камеры расширения.

Металл заскрежетал о металл, запахло гарью. На пульте управления вспыхнуло созвездие красных огней. Светц поспешно включил излучатели. Красные лампочки стали неохотно гаснуть.

Скрип зубов о корпус камеры не прекращался. Левиафан старался разгрызть камеру и добраться до кресла, в котором сидел Светц.

Животное оказалось настолько тяжёлым, что едва не вырвало камеру расширения из машины времени. Ещё немного — и Светц выпал бы в прошлое, в открытое море, разбитая камера расширения, скорее всего, пошла бы ко дну, и он попал бы в зубы разъярённому морскому чудовищу. Нет, антигравитационные излучатели нельзя отключать. Но они установлены на большой камере расширения, которую нужно отправить в будущее не позднее, чем через пятнадцать минут. После этого ничто не помешает Левиафану расправиться со Светцем.

«Я его собью силовым лучом», — решил Светц.

Над головой был тёмно-красный свод нёба, под ногами — раздвоенный язык и розовые дёсны, а вокруг — частокол длинных изогнутых зубов. Глядя в просвет между зубами, Светц видел большую камеру расширения и батарею силовых пушек, окружавших дверь. На глаз он навёл пушки прямо на Левиафана.

«Я, кажется, сошёл с ума», — подумал Светц и развёл дула пушек в стороны. Направляя пушки на Левиафана, он направлял их и на себя.

А Левиафан не отпускал его.

«Попался!»

«Нет, — подумал Светц с радостным облегчением. — Он спасётся. Рычаг „домой“ вырвет камеру расширения из зубов Левиафана, вернёт её в поток времени и в Институт. Он не сумел выполнить задание, но его ни в чём нельзя упрекнуть. Почему Ра Чен не потрудился узнать, что существует морская змея, по размерам превосходящая кашалота?»

«Во всём виноват Ра Чен», — уговаривал себя Светц.

Он потянулся к заветному рычагу, но рука повисла в воздухе.

«Я не сумею сказать ему это в глаза», — подумал Светц. Он очень боялся Ра Чена.

От скрежета зубов по обшивке по коже ползли мурашки.

«Нельзя возвращаться домой с пустыми руками, — сказал себе Светц, постараюсь что-нибудь придумать».

Его взгляд остановился на антигравитационных излучателях. Светц даже чувствовал их воздействие: лучи касались камеры расширения. А что, если сфокусировать их прямо на себе?

Светц сразу же ощутил результат, почувствовал себя лёгким и полным сил, как захмелевший балетный танцор. А если свести лучи ещё ближе?

Скрежет зубов о стену камеры стал громче. Светц выглянул в просвет между зубами.

Левиафан уже не плыл по воздуху: он висел, держась зубами за камеру расширения. Антигравитационные лучи всё ещё компенсировали вес его тела, но теперь они тащили его вслед за камерой расширения.

Чудовище чувствовало себя явно не в своей тарелке. Ещё бы! Впервые в жизни обитатель морских глубин ощутил тяжесть собственного тела, и вся она пришлась на зубы! Жёлтые глаза Левиафана дико вращались, кончик хвоста подрагивал, но он держался…

— Падай! — приказал Светц. — Падай, страшилище!

Зубы Левиафана со скрипом заскользили по поверхности камеры, и чудовище полетело вниз.

Спустя долю секунды Светц отключил гравитационные излучатели. Он снова почувствовал запах горящей нефти, и снова на пульте управления замигали красные лампочки.

Левиафан с грохотом упал в воду. Его длинное горбатое тело перевернулось брюхом кверху и, всплыв на поверхность, не двигалось. Но вот дёрнулся хвост, и Светц понял, что Левиафан жив.

— Я тебя прикончу! — сказал Светц. — Включу силовые пушки и подожду, пока ты сдохнешь. Времени достаточно.

Осталось десять минут. Можно ещё найти кашалота. Нет, десяти минут мало, но их нужно провести с пользой…

Морская змея ударила по воде хвостом и поплыла прочь. На мгновение обернулась к Светцу, в ярости щёлкнула зубами и снова пустилась прочь.

— Минутку, — хрипло сказал Светц. — Одну драгоценную минутку, — и включил силовые пушки.

Тяготение в камере расширения вело себя необычно. Когда камера движется во времени вперёд, «вниз» означает «во все стороны от центра камеры». Светца прижало к вогнутой стене. Он не мог дождаться окончания путешествия. Морская болезнь ничто в сравнении с перегрузками, сопровождающими перемещение во времени.

Невесомость, затем привычное тяготение. Светц, пошатываясь, направился к двери.

Ра Чен помог ему выйти.

— Добыл?

— Левиафана? Нет, сэр. — Светц смотрел мимо шефа. — Где большая камера расширения?

— Её пустили малой скоростью, чтобы свести к минимуму побочные гравитационные эффекты. Но если там ничего нет…

— Я сказал, что там не Левиафан.

— В таком случае, что там? — Ра Чен начинал сердиться. — Ты не нашёл его? Ты его убил? Зачем, Светц? Со зла?

— Нет, сэр. Это был самый логичный поступок, который я совершил за время путешествия.

— Вот как? Погоди, Светц, прибыла большая камера. В нише машины времени стала сгущаться серо-голубая тень.

— Там, кажется, что-то есть. Эй вы, идиоты, пустите в камеру антигравитационный луч? Иначе мы вынем оттуда отбивную.

Ра Чен взмахнул рукой: камера прибыла. Дверь от крылась. О стены камеры бился кто-то очень большой похожий на разъярённую белую гору, и злобно щурит единственный глаз. Пленник камеры кинулся было на Ра Чена, но не сумел продвинуться к нему по воздуху.

На месте второго глаза зияла дыра, один из плавников был перерублен и свисал на пол. Всё тело животное покрывали рубцы и шрамы. Из многих торчали деревянные и стальные гарпуны, иногда с верёвками. На спине, опутанное верёвками, болталось мёртвое тело одноногого бородатого китобоя.

— Ветеран! — заметил Ра Чен.

— Осторожно, сэр! Это убийца. У меня на глазах он перевернул и потопил корабль. Я не успел даже сфокусировать силовые пушки.

— Удивительно, что ты отыскал его в такое короткое время. Тебе поразительно везёт! А может, я что-то упустил из вида?

— Здесь нет ни капли везения, сэр. Это самый логичный поступок за всё путешествие.

— Ты говорил это, когда объяснял, почему убил Левиафана.

— Морская змея уплывала, — торопливо продолжал Светц. — Я хотел убить её, но подумал, что нет времени Я уже собирался возвращаться, но тут змея оглянулась и оскалила зубы. У неё были зубы хищника. Только мясоедов бывают такие зубы. Как я не заметил раньше! А на какое животное может охотиться такой крупный хищник?

— Блестяще, Светц!

— Этому есть дополнительное свидетельство. Наши исследования не встретили упоминаний о гигантских морских змеях. Геологические изыскания первого столетия постатомной эры тоже ничего не дали. Почему так?

— Потому что морские змеи тихо вымерли двумя столетиями раньше, когда китобои истребили всех кашалотов.

Светц покраснел.

— Точно. И вот, я навёл на Левиафана силовые пушки и держал его в силовом поле, пока ИНД не показал, что Левиафан мёртв Я решил: если здесь плавал Левиафан, где-то поблизости должны быть и кашалоты.

— А нервные импульсы Левиафана перекрывали импульсы кашалотов?

— Ну конечно! Как только прекратилось поступление импульсов от Левиафана, ИНД зарегистрировал другой сигнал. Я проследил его и нашёл. — Светц кивнул на кашалота, которого вытаскивали из камеры. — Вот его.

И снова двое мужчин стояли у толстой стеклянной стены.

— Мы взяли у кашалота генетические коды и отдали его в виварий Генерального Секретаря, — говорил Ра Чен. — Плохо, что тебе попался альбинос. — Он отмахнулся от возражений Светца. — Знаю, знаю, времени было в обрез.

Из-за стекла, из мутной морской воды, одноглазый кашалот злобно смотрел на Светца. Хирурги извлекли из его тела обломки гарпунов, но шрамы на коже остались. Светц, разглядывая кашалота, гадал, сколько же лет животное воевало с людьми. Сколько сотен лет? А сколько живут кашалоты?

Ра Чен заговорил тише:

— Нам всем придётся туго, если Генеральный Секретарь узнает, что на свете когда-то жил зверь больше, чем его кашалот. Ты понял, Светц?

— Да, сэр.

— Вот так. — Ра Чен глянул на другую клетку, где сидел огнедышащий монстр Джила. Рядом конь косил глаза на свой витой смертоносный рог.

— Всякий раз происходит что-то непредвиденное, — сказал Ра Чен. — Иногда я диву даюсь…

«Нужно больше предвидеть, чтобы потом не удивляться», — подумал Светц.

— Представь себе, Светц, о путешествиях во времени заговорили только в первом столетии доатомной эры. Идею передвижения во времени подал какой-то писатель. До четвёртого столетия постатомной эры она оставалась утопией. Эта идея противоречила всему, что тогдашние учёные считали законами природы: логике, принципу сохранения материи, энергии, движения. Она опровергала любое положение, в котором фигурировало время, — даже теорию относительности. Каждый раз, когда мы запускаем камеру расширения в доатомную эру, мне кажется, что мы отправляем её в какой-то фантастический мир, и именно поэтому тебе попадаются гигантские морские змеи и огнедышащие…

— Ерунда — отрезал Светц.

Он боялся шефа, но всему есть предел.

— Правильно, — тут же откликнулся Ра Чен, едва ли не с облегчением Пойдёшь в отпуск на месяц, а там — снова за работу. Генеральный Секретарь хочет иметь птицу.

— Птицу? — Светц улыбнулся. Это звучало достаточно безобидно. — Опять картинка из детской книжки?

— Точно. Птица рок, — слышал о такой?

Перевод: С. Миролюбов

Синица в руке

— Это не рок, — сказал Ра Чен.

Сквозь толстое стекло смотрели глупые птичьи глаза. У птицы были маленькие, недоразвитые крылья и до смешного большие ноги. Триста фунтов веса, без малого восемь футов роста, а в остальном птица была похожа на неоперившегося цыплёнка.

— Она меня лягнула, — пожаловался Светц. Худощавый, тонкий в кости, он держался очень прямо. В этот раз жаловаться было почти не на что. — Она меня лягнула и сломала четыре ребра. Я еле дополз до камеры расширения.

— Тем не менее это не рок. Прости, Светц, Пока ты лежал в больнице, мы побывали в Бэверли-Хиллз, в историческом отделе библиотеки, и выяснили, что птица рок всего лишь легенда.

— Но посмотрите на неё!

Шеф, краснолицый и тучный, кивнул:

— Правильно, легенды не возникают на пустом месте. Первооткрыватели Австралии, встречая таких птиц — страусов, — думали: если это птенец, то какова взрослая птица? Возвращаясь домой, они рассказывали небылицы о взрослых птицах.

— Я сломал четыре ребра из-за птицы, которая даже не летает?

— Не огорчайся, Светц Это не полное поражение. Страус — вымершее животное, и твоя птица будет великолепным экспонатом в виварии Генерального Секретаря.

— Генеральный Секретарь просил птицу рок. Что вы ему скажете?

— То-то и оно, — нахмурился Ра Чен. — Ты знаешь, что он просит теперь?

Люди, плохо знакомые с Ра Ченом, думали, что он всё время хмурится; думали до тех пор, пока им не случалось увидеть, как он хмурится по-настоящему. Светц подозревал, что Ра Чен чем-то обеспокоен. Теперь он был в этом уверен.

Генеральный Секретарь всем доставлял неприятности. Рецессивный ген, унаследованный от могущественных выродившихся предков, наделил Генерального Секретаря умом шестилетнего ребёнка. Кроме этого, родители передали сыну неограниченное право владения Землёй и её колониями. Его прихоть была законом для всей обитаемой Вселенной.

Светц понимал, что нельзя не дать Генеральному Секретарю того, что он просит, — чего бы тот ни попросил.

— Какой-то идиот, спускаясь в Лос-Анджелес, взял Генерального Секретаря с собой, — сказал Ра Чен. — Теперь Генеральный Секретарь хочет видеть город таким, каким он был, пока не затонул.

— Что в этом страшного?

— В этом — ничего, но Генеральный Секретарь не остановился на этом. Кто-то из советников заметил его заинтересованность и подсунул ему исторические видеозаписи. Генеральный Секретарь получил от них массу удовольствия и пожелал участвовать в погроме Уоттса.

Светц сглотнул тугой ком.

— Придётся позаботиться о безопасности Генерального Секретаря.

— Разумеется. А Генеральный Секретарь по происхождению кавказец.

Страус, разглядывая людей, склонил голову набок. Он на самом деле напоминал птенца ещё более крупной птицы. Светцу казалось, что страус только что вышел из яйца величиной с бунгало.

— У меня пухнет голова, — сказал он. — Зачем вы мне об этом рассказываете? Вы ведь знаете, что я не люблю политику.

— Представь, что начнётся, если Генеральный Секретарь будет убит при содействии Института Времени! Очень многие нас подсиживают, например Институт Космоса. Там будут очень рады, если мы опозоримся.

— А что делать? Мы не можем отказать Генеральному Секретарю в просьбе.

— Мы можем его отвлечь.

Они перешли на заговорщический шёпот и, отвернувшись от страуса, зашагали вдоль ряда стеклянных клеток.

— Каким образом?

— Ещё не знаю. Поговорить бы с его кормилицей, — протянул Ра Чен. — Я пытался, но ничего не вышло. Наверное, её подкупил Институт Космоса. Может, она честная, состоит при Генеральном Секретаре тридцать четыре года. Откуда мне знать, чем увлечь его. Я встречался с ним всего четыре раза на официальных приёмах. Знаю одно: его внимание непостоянно. Он забудет о Лос-Анджелесе, если заинтересуется чем-нибудь другим.

Они проходили мимо клетки с надписью:

«СЛОН»

Обнаружен приблизительно в семисотом году доатомной эры на территории Индии (Земля).

Вымерший вид.

Серое морщинистое животное смотрело на проходящих мимо людей с сонным равнодушием. Слон выглядел старым и мудрым и, наверное, узнал в Светце человека, пленившего его. Светц привёз в виварий едва ли не половину животных прошлого. Светц боялся животных, особенно крупных. Почему Ра Чен всё время посылает его за животными?

Тридцатифутовая ящерица в соседней клетке (чудище Джила, согласно табличке), в отличие от слона, не осталась равнодушной, узнав Светца. Она выпустила в обидчика струю оранжево-жёлтого пламени и в ярости захлопала крыльями, когда пламя беспомощно ударилось о стеклянную стену. Если она когда-нибудь вырвется из клетки…

Все клетки вивария герметичны. Животные прошлого не могут дышать воздухом настоящего.

Светц вспомнил кобальтово-голубое небо прошлого и успокоился. Он поднял голову: в полуденном зените сияла бирюза. Ближе к горизонту небо было пастельно-зелёным, а у самого горизонта — густо-жёлтым, даже коричневатым. Если огнедышащий китаец вырвется на свободу, ему будет не до Светца.

— Что бы такое привезти? Старые животные Генеральному Секретарю, наверное, надоели. Попробуем жирафа, Светц?

— Кого?

— Собаку, сатира или что-нибудь оригинальное, — бормотал Ра Чен. Медвежонка?

Светц боялся животных и решил направить шефа по другому пути:

— Мне кажется, сэр, что вы ищете решение не там, где нужно.

— Н-да? А где нужно?

— У Генерального Секретаря столько животных, что хватит на тысячу человек. Более того, добывая забавных зверей, вы втягиваетесь в соревнование с Институтом Космоса. Не всё ли равно: инопланетные животные или звери из прошлого?

Ра Чен поскрёб в затылке:

— Верно. Я об этом как-то не думал. И всё же нужно что-то делать.

— У машины времени масса возможностей.

Чтобы попасть в Институт, достаточно было ступить на телепортационную площадку, но Ра Чен предпочёл идти пешком. Он хотел поразмыслить.

Светц шёл рядом с шефом, опустив голову и глядя невидящим взглядом себе под ноги. В подобные моменты к нему приходило вдохновение. Но вот перед ними Институт — огромный куб из красного песчаника, а озарения всё нет.

Сильная рука легла Светцу на плечо.

— Минутку, — тихо сказал Ра Чен. — У нас в гостях Генеральный Секретарь.

— Откуда вы знаете? — Светц втянул голову в плечи.

— На въезде в город стоит его машина, не заметил? Её привезли в прошлом месяце из Лос-Анджелеса времён Великого Калифорнийского землетрясения. Автомобиль с двигателем внутреннего сгорания.

— Что будем делать?

— Сопровождать Генерального Секретаря по Институту и уповать на то, что он не станет настаивать, чтобы его отправили в Лос-Анджелес двадцатого года постатомной эры взглянуть на погром Уоттса.

— А если станет?

Если Ра Чена обвинят в измене, Светца — тоже.

— Придётся отправить. Нет, не с тобой, Светц. С Зирой. Она чернокожая и говорит на языке американских негров. Это может пригодиться.

— Этого мало, — возразил Светц, скрывая облегчение. Пусть рискует Зира.

Они подошли к автомобилю Генерального Секретаря. Светца поразила странная, угловатая форма машины, сложность приборов управления, блеск металлических украшений. С машины сняли капот, открыв для всеобщего обозрения хитросплетения деталей двигателя.

— Погодите! — воскликнул Светц. — Ему нравится?

— Что нравится и кому?

— Генеральному Секретарю нравится автомобиль?

— Конечно, Светц! Он без ума от своей машины.

— Давайте достанем ему ещё одну. Перед Великим землетрясением в Калифорнии было полно автомобилей.

— Неплохая мысль. — Ра Чен даже остановился. — Это на какое-то время займёт Генерального Секретаря, а мы подумаем…

— О чём?

Ра Чен не слышал его.

— Гоночную? Нет, он разобьётся… Советники заставят сделать приоритетное ручное управление. Вездеход?

— Давайте спросим его самого.

— Стоит попробовать, — согласился Ра Чен.

Они двинулись вверх по лестнице.

В Институте было три машины, включая машину с грузовой камерой расширения, плюс общий управляющий блок. Генеральному Секретарю очень понравились пульты управления, на которых мигали разноцветные лампочки. Он хихикал и хлопал в ладоши. Барабаня пальцами по прикладам автоматов, за ним неотступно следовали телохранители с каменными лицами.

Ра Чен представил Светца как лучшего агента. Столь высокая оценка ошеломила Светца, и он не мог связать двух слов. Генеральный Секретарь этого не заметил.

Непонятно было, помнит ли он ещё о том, что хотел увидеть погром Уоттса: спросить об этом он позабыл.

Когда Ра Чен заговорил об автомобилях, Генеральный Секретарь заулыбался во весь рот и так энергично закивал, что Светц стал опасаться, как бы он не сломал себе шею.

Генеральному Секретарю предложили выбрать любую из сотен моделей, выпущенных в течение полувека. Он сунул палец в рот и глубоко задумался. И вот он объявил о своём выборе.

— Спросим его самого, спросим его самого, — сердито передразнил Ра Чен. — Знаешь, чего он хочет? Он пожелал иметь первый в мире автомобиль. Самый первый!

— Я думал, он попросит любую машину какой-то определённой марки, — Светц растирал виски. — Где же её отыскать? Нужно прочесать всю Северную Америку и Европу на протяжении двух десятилетий.

— Ну, это слишком. Достаточно наведаться в библиотеку Бэверли-Хиллз. И всё же задача сложная.

Рейд в библиотеку Бэверли-Хиллз назначили на третье июня двадцать шестого года постатомной эры. В экспедицию отправили отряд вооружённых анестезирующими иглами агентов в грузовой камере расширения. Гигантская машина времени, странные люди в воздухоплавательных жилетах в любой другой день стали бы всемирной сенсацией, но третье июня было для Института Времени Днём Счастливой Охоты. Весть о пришельцах не могла распространиться за пределы Калифорнии, да если бы и распространилась, её не заметили бы в потоке более важных новостей. Вечером начнутся подземные толчки, океан вздыбит огромные зелёные волны.

Светц, Ра Чен и Зира Саутворт провели в историческом отделе библиотеки почти всю ночь. Ра Чен знал язык белой Америки ровно настолько, чтобы переводить заголовки. Зира просматривала отобранные им книги.

Она была высокая, тонкая и очень темнокожая, с шевелюрой, похожей на чёрный костёр. Зира сидела на полу, по-турецки скрестив ноги, худая и угловатая, читая отрывки из книг, а мужчины расхаживали по библиотеке, отыскивая книги, упомянутые в ссылках. К двум часам утра все взмокли и потеряли терпение.

— Никто даже не собирался изобретать автомобиль! — взорвался Ра Чен. — Это получилось само собой!

— Да, вариантов множество, — согласилась Зира, — но мне кажется, не стоит принимать во внимание паровые автомобили. Таким образом, можно исключить «Гюньо-Треветик» и более поздние британские модели парового транспорта.

— Ограничимся двигателями внутреннего сгорания.

— Здесь самые сильные претенденты французский «ленуар» и венский «маркус», — сказал Светц. — Помимо этого, серьёзные заявки на первенство у «Даймлера-бенца». Достаточно давно запатентовал своё изобретение Селден…

— Чёрт возьми, выбери что-нибудь одно!

— Минутку, сэр! — Зира оставалась хотя бы внешне спокойной. — Пожалуй, самое лучшее, что у нас есть, — это «форд».

— Почему именно «форд»? Он изобрёл всего лишь систему массового выпуска автомобилей.

— Вот! — Зира подняла с пола книгу. Светц узнал её: биография Форда. — Он отец автомобильной промышленности.

— Теперь все знают, что это не так, — возразил Светц. Ра Чен сделал решительный жест:

— Не будем суетиться. Возьмём автомобиль «форд», а в подтверждение — эту книгу. Кто сумеет нас проверить? Даже если кто-нибудь займётся изысканиями, подобными нашим, он получит тот же ответ, то есть ничего не получит. «Форд» ничем не лучше и не хуже других марок.

— Хорошо, если никто не продвинется в исследованиях дальше нас, удовлетворённо сказала Зира. — Жаль, что нельзя достать модель «Т». Она больше похожа на автомобиль. Первая машина Форда скорее напоминает телегу с трубой. В книге написано, что он собирал её своими руками из старья.

— Силён! — сказал Ра Чен.

На следующий день, ближе к полудню, Ра Чен давал последние указания.

— Не стоит красть машину в прямом смысле слова, — напутствовал он Зиру. Если тебе что-то помешает, возвращайся без неё.

— Слушаюсь, сэр. Гораздо безопаснее будет снять копию с автомобиля более позднего периода, например времён Смитсона.

— Не говори ерунду, Зира! Машина должна быть новой. Разве можно дарить Генеральному Секретарю подержанную машину?

— Нельзя, сэр.

— Ты прибудешь на место около трёх утра. Чтобы не обнаруживать себя, свети инфракрасными лучами и прими таблетки для обострения зрения. Постарайся, чтобы от тебя не исходило видимое излучение. Если кто-нибудь увидит искусственный свет, поднимется шум.

— Ладно.

— Тебе показывали…

— Я знаю, как пользоваться дупликатором, — как всегда, несколько высокомерно отозвалась Зира. — Мне известно также, что оно даёт обратное изображение.

— Неважно, Привези обратное. Мы сделаем из него нормальное.

— Разумеется, — Зира была огорчена, что делает лишь половину работы — Как быть с языком?

— Ты говоришь на языке как белой, так и чёрной Америки, но это язык более позднего периода, чем тот, куда ты отправляешься. Поэтому не употребляй сленга и говори по-негритянски, если, конечно, тебе не понадобится произвести впечатление на белого. В этом случае говори на языке белых, но медленно и простыми словами. Может быть, тогда тебя примут за иностранку. Я на это надеюсь.

Зира бодро кивнула. Пригнув голову, она вошла в камеру расширения. Обернувшись, втащила за собой дупликатор. Аппарат был невелик по размеру, но весил около тонны (с отключённым генератором подъёмного поля). Один конец его был покрыт белым светящимся составом.

Камера расширения постепенно растворялась в воздухе и наконец совсем исчезла. Она не отсоединилась от машины времени, но повернулась в направлении, по которому не распространяется свет.

— Так-так. — Ра Чен потёр руки. — Не думаю, чтобы ей было сложно достать нелетучий летучий посох Генри Форда. Другое дело, что скажет Генеральный Секретарь, когда увидит, что ему привезли.

Светц кивнул, вспомнив чёрно-белые плоские рисунки из книг по истории. Автомобиль Форда был неуклюжий, неряшливый, уродливый и ненадёжный. Несколько скрытых усовершенствований — и он станет достаточно надёжным для того, чтобы им мог пользоваться Генеральный Секретарь. Но сделать его красивым просто невозможно.

— Нужна другая забава, — сказал Ра Чен. — Автомобиль — только отсрочка.

Со стороны машины времени, в которой путешествовала Зира, раздался звук разрываемой ткани, приглушённый и монотонный. Рабочие принялись готовить к отправке грузовую камеру расширения. Она понадобится Зире для доставки копии автомобиля.

— Я бы всё же попытался, — начал Светц.

— Что сделать?

— Найти птицу рок.

— Страуса? — усмехнулся Ра Чен. — Какой ты упрямый, Светц.

Светц не сдавался:

— Вы знаете, что такое неотения?

— Впервые слышу. Видишь ли, Светц, мы израсходовали на поездку за птицей рок почти все средства. Ты в этом не виноват, но ещё одна такая поездка обойдётся нам в миллион коммерческих единиц.

— Мне не понадобится машина времени.

— Вот как?

— Мне нужна помощь придворного ветеринара. Вашего влияния достаточно, чтобы устроить мне встречу с ним?

Должность придворного ветеринара занимала плотная, коренастая женщина с пышным бюстом, жилистыми ногами и тяжёлым подбородком. Она шагала между рядами клеток, а вслед за ней летела грузовая платформа с аппаратурой.

— Я знаю почти всех этих животных, — сказала она Светцу. — Когда-то я хотела дать им всем имена. У каждого животного должно быть имя.

— У них есть имена.

— Ну да. ЧУДИЩЕ ДЖИЛА, СЛОН, СТРАУС, — читала она. — Мать называет сына Горацио, чтобы люди не путали его с Гилбертом. Но никто не примет КОНЯ за СЛОНА. Здесь только один КОНЬ и один СЛОН. Бедные зверюшки!

Она остановилась у клетки СТРАУСА:

— Это ваша добыча. Я как раз собиралась навестить его.

Птица в нерешительности переминалась с ноги на ногу. Склонив голову набок, она разглядывала пару за стеклом. Казалось, она удивилась приходу Светца.

— Он похож на только что вылупившегося цыплёнка, — сказала женщина. — Вот только ноги слишком велики. Они могут выдержать гораздо больший вес.

Светц разрывался на части. Из его идеи вырос проект Зиры, и ему очень хотелось быть в Центре управления. А с другой стороны, страус — его первая неудача.

— Скажите, — спросил он, — у него есть неотенические черты?

— Конечно. Неотения — всеобщий способ развития. У нас самих имеются неотенические черты. Например, гладкая кожа. У всех других приматов она покрыта волосами. Когда наши предки начали гоняться за своим обедом по равнинам, им понадобилась более совершенная система охлаждения, чем была в то время у приматов. Таким образом, они приобрели один из признаков незрелости голую кожу. Ещё один такой признак — большая голова. Классическим примером неотении служит аксолотль.

— Простите?

— Вы знаете, что такое саламандра? У детёнышей саламандры имеются жабры и плавники. Взрослые животные дышат лёгкими, которые появляются вместо жабр, и живут на суше. Аксолотль, вероятнее всего, — это саламандра, не утратившая жабр и плавников. Генная мутация, типичная для неотении.

— Я не слышал ни о саламандрах, ни об аксолотлях.

— Они жили в открытых водоёмах, Светц.

Светц кивнул. Если этим животным была необходима для жизни природная вода, оба вида должны были исчезнуть более тысячи лет назад.

— Загвоздка в том, что мы не знаем, когда ваша птица потеряла способность летать. В далёком прошлом в её генотипе мог произойти какой-либо неотенический процесс, в результате которого крылья так и не развились. Возможно, внушительные размеры птицы компенсируют отсутствие крыльев.

— Ага. Значит, её предок…

— Мог быть не крупнее индюшки. Ну что, войдём, посмотрим?

Стеклянные стены раздвинулись. Войдя в клетку, Светц почувствовал, как они снова смыкаются. Страус опасливо попятился.

Ветеринар вынула из мешка, лежавшего на платформе, силовой пистолет и выстрелила. Страус обиженно пискнул и упал. Раз — и готово. Ветеринар решительным шагом направилась к пациенту, но на полпути остановилась.

— У меня что-то случилось с обонянием, — в страхе проговорила она, втягивая носом воздух.

Светц вынул из кармана два предмета, похожих на целлофановые пакеты, и протянул один из них женщине:

— Наденьте на голову.

— Зачем?

— Иначе задохнётесь.

Он натянул свой пакет на голову и плотно прижал края к коже шеи. Голова оказалась в герметичном баллоне.

— Воздух, которым заполнена клетка, ядовит, — пояснил он. — Это воздух прошлого. Пятнадцать столетий назад, когда цивилизация ещё не родилась, никто ничего не сжигал. Поэтому здесь пахнет только страусом.

А снаружи… Конечно, для того чтобы не умереть, не обязательно вдыхать сернистый или угарный газ и оксиды азота. Для поддержания дыхания необходим только углекислый газ. В лимфатических узлах левой подмышечной впадины располагается нервный комплекс, возбуждающий дыхательный рефлекс. Он реагирует на определённую концентрацию углекислого газа в крови.

Ветеринар закупорила свой фильтрующий шлем.

— Насколько я понимаю, концентрация углекислого газа здесь очень низка…

— Точно. Вы забываете дышать. Вы привыкли к воздуху, в котором содержится четыре процента углекислого газа. Здесь концентрация углекислого газа в десять раз меньше. Птица спокойно дышит этой безвкусной смесью. Более того, в другом воздухе она погибла бы. Мы за полторы тысячи лет приспособились к загрязнённой и постоянно загрязняемой атмосфере. У страуса не было этих пятнадцати веков.

— Я учту это, — коротко ответила ветеринар, и у Светца возникло опасение, что он читал лекцию человеку, который знает гораздо больше.

Женщина опустилась на колени рядом с оглушённым страусом, и платформа опустилась тоже.

Светц смотрел, как ветеринар хлопочет над страусом, беря образцы тканей, измеряя кровяное давление и пульс на фоне действия наркотиков и других веществ.

В целом он понимал, что она делает. Существовали стандартные методики нейтрализации наиболее поздних мутаций в генотипе животного. Они всегда давали ожидаемые результаты. В одной из клеток томился Homo habilis, который входил в число личных советников Генерального Секретаря, пока не назвал своего правителя слабоумным тираном.

Выявляя неотенические изменения, ветеринар пыталась предугадать, что выйдет, когда они будут нейтрализованы. Неминуемо возникнут трудности, связанные с изменением обменных процессов. Если предположения Светца верны, масса птицы резко возрастёт. Придётся вводить ей питательные вещества внутривенно и очень быстро.

В общем ясно, но конкретные действия абсолютно непонятны и нагоняют скуку. Светц поймал себя на том, что разглядывает фильтрующий шлем на голове ветеринара. Наполненный воздухом, баллон стал почти невидимым. Только золотистый контур выделялся на фоне жёлто-коричневого неба.

Неужели Космос на самом деле хочет взять верх над Институтом Времени? Если так, то этот золотой нимб даёт ему право на это. Шлем изготовлен из особого материала, который избирательно пропускает газы в обоих направлениях. Таким образом, относительно пригодный для дыхания воздух превращается в абсолютно пригодный.

Дыхательные баллоны были взяты со склада Института Космоса и использовались сотрудниками Института Времени в неизмененном виде. Институт Времени взял на вооружение и другие достижения космической техники: летучий посох, ружьё, которое стреляет анестезирующими иглами, облегчённое антигравитационное устройство для новой камеры расширения.

Однако их главный аргумент был более тонок.

«Когда-то в океане бурлила жизнь, — подумал Светц. — Сейчас континентальный шельф мёртв, как Луна, только города под куполами. Когда-то весь континент покрывали зелёные леса и цветущие пустыни, по которым бежали прозрачные реки. Мы вырубили деревья, истребили животных, отравили реки и принялись орошать пустыни, тем самым вытеснив жизнь и оттуда. И вот на Земле не осталось другой жизни, кроме пищевых дрожжей и людей. Мы забыли столько, что не можем отличить легенду от научного факта. За последние полторы тысячи лет мы уничтожили едва ли не всю жизнь на Земле и изменили состав атмосферного воздуха до такой степени, что боимся вернуться к прежнему составу.

Я боюсь неизвестных животных прошлого, не могу дышать воздухом прошлого, мне не знакомы съедобные растения, я убиваю животных не для того, чтобы есть их, и не знаю, какое животное может убить меня. Земля прошлого так же чужда мне, как другая планета. Пусть и достаётся Космосу».

Придворный ветеринар вонзала заострённые концы разноцветных трубочек в разные части тела птицы. Трубочки тянулись на платформу, к всевозможным приборам.

В кармане у Светца зазвонил телефон. Светц рывком расстегнул карман.

— У нас неприятности, — сказал Ра Чен с экрана. — Камера Зиры возвращается в Институт. Очевидно, она опустила рычаг «домой» сразу же после того, как вызвала грузовую камеру расширения.

— То есть решила вернуться, не дожидаясь прибытия грузовой камеры?

— То, что там произошло, произошло быстро, — хмуро кивнул Ра Чен. — Если она вызвала грузовую камеру расширения, значит, нашла автомобиль. Через несколько секунд она прекратила выполнение задания. Светц, я волнуюсь.

— Сэр, мне очень не хочется уходить отсюда, — Светц оглянулся на страуса.

В этот момент все перья птицы осыпались, обнажив округлое тело. Светц принял решение:

— Я не могу уйти, сэр. Через десять минут мы сделаем из страуса птицу рок.

— Что-что? Неплохо! А как?

— Страус — неотенический потомок птицы рок. Мы заставили его совершить обратное развитие.

— Хорошо, оставайся. Постараемся обойтись без тебя, — Ра Чен отключился.

Придворный ветеринар сказала:

— Не следует давать обещаний, которые невозможно сдержать.

— Что-то не получается? — У Светца ёкнуло сердце.

— Нет, пока всё идёт прекрасно.

— Все перья опали. Это хорошо?

— Не волнуйтесь. Посмотрите сами — вместо них растёт пух. Ваш страус впадает в детство, — сказала она весело. — В детство своего предка. Если предок на самом Деле был не больше индюшки до того, как разучился летать, то цыплёнком наш страус будет и того меньше.

— И что тогда?

— Он потонет в собственном жире.

— Нужно было записать генетический код.

— Поздно. Взгляните-ка ещё раз! Обратите внимание на ноги — они уже не такие мощные.

Птица лежала на полу клетки как большая груда бледно-жёлтого пуха. Скелет уменьшился, особенно заметно уменьшились ноги. Теперь она была бы не выше четырёх футов. Избыток массы превратился в жир, и страус стал почти круглым. Он напоминал надувную игрушку, брошенную в жёлтую лужу.

— Теперь он действительно похож на цыплёнка, — заметил Светц.

— Не только похож, Светц. Это настоящий цыплёнок, просто очень большой. А взрослая птица будет гигантом, — придворный ветеринар вскочила на ноги. Нужно поторопиться, Светц. Скажите, в клетку подаются дрожжи?

— Да, а что?

— Он растёт так быстро, что умрёт от голода, если… Покажите мне, где кормушка?

Все животные в виварии питались дрожжами, как и люди, но каждому животному давали специальные добавки. Особое средство создавало у зверей иллюзию, что они едят то, чем привыкли питаться до того, как машина времени увезла их в будущее.

Светц показал ветеринару трубу, через которую в клетку поступали дрожжи. Женщина соединила трубу с одной из машин на своей платформе, пощёлкала выключателями, подсоединила ещё какой-то аппарат.

Птица росла на глазах. Слой жира стал тоньше, потом исчез вовсе. Вытянулись ноги и крылья. Клюв стал загибаться в острый злобный крюк.

Светц испугался. Под жёлтым пухом было что-то более серьёзное, чем кожа и кости.

Дрожжи поступали в два резервуара на платформе, а оттуда — в разноцветные трубочки. Каким-то образом придворный ветеринар превращала дрожжи в сахар.

— Всё в порядке, — сказала она. — Я боялась, не получится. Темп роста должен замедлиться, и тогда всё будет хорошо, — ветеринар улыбнулась. — Вы были правы: страус — неотенический потомок птицы рок.

В этот момент переменилось освещение.

Светц не сразу понял, что ему мешает. Но вот он поднял голову: небо было лазурно-голубым от зенита до горизонта.

— Что случилось? — спросила женщина скорее удивлённо, чем испуганно. — В жизни не видела такого цвета!

— Я видел.

— Что это?

— Не волнуйтесь. Но не снимайте шлем, особенно когда выйдете из клетки. Не забудете?

— Нет, конечно, — она сощурила глаза. — Вы что-то скрываете, Светц. Это связано со временем, так?

— Думаю, да.

Чтобы избежать дальнейших расспросов, Светц подал условный сигнал установленному в стене фотоэлементу. Стеклянные стены раздвинулись, выпуская его из клетки.

Выйдя наружу, он оглянулся. У придворного ветеринара был испуганный вид. Она слишком о многом догадалась. Отвернувшись от Светца, женщина вновь занялась страусом.

Страус лежал на боку, открыв глаза. Он вырос до невероятных размеров, но, несмотря на огромное количество введённого внутривенно сахара, оставался худым. Изменился цвет его оперения. Птица стала чёрно-зелёной, а по величине была сравнимой с помещённым в соседнюю клетку слоном, который, наблюдая за происходящим, забыл о своём мудром равнодушии и начал смущаться.

Птица уже не была похожа на страуса.

По лазурно-голубому, как в далёком прошлом, небу бежали пушистые белоснежные облака. От зенита до горизонта небо было голубым, его девственную голубизну не оскверняла ни одна из привычных примесей.

Кругом лежали бездыханные тела. Светц не решался остановиться, чтобы помочь кому-нибудь. Ему предстояло сделать более важное дело.

У Института он перешёл с бега на шаг. В том месте, где были сломаны рёбра, грудь болела, будто туда воткнули нож.

Во дворе Института лежали тела сотрудников. Очевидно, люди выбежали во двор в поисках пригодного Для дыхания воздуха. На въезде стоял автомобиль Генерального Секретаря. Под ним лицом вверх лежал Ра Чен.

Что он делает, интересно знать?

Подойдя ближе, Светц услыхал рокот мотора. Понятно: Ра Чен надеялся спастись, вдыхая выхлопные газы. Логично, чёрт возьми! Почему же его расчёты не оправдались? Светц заглянул в блестящие металлические внутренности машины. Двигатель не такой, как был раньше. На чём он работает? На паре? На электричестве? Может быть, машину приводит в движение маховик? Так или иначе, выхлопной трубы, которую искал Ра Чен, на месте не было.

Сердце Ра Чена билось сильно и часто, но он не дышал. Нет, дышал! Он делал вдох и выдох два раза в минуту, когда под автомобилем накапливалось достаточное для возбуждения дыхательного рефлекса количество углекислого газа.

Светц вошёл в Институт. Около десятка сотрудников потеряли сознание прямо у светящихся пультов управления. Ещё три тела распластались на полу. Генеральный Секретарь лежал в неестественной позе, глупо улыбаясь в потолок. У телохранителей были сонные и озабоченные лица, а в руках — автоматы наизготовку.

Малая камера ещё не вернулась.

Светц заглянул в пустую нишу машины времени, и его охватил ужас. Что он может сделать, не выяснив у Зиры подробностей случившегося? От пятидесятого года доатомной эры до сегодняшнего дня тридцать минут полёта. С тех пор как Ра Чен звонил в зоопарк, тридцати минут не прошло. До чего медленно тянется время, когда случается несчастье!

Может быть, это побочный эффект парадокса, который отрезал камеру Зиры от настоящего, оставив её навсегда в прошлом или направив по другой линии времени. С парадоксами Институт Времени ещё не сталкивался.

Математика не поможет. В математике путешествий во времени слишком много исключений.

В прошлом году кто-то попытался провести топологический анализ пути камеры расширения. Он доказал не только то, что путешествие во времени невозможно, но и то, что нельзя двигаться быстрее, чем свет. Ра Чен запустил эту информацию в Институт Космоса в робкой надежде на то, что там перестанут строить гиперскоростные корабли.

Что же делать? Надеть на всех фильтрующие шлемы? Хорошая мысль, но в Центре управления нет запаса шлемов, за ними нужно бежать через весь город. Светц не решался покинуть Центр.

Он заставил себя сесть.

Через несколько минут, почувствовав давление вытесненного из машины времени воздуха, он вскочил Вернулась малая камера расширения. Из круглого люка выбралась Зира.

— Забирайся обратно! — приказал Светц. — Живо!

— Ты не имеешь права мной командовать, Светц! — Она прошла мимо него и принялась оглядываться. — Где Ра Чен? Автомобиль пропал.

От усталости и огорчения черты её лица заострились, голос звучал монотонно и хрипло.

Светц взял её за локоть.

— Зира, у нас…

— Нужно действовать! — она вырвала руку. — У меня пропал автомобиль, ты слышал?

— А ты слышала: сейчас же в камеру!

— Нужно что-то о предпринять! Почему я не чувствую никаких запахов?

Она несколько раз втянула носом безвкусный пустой, мёртвый воздух и недоумённо оглянулась. Только тут она поняла: происходит что-то странное. Глаза её закатились, и Светц, шагнув к ней, подхватил её на руки.

В камере расширения он заглянул Зире в лицо. Сейчас, когда она была без сознания, у неё было совсем другое лицо — не такое жёсткое, как всегда, какое-то беззащитное и даже миловидное. Хм, у Зиры довольно красивое лицо.

— Тебе следует чаще расслабляться, — заметил Светц. В том месте, куда его ударил страус, как второе сердце, пульсировала боль.

Зира открыла глаза и спросила:

— Почему мы опять в камере расширения?

— Здесь собственная система кондиционирования воздуха, — ответил Светц, а воздухом окружающей среды дышать нельзя.

— Почему?

— Об этом я хотел спросить тебя. Она удивлённо раскрыла глаза:

— Это из-за автомобиля. Он исчез.

— Почему?

— Не знаю. Свеац, я всё делала как надо, клянусь! Но когда я включила дупликатор, автомобиль исчез.

— Это мне не очень нравится, — Светц постарался ответить ровным голосом. Что ты…

— Я всё делала так, как меня учили! Вставила окрашенный белым конец в раму, задала значение веса, дала допуск на краевые ошибки, проверила показания…

— Наверное, ты всё же перевернула дупликатор задом наперёд. Погоди! Ты пользовалась инфракрасной подсветкой?

— Конечно, было очень темно.

— Ты принимала таблетки, обостряющие зрение?

— Ты всегда так медленно соображаешь, — Светц? — И вдруг она переменилась в лице. — Я видела инфракрасное излучение. Конечно. Я вставила в раму горячий конец. Обратный конец, который должен был продублировать пустое пространство напротив автомобиля. И с обеих сторон получилась пустота. Тупица! — с горечью заключила Зира. — Какая тупица!

Сцепив под коленями руки, она прислонилась спиной к вогнутой стене камеры.

— Если верить книге, Генри Форд продал этот автомобиль за двести долларов, — наконец заговорила она. — Потом он долго бедствовал…

— Двести долларов — это много?

— Я думаю, это зависит от периода истории. Наверное, если в недобрый час отнять у человека двести долларов, его можно разорить. Я разорила Форда, и сборочные линии придумал кто-то другой, кому больше нравился пар или электричество.

— Наверное, пар. Паровые двигатели появились первыми.

— Почему это так сильно повлияло на состав воздуха? Мы можем дышать тем, что выходит из выхлопной трубы, но это не нужно нам для жизни. Нужен только углекислый газ. Паровой двигатель тоже сжигает топливо, так ведь?

— Я долго об этом думал, — сказал Светц, — и в конце концов понял, в чём дело. Продукты сгорания топлива не исчезают. Они повисают в воздухе и образуют своего рода экран между нами и солнцем. Этот экран висел над нами тысячу лет, вполовину ослабляя солнечное излучение. А теперь его нет.

— Фотосинтез! Вот куда ушёл весь углекислый газ!

— Точно.

— Состав воздуха изменился, почему же с нами ничего не произошло? Мы развивались, приспосабливались к определённому составу воздуха. Почему путь нашего развития не перечёркнут? Почему мы его осознаём?

— Не знаю. Мы очень многого не знаем о путешествиях во времени.

— Я не придираюсь, Светц. Я задаю вопрос, потому что хочу понять, что происходит. Светц молчал.

— Всё ясно, — сказала Зира через некоторое время. — Мне нужно отправиться в прошлое и напомнить себе самой правильно повернуть дупликатор.

— Не получится. Вернее, не получилось. Если бы ты правильно повернула дупликатор, всего этого не случилось бы. Поэтому ты и перепутала стороны.

— Логика и путешествия во времени несовместимы, забыл?

— Может бить, удастся тебя обойти, — Светц запнулся, потом продолжал: Попробуем так. Запустишь меня в прошлое с таким расчётом, чтобы я прибыл за час до того, как прибудет Зира. Автомобиль ещё будет на месте. Я продублирую его, продублирую его копию и погружу вторую копию и оригинал в большую камеру расширения. Потом появишься ты и уничтожишь первую копию. Тогда появлюсь я, верну Форду оригинал, а вторую копию привезу сюда. Ну как?

— Великолепно! Повтори, пожалуйста.

— Смотри: я отправляюсь в прошлое… Зира рассмеялась:

— Не обижайся, Светц. В прошлое могу отправиться только я. Ты не сумеешь там ориентироваться. Ты не спросишь, как пройти, и не прочитаешь ни одной вывески. Останешься здесь — будешь управлять машиной.

Выбираясь из камеры расширения, Светц услышал крик, который мог бы возвещать о конце света. На мгновение он застыл, затем скатился по выпуклой стене камеры. За ним последовала Зира, надев фильтрующий шлем, которым пользовалась во время неудачной поездки за автомобилем Форда.

Фасад Института был выполнен из прозрачного материала. Он выходил на дворец и виварий.

На глазах у Зиры и Светца одна из стеклянных клеток разлетелась на куски, лопнула, как яичная скорлупа, и из неё, как цыплёнок из яйца, вышла птица рок.

Снова раздался крик.

— Что это? — прошептала Зира.

— Это был страус. Теперь я не знаю, как его назвать.

Птица двигалась, как в замедленном кино. Она была невероятных размеров. Чёрно-зелёная, прекрасная и грозная: огромная, как вечность, с золотым султаном на лбу, она опустила клюв на соседнюю клетку. Клетка треснула, как бумажная.

— Пойдём! — Зира дёргала Светца за руку. — Если это житель зоопарка, его не нужно бояться. Он задохнётся, когда я верну машину на место.

— Верно, — согласился Светц.

Они принялись за работу. Грузовая камера расширения отправилась в прошлое на несколько часов дальше.

Когда Светц снова взглянул сквозь стеклянную стену, птица поднималась в воздух. Её крылья хлопали, как паруса, и отбрасывали тени, как облака. Когда птица поднялась выше, Светц увидел, что в её гигантских когтях бьётся жертва. Светц узнал, кто это, и с ужасом понял, как огромна птица рок.

— Она собирается съесть СЛОНА, — произнёс Светц. Его охватило необъяснимое сожаление. Необъяснимое потому, что он не любил животных.

— Что-что? Не отвлекайся, Светц!

— Да-да, конечно. — Он помог Зире забраться в камеру расширения и запустил её в прошлое.

Техника Центра управления работала превосходно, хотя весь персонал был в забытьи. Если бы что-нибудь разладилось, Светцу бы пришлось работать за шестерых. Поэтому он сновал между приборами, внимательно читая показания и отвечая на малейшее изменение. Случайно он оказался у прозрачной стены. Птица рок поднялась на невероятную высоту. Любая другая птица затерялась бы в такой выси, но рок была очень хорошо видна на фоне чужого голубого неба. Во двор Института упали окровавленные кости слона.

Время шло.

Двадцать минут на дорогу в прошлое и ещё какое-то время на то, чтобы снять две копии с автомобиля, погрузить их в большую камеру расширения и дать сигнал Светцу.

Вот и сигнал. Машины у Зиры. Для верности Светц передвинул её на шесть часов вперёд, ближе к утру. Зире может помешать ранний прохожий, но по крайней мере Форд получит свой автомобиль.

Птица рок закончила кровавое пиршество. СЛОНА больше нет. Рок опускалась, распластав крылья. Светц наблюдал за ней.

Птица становилась всё больше и больше, и наконец Светцу показалось, что она заполнила всю Вселенную. Она пронеслась над Центром, как грозовая туча, закрыв солнце и подняв ветер. Как два смерча, лапы с изогнутыми когтями опустились на дорожку.

Птица наклонилась. Сквозь прозрачную стену на Светца смотрели чудовищных размеров глаза.

«Она меня узнала, — подумал Светц. — Даже птица будет умной, если у неё такая большая голова».

Птица разогнула шею, и её голова исчезла из вида.

«У меня был страус, но мне этого показалось мало. Синица в руке лучше, чем журавль в небе. До чего верной оказалась старинная пословица!»

Крыша лопнула под ударом огромного крючковатого клюва. Куски бетона брызнули на пол и на стены. Жёлтый глаз отыскал Светца, но клюв не мог его достать. Отверстие в крыше недостаточно широко.

Загорелись три красные лампочки. Светц подскочил к пульту и принялся нажимать кнопки. Вот погасли две лампочки, вот и третья. Ему не приходило в голову бежать. Рок найдёт его, где бы он ни спрятался.

Есть! Зира опустила рычаг «домой». Теперь всё пойдёт само собой.

Бах!

Светца отбросило к большой машине времени. Перед ним оказался жёлтый глаз величиной с дверь. Половины крыши как не бывало, но клюв всё ещё не помещался в проём. Зато сквозь крошащееся стекло к Светцу пробивался гигантский коготь.

Освещение переменилось.

Светц сполз на пол. Сквозь растопыренные чёрно-зелёные перья он увидел бледно-зелёное небо, а в нём коричнево-жёлтые облака.

Птица недоумённо втянула воздух — раз, другой. В её огромном глазу Светц прочёл страх. Птица подняла голову и отошла на несколько шагов от Центра для разбега. Её чёрные крылья опустились на Центр, как ночь.

Светц не стал внимать ни инстинкту самосохранения, ни рассудку. Он вышел во двор посмотреть, как рок взлетит.

Ему пришлось обнять колонну. Взмахнув крыльями, рок подняла ураганный ветер. Птица взглянула под ноги, увидела Светца, узнала его и отвернулась.

Когда к Светцу присоединилась Зира, птица рок была ещё хорошо видна. Подошёл Ра Чен. Вскоре добрая половина сотрудников стояла, изумлённо глядя в небо.

Птица превратилась в чёрную точку на фоне зелёной пастели. Задыхаясь, она поднималась всё выше и выше.

Одного вдоха оказалось достаточно. Огромному мозгу птицы требовалось так же много кислорода, как пищи её огромному телу. Рок тут же взлетела, отказавшись от десерта из мяса Светца. Она поднималась всё выше, надеясь найти там чистый воздух.

Генеральный Секретарь стоял рядом со Светцем, уставясь в небо, и радостно хихикал.

Кажется, рок больше не поднимается. Да, чёрная тень опять становится всё больше, скользит вниз.

Откуда было птице знать, что чистого воздуха нет нигде?

Перевод: С. Миролюбов

Волк в машине времени

В старой камере расширения не было приборов точного управления, но Светц не огорчился. — Его отрядили на охоту не за каким-то определённым вымершим животным. Ра Чен велел поймать первое, что попадётся на глаза.

Светц направил камеру в предындустриальную Америку, в центр континента, в тысячный год до атомной эры. Там должно быть больше животных, чем людей. Может быть, повезёт встретить бизона.

Подойдя к окну, Светц увидел бескрайнюю белую равнину.

Он не рассчитывал прибыть в середине зимы.

Первой его мыслью было вернуться в поток времени и замкнуть контур прерывания — задать новую дату и попытать счастья ещё раз. Но контур прерывания — техническая новинка, ещё не испытанная в реальных условиях, а Светц не горел желанием стать первым испытателем.

Кроме того, поездка в прошлое стоит более миллиона коммерческих единиц, а использование контура прерывания удвоит расходы. Ра Чен будет недоволен.

Едва открыв дверь, Светц промёрз до костей. Перед ним расстилалась белая гладкая равнина. Вдали маячила какая-то белая фигура. Светц выстрелил в неё растворимым анестезирующим кристаллом.

Оседлав летучий посох, он полетел за добычей. Теперь, когда животное не двигалось, его было нелегко отыскать в снегу. Только краснела раскрытая пасть и чернели подушечки на лапах. Светц предположил, что это полярный волк.

Отличный экспонат для вивария! Светц был рад любому животному, которое позволило бы ему поскорее покинуть эту дикую мерзлоту. Он остался чрезвычайно доволен собой. Путешествие оказалось коротким и не-трудным.

В камере Светц завернул спящее животное в прозрачный пластиковый мешок и плотно запечатал. Он пристегнул волка к вогнутой стене камеры расширения, и а сам устроился у противоположной стены. Камера расширения устремилась в направлении, перпендикулярном всем другим направлениям. Как всегда, взбесилась гравитация.

Голову Светца тоже покрывал прозрачный пластиковый мешок, края которого кренились к шее. Светц отклеил пластик от кожи и сбросил шлем. Он не нужен: работает система кондиционирования воздуха.

А волку не обойтись без такого мешка. Он не может дышать воздухом индустриальной эры. Без фильтра, задерживающего яды, животное задохнётся и умрёт. В современном Светцу мире волк был вымершим видом.

Снаружи время неслось с бешеной скоростью. Здесь, в камере, оно ползло. Устроившись в углублении стены, Светц разглядывал волка, прижатого тяготением к противоположной стене, вернее потолку.

Светц никогда не встречал живого волка. Он видел только картинки в детских книгах, похищенных из далёкого прошлого. Почему же волк кажется таким знакомым?

Животное было крупное, величиной почти с Энвила Светца. Правда, сам Светц не отличался крепким сложением. Животное тяжело дышало, бока его вздымались. Из раскрытой пасти, полной острых белых зубов, свисал длинный красный язык.

Как у собаки, вспомнил Светц. Как у собак в виварии, на клетке которых вывешена табличка:

СОБАКА

Современный вид

Собаки — единственные животные в виварии, помещённые под стекло ради спокойствия людей. Ни одно животное не может дышать воздухом окружающей среды, а собаки дышат свободно.

Современную собаку в прямом смысле слова создал человек. Лоренс Уош Портер жил в конце индустриальной эпохи, между пятидесятыми и сотыми годами постатомной эры, когда миллиарды людей умирали от лёгочных заболеваний и лишь миллионы приспосабливались к жестоким условиям и выживали, но Портер решил спасти собак. Почему именно собак? Мотивы его выбора остались невыясненными, но само по себе поведение свидетельствовало о гениальности. Портер взял по одному представителю каждой породы и беспорядочно скрещивал их в течение нескольких поколений. Больше никогда не будет выставок собак: на Земле не осталось ни одной чистопородной собаки. Зато гибрид оказался жизнеспособным. Намеренно одворняженные собаки легко дышали воздухом индустриальной эры, богатым оксидами углерода, азота, приправленным для остроты сырым бензином и серной кислотой.

Собак отгородили стеклом, потому что люди боялись их. Почти все животные вымерли. Люди тысяча сотого года постатомной эры не любили животных.

Волки и собаки… Вполне возможно, что волк — предок собаки. Светц поднял глаза к спящему волку и задумался. Животное было одновременно и похоже, и не похоже на собаку. Собаки улыбались людям из-за стекла и виляли хвостами. Они любили людей. А волк даже во сне…

Светц вздрогнул. Ему многое не нравилось в его профессии, но больше всего — полёт домой один на один с незнакомым и опасным вымершим животным. В первый раз пленённый им конь серьёзно повредил панель управления. В последний раз страус ударил Светца ногой и сломал ему четыре ребра.

Волк беспокойно зашевелился, и что-то в нём переменилось.

Перемены продолжались: морда зверя укоротилась, странным образом вытянулись передние лапы, стали длиннее пальцы, обозначились стопы и ладони. У Светца перехватило дыхание.

Снова вздохнув, он мгновенно забыл о волке. Он почувствовал, что задыхается. Нацепив фильтрующий шлем, он бросился к приборам.

Шатаясь, Светц вышел из камеры расширения, сделал три шага и упал. Из двери камеры вытекал невидимый яд. Солнце садилось в оранжевые облака.

Светц лежал, корчась и хватая ртом воздух. Под ним был живой ковёр: зелёный, влажный, пахнущий цветами. Светц не узнал этот запах и не сразу понял, что ковёр живой. Ему было не до того. Он знал одно: система кондиционирования воздуха пыталась его убить, и, судя по его состоянию, попытка оказалась почти успешной.

Он был недалеко от дома. Когда в воздухе появился яд, на календаре был тридцатый год постатомной эры. Светц помнил, как схватился за выключатель контура прерывания и принялся ждать. Ядовитый зловонный воздух царапал ноздри и горло. Светц ждал двадцать лет, ощущая каждую секунду. В пятидесятом году постатомной эры он щёлкнул выключателем и, задыхаясь, выскочил из камеры.

Пятидесятый год постатомной эры. По крайней мере, индустриальная эпоха. Можно свободно дышать.

Это всё конь, подумал Светц без тени удивления. Три года назад конь яростно вонзил свой витой рог в панель управления. Бригада обслуживания должна была устранить неисправность и, кажется, устранила.

Наверное, какой-то прибор износился.

«А как он смотрел на меня, когда я проходил мимо клетки! Я знаю, что он найдёт способ мне отомстить», — подумал Светц, заметив, что до сих пор держит в руке фильтрующий шлем.

Вокруг всё было зелено. Сырой зелёный ковёр под ним был живой. Он рос из чёрной земли. Из земли поднимался корявый и шершавый столб, разветвлялся, а на ветвях висели грозди жёлтых и красных лоскутков, похожих на бумажные. Куча мятых листков цветной бумаги валялась у основания столба. Над головой что-то пролетело, судя по неуверенному полёту — не самолёт.

Всё кругом живое. Предындустриальная дикость.

Светц поспешно надел шлем и прижал клейкие края к шее. Ему повезло: до сих пор не потерял сознание. Светц ждал, когда шлем наполнится воздухом. Изготовленный из материала, обладающего избирательной проницаемостью по отношению к газам, шлем будет пропускать внутрь и выпускать наружу нужные газы, создавая смесь…

Светц, задыхаясь, отрывал пластик от кожи. Стянув шлем с головы, он смял его и, разрыдавшись, бросил на землю. Сначала кондиционер, теперь шлем! Неужели кто-то испортил и то и другое? И календарь врёт: до пятидесятого года постатомной эры по крайней мере сто лет.

Кто-то хотел его убить.

Светц в страхе озирался. На холме, покрытом зелёным ковром, он увидел прямоугольный объект, скорее всего искусственный, выкрашенный в бледно-зелёные тона. Значит, здесь есть люди, и можно…

Нет, просить о помощи нельзя. Кто ему поверит? И кто сумеет помочь? Его единственная надежда — камера расширения. И времени в его распоряжении крайне мало.

Камера расширения стояла на расстоянии нескольких ярдов, на её выпуклой стене чернел открытый люк, другая стена растворялась в неизвестном измерении. Она была соединена с основной частью машины времени, которая находилась в тысяча сто третьем году постатомной эры, но человеческое зрение не способно было проследить эту связь.

У люка Светц задержался. Единственное, что он мог сделать, — прекратить работу кондиционера. Задержать дыхание и…

Запах яда улетучился. Светц понюхал воздух: да, воздух чист. Запас яда в системе кондиционирования исчерпался, растворившись в чистом воздухе. Ни к чему ломать кондиционер. У Светца от облегчения подогнулись колени.

Он влез в камеру.

Увидев, что фильтрующий пакет пуст и разорван, Светц вспомнил о волке. И тут к нему шагнул чужак, покрытый жёсткой густой шерстью. Вращая жёлтыми глазами, он протянул к Светцу когтистые лапы.

Было темно. На востоке показались первые звёзды, а на западе всё ещё горело густо-красное зарево. В воздухе носились какие-то запахи. Поднималась полная луна.

Шатаясь и истекая кровью, Светц взбирался на холм.

Дом на холме был большой и старый. По городским меркам, в два этажа высотой и в квартал длиной и шириной. Странной формы, словно его строил сумасшедший архитектор, каждый день изменяя проект. На окнах верхнего этажа стояли решётки из кованого железа, к ставням были приколочены железные крючья и петли, и всё железо покрывала краска пыльно-зелёного цвета. Закрытые деревянные ставни, сквозь которые не пробивался ни один лучик света, были окрашены зелёной краской другого оттенка.

В дверь могло войти живое существо ростом в двенадцать футов. Светц ухватился обеими руками за огромную щеколду и потянул изо всех сил, но щеколда даже не пошевелилась. Светц принялся искать дверной глазок или звонок, но напрасно. Как же дать обитателям дома знать, что к ним кто-то пришёл? Светц застонал.

Может быть, в доме никого нет. Что это за дом? Он слишком велик для одной семьи и выглядит слишком необжитым, чтобы можно было принять его за гостиницу. Может, это склад или мастерская. Что здесь хранят или производят?

Светц оглянулся на камеру расширения. Из неё шёл слабый свет. А по зелёному ковру, покрывающему холм, передвигались какие-то тени.

Несколько смутных теней.

Кажется, они приближаются.

Светц забарабанил в дверь кулаками. Ответа не было. Светц заметил вверху блестящий металлический предмет. Он тронул его рукой, потянул и отпустил. Раздался звон.

Светц оттянул молоток обеими руками и отпустил, потом ещё и ещё раз. Должен же хоть кто-то его услышать.

Что-то просвистело над ухом и тяжело ударилось в дверь. Светц обернулся и тут же пригнулся. Ему в лицо летел камень величиной с кулак. Белые тени были совсем близко — двуногие сутулые существа.

Они были одновременно похожи и не похожи на людей.

Дверь открылась.

Девушка была совсем молоденькая, не старше шестнадцати лет. Очень бледная кожа, совершенно белые волосы и брови. На ней была длинная рубаха без рукавов. С сердитым и заспанным видом она толкнула тяжёлую дверь.

И увидела Светца.

— Спаси меня! — сказал Светц.

Её глаза распахнулись, а уши вздрогнули. Она сказала что-то, что Светц с трудом понял: девушка говорила на староамериканском языке.

— Кто ты?

Её можно было понять. В то время не носили одежды, которая была на Светце. А кроме того, его рубаха была разорвана до пояса, и кожа под ней тоже. Четыре параллельные кровавые полосы тянулись по лицу и груди.

Зира обучала Светца говорить по-американски. Он старательно выговорил:

— Я путешественник. Животное, какое-то чудовище, выгнало меня из машины.

Очевидно, смысл его слов дошёл до девушки.

— Бедняга! А что за животное?

— Как человек, но всё волосатое, с ужасным лицом, а когти, когти!

— Я вижу их следы.

— Не знаю, как он вошёл, — Светц повёл плечами. Нет, нельзя рассказывать ей об этом. Если он скажет, что волк превратился в гуманоида-вампира, она примет его за сумасшедшего. — Он успел только оцарапать меня. Если бы у меня было оружие, я бы справился с ним. У вас есть базука?

— Какое смешное слово! Думаю, что нет. Входи. — Она взяла Светца за руку и, когда он вошёл, закрыла за ним дверь. — Тролли не тронули тебя?

— Тролли?

— Ты странный человек, — сказала девушка, оглядывая его. — У тебя странный вид, странный запах, чудная походка. Наверное, ты пришёл издалека.

— Да, я живу очень далеко.

Светц был на грани обморока. Он понимал, что, попав в дом, очутился в безопасности, но отчего волосы на затылке встают дыбом?

— Меня зовут Светц, — продолжал он, — а тебя?

— Рона, — она улыбнулась, не пугаясь его странного вида, а Светц должен был казаться ей очень странным, потому что и она казалась странной ему.

У неё была белая, как снег, кожа и седые, как у столетней старухи, густые длинные волосы. Нос, широкий и плоский, обезобразил бы лицо любой другой девушки, но на лице Роны он непонятно почему казался очень уместным. Это необычное лицо не портили ни большие, заострённые кверху уши, ни слишком широко посаженные глаза, ни улыбка от уха до уха. Она даже понравилась Светцу. В этой улыбке было любопытство и радость жизни, и потому она не казалась слишком широкой. Крепкое пожатие руки было дружелюбным и ободряющим, хотя ногти неприятно поражали длиной и остротой.

— Тебе нужно отдохнуть, Светц, — сказала девушка. — Родители проснутся не раньше, чем через час. Они, наверное, знают, как тебе помочь. Пойдём, я покажу тебе твою комнату.

Они пересекли столовую, в центре которой стоял огромный прямоугольный стол, окружённый стульями с высокими спинками. На краю стола Светц увидел большую микроволновую печь, а рядом — блюдо с чем-то красным. Предметы, лежавшие на блюде, по форме напоминали конусы, а размером были в руку сильного мужчины от локтя до плеча. На широком конце каждого конуса было белое пятнышко. Светц не знал, что это, но цвет пищи — цвет крови ему не понравился.

— О! — воскликнула Рона. — Я забыла спросить: хочешь есть?

Светц почувствовал, что голоден.

— У вас есть дрожжи?

— Я не знаю, что это такое. Вот это, на блюде, — не дрожжи? У нас ничего больше нет.

— Не будем об этом, — у Светца сжалось горло от одной мысли о том, что придётся есть пищу такого цвета.

У дверей комнаты, куда привела его Рона, Светц едва не упал. Комната оказалась просторной, кровать — достаточно широкой, но непривычно низкой и без одеяла. Девушка помогла Светцу лечь.

— Вон там — ванная комната. Когда отдохнёшь — умоешься. Спи, Светц. Часа через два я тебя позову.

Светц откинулся на подушку. Комната закружилась перед глазами. Он слышал, как девушка вышла. Какая она странная! И каким странным должен быть он сам в её глазах! Хорошо, что она никого не позвала на помощь. Врач тут же заметил бы разницу.

Светц не предполагал, что первобытные люди так разительно отличаются от людей индустриальной эпохи. Наверное, за тысячу лет в процессе приспособления к изменениям в составе воды и воздуха, к присутствию в пище ДДТ и других соединений организм человека претерпел значительные изменения. В этот период вымерли животные, исчезли съедобные растения, усилилась зависимость человека от лекарственных веществ, уменьшились физические нагрузки, повысился уровень шума. Неудивительно, что люди индустриальной эры не похожи на первобытных. Счастье, что человечество вообще выжило в таких условиях.

Рона не испугалась того, что Светц такой странный, не почувствовала отвращение при виде его ран. Ей было весело и любопытно. Без лишних расспросов она пришла Светцу на помощь. Он был ей за это благодарен.

Светц плохо спал: болели царапины, грязная одежда липла к телу, мучили кошмары. Кто-то большой и страшный, полузверь-получеловек, тянулся когтистыми лапами к его лицу. Сон повторялся снова и снова. В какой-то момент Светц проснулся, пытаясь распознать незнакомый мускусный запах, преследовавший его во сне. Напрасно. Он принялся разглядывать комнату: высокий потолок, электрическая лампочка в плафоне из мутного стекла, таинственный полумрак, на окнах — железные решётки за окнами — непроглядная ночь.

Странно, что он проснулся. Он уже давно должен отравиться воздухом предындустриальной эры.

Ну и приключения! Светц вздрогнул, вспомнив о том, что произошло в камере расширения. Злобно оскаленные зубы, треугольные уши. Рука, вооружённая когтями, тянется к горлу. Неужели полярный волк превратился в это чудовище? Невероятно! Форма тела животного не может так сильно измениться. Чудовище, наверное, выпустило волка из камеры ют убило его, когда Светц вышел глотнуть свежего воздуха.

С другой стороны, существует множество легенд о подобных происшествиях. Две, три тысячи лет назад и раньше во всём мире люди рассказывали сказки о том, как звери превращались в людей, а люди — в зверей.

Светц сел в постели. Боль стянула кожу, потом отпустила. Стараясь не делать резких движений, Светц встал и направился в ванную. Запёкшаяся кровь отмывалась легко. Светц намочил кусок ткани и принялся оттирать кровь, разглядывая себя в зеркале. Бледный, тонкий молодой человек с мягкими светлыми волосами… и необычной формы лбом и подбородком. Наверное, зеркало кривое, решил он. Грубая работа. Могло быть и хуже. Первые зеркала были даже двумерными. За дверью раздался пронзительный свист. Светц выглянул из ванной и увидел Рону.

— Ты проснулся, вот хорошо! — сказала она. — Отец и дядя Роки хотят тебя видеть.

Светц вышел в коридор и снова почувствовал дразнящий мускусный запах. Он шёл вслед за Роной по тёмному коридору, освещённому, как и комната, единственной электрической лампочкой мутного стекла, не более яркой, чем полная луна. Почему семья Роны так любит полумрак, ведь есть электричество? И почему, едва сядет солнце, они ложатся спать? А завтрак выставляют на стол?

Рона толкнула дверь и жестом предложила Светцу войти. Переступив порог, он в замешательстве остановился. В комнате было так же темно, как в коридоре. Мускусный запах ощущался здесь сильнее. Светц подпрыгнул, когда чья-то рука коснулась его руки: ладонь была волосатая, ногти — поразительно острые и длинные.

Рокочущий мужской голос произнёс:

— Входите, мистер Светц. Дочь сказала мне, что вы путешественник, обратившийся к нам за помощью.

В тусклом свете лампы Светц разглядел мужчину и женщину, сидящих на табуретах. У обоих были такие же белые волосы, как у Роны, но в причёску женщины вплеталась широкая чёрная прядь.

Другой мужчина проводил Светца к табурету. Он тоже был не весь белый: чёрная левая бровь и чёрный полумесяц за ухом. Рона встала рядом с ним. Как похожи хозяева дома друг на друга и как не похож на них он, Энвил Светц!

Страх ударил ему в голову, как алкоголь. Светц страдал ксенофобией.

Они были все одинаковые. Густые белые волосы и брови, чёрные отметины там и сям. Узкие чёрные ногти. Широкие, плоские носы, широкие рты, острые белые зубы конической формы, длинные треугольные уши, жёлтые глаза, волосатые ладони.

Светц тяжело опустился на мягкий табурет. Один из мужчин — тот, что стоял, — заметил это.

— Наверное, у нас сильнее тяготение, — сказал он.

— Правда, Светц? Вы, наверное, из другого мира? Очевидно, вы не совсем человек. Вы сказали Роне, что путешествуете, но не сказали, откуда вы.

— Издалека, — сказал Светц. — Из будущего. Второй мужчина подпрыгнул на своём табурете.

— Из будущего? Вы путешествуете во времени? — он едва не визжал. — Неужели эволюция так нас изуродует?

— Не волнуйтесь, не изуродует, — Светц поморщился.

— Будем надеяться. На что же мы будем похожи?

— Мне кажется, меня отнесло потоком времени в сторону. Вы произошли от волков, верно? Не от обезьян, а от волков.

— Разумеется.

Мужчина, сидящий на табурете, внимательно разглядывал Светца.

— Сейчас, когда он всё объяснил, я вижу, что он очень похож на тролля. Простите, Светц, я не хотел вас обидеть.

Окружённый людьми-волками, Светц никак не мог сбросить напряжение.

— Что такое тролль? — спросил он. Рона присела на краешек табурета.

— Ты должен был встретить их на лугу. Мы держим тридцать голов.

— Это дикие обезьяны, — добавил один из мужчин. — Их завезли из Африки в прошлом веке. Они превосходные сторожа и мясные животные, но с ними нужно быть начеку, эти безобразники швыряются камнями.

— Мы до сих пор не представились, — сказал другой. — Простите, Светц. Меня зовут Флейки Роки. Мой брат — Флейки Уорелл, это его жена Брэнда. С моей племянницей вы уже знакомы.

— Очень приятно, — произнёс Светц тусклым голосом.

— Вы говорите, что вас отнесло в сторону?

— Я так думаю. Три года назад конь повредил мою камеру расширения. Я считал, что неисправность устранили, но, очевидно, в этом месте опять что-то нарушилось, и камера двинулась не вперёд, а в сторону. В мир, где разумное потомство дали волки, а не Homo, не обезьяны. Одному Богу известно, где я окажусь, если попытаюсь вернуться домой.

И тут он вспомнил о главном:

— Вы можете помочь мне вот в чём: в мою камеру расширения забралось какое-то чудовище.

— Что такое камера расширения?

— Это часть машины времени, которая перемещается во времени. Вы поможете мне выгнать чудовище?

— Конечно, — ответил Уорелл.

— Не стоит этого делать, — сказал Роки. — Не перечь мне, Уорелл. Освободив камеру расширения, мы окажем тебе плохую услугу, Светц. Ты ведь постараешься вернуться в своё время, правда?

— Разумеется, чёрт возьми!

— Ты запутаешься ещё больше. В нашем мире ты хотя бы можешь жевать пищу и дышать воздухом. Мы выращиваем растения на корм троллям. Ты легко научишься их есть.

— Вы не поняли: я не могу здесь остаться. Я ксенофоб.

Роки нахмурился. Его уши вопросительно шевельнулись.

— Кто-кто?

— Я боюсь разумных негуманоидов. Ничего не могу с собой поделать. Это у меня в крови.

— Что ты, Светц! Я уверен, ты к нам привыкнешь.

Светц переводил взгляд с Уорелла на Роки и обратно. Не трудно было понять, кто из них главный. У Роки голос был громче и ниже, он был крупнее брата, а его волосы напоминали львиную гриву. Уорелл даже не пытался утвердиться. Что до женщин, то ни одна из них не произнесла ни слова с тех пор, как Светц вошёл в комнату.

Роки здесь был явный главарь. И он не хотел отпускать Светца.

— Вы не понимаете! — повторил Светц в отчаянии. — Воздух… — и осёкся.

— Что «воздух»?

— Я уже давно должен им отравиться. Интересно, почему я до сих пор жив? Он не переставал этому удивляться. — Наверное, адаптировался, — сказал Светц скорее себе, чем собеседнику. — Вот в чём дело: камера расширения двигалась почти параллельно вашему пути эволюции, у меня изменилась наследственность, мои лёгкие приспособились к прединдустриальному воздуху. Проклятье! Если бы я не замкнул контур прерывания, я приспособился бы к воздуху в камере.

— Значит, ты можешь дышать нашим воздухом, — сказал Роки.

— Не знаю. У вас есть какая-нибудь промышленность?

— Конечно, — удивился Уорелл.

— Автомобили, самолёты с двигателями внутреннего сгорания? Дизельные грузовики и теплоходы? Химические удобрения и средства для отпугивания насекомых?

— Нет, ничего этого нет. Химические удобрения загрязняют воду. Единственное средство для отпугивания насекомых, которое я знаю, воняло на всю Вселенную. Его производство не пошло дальше экспериментальной стадии. Большая часть наших транспортных средств питается от батарей.

— У нас было увлечение двигателями внутреннего сгорания, — сказал Роки, но быстро прошло. Двигатели внутреннего сгорания плохо пахнут. Тому, кто сидит в машине, всё равно, он оставляет дым за спиной. Когда двигатели внутреннего сгорания были на вершине популярности, по Детройту колесили, отравляя воздух, сотни две автомобилей. Но однажды ночью горожане собрались и разбили машины вдребезги, а владельцев разорвали на кусочки.

— Я всегда думал, что у людей носы чувствительнее, чем у троллей, вставил Уорелл.

— Рона почуяла мой запах гораздо раньше, чем я почувствовал, как пахнет от неё. Мы не договоримся, Роки. Я адаптировался к воздуху, но это далеко не всё. Я никогда не ел ничего, кроме пищевых дрожжей, животные и растения давно вымерли. Дальше: бактерии…

Роки покачал головой:

— Куда бы ты ни направился, Светц, поломанная машина времени доставит тебя в ещё более экзотическое окружение. Эволюция может пойти сотнями путей. Что, если ты попадёшь на один из них? Или окажешься рядом?

— Но…

— У нас ты будешь почётным гостем. Подумай, ты столько можешь нам преподать! Ведь ты родился в мире, где строят машины времени.

Вот оно что!

— Нет, — сказал Светц. — Вы не сумеете использовать мои знания. Я не механик и не могу показать, что как делается. Кроме того, вам очень не понравятся побочные эффекты. Далее, цивилизации, предшествующие нашей, во многом зависели от нефтехимии. От пластмасс, а горящая пластмасса пахнет…

— Запасы нефти исчерпаны. Вы должны были отыскать другие источники энергии. — Роки сверлил Светца взглядом жёлтых глаз. — Например, управляемый ядерный синтез?

— Я не могу сказать, как осуществляется реакция! — крикнул Светц в отчаянии. — Я ничего не смыслю в физике плазмы!

— Физика плазмы? Что это такое?

— Использование электромагнитного поля для управления ионизированными газами. Вы должны знать, что это такое.

— Мы не знаем, но ты нам подскажешь У нас уже есть водородная бомба. У европейцев тоже, но поговорим об этом после, — Роки встал. Его чёрные ногти вонзились в кожу Светца. — Подумай, Светц. Чувствуй себя здесь как дома, но не выходи один. Во дворе тролли…

Когда Светц вышел из комнаты, голова гудела от мыслей. Волки не хотят ею отпустить.

— Я рада, что ты остаёшься у нас, Светц, — болтала Рона. — Ты мне нравишься. Тебе будет хорошо здесь. Хочешь, покажу дом?

В коридоре тускло горела лампа мутного белого стекла, как луна, снятая с неба. Сумеречные звери. Волки.

— Я ксенофоб, — сказал Светц. — Ничего не могу с собой поделать, таким уж родился.

— Ничего, мы тебе ещё понравимся. Я ведь тебе немножко нравлюсь, правда, Светц? — она протянула руку и почесала ему за ухом.

Его пронизал ток удовольствия, до того острого, что он прикрыл глаза.

— Сюда, — сказала Рона.

— Куда мы идём?

— Я хотела показать тебе троллей, Светц. Неужели ты произошёл от тролля? Не могу поверить!

— Я скажу да или нет, когда посмотрю на них, — пообещал Светц. Он помнил Homo habilis, который жил в виварии и был человеком, Советником, пока Генеральный Секретарь не приказал отнять у него разум.

Они прошли через столовую, и Светц вздрогнул, увидев на тарелках кости. Его предки тоже питались мясом. Тролли в этом мире были бессловесными животными, и, чем бы они ни оказались в мире Светца, ему стало не по себе. Мысли ползли медленно, голова кружилась. Ему во что бы то ни стало нужно выбраться отсюда.

— Если дядя Роки кажется тебе слишком грубым, познакомься с европейским послом, — сказала Рона. — Да, надо тебя с ним познакомить.

— Он здесь бывает?

— Иногда, — Рона тихонько зарычала. — Я его не люблю. Он принадлежит к другому виду. У нас эволюционировали волки, а в Европе — другой вид. Так говорит наш учитель.

— Мне кажется, дядя Роки не позволит мне с ним познакомиться. Он даже не станет рассказывать мне о нём, — Светц тёр глаза.

— Тем лучше. Герр Дракула всё время улыбается и вежливым тоном говорит гадости. Ты за минуту… Светц, что с тобой?

Светц стонал, как в агонии.

— Мои глаза! — он пощупал выше. — Мой лоб! У меня нет больше лба!

— Я тебя не понимаю!

Светц кончиками пальцев провёл по лицу. На массивных валиках бровей топорщились жёсткие густые волосы. Начиная от бровей лоб полого уходил назад. А подбородок, подбородок тоже исчез. Челюсть плавно переходила в шею.

— Я деградирую! Я превращаюсь в тролля, — сказал Светц. Рона, если я стану троллем, меня съедят?

— Не знаю… Я не позволю тебя съесть!

— Нет. Проводи меня к камере расширения. Если ты не пойдёшь со мной, меня убьют тролли.

— Ладно. Как быть с чудовищем?

— Сейчас с ним будет легче справиться. Всё будет хорошо, только проводи меня к камере. Я прошу.

— Пойдём, Светц, — она взяла его за руку и повела.

Зеркало говорило правду. Уже тогда он менялся, приспосабливаясь к здешнему пути развития. Лёгкие первыми утратили привычку к нормальному воздуху. Здесь не наступила индустриальная эпоха, но здесь не было Homo Sapiens.

Рона открыла дверь. Светц вдохнул ночной воздух. Его обоняние неестественно обострилось. Он учуял троллей, ещё не видя их, и понял, что они взбираются на холм, ступая по живому зелёному ковру. Пальцы Светца сжались, словно хватая оружие.

Троллей было трое. Они окружили Рону и Светца. Один из них тащил длинную белую кость. Тролли передвигались на двух ногах, держась прямо, ступали неловко, будто у них болели ноги. У троллей были обезьяньи головы, человеческое тело и безволосая кожа, как у людей.

Homo habilis. Грязная степная обезьяна — предок человека.

— Не обращай внимания, — небрежно бросила Рона. — Они нас не тронут.

Она стала спускаться по склону холма. Светц держался рядом.

— Где только он взял эту кость? — через плечо сказала Рона. — Мы стараемся не давать им костей. Они используют их как оружие. Иногда ранят друг друга. А однажды один из них железной трубой от садового фонтанчика убил садовника.

— Я не стану отбирать у него кость.

— Твоя камера расширения там, где свет?

— Да.

— Может, не стоит, Светц, — она вдруг остановилась. — Дядя Роки прав: ты ещё сильнее заблудишься. Здесь о тебе хотя бы будут заботиться.

— Нет. Дядя Роки не прав. Видишь тёмную сторону камеры: она как будто растворяется в воздухе. Этой стороной камера соединяется с машиной времени. Она вернёт меня в машину.

— А-а-а…

— Неизвестно, когда она начала сбиваться с пути. Может быть, сразу после того, как проклятый конь проткнул своим проклятым рогом пульт управления. Никто ничего не замечал, не было случая. Никто ведь не останавливал машину на полпути.

— Светц, у коней не бывает рогов.

— У моего коня был.

Сзади послышался шум. Рона обернулась, вглядываясь в темноту, сквозь которую взгляд Светца не мог проникнуть.

— Быстрее, Светц! Нас заметили, — она потащила его к освещённой камере.

У самой стены они остановились.

— У меня голова тяжёлая, — пробормотал Светц, — и язык словно распух.

— Что будем делать с чудовищем? Я ничего не слышу.

— Чудовища нет. Это просто человек в амнезии. Он был опасен в стадии превращения. Рона заглянула в люк:

— Ты прав. Сэр, будьте добры… Светц, он меня, кажется, не понимает.

— Конечно, нет. С какой стати? Он думает, что он белый полярный волк.

Светц вошёл в камеру. Белый человековолк попятился в угол, настороженно наблюдая за ним. Он был очень похож на Рону.

Светц обнаружил, что сжимает в руке ветку дерева. Рука вооружилась, не сообщив об этом мозгу. Он кружил по камере, изготовив оружие к удару. Безрассудная ярость поднималась в нём. Пришелец! Ему нечего делать на территории Светца!

Человековолк всё пятился, его раскосые глаза потемнели от страха. Вдруг он прыгнул в люк и побежал прочь. За ним погнались тролли.

— Может быть, твой отец воспитает его, — сказал Светц.

Рона разглядывала приборы:

— Что с ними делать?

— Погоди, дай вспомнить. — Светц потёр ужасающе покатый лоб. — Вот эта кнопка закрывает дверь. Рона нажала на кнопку. Дверь закрылась.

— Тебе, кажется, нужно выйти.

— Я поеду с тобой, — ответила Рона.

— А-а-а… — Светцу становилось всё труднее думать.

Он оглядел пульт управления. Эне, бене… кажется, здесь. Он опустил рычаг.

Невесомость. Рона взвизгнула. Вернулось тяготение, и, стремясь во все стороны от центра, прижало Рону и Светца к стене.

— Когда мои лёгкие вернутся в нормальное состояние, я, наверное, засну, сказал Светц. — Пусть тебя это не тревожит.

Что-то ещё он должен сказать Роне. Светц силился вспомнить. Ах, да!

— Ты не вернёшься домой, — сказал он. — Мы никогда больше не попадём на этот исторический путь.

— Я хочу остаться с тобой, — отозвалась Рона.

— Ладно.

В нише машины времени образовался туман. Он быстро сгущался и — вот вернулась камера расширения, с опозданием в несколько часов. Открылась дверь, но Светц не выходил. Его вытащили, подхватив под мышки. Из камеры пахло зверинцем и жимолостью.

— Через пару минут он придёт в себя. Набросьте на него и на зверя фильтрующую палатку, — распорядился Ра Чен.

Скрестив на груди руки, он стоял над Светцом и ждал. Светц вздохнул и открыл глаза.

— Превосходно! — сказал Ра Чен. — Что произошло?

— Дайте подумать, — Светц сел. — Я был в прединдустриальной Америке. Там всё в снегу. Застрелил полярного волка.

— Он в палатке. Дальше.

— Нет, волк убежал. Мы его прогнали, — Светц принялся оглядываться. Рона!

Рона лежала на боку, накрытая палаткой. У неё был густой белый мех с чёрными отметинами. Сложением она напоминала волка, но была немного меньше. Чуть крупнее голова, чуть короче морда. Хвост заворачивается в кольцо. Она лежала, закрыв глаза, и не дышала. Светц склонился над ней.

— Помогите мне вытащить её отсюда. Вы не можете отличить волка от собаки?

— Нет. Зачем ты привёз собаку? У нас их хватает.

Светц не слушал. Стоя рядом с Роной на коленях, он стаскивал с неё палатку.

— Скорее волк, чем собака. Люди приручают друг друга. Она приспособилась к нашему пути развития и к нашему воздуху. — Светц взглянул на шефа. — Сэр, старую камеру расширения нужно отправить на свалку. Она сбивается с пути в сторону.

— Ты принимал наркотики во время работы?

— Я всё объясню.

Рона открыла глаза. Она в испуге оглядывалась. Увидев Светца, она взглянула на него с немым вопросом в золотистых глазах.

— Я буду заботиться о тебе, не бойся, — сказал Светц Роне и почесал ей за ухом, увязая пальцами в мягком меху. Затем обратился к Ра Чену: — В виварии достаточно собак. Эту я заберу себе.

— Светц, ты в своём уме? Ты берёшь в дом животное? Ты ведь терпеть не можешь животных.

— Она спасла мне жизнь. Я никому не позволю посадить её в клетку.

— Хорошо, забирай её, живи с ней! Только, мне кажется, в твои планы не входило платить нам два миллиона коммерческих единиц, которых она нам стоила, так ведь? — Ра Чен презрительно фыркнул. — Ладно, готовь отчёт и следи за своей собакой.

Рона подняла голову, понюхала воздух и завыла. Её вой эхом отдавался в коридорах Института, и люди с испугом и удивлением переглядывались.

Светц, недоумевая, повторил её движения и тогда всё понял.

В воздухе было слишком много нефтепродуктов, оксидов углерода, азота и серы. Воздух индустриальной эры, которым Светц дышал всю жизнь.

Он показался Светцу отвратительным.

Перевод: С. Миролюбов

Смерть в камере

Светц возвращался домой. Скрестив на груди тонкие руки, выгнув спину, он прижался к вогнутой стене камеры расширения. Он лежал не шевелясь, со стоическим терпением глядя на инерционный календарь. В камере расширения тяготение ведёт себя необычно: когда камера движется в будущее, оно стремится наружу.

Минус сорок один, минус сорок. Светцу требовалось сделать значительное усилие, чтобы дотянуться до пульта управления, расположенного в центре сферической камеры. Сейчас приборы ему не нужны. Камера сама найдёт своё место в машине времени, которая имеет постоянное положение во времени и пространстве: Институт Времени, тысяча сто второй год постатомной эры.

Зверёк в панцире, которого поймал Светц, пристёгнут к противоположной стене. Он не пошевелился с тех пор, как Светц выстрелил в него анестезирующей иглой.

Числа на инерционном календаре всё увеличивались. Плюс шестнадцать, плюс семнадцать, плюс восемнадцать. Тяготение прыгало и вздрагивало, как автомобиль на плохой дороге. Светц лежал на спине, стараясь не обращать внимания на то, что говорят ему желудок и внутреннее ухо. Через несколько часов по внутреннему времени он будет дома.

Вокруг пульта управления что-то заклубилось. Светц втянул носом воздух. Как всегда: оксиды азота, серы, угарный и углекислый газы, тетрахлорметан — смесь промышленных отходов, которой Светц дышал со дня появления на свет. Он ещё раз понюхал воздух, но не почуял ничего необычного.

А дымка сгущалась. Вместо того чтобы развеяться, она висела у пульта управления и обретала плоть. Светц протёр глаза. Видение не исчезало. У пульта стояла бесплотная фигура в плаще с капюшоном, сквозь которую просвечивали искажённые очертания предметов. Полупрозрачная рука ухватилась за рычаг и потянула!

Контур прерывания!

Светц сел. Голова кружилась. Он попытался встать, но, чересчур сильно рванувшись вперёд, покатился через голову.

Привидение упёрлось бесплотными ногами в пульт. У него были поразительно тонкие лодыжки и узкие ступни. Призрак изобразил отчаянное усилие, но рычаг «аварийная остановка» не двигался.

Призрак обернулся к Светцу и беззвучно завизжал. Светц тоже закричал, заслоняясь руками. Какое лицо!

Когда Светц отважился открыть глаза, привидение исчезло. Светца охватила дрожь. Инерционный календарь отсчитывал годы: плюс тридцать шесть, плюс тридцать семь…

— Призрак, говоришь, — шеф Светца, краснолицый и тучный, свирепо нахмурился.

Хорошо, что поверил. Вполне мог бы отослать Светца к психиатру.

— Только этого нам недоставало: машины времени, которую посещает привидение. Ты можешь хотя бы предположить, что произошло на самом деле?

— Должно быть, что-то разладилось в машине. Я думаю, следует прекратить путешествия до тех пор, пока мы не выясним, в чём дело.

— Вот и выясняй.

— Слушаюсь, сэр.

— Подойди сюда на минутку. — Ра Чен взял Светца за руку повыше локтя и увлёк его за собой.

Ра Чен был раза в два тяжелее Светца, а пальцами свободно охватывал его бицепс. Он остановился у стеклянной стены.

Перед ними разворачивалась панорама города: извилистые улицы, дома, магазины. Над всем этим господствовал Дворец Объединённых Наций, огромный и грозный, стоящий на холме напротив Института Времени.

— Смотри! — Ра Чен показал куда-то вниз.

Порядок городского пейзажа был нарушен. Разбитые дома окружал разбитый труп птицы, птицы величиной с пятиэтажный дом. Он лежал там уже две недели. Зловоние проникало даже в Институт.

— Это наша крупнейшая неудача за последнее время. Я воздерживаюсь от того, чтобы подчёркивать, что именно ты подал идею обратить вспять эволюцию страуса. Стоит отметить, однако, что проклятая птица отлично видна из Дворца. Для того чтобы Советники забыли наш позор, нужно сделать что-то впечатляющее. И чем скорее, тем лучше.

— Да, сэр.

— Мы… наша репутация подгнивает.

— Не наша репутация, а рок. Ра Чен сверкнул глазами.

— Сейчас мы обходимся двумя машинами, — сказал он. — От третьей пришлось отказаться, когда обнаружилось, что она сбивается с пути. Бригада технического обслуживания сейчас пытается выяснить, в чём дело. Ты хочешь поставить на прикол ещё одну. Скажи, Светц, ты не выдумал это явление?

— Я задавался этим вопросом.

— И что же?

— Н-нет, сэр. Привидение было настоящее, хотя и прозрачное.

— Сейчас никак нельзя терять обе машины, через три месяца решается вопрос об ассигнованиях.

Ветеринары тем временем вынесли из камеры расширения броненосца. Светц смотрел, как они помещают животное в палатку, фильтрующую воздух, чтобы оно не задохнулось в атмосфере тысяча сто второго года постатомной эры.

— Придётся отказаться от забавных зверюшек, — сказал Ра Чен. — У Генерального Секретаря уже столько вымерших животных, что он не знает, куда их девать.

— Да, сэр. Но что же делать?

Ра Чен не отвечал. Медицинская бригада переписала генетические коды броненосца, и его унесли. Животное очнулось, но не спешило это обнаруживать. Завтра его отдадут в виварий.

— Это твоё привидение, — вдруг заговорил Ра Чен, — оно было в образе человека или гуманоида?

— У него было что-то с лицом. Просто ужас.

— Это был человек или инопланетянин?

— Не могу сказать. Он казался сотканным из дыма! На нём был плащ. Я видел только лицо и руки — невероятно худые. Ходячий скелет.

— Значит, скелет? Может быть, твой взгляд проникал сквозь его тело, как рентгеновские лучи?

— Скорее всего.

— Интересно, зачем ему быть прозрачным?

— Мне самому интересно.

— Не язви, Светц.

— Простите, сэр.

— Мы оба исходим из предположения, что в машине времени что-то сломалось. А что, если нет? Вдруг призрак настоящий?

Светц отчаянно замотал головой:

— Настоящих призраков не бывает!

— То же самое мы говорили о птице рок. А вспомни, сколько легенд о призраках! Во всём мире в похоронных ритуалах, народных сказаниях, религиях присутствуют призраки. Даже сейчас есть люди, которые верят в их существование. Следует признать, что таких немало.

— Сэр, это чепуха! Даже если привидения существуют, как привидение могло забраться в камеру расширения? И что мы можем сделать, чтобы его там не было?

— Поймать его, что же ещё! Генеральный Секретарь будет счастлив с ним поиграть, ведь оно совсем безобидное.

— Не сказал бы.

— Просто некрасивое. А как оно попало в машину времени — откуда мне знать? Я не силён в теории перемещений во времени. Если смоделировать условия…

— Вы говорите, безобидное, а я говорю: оно опасно! Я его видел.

— Это мы выясним, когда поймаем его, Светц, нам нужен большой успех. Мы должны поймать это привидение.

— Мы, то есть я? Нет!

— Погоди, — сказал Ра Чен. — Давай поразмыслим.

Тяготение в камере расширения ведёт себя необычно. Камера двигалась в прошлое, и сила тяжести пыталась собрать массу всего тела Светца к его солнечному сплетению. Интенсивность воздействия менялась непредсказуемо.

«Со временем я к этому привыкну», — подумал Светц.

От этой мысли ему стало страшно. Он терпеть не мог путешествия во времени. Если он привыкнет к побочным эффектам, о смене профессии не может быть и речи.

Ну вот, уже не тошнит.

«Как ему удалось меня уговорить?»

Движение камеры замедлилось. Тяготение становилось всё слабее, потом исчезло, затем вернулось, стремясь, как положено, вниз.

На инерционном календаре значилось — семьсот четыре. Семьсот четвёртый год доатомной эры. Семьсот лет до первого ядерного взрыва. Сквозь прозрачный корпус камеры расширения Светц видел зелёное — в сотни оттенков — неприличное буйство жизни. Здесь, в джунглях Южной Америки, он добыл броненосца.

Светц надел фильтрующий шлем и подождал, пока он наполнится воздухом. Затем он отключил систему кондиционирования воздуха и открыл отдушины, впуская в камеру расширения воздух джунглей. Призрак появился приблизительно в двадцатом году постатомной эры. Если он придёт в этот раз, он должен задохнуться в воздухе прединдустриалъной эпохи.

Светц снял со стены звуковое ружьё. Инфразвук менее материален, чем анестезирующие кристаллы, решил он. и скорее подействует на привидение.

Он опустил рычаг «домой». Вот и всё. Теперь Светц может только посылать сигналы: управление камерой расширения передаётся в Центр. Теперь техники должны позаботиться о том, чтобы он вернулся домой. У них есть данные о предыдущем путешествии.

И Светц принялся ждать. Запуск машины времени по-прежнему стоил около миллиона коммерческих единиц. Если он вернётся домой без привидения, то будет выглядеть идиотом. Впрочем, Ра Чен тоже.

В семнадцатом году постатомной эры в камере появилась дымка. Светц, не вставая, направил на привидение ружьё. В этот раз призрак был более зримым и материальным. Тёмный просторный плащ с капюшоном висел на бледных, полупрозрачных человеческих костях. Призрак двигался очень быстро, отчаянно жестикулировал, беззвучно кричал, о чём-то умоляя. Он добивался, чтобы Светц остановил машину.

Светц выстрелил из звукового ружья. Он не отпускал курок до тех пор, пока у него самого не зашумело в голове. Призрак что-то беззвучно крикнул, наверное выругался, и больше не обращал на Светца внимания. Он ухватился костлявыми руками за рычаг «аварийная остановка», упёрся ногами в пульт управления и потянул Рычаг не двигался. Светцу показалось, что над пультом управления повисло облако дыма: плюс сорок шесть, плюс сорок семь, плюс сорок восемь. Светц почувствовал облегчение. Призрак оказался безобидным. Светц был готов поверить, что это призрак человека, хотя не видел и намёка на то, что на полупрозрачных костях привидения держится плоть. Может быть, это какое-то вероятностное явление? Может, призрак проявляется там, где стоял бы другой человек, если бы он путешествовал в камере Светца? А прозрачность призрака свидетельствует о крайне малой вероятности такого события? У Светца разболелась голова. Вряд ли от него станут требовать, чтобы он поймал вероятностное явление.

Призрак становился всё бледнее, но вдруг сделался ярче. Белые кости просвечивали сквозь тёмный плащ. Привидение переменило положение рук на рычаге. Плюс сто тридцать два, плюс сто тридцать три, плюс сто тридцать четыре…

В мгновение ока призрак материализовался. Он дёрнул рычаг «аварийная остановка» и, опустив его, прыгнул к Светцу.

Светц закричал и, отвернувшись к стене, тесно прижался к ней. Потом почувствовал, как привидение, лёгкое и твёрдое, опустилось ему на спину. Он снова вскрикнул. Теперь он был в позе эмбриона — лежал, уткнувшись головой в колени. Костлявые пальцы коснулись его руки. Светц завопил и выпустил из рук ружьё. Призрак подобрал оружие.

Потом долгое время ничего не происходило. Светц ждал конца. Ничего подобного: слышались неторопливые шаги, что-то позвякивало. Скрипучий, тусклый голос произнёс:

— Ну ладно, хватит! Переворачивайся.

Тонкие косточки упёрлись Светцу в рёбра. Он перевернулся на спину и открыл глаза.

Случилось то, чего он боялся. Привидение материализовалось, но это по-прежнему был подвижный скелет. Вместо лица — голый череп. Призрак стоял, откинув полы плаща и зажав в руке инфразвуковое ружьё. Из чёрной глубины глазниц за Светцем внимательно наблюдали его глаза.

— Что уставился? — спросило привидение.

Оно говорило человеческим языком, языком Светца.

Только согласные звучали нечётко: у призрака не было губ.

Он глухо засмеялся:

— Ты меня видишь, правда? Значит, ты скоро умрёшь. Если люди меня видят, они вскоре умирают.

— Нет, — прошептал Светц. Ноги старались протолкнуть тело сквозь стену камеры.

— Да что ты на меня уставился? Я не виноват, что у меня такой вид. Это всё радиация, — призрак неловко переступил с ноги на ногу, — Как тебя зовут?

— С-светц.

— Позволь представиться. Я доктор Натаниэль Рейнольде. Я первым совершил путешествие во времени, а сейчас я хочу похитить твою машину.

— Боюсь, что это не так. Первым перемещение во времени совершил…

— С моей подачи. И по другому историческому пути — но тупиковому. Тут я виноват. Ты слышал о Карибском кризисе? Тысяча девятьсот пятьдесят восьмой год христианской эры, или семнадцатый год постатомной эры?

— Нет.

— Ты уверен? Мы называем это событие скоротечной войной.

Светц покачал головой. Доктор Рейнольдс устроился на вогнутой стене камеры. Дуло ружья было по-прежнему направлено на Светца. Только на первый взгляд доктор Рейнольдс казался скелетом. Его кости обтягивала белая, как кость скелета, кожа. На шее виднелись трахея, пищевод и бугорки позвонков. Рёбра были голые, но грудную клетку заполняла вялая белая масса, которая пульсировала, как лёгкие. Вместо живота — пустота. Вместо носа и ушей — дыры. О кости таза можно порезаться. Ни волос, ни признаков пола.

— Я плохо говорю, — продолжал Рейнольдс. — Люди, которые слышат и видят меня, вскоре после нашей встречи умирают. Иногда им трудно сосредоточиться: отвлекают болезни, дела, испуг.

— Я умираю?

— Мы это ещё обсудим, — хихикнул Рейнольдс.

— Кто ты?

— Призрак. Я сам в этом виноват, но не смейся: это и с тобой могло случиться. Светц и не думал смеяться.

— Послушай, что я расскажу. Я родился через сто лет после скоротечной войны. К тому времени стало ясно, что человечество вымирает. Слишком много бомб люди взорвали во время войны, в том числе кобальтовых. Уровень радиации оказался слишком высоким. Появилось множество мутантов: больных, бесплодных, не говоря о просто уродливых. Мне ещё повезло.

Светц молчал.

— Эх, выбить бы тебе зубы, — продолжал глухой голос. — Да, мне повезло. У меня полноценный мозг. У меня нет половых желёз, ну и что? Моё потомство не выжило бы в сложившихся условиях. У меня нет органических повреждений, которые нельзя устранить средствами современной медицины. Я пил таблетки каждый день. Ты поверишь, когда-то у меня было брюшко?

Светц покачал головой.

— Совсем небольшое брюшко, но от него пришлось избавиться. Очень мешало. Мышцы живота не выдерживали вес жира. Странно: жир накапливался только на животе. Вот так: живот и кости.

— А как ты стал призраком? Рейнольдс засмеялся слабо и глухо.

— Намеренно, и ценой больших усилий. Не один я — нас было много. В любом случае мы были обречены. Лучшие умы работали над проектом перемещения во времени. Мы назвали его дубль-проект. Догадываешься, почему?

— Вы хотели переиграть историю?

— Вот именно. Мы не были уверены, что прошлое изменится, если мы сумеем путешествовать во времени, но попробовать стоило. Попытка оказалась успешной. В машине времени помещался один человек и генератор помех. В путешествие отправили меня, потому что во мне было всего пятьдесят фунтов веса.

— Что ты сделал?

— Расстроил системы наводки ракет Союза Советских Социалистических Республик за неделю до кризиса. Русским пришлось убрать ракеты с Кубы. К тому времени, как они отладили системы наводки, конфликт был урегулирован. Они так и не поняли, что произошло, но с тех пор вели себя более благоразумно. Я управлял ракетами по радио. Удостоверился, что меня никто не видит, потому что внешность у меня…

— Вот-вот!

— Ну вот. Потом я решил вернуться домой. Не в моё родное будущее, а в другое — которое я создал. Машина времени не слушалась. Из соображений экономии мы оставили основную часть машины в будущем. Она исчезла вместе с ним. Я бросил машину и пошёл сдаваться. Тогда выяснилось, что я сам исчез. Вот так, — заключил Рейнольдс.

Он поиграл ружьём. Под кожей рук зашевелились тонкие нити сухожилий. Длинные ногти были обломаны.

— Мы вернём всё на свои места.

— Что-о?

— С помощью твоей машины. Моя машина — призрак, а твоя — настоящая. Мы вернёмся в семнадцатый год постатомной эры.

— Это невозможно.

— Иначе я тебя убью.

Светц отнёсся к этим словам серьёзно. Когда Натаниэль Рейнольдс представился, Светц перестал принимать его за нечистую силу, но он был убеждён, что костлявый физик не в своём уме.

— Ты меня не понял, — пояснил он. — Это не машина времени, а камера расширения — та её часть, которая совершает перемещение. Прежде чем отправить меня в прошлое, техники должны доставить меня в Центр управления — в будущее.

— Ты лжёшь!

— Нет, Рейнольдс, здесь нет органов управления, только кнопки для подачи двоичных сигналов, по которым техники определяют, в каком направлении следует перемещать камеру. Сейчас камера может двигаться только вперёд.

— Я тебе верю, — протянул Рейнольдс, — но всё-таки убью, если кто-то из нас не найдёт какой-нибудь выход.

— Ты с ума сошёл! Зачем тебе твоё отравленное будущее?

Скелет щёлкнул зубами. Красный рот неприятно контрастировал с белизной кожи.

— Светц, ты забыл спросить, когда я стал призраком.

— Когда?

— Я не могу определить. Я привязан к семнадцатому году постатомной эры. Для меня время остановилось через восемь месяцев после Карибского кризиса. Это было, наверное, тысячу лет назад, а может больше. Ты можешь представить себе что-нибудь более страшное, чем замершее время? Люди как статуи. Голуби, пригвождённые к небу. И я замер. Я не старею, не испытываю голода. Сквозь меня проходит солнечный свет. Видишь, какая у меня белая кожа? А умереть я не могу. Я ненастоящий. Если бы не машины времени, я сошёл бы с ума гораздо раньше.

Глаза Рейнольдса горели чёрным огнём в тёмных провалах черепа.

— Машины времени, — продолжал он. — Они носятся туда-сюда по вашему историческому пути и по другим. Ваше будущее — настоящее, его создал я. Но я могу войти в любую машину. Чаще всего я езжу в прошлое. В прошлом время идёт нормально — до семнадцатого года постатомной эры. Я не раз бывал в средних веках. Страшное дело: меня почти никто не видит, а тот, кто видит, вскоре умирает. Может, потому, что ему предстоит уйти из времени. Это не зависит от того, на каком историческом пути мы с ним находимся, — Рейнольдс засмеялся. — А некоторые умирают оттого, что видят меня. Сердце не выдерживает.

Светц вздрогнул. Очень похоже на правду.

Рейнольдс продолжал:

— Не смешно, правда? Я побывал и в будущем. Существуют десятки вариантов будущего. Светц, ты знаешь, что машины времени могут сбиваться с дороги?

— Да, одна из наших машин сбилась. Она повреждена.

— Все сбиваются. Это ненадёжная техника. Автономные и вовсе теряются. Те, главная часть которых фиксирована во времени, как ваша, — всегда возвращаются, как бы ни отклонились от намеченного пути. Чего я только не видел в будущем, Светц! Райское благополучие, нашествие инопланетян. Цивилизацию слонов. Видел и ваше будущее, — горько сказал Рейнольдс. — Я долго там жил, даже научился языку. Я хотел знать, что вы сделали с миром, который я подарил вам.

— Что это значит?

— Что это значит? Всё загажено, всё мертво! Вы истребили всё живое, кроме самих себя и серой слизи, которой питаетесь.

— Это пищевые дрожжи.

— Дрожжи? Я знаю короткое слово, которое здесь более уместно. Я видел, как эта дрянь извергается из ваших ртов.

— Что-о?

— Я двигался во времени назад, стремясь пробраться к семнадцатому году постатомной эры. Это очень скоро надоедает. Я не люблю ездить в будущее, если нет твёрдой уверенности, что можно будет уехать обратно. Однако приходится. Всегда есть вероятность, что машина собьётся с пути и окажется в моём родном будущем. Тогда я сойду или даже остановлю машину. Моя тактика оправдала себя.

— Не понял.

— А ты посмотри вокруг.

Впервые за всё время Светц глянул мимо Рейнольдса.

Камера расширения лежала на равнине, усыпанной осколками чёрного стекла. Вокруг — ни травинки. На горизонте… Светц догадался, что это стена котлована. Они находятся на дне какого-то кратера.

— Это твой мир?

— Да. Я дома.

— Не могу сказать, что мне здесь очень нравится.

Рейнольдс засмеялся своим глухим, хриплым смехом.

— Здесь чище, чем в твоём мире, Светц. Если бы я знал, что вы уничтожите всё живое на Земле, отравите почву, воду, воздух, я бы… Ладно, мы это исправим.

— Что это значит? Всё, что тебе нужно, — выйти из камеры. Ты дома?

— Это всё ненастоящее. Чтобы этот мир ожил, мне нужна твоя помощь. Ты мой единственный шанс, Светц. Ни одна машина времени, кроме твоей, не слушалась меня.

— Я сказал тебе…

— Смотри — это инфразвуковое ружьё. Оно тебя не убьёт, но не позволит тебе двигаться. А я провёл немало времени в средневековых камерах пыток.

— Погоди, погоди! Из какого ты года? В каком году ты отправился предотвращать скоротечную войну?

— А-а-а… Две тысячи девяносто втором. Глядя на меня, не подумаешь, что мне было тогда двадцать два года, правда? А я ведь не состарился с тех пор.

— Какой это год постатомной эры?

— Сейчас скажу. Сто сорок седьмой. На инерционном календаре значилось: плюс сто тридцать четыре.

— Отлично. Ты можешь ехать на своей машине. Впереди тринадцать лет. Нам нельзя двигаться назад, можно только вперёд. — Светц потянулся к рычагу «домой». Его рука упала, как плеть.

— Если мы прыгнем в будущее, — сказал Рейнольдс, — нас может отнести в сторону, верно ведь? Значит, ход событий изменится и я перестану существовать.

«Поэтому стоит попытаться», — подумал Светц.

— Ты собираешься ждать тринадцать лет? — спросил он.

— Если нужно… — Рейнольдс щёлкнул зубами. Очевидно, это был его любимый жест, заменявший улыбку, угрожающий взгляд, задумчивую насупленность.

— Х-ха! Мы поступим умнее, Светц. Ты можешь доставить меня в Австралию? Эта штука перемещается в пространстве?

— Да.

— Возьму-ка я другое ружьё. — Рейнольдс встал и принялся разглядывать висящие на стене предметы. — Вот это, которое стреляет тяжёлыми иглами. Слона оно не убьёт, но для человека достаточно.

— Да, — подтвердил Светц. Он очень испугался.

— А теперь — поехали!

Австралия. Восточное побережье. Городской пейзаж: улицы, длинные приземистые здания.

— Это единственное обитаемое место на Земле, — сказал Рейнольдс, — и даже здесь почти пусто, — он велел Светцу двигаться вдоль берега на юг.

Во время полёта он говорил не умолкая. Он распластался по стене и лежал неподвижно, как лабораторный препарат, извергая поток воспоминаний.

— Разумеется, я невысокого мнения о человечестве, — говорил он, отвечая на один из своих собственных вопросов. — Почему? Если бы ты видел людей в состоянии стресса так часто, как я, — например, в переполненных больницах, в камерах пыток, на эшафоте, на плахе, на поле боя, — ты понял бы меня. Люди плохо переносят стресс. Особенно на поле боя… Вполне возможно, что я сужу предвзято. Наверное, стоило проводить больше времени на гуляньях, балах и новогодних вечеринках, где люди веселятся, но там мне не с кем было бы поговорить. Люди слышат и видят меня только перед смертью. Но тогда они не хотят слушать! Люди так тяжело переносят страдания! И так боятся умереть. Я говорил им, что им повезло, что вечный покой стоит нескольких часов агонии. Я говорил с миллионами мужчин, женщин и детей, живших в разных эпохах. Дети иногда слушают. Ты боишься смерти, Светц?

— Да.

— Идиот.

— Ты знаешь, куда мы летим?

— Не беспокойся, Светц, мы не заблудимся. Нам нужна школа.

— Школа? Зачем?

— Увидишь. Здесь только одна школа, а детей и на полшколы не наберётся. Знаешь, иногда люди, с которыми я говорю, узнают меня. Тогда они начинают вести себя как идиоты. «Не забирай меня!» Как будто это от меня зависит. Мужчины предлагают мне золото, а как я его унесу? А женщины! То, что они предлагают, вовсе не имеет смысла. Можно подумать, что они слепые! Вот в этот большой парк, — распорядился Рейнольдс.

Большой? Парк был огромный. Зелёная трава, шапки деревьев. Светц вспомнил джунгли, где поймал броненосца. Здесь зелень не была такой буйной и между деревьями там и сям белели строения.

— Вот это приземистое здание — зоопарк. Животные все вымерли, но в зоопарке выставляются механические макеты. А там — стадион. Видишь белые полосы на траве? Возьми правее. Нам нужно во двор начальной школы.

По двору ходили дети. Их было немного, и они не веселились. Многие были уродами. Даже расстояние не скрадывало их уродств. Один мальчик был ужасно худой, он напоминал маленький ходячий скелет.

— Останови, — приказал Рейнольдс. — Открой дверь.

— Нет! — Светц догадался, кто это.

— Открой дверь. — Дуло ружья смотрело Светцу прямо в глаза, и он повиновался.

Когда Рейнольдс повернулся к двери, Светц прыгнул на него. Парализованная рука нарушала координацию движения, и Светц ударился подбородком о приклад, ружья. Из глаз посыпались искры, Светц отлетел назад.

Когда в голове прояснилось, Светц увидел, что Рейнольдс стоит у двери, Светц встал на колени, Рейнольдс выстрелил во двор. Светц пополз к нему, вытянув здоровую руку.

Рейнольдс снова выстрелил. Заметив Светца, направил ружьё на него. Тот бросился вперёд и ухватился за ствол. Рейнольдс попытался вырвать у него оружие, но не сумел. Светц, слабый и испуганный, всё же был сильнее призрака. Когда Рейнольдс ударил Светца ногой в челюсть, тому показалось, что в него швырнули кусок пенопласта. Уродец в шесть футов ростом и пятьдесят фунтов весом. Светц потянул ружьё к себе и, вырвав его из рук Рейнольдса, бросил за спину. Рейнольдс неверными шагами направился за ружьём, Светц схватил его за горло. Если сжать кулак, Рейнольдс умрёт: на его шее нет мышц, которые могли бы защитить дыхательные пути.

Светц глянул вниз. Худенький мальчик лежал у зелёной скамейки. Вокруг него столпились девочки, мальчики и существа неопределённого пола. Казалось, он был мёртв. Светц подумал немного и ногой опустил два рычага.

Тяготение переменилось. Рейнольдс какое-то мгновение отчаянно сопротивлялся, затем Светц обнаружил, что у него в руке ничего нет. Бледное облачко повисло на рычаге «аварийная остановка». Вскоре оно растаяло.

— Он сделал своё дело, — подытожил Ра Чен.

— Я изо всех сил пытался его остановить, — пожал плечами Светц.

— Но не остановил. Он убил себя, отняв возможность предотвратить скоротечную войну.

Светц кивнул.

— Значит, мы призраки. Скоротечная война произошла, история пошла по пути Рейнольдса, а не по нашему. Почему же ты здесь?

— Машина времени вернула меня домой. Камера расширения не может затеряться во времени, если основная часть машины фиксирована во времени и пространстве.

В глазах Ра Чена был испуг.

— Если Рейнольдс уничтожил наше прошлое, если у нас нет истории, значит…

— Метафизика! Мы призраки — ну и что? У нас нет прошлого — ну и что? Вы ведь не чувствуете себя призраком, сэр? И я не чувствую. Можем считать, что дубль-проект осуществился без участия Рейнольдса.

— Но…

— А может, мальчик не умер. У него нет ни волос, ни кожи. Если Рейнольдс попал ему в голову, игла просто отскочила от черепа, оглушив мальчика.

— Гм… Это мне больше нравится. Если мальчишка погиб в девять лет, Рейнольдса не будет, так? Всё наоборот, чёрт возьми! — взревел Ра Чен. — Если нет Рейнольдса, значит, и тебя нет. Почему же ты его больше не видишь?

— Минутку, сэр, — Светц потянул Ра Чена за руку.

Ра Чен подчинился не сразу.

За прозрачным фасадом Института Времени среди разбитых домов лежал разбитый труп птицы. Птица разбила не один квартал и лежала среди развалин не одну неделю.

— Неужели для вас нет ничего важнее вашей призрачности или реальности?

— Проклятье, ты прав. Нужно что-то делать с этой птицей, — согласился Ра Чен. — Она лежит как раз напротив Дворца.

Перевод: С. Миролюбов

Из цикла «Таверна „Драко“»

Риск — дело благородное

Таверна «Драко» была почти пуста, если не считать меня, Сары и компании насекомоподобных бебебебеков. Сара выражала бурное негодование. Причиной её возмущения стала расширяющаяся Вселенная. Сара была худой, если не сказать — костлявой женщиной, не лишённой, впрочем, некоторого изящества. Представляясь, она сообщила мне, что её полное имя — Сара Уинчелл, что она — доктор антропологии, что ей уже почти сорок (немногим меньше, чем мне) и что долгое время она изучала человекообразных обезьян в полевых условиях, фактически, жила в их стае, а теперь намерена взяться за инопланетян. Поначалу я решил, что имею дело с узким специалистом, и был весьма удивлён, когда Сара стала демонстрировать глубокие познания в области космологии.

Бебебебеки, по обыкновению, заказали попкорн, а Сара выпила две порции крепкой китайской сорговой водки. Сейчас она приканчивала уже третий лёгкий коктейль, но её речь оставалась ясной и чёткой.

— Вселенная расширяется! — сообщила она бебебебекам. — Пусть так, меня это почти не трогает. Это мне известно с самого детства. Проблема в другом — в том, что процесс расширения Вселенной идёт всё быстрее и быстрее! Но с какой стати? В чём смысл?! Зачем нужна Вселенная, которая бесконечно долго находится в состоянии взрыва?

Сара и бебебебеки — жуки четырнадцати дюймов с блестящими, маслянисто-жёлтыми надкрыльями — сидели вместе вокруг самого большого стола. Они жужжали. Переводчик-транслятор подал голос:

— Вам нужен смысл? Тогда загляните в свой контракт. Сара рассмеялась.

Бебебебеки были групповым разумом и всегда говорили о себе в единственном числе.

— Ну а если серьёзно… — продолжил транслятор. — Не исключено, что смысл в этом всё-таки есть. Например, расширение Вселенной способствует изоляции различных культур, и это обеспечивает их разнообразие. Тесные контакты уже сделали все человеческие существа похожими друг на друга, разве не так?

Сара снова рассмеялась.

— Ничего подобного. Все люди — разные.

— Но мне вы кажетесь совершенно одинаковыми, — возразили бебебебеки. — Кстати, если вы ищете смысл, почему не предположить, что цель расширения Вселенной — простой интерес? Заставить цивилизацию меняться с течением времени, эволюционировать… По-моему, это более чем достойная задача. Основной функцией разума является изобретение новых и новых орудий труда. Если этот процесс будет продолжаться достаточно долго, в конце концов появятся столь совершенные орудия, что с их помощью можно будет решить абсолютно все проблемы. Почему бы не предположить, что движущей силой расширения Вселенной служит некая отрицательная энергия, призванная компенсировать подобное развитие цивилизаций, затрудняя общение разумов между собой и делая стоящие перед ними задачи более сложными, увлекательными, захватывающими?.. А-а, вот и Бэзин. Давайте спросим его…

Сара обернулась через плечо, чтобы взглянуть на существо, входившее в таверну через систему воздушных шлюзов.

Внешне Бэзин напоминал огромную тысячефунтовую черепаху, но, в отличие от гигантских земноводных, двигался на удивление проворно. Казалось, ему не мешают даже шестьдесят фунтов сенсорного оборудования и сложные системы жизнеобеспечения, укреплённые на панцире идеальной аэрогидродинамической формы. С Бэзином я уже имел дело, когда договаривался об интервью для «Си-Би-Эс».

— Я видела Бэзина по телевизору, — сообщила Сара. — Разве он философ? Или астроном?

— Нет! — с явным удовольствием сказали бебебебеки.

— Вот и мне тоже показалось, что он, скорее, каскадёр. Рик… — Сара повернулась ко мне. — Тебе известно…

— О том, что Бэзин летит на Землю, все мои клиенты знали ещё до того, как его корабль «Летящий по лучу» лёг на окололунную орбиту, — заявил я, раскладывая перед бебебебеками золотистые зёрнышки жареной кукурузы и подавая Саре очередной бокал с коктейлем. — Ведь он — звезда из звёзд. Бэзин отчаянный парень, настоящий сорвиголова! Возможно, он и занимается какими-то исследованиями, но его главная цель — поиск острых ощущений. Это, можно сказать, его специализация. Если подключить к нему соответствующие датчики, то можно испытать всё, что испытывает он. Даже если Бэзин погибнет, это тоже можно будет почувствовать и… пережить.

Я выглянул из-за силовой ширмы-загородки, обеспечивавшей моим клиентам уединение, и окликнул гостя:

— Эй, Бэзин!.. Привет!

Бэзин живо повернулся в нашу сторону, из-под панциря донеслись похожие на затяжную отрыжку звуки.

— Привет, Рик! — жизнерадостно прокричал транслятор Бэзина. — Что вы здесь обсуждаете?

— Расширяющуюся Вселенную, — ответил я. — Она не всем по нраву.

Этого оказалось достаточно; вскоре Бэзин уже сидел за столом рядом с Сарой и бебебебеками. Я хотел поучаствовать в разговоре, но в таверну вошли другие посетители, и мне пришлось вернуться за стойку.

Большинство населения Земли до сих пор довольствуется телевизорами, но чирпситра давно установил в «Драко» голографическую стену-экран. Обычно за ней никто не следит, и она произвольно переключается с одного канала новостей на другой. Когда несколько дней спустя Бэзин снова появился в таверне, мы как раз смотрели «Актуальное интервью» с его участием.

«Я ещё не решил, что буду делать на Земле, — говорил экранный Бэзин ведущему Уэйду Ханноферу. — И не очертил круг своих интересов. Кроме того, у вас по-прежнему существует такая вещь, как территориальный суверенитет отдельных государств, который мне не хотелось бы нарушать. Поэтому, пользуясь возможностями телевидения, я хочу обратиться ко всем и каждому. Любое земное правительство может пригласить меня к себе. Я открыт для любых предложений, господа!»

«Вы ещё не видели Большой Каньон?» — вежливо спросил Ханнофер, но Бэзин только отмахнулся.

«Я видел ущелье Копрат[2] на Марсе. Я уже решил: когда покончу с Землёй, облечу его на воздушном шаре».

«А что вы скажете о горе Мак-Кинли?[3]»

«Слишком низкая. Уж лучше подняться на Эверест».

Тут камеры дали крупный план, и я увидел панцирь Бэзина, отполированный чуть ли не до зеркального блеска. У Бэзина, который сидел рядом со мной, панцирь совсем не блестел. Он был покрыт глубокими трещинами и вмятинами, и я невольно вспомнил актёра Джеки Чана, о котором говорили, будто после съёмок каждого фильма на его теле остаётся по крайней мере один серьёзный шрам.

Уэйд Ханнофер обвёл рукой аудиторию в телестудии.

«Одни из наших гостей знают, когда умрут, другие — бессмертны. А как обстоит дело с вами?»

«Я долгожитель, — пояснил Бэзин. — Нанохирургам удалось перестроить или вовсе удалить гены, отвечающие за процессы старения. Естественная смерть мне не грозит, я могу только погибнуть».

Потом Бэзин спросил меня, понравилось ли мне интервью.

— Они, наверное, многое вырезали? — в свою очередь, поинтересовался я.

— Пустая болтовня, — небрежно бросил он. — Вот увидишь, когда я начну путешествовать по Земле, телевизионщики отнесутся ко мне с большим вниманием.

И он начал путешествовать по Земле, а мы с интересом следили за его похождениями. В эти дни клиенты появлялись в «Драко» гораздо реже, хотя «Летящий по лучу» продолжал вращаться по орбите вокруг Луны.

В Дисцейленде Бэзин три раза подряд посетил «Страну будущего».

В кинотеатре, где он оказался единственным зрителем, Бэзин посмотрел «Кошмар на улице Вязов», «Оно» и «Крепкий орешек» и попал в заголовки мировых новостей, прокатившись на «русских горках» — на самых высоких, самых крутых и самых быстрых. Во всех трёх парках администрации пришлось переделывать стандартную повозку по его указаниям.

Когда Бэзин перешёл ко второму этапу своих исследований, телекомментаторы начали испытывать к нему что-то вроде отвращения. Он натянул через Большой Каньон трос и перебрался с одной стороны на другую, воспользовавшись в качестве страховки специальной петлёй, прикреплённой к нагрудной пластине панциря. За спиной Бэзина кроме обычного оборудования болтался небольшой рюкзачок. Когда трос неожиданно оборвался, мы узнали, что это был самораспаковывающийся дельтаплан.

На дельтаплане Бэзин летал мастерски. Используя обтекаемую форму панциря и слегка модифицированные ласты, которые он натянул на руки и ноги, Бэзин направил свой летательный аппарат к заранее подготовленному месту посадки и раскрыл парашют лишь в последний момент.

После долгих и тщательных испытаний и проверок он спрыгнул с Бруклинского моста с эластичным тросом.

Потом Бэзин сплавлялся на многоместном плоту по реке Колорадо. Люди — его партнёры — надели спасательные жилеты и каски. Бэзину каска была ни к чему, зато он нацепил искусственные жабры. Когда плот опрокинулся, Бэзин втянул руки и ноги под панцирь, и его несло течением, пока не выбросило на отмель, где можно было спокойно встать.

Понемногу я стал понимать, в чём суть его метода.

Бэзин начинал представление, только приняв все меры предосторожности.

Должно быть, он внимательно изучил самые опасные цирковые трюки и теперь двигался по списку. Правда, значительная их часть Бэзина не устраивала. На Земле ему приходилось пользоваться системами жизнеобеспечения, но кто скажет, где заканчивается собственно жизнеобеспечение и начинается тривиальная страховка? В панцире с низко расположенным центром тяжести и запасами кислорода Бэзин мог подняться на Эверест, абсолютно ничем не рискуя. Несколько специальных амортизаторов превращали спуск с Ниагарского водопада в процедуру безопасную и почти приятную. Иными словами, Бэзин вёл себя, как рыба, которая, ныряя в омут, на всякий случай берёт с собой водолазный костюм.

Пока Бэзин путешествовал, немногочисленные завсегдатаи «Драко» обсуждали его прежние подвиги — специальные лыжи для катания по озеру из расплавленной серы и пузырьковую капсулу для полётов в метаново-аммиачной атмосфере Юпитера.

Между тем на Земле зафрахтованный самолёт высадил Бэзина на Южном полюсе. При нём имелись сани, доверху нагруженные специальным оборудованием; ещё больше оборудования было смонтировано на панцире. Чтобы выйти к морю Росса, Бэзину потребовалось несколько недель. Сани он тащил сам, а с огромными маламутами обращался, как с домашними любимцами.

После Антарктиды Бэзин пересёк Долину смерти, пользуясь уменьшенной моделью весьма популярного в Сахаре и Лос-Анджелесе прибора, способного конденсировать влагу непосредственно из атмосферы. Узнав об этом, я спросил себя, зачем ему это понадобилось?

Сара Уинчелл снова появилась в «Драко» после семимесячного отсутствия. Как и в прошлый её приезд, таверна была пуста. Сара уселась за большим столом, и я принёс себе и ей по чашке «капуччино».

— Я только что побывала на празднике, посвящённом творчеству Стивена Кинга, — заявила она.

— Он как будто неплохо писал, — вежливо сказал я.

— Всё, что он написал, у меня здесь. — Сара похлопала по небольшому карманному компьютеру. — Когда проводишь много времени в разъездах, просто необходимо иметь под рукой хорошую библиотеку, иначе можно спятить. Одно мне непонятно: почему мы, люди, так любим страшилки?

Трое четвероногих зверьков, покрытых густым коричневым мехом, с щупальцами вокруг ротовых отверстий, гуськом вошли в таверну и присоединились к нам за столом, но в разговор пока не вмешивались.

Я глубокомысленно сказал:

— Быть может, выдуманные ужасы нужны нам, чтобы не думать о настоящих страхах.

— О каких, например?..

— О налогах. О террористах. О мокром тротуаре, на котором можно поскользнуться и сломать шею. О раке. Ведь если мы сумеем всего этого избежать, то доживём до счастливой и обеспеченной старости. Кстати, большинство цивилизаций, открывших секрет межзвёздных полётов, хорошо знают, что это такое. К примеру, для флаттерби старость — это превращение в безмозглую копулирующую машину, так сказать, последний экстаз перед смертью. А для человеческой расы старость — это распухшие, ноющие суставы, боли в сердце, колотьё в боку и иногда — маразм… Вот вы, хорки, наверное, долгожители?.. — обратился я к сидевшим с нами за столом существам. — Знаете ли вы свою судьбу? Что ждёт вас в будущем?

Один из четвероногих хорки торжественно ответил:

— Я знаю свою судьбу. И всегда знал. Кости станут хрупкими, мышцы ослабнут, реакция замедлится, и в конце концов добыча одолеет охотника. Мы только оттягиваем этот момент. Другие виды живых существ могут откладывать конец до бесконечности. Но при этом они теряют чувство родины и ощущение единства. Вот, например, как этот, — хорки кивком указал на присоединившегося к нам чирпситру.

— Мы все чего-нибудь да боимся, — задумчиво сказала Сара. — Талантливый писатель — такой, как Рэй Брэдбери — способен изобразить в своих произведениях то, чего боится он. Но ведь существуют кошмары, которые нам и не снились!

— Снились? — удивлённо переспросил один из хорки. — О чём вы говорите?

Усмехнувшись, я предоставил Саре объяснять хорки, что такое сон (эти существа никогда не спят и, соответственно, не видят снов), а сам отправился к стойке, чтобы налить нам ещё по чашечке кофе. И в этот момент через нижний воздушный шлюз в зал вошло существо, похожее на гигантскую черепаху обтекаемой формы.

— Бэзин!

— Рик! Я вижу, у тебя сегодня почти никого нет! О чём вы опять спорите?

— О страхе.

Бэзин заказал себе порцию бульона и двинулся к столу. Я пошёл за ним, а заодно — за пьезоэлектрической окрошкой для чирпситры и тёмным пивом для хорки. Когда я вернулся, Сара говорила:

— …Говард Лавкрафт творил страшное, смешивая на страницах своих книг всё могучее, непонятное, чуждое, древнее. Так же поступал и Эдвард Дансени. Стивен Бакстер избрал другой путь. Он не стремился пугать людей нарочно, просто его фантазия уносилась в такие дали, что не всякий читатель мог это выдержать.

— А вдруг вы просто стали слишком старыми? — неожиданно спросил Бэзин.

— Ну, наши писатели-классики интересовались главным образом прошлым. Выжившие из ума маги, личный возраст которых исчислялся тысячелетиями и даже десятками тысячелетий… — (Тут хорки разразились негромким мелодичным смехом, похожим на воробьиное чириканье, и Бэзин поспешно втянул голову в панцирь.) —…или древние расы, предшественницы человечества, которые настолько стары, что знают ответы буквально на все вопросы и способны одержать верх в любой битве при помощи сокровенных знаний и приёмов. Чем не сюжет, а?..

— Так бывает и на самом деле, — сказал Бэзин. — Хотя для этого необходимо прожить дольше, чем несколько десятков тысяч дет. Ну а если бы вы, люди, сами были настолько старыми? Пожалуй, вас бы тоже уже ничто не интересовало.

Сара немного подумала.

— Мне кажется, — сказала она, — как бы долго ни просуществовало человечество, всегда останется что-то новое, ещё не познанное…

— Это быть ошибка, — неожиданно вмешался чирпситра. Он из принципа не пользовался транслятором-переводчиком, и понять его было не всегда легко. — Ведь Вселенная расширяться, и сохранять единство цивилизация очень трудно. Разве вы не знать, что Вселенная расширяться всё быстрее?

— Да, я знаю, — кивнула Сара.

— Огромные галактики испаряться, исчезать с небосклон, планетные системы проваливаться чёрная дыра в центр Вселенной! Невозможно соединить культуры, между которыми уже пропасть в десятки миллиардов лет. А есть ещё препятствие. Протоны быть чрезвычайно нестабильны. Через большой время на расстоянии многих световых лет не остаться ничего, кроме электроны и позитроны. Уж тогда-то точно не быть ничего интересный и важный. Ни для кого! Разве этого мало для страх?

Сара рассмеялась.

— Я бы назвала это «экзистенциальным страхом», сэр. Ведь пока это произойдёт, пройдёт слишком много времени.

Бэзин высунул голову из панциря.

— А меня это всё равно пугает, — сказал он.

— Правда?

— Правда, — признался Бэзин. — Мне трудно даже представить что-либо подобное, и, уж конечно, я не стремлюсь увидеть это собственными глазами. Превратиться в последнее во Вселенной скопление протонов, стать свидетелем того, как всё вокруг остановится, замрёт… бр-р!.. Нет, уж лучше, гм-м… подстраховаться!

«Так вот почему ты?!..» — Я вовремя остановился и не задал готовый сорваться с языка вопрос, потому что Бэзин снова начал втягивать конечности. Толстые роговые пластины на его коленях и голове плотно закрыли отверстия в панцире, надёжно защищая Бэзина от любого вторжения извне. Именно так, подумал я, он и будет выглядеть, когда подойдёт к концу история Вселенной.

В следующий раз мы увидели Бэзина, когда он преодолевал на байдарке каскад порогов на какой-то очень бурной горной реке.

Затем он спустился в пещеры на дне впадины Минданао, и с тех пор его никто не видел.

Впрочем, время от времени мы получаем от него весточку.

Перевод: В. Гришечкин

Из цикла «Мана»

Незадолго до конца

Однажды воин сразился с колдуном.

В ту пору такие поединки происходили часто. Между воинами и колдунами существовала глубокая природная неприязнь, как между собаками и кошками. Как правило, воин оказывался побеждённым, и человечество в целом становилось ещё вот на столечко разумнее. Иногда воин побеждал, и человечество снова выигрывало: ведь колдун, не способный справиться с каким-то там воякой, всего лишь пародия на колдуна.

Однако эта схватка отличалась от остальных. Во-первых, воин сражался волшебным клинком. Во-вторых, колдуну открылась великая и ужасная истина.

Мы будем звать его Чародеем, ибо настоящее имя колдуна, давно, впрочем, позабытое, произнести невозможно. Родители Чародея предупреждали: тот, кому известно твоё имя, обладает властью над тобой.

Ужасная истина открылась Чародею, когда он достиг зрелых лет.

Он много путешествовал. Он знал заклятия, побуждавшие людей восхищаться колдунами, и даже опробовал их на деле, но ему не понравились побочные эффекты. Поэтому Чародей обычно помогал тем, кто его окружал, чтобы добиться дружбы без принуждения.

Как выяснилось со временем, через десять — пятнадцать лет, проведённых на одном месте, лет, когда магическая сила исполняла любые причуды, она начинала ослабевать. Стоило переселиться в другую местность, как сила тут же возвращалась. Чародей переселялся дважды, дважды приноравливался к новому краю, узнавал новые обычаи, заводил новых друзей. Сейчас приближалось третье переселение. Он приготовился тронуться в путь, однако вдруг задумался.

Почему у человека иссякают силы? Откуда такая несправедливость?

То же самое случается и с народами. Те земли, где процветала цивилизация, неизменно оказывались покорёнными варварами, вооружёнными дубинами и мечами. Это была печальная истина. Настолько, что подолгу размышлять о ней не следовало, чтобы не бередить душу. Но Чародея снедало любопытство.

Итак, он задержался, чтобы проделать кое-какие опыты.

В ходе последнего он произнёс простое кинетическое заклинание, что придало вращение зависшему в воздухе металлическому диску, — и познал истину, великую и ужасную. Истина эта предвещала конец цивилизации, однако воспользоваться ею никто не мог.

Меч назывался Глирендри. Его выковали несколько столетий назад, и за минувшие века он успел изрядно прославиться.

Имя воина было известно всем и каждому: Беллхап Саттлстон Вирлдесс аг-Мираклот ру-Кононсон. Друзья, которые вскоре после знакомства отворачивались от бойца, называли его Хапом. Разумеется, он был варвар. Цивилизованный человек повёл бы себя разумнее и благороднее: не стал бы прикасаться к Глирендри и убивать спящую женщину. Хап же поступил именно так — и стал обладателем меча. Или наоборот: меч стал хозяином Хапа.

Чародей узнал о приближении гостей задолго до того, как увидел их. Он трудился в своей пещере в склоне холма и вдруг ощутил неясную тревогу.

— Гости, — проговорил он. По спине побежали мурашки.

— Я ничего не слышу, — отозвалась Шарла, деревенская девушка, которая жила вместе с Чародеем и в тот день убедила его научить её нескольким простым заклинаниям. Однако в её голосе сквозило беспокойство.

— Разве ты не чувствуешь, как поднимаются волосы на затылке? Это сработало предохраняющее заклятие. Подожди, я проверю. — Чародеи посмотрел на некую вещицу, похожую на поставленный на ребро серебряный обруч. — Надвигается беда, Шарла. Тебе нужно уходить отсюда.

— Но… — Шарла взмахом руки указала на стол.

— Ничего страшного. Закончим в другой раз. Такое заклинание не представляет опасности, — ответил Чародей. Речь шла о заклинании против любовных чар, не то чтобы очень простом, но вполне безобидном и действенном. Он ткнул пальцем в луч света, сверкавший внутри обруча. — Опасность близка. По западному склону движется мощный источник маны. Значит, ты пойдёшь по восточному.

— А я не могу помочь? Ты же кое-чему меня научил.

— Помочь? — колдун хрипло рассмеялся. — Ты не понимаешь, о чём говоришь. Это Глирендри. Взгляни на луч. Видишь, какой цвет, какая форма? Нет, уходи, и как можно скорее. На восточном склоне тебе ничто не угрожает.

— Пойдём со мной.

— Не могу. Глирендри на свободе, он подчинил себе какого-то олуха, которого я должен остановить.

Вдвоём они вышли из пещеры. Шарла переступила порог хижины, которую делила с колдуном, накинула платье и нехотя побрела вниз по склону. Чародей торопливо собрал всё, что могло понадобиться, и следом за девушкой покинул дом.

Тем временем незваный гость преодолел приблизительно половину пути до вершины. То явно был человек: высокий, широкоплечий мужчина, который сжимал в руке нечто длинное, поблёскивавшее на солнце. От того места, где стоял Чародей, его отделяло минут пятнадцать ходьбы. Колдун вновь поставил на ребро серебряный обруч.

Сквозь обруч клинок виделся ослепительно яркой иглой, искрящейся маной. Всё правильно, это Глирендри.

Надо было сказать Шарле, чтобы она предупредила Братство. У неё бы получилось. Впрочем, уже поздно.

Белый свет, исходивший изнутри обруча, резал глаза.

Да, луч был белым, в нём не проглядывало ни вот столько зелёного, из чего следовало, что воин не пытался защитить себя предохраняющими заклятиями. Выходит, он не волшебник и, вдобавок, изрядно глуп. Интересно, знает ли он хоть что-нибудь о Глирендри?

Впрочем, какая разница? Тот, кто владеет клинком, неуязвим: его не возьмут никакие чары, кроме чар самого Глирендри. По крайней мере, так утверждала молва.

— Посмотрим, — проговорил Чародей, порылся в своём добре и извлёк из кучи деревянный предмет в форме окарины, сдул с него пыль, стиснул предмет в кулаке и направил на склон холма.

Он немного помедлил. Заклинание верности было простым и безопасным, однако имело побочный эффект: ослабляло умственные способности жертвы.

— Самооборона, — успокоил себя Чародей и дунул в окарину.

Воин продолжал идти всё тем же размеренным шагом. Ещё немного — и он достигнет вершины.

— Что ж, — промолвил Чародей, — ладно. — Он взял в руки металлический диск, а затем, покопавшись в куче диковинных предметов, достал обоюдоострый, отточенный нож, лезвие которого украшала затейливая надпись на неизвестном языке.

На вершине холма бил ключ, дававший начало ручью, бежавшему по склону мимо хижины Чародея. Воин остановился на дальнем его берегу, опёрся на меч и уставился на колдуна. Дышал он с натугой — подъём оказался не из лёгких.

Чародей видел перед собой изборождённую шрамами гору мышц. Ему показалось несколько странным, что у такого молодого человека столько шрамов. Впрочем, они, похоже, нисколько не беспокоили воина. По-видимому, тот был здоров, как бык. Тёмно-синие блестящие глаза варвара были посажены чересчур близко.

— Я Хап, — заявил воин. — Где она?

— Ты имеешь в виду Шарлу? Какое тебе до неё дело?

— Я пришёл освободить её, старик. Слишком долго ты…

— Эй, погоди! Шарла моя жена.

— Ты опорочил девушку, лишив её чести, заставил…

— Шарла оставалась со мной по собственной воле!

— Думаешь, я поверю? Чтобы такая красивая девушка могла полюбить дряхлого старика?!

— Я что, выгляжу дряхлым?

Чародей вовсе не походил на старика. Он казался зрелым мужчиной, лет на двадцать постарше Хапа, которому не уступал ни ростом, ни телосложением. Выходя из хижины, он не позаботился об одежде. Спину его украшали не шрамы — красно-зелёно-золотистая татуировка — изысканный пятиугольный узор, который словно зачаровывал своими переплетающимися линиями.

— Вся деревня знает твой возраст, — сказал Хап.

— Тебе две сотни лет, если не больше.

— Хап, — проговорил Чародей. — Беллхап как-тебя-там ру-Кононсон. Я вспомнил: Шарла рассказывала мне, что ты привязался к ней, когда она последний раз спускалась в деревню. Надо было мне сразу что-нибудь предпринять.

— Старик, ты лжёшь. Ты зачаровал Шарлу. Всем известно, какой силой обладает заклинание верности.

— Я не пользуюсь им. Не хочу побочных эффектов. Кому понравится, что его окружают дружелюбные олухи? — Чародей указал на Глирендри. — Ты знаешь, что у тебя в руке?

Хап мрачно кивнул.

— Тогда тебе не мешает поостеречься. Может быть, ещё не слишком поздно. Попробуй переложить меч из правой руки в левую.

— Я уже пробовал. Ничего не получается. — Хап взмахнул шестидесятифунтовым клинком, который со свистом рассёк воздух. — Я не могу избавиться от него, даже когда ложусь спать.

— Значит, слишком поздно.

Сверкнула ослепительная вспышка.

Достигнув холма, метеорит уменьшился в размерах до бейсбольного мяча. Он должен был угодить Хапу прямиком в темечко, однако взорвался на долю секунды раньше. Когда сияние померкло, обнаружилось, что варвар стоит в кольце маленьких кратеров.

У воина отвисла челюсть. Потом он закрыл рот и двинулся вперёд. Меч тихонько загудел.

Чародей повернулся спиной.

Хап скривил губы — мол, ну и трус ты, братец, — а затем вдруг отскочил. От спины колдуна отделилась тень.

Тень была настолько чёрной и плотной, как будто отражалась на стене лунной пещеры, внутрь которой проник луч солнца. Она опустилась на землю, оторвалась от Чародея — подобие «глазка» на двери в кромешную тьму, какая наступит с гибелью мироздания, — выпрямилась и прыгнула.

Глирендри действовал словно по собственной воле. Он рассёк демона сначала вдоль, потом поперёк; тот как бы врезался в невидимый щит, но, умирая, всё ещё пытался дотянуться до Хапа.

— Умно, — выдохнул варвар. — На спине пентаграмма, в пентаграмме демон. Умно.

— Но бесполезно, — ответил Чародей, — поскольку не сработало. Другое дело Глирендри, но владеть им — сущее безумие. Я снова тебя спрашиваю: ведаешь ли ты, что держишь в руке?

— Могущественнейший из всех клинков. — Хап воздел меч над головой. Правая рука воина была длиннее и мускулистее левой — над ней явно потрудился Глирендри. — С таким мечом я могу не опасаться ни волшебников, ни ведьм и не просить о помощи демонов. Мне пришлось убить женщину, которая любила меня, но я с лёгкостью заплатил её жизнью за этот клинок. Когда я воздам тебе по заслугам, Шарла станет моей, и…

— Она плюнет тебе в глаза. Послушай меня. Глирендри — настоящий демон. Если ты наделён хотя бы крупицей здравого смысла, то самое время отрубить себе руку.

— Ты хочешь сказать, что в мече сидит демон? — уточнил Хап, который, похоже, слегка забеспокоился.

— Пораскинь своим умишком, остолоп! Этот меч — не из металла. Он — демон, пленённый демон, который порабощает тех, кто им владеет. Если ты не избавишься от него, то за какой-нибудь год состаришься и умрёшь. Его пленил колдун из северных земель, который потом отдал клинок одному из своих приспешников, Джерри откуда-то-там. Джерри покорил половину континента, после чего впал в старческое безумие и умер.

С этими словами Чародей подкинул в воздух медный диск. Тот начал вращаться. Чародей встал таким образом, чтобы диск находился между ним и варваром. Воин шагнул в сторону, избегая прикасаться к металлическому предмету, вращавшемуся с умопомрачительной скоростью. Чародей тут же сменил позицию. В его руке сверкнул нож.

— Ты меня не запугаешь, — проговорил Хап. — Пока я держу Глирендри, колдовство мне не страшно.

— Верно, — отозвался Чародей. — Диск через минуту всё равно утратит свою силу. Кстати, я знаю один секрет, который хотел бы поведать тебе, секрет, какого не открыл бы и другу.

Хап стиснул меч обеими руками, занёс над головой и с размаху опустил на диск. Лезвие клинка замерло у самого края диска.

— Глирендри оберегает тебя, — сказал Чародей.

— Если бы они соприкоснулись, ты бы сейчас катился вверх тормашками в деревню. Слышишь?

Варвар прислушался и различил приглушённый гул, который, казалось, становился всё громче.

— Существуют края, куда чародею путь заказан, где он не смеет появляться, — продолжал Чародей.

— Магия там не действует. В сельской местности, в тех землях, где возделывают поля и пасут овец, можно набрести на древние города, на замки, которые когда-то летали, а ныне упали наземь, на огромные кости драконов, гигантских ящеров минувшей эпохи. И тогда я задумался.

От диска исходил такой жар, что Хап невольно попятился. Диск раскалился добела, он смахивал на спустившееся на землю солнце. За его сиянием варвар потерял колдуна из виду.

— Я создал диск, точь-в-точь как этот, и придал ему вращение. Обыкновенное кинетическое заклинание… Знаешь, что такое мана?

— Что стряслось с твоим голосом?

— Маной мы называем силу, которая могущественнее магии. — Голос Чародея сделался слабым, едва слышным.

Хап заподозрил, что его одурачили. Колдун наверняка улизнул, оставив позади свой голос! Заслоняя глаза рукой, варвар обошёл диск и увидел перед собой сидящего на земле старика. Тот постукивал кончиками скрюченных, узловатых пальцев по Лезвию испещрённого рунами ножа.

— Я установил… А, вот ты где. Ну и ладно, всё равно уже поздно.

Хап взмахнул клинком. Внезапно меч изменил свой облик.

Оружие превратилось в громадного красного демона, ноги которого оканчивались копытами, на голове росли рога. Взметнувшись, он впился зубами в правую руку воина. Затем медленно вытянул лапу. Ошеломлённый Хап не пошевелился. Мощные когти легли ему на горло.

Вдруг хватка демона ослабла. Зловещий оскал сменился смятением.

Диск взорвался. На том месте, где он только что был, вспухло облако крохотных металлических обломков, которые тут же унесло ветром. Хапу под ноги словно вонзилась молния, раздался оглушительный грохот, запахло расплавленной медью.

Демон сгинул — пропал, как пропадает, сливаясь с землёй или деревом, хамелеон.

Позади варвара зияла глубокая яма.

Ключ иссяк. Каменистое дно ручья постепенно высыхало на солнце.

Пещера Чародея рухнула, хижина будто растворилась в воздухе, а грубая утварь с треском обрушилась в яму.

— Что случилось? — проговорил Хап, хватаясь левой рукой за обрубок правой.

— Мана, — пробормотал колдун и выплюнул изо рта почерневшие зубы. — Мана. Это та сила, что могущественнее магии. Но она истощается подобно тому, как теряет плодородие почва.

— Но…

— Теперь ты понимаешь, почему я хранил всё в секрете? Настанет день, когда мировая мана иссякнет. Ни маны, ни магии — ничего. Известно ли тебе, что почва Атлантиды нестабильна? Короли-колдуны, наследуя друг другу, поколение за поколением возобновляют заклинания, которые не дают континенту сползти в море. Что произойдёт, когда волшебство перестанет действовать? Гибель народов!

— Но… Твой диск…

Чародей скривил в усмешке беззубый рот, пригладил руками седые волосы. Те разом слезли с черепа, оставив его совершенно голым.

— Быть старым всё равно что напиться до бесчувствия. Диск? Я же говорил тебе. Кинетическая энергия, которая постоянно и бесконечно возрастает. Диск продолжает ускоряться до тех пор, пока в округе не останется ни толики маны.

Хап шагнул вперёд. Пережитое потрясение лишило варвара половины сил. Он двигался так, словно все его мышцы вдруг одрябли.

— Ты хотел убить меня.

Чародей утвердительно кивнул.

— Я прикинул, что если диск не взорвётся, когда ты будешь его обходить, тебя прикончит Глирендри. Тебе не на что жаловаться! Ты лишился руки, зато избавился от меча.

— Колдун! — хрипло проговорил Хап, приближаясь к чародею. — Ты глубокий старик. Тебе двести с лишним лет. Я способен свернуть твою гнусную шею и одной рукой, и я сделаю это!

Чародей выставил перед собой нож.

— Он тебе не поможет. Хватит с меня магии! — Хап оттолкнул руку Чародея и схватил того за горло.

Колдун без труда высвободился и взмахнул ножом. Хап прижал руки к животу, широко раскрыл глаза, разинул рот, попятился, а затем тяжело опустился на землю.

— Нож никогда не подводит, — заметил Чародей.

— Ох! — выдавил Хап.

— Я изготовил его собственноручно, выковал обычным молотом, поэтому он и не рассыпался в пыль. Руны на нём вовсе не волшебные. Они гласят…

— Ох! — повторил Хап. — Ох! — Он повалился на бок.

Чародей лёг на спину, поднёс к глазам нож и прочёл надпись на языке, который помнили одни лишь члены Братства.

«Ничто не вечно под луной». Даже в те времена эта поговорка была уже достаточно древней.

Чародей уронил руку на грудь и уставился в небо.

Неожиданно голубизну его заслонила чья-то тень.

— Я же велел тебе уходить, — прошептал колдун.

— Знал ведь, что я никуда не уйду. Что с тобой?

— С меня спали чары. Когда заклинание будущего не подействовало, я понял, что выхода нет. — Дыхание Чародея сделалось прерывистым. — Но главное мне удалось. Я расправился с Глирендри.

— Я могу тебе чем-то помочь?

— Снеси меня вниз, пока моё сердце ещё бьётся. Я никогда не открывал тебе своих лет…

— Подумаешь! Вся деревня знает. — Шарла усадила колдуна, взяла его за руку… Та будто принадлежала мертвецу. Девушка вздрогнула, однако справилась с собой, обхватила Чародея за талию и приготовилась поднять. — Какой ты худой! Давай, милый, нам нужно встать. — С помощью Шарлы Чародей кое-как поднялся.

— Не спеши. Моё сердце, похоже, так и норовит остановиться.

— Сколько нам надо пройти?

— Думаю, до подножия холма. Там волшебство начнёт действовать снова, и мы сможем отдохнуть.

— Он споткнулся. — Кажется, я слепну.

— Да, ты сильно изменился. Стал таким… уродливым.

— Наверное, ты больше не захочешь знать меня, — проговорил Чародей, на шее которого запульсировала жилка — словно затрепетали крылышки колибри.

— Ты же можешь стать прежним, верно?

— Разумеется. Я могу превратиться в кого угодно. Какой цвет глаз ты предпочитаешь?

— Когда-нибудь я тоже состарюсь, — произнесла Шарла. Чувствовалось, что ей не по себе. Её голос становился всё тише — колдун терял слух.

— Я научу тебя, после, творить заклинания вечной молодости. Но знай, они опасны, чудовищно опасны.

— А какого цвета были его глаза? — помолчав, спросила Шарла. — Я про Беллхапа Саттлстона как-там-дальше.

— Неважно, — отозвался Чародей с досадой в голосе.

Внезапно к нему вернулось зрение.

Не навсегда, подумал он, бредя по залитой солнечным светом тропинке. Когда мана иссякнет, я исчезну, как огонёк погашенной свечи, а следом исчезнет цивилизация. Никакой магии, никаких магических ремёсел. Мир погрузится во тьму варварства, разве что люди откроют новый способ обуздывать природу. Выходит, воины, проклятые тупоголовые вояки всё же одержали верх.

Перевод: К. Королёв

Стеклянный кинжал

I

За двенадцать тысяч лет до Рождества Христова, в те удивительные времена, когда волшебство и чудеса были вещами обыденными, некий Маг отыскал старинный рецепт бессмертия и воспользовался им. Впоследствии он весьма пожалел об этом и на протяжении нескольких поколений хранил секрет вечной жизни, заключив его в Магический Круг.

Демон смерти Глирендри с подручными явился к Магу, чтобы убить его, ибо ни одно живое существо не имеет права на бессмертие. Даже сам демон смерти не так страшен, как страшна тайна бессмертия, которую он оберегал от людей. Битва между Глирендри и Магом вполне заслуживает того, чтобы быть воспетой в легендах. Но благодаря ей тайное стало явным, распространяясь, словно круги на воде от брошенного камня. И скоро ни один чародей не мог называть себя чародеем, если не знал секрета бессмертия.

Пользоваться древним рецептом было довольно опасно, но он оказался поразительно простым. Удивительно только, как это никто раньше его не обнаружил.

Через год после битвы Мага с Глирендри на закате летнего дня в деревне Шейл появился Аран-Миротворец. Он прибыл издалека, чтобы похитить секрет Магического Круга. Это был худощавый, изящный восемнадцатилетний юноша с запоминающейся внешностью: удлинённое лицо, резко очерченный подбородок, глубоко посаженные глаза поблёскивали из-под нависающих бровей, коротко стриженные прямые тёмные волосы спадали на лоб острым клином чёлки. По внешнему виду Арана трудно было понять, кто он такой, но, пожав ему руку, любой бы ответил на этот вопрос — ладонь юноши сплошь покрыта густыми шелковистыми волосками. А узнав о цели его приезда, Арана сочли бы ещё и сумасшедшим.

Итак, Маг возглавлял Гильдию Чародеев. Конечно, у Мага было имя, но никто на белом свете не посмел бы произнести его. Демон Тьмы, который дал имя Магу, теперь томился заключённым в руне, вытатуированной на спине чародея. Так Маг получил могущественного демона-хранителя.

Однако Аран хорошо подготовился. На плече его висела старая, потёртая кожаная сумка, в которой лежали только орехи, твёрдый сыр и хлеб. Но подлинную ценность сумки составляли заклинания, служившие хозяину надёжнее, чем сыр и орехи. С их помощью Аран без особых хлопот мог прокормить себя во время путешествий.

Он добрался до пещеры Мага незадолго до заката. Аран знал, как с помощью колдовства справиться с охранниками. Для заклинаний требовался человеческий голос и руки, поэтому Аран сохранил облик юноши, хотя он его очень стеснял. Как только взошла луна, он прочёл заклинание, вынул из кармана живую летучую мышь и осторожно протолкнул её между створок двери в пещеру.

Летучая мышь взорвалась кроваво-красным туманом, медленно растёкшимся по каменному полу пещеры. От страха Арану показалось, что желудок тугим комком застрял в горле. Он уже хотел бежать, оставив опасную затею, но взял себя в руки и протиснулся в щель вслед за мышью.

Те, кто послал Арана, подробно описали ему пещеру, и теперь он мог пройти по ней с закрытыми глазами, в кромешной тьме. Впрочем, уж лучше полная темнота, чем мерцающий голубоватый свет, источник которого находился в центре пещеры. Аран продвигался по ней быстро, но не прямо, а замысловатыми зигзагами: его учили, что так безопаснее.

В классах Торговой Школы Атлантиды он видел колдовские орудия, но в пещере Мага ему встретились по большей части предметы совершенно незнакомые. Похоже, большую часть колдовских орудий Маг изготовил своими руками. Аран в задумчивости остановился перед рабочим столом Мага. Зачем, к примеру, понадобился вот этот тщательно отшлифованный стеклянный кинжал? Внимание Арана привлёк подвешенный над столом тусклый, чернёный металлический диск. Руны, начертанные по краю диска, подсказывали, что это именно то, за чем он сюда пришёл. Аран снял диск, быстро сунул его в сумку за спиной, освободив руки на случай возможной схватки, и собрался было убраться восвояси, но тут в пещере раздался громкий смех:

— Положи на место, сукин сын!

Аран мгновенно превратился в волка. Мучительная боль обожгла каждую клетку его тела. Изящный юноша, обернувшись волком, стал невероятно огромным и сильным. Но превращение оказалось совершенно бесполезным… Боль ослепляла, затуманивала сознание. Из груди Арана-волка вырвался стон, и он рванулся прочь, пытаясь избавиться от этой муки…

Очнулся он человеком. Руки и ноги связаны, мучительная боль во всём теле, тупая боль в голове. Казалось, он долго бился о стены пещеры. Неподвижно лёжа на боку с закрытыми глазами, Аран попытался развязаться, но скрутили его крепко, со знанием дела.

Можно, конечно, воспользоваться заклинаниями для снятия уз. Однако лучше сначала разобраться в происходящем.

Аран чуть приоткрыл глаза. Маг сидел прямо перед ним на полу, скрестив ноги в позе лотоса, улыбался и внимательно разглядывал Арана. В руке он держал ивовые прутики.

Маг оказался крупным человеком и, очевидно, обладал отменным здоровьем. Его обнажённый торс покрывал густой загар — если верить легенде, Маг всегда ходил полуобнажённым. Вряд ли кто мог определить возраст Мага — двадцать ему или пятьдесят? На самом же деле ему исполнилось сто девяносто, что составляло предмет его особой гордости.

Магический Круг хозяин вернул на место. В ожидании следующей жертвы? Настоящий Круг был медным, и пославшие Арана знали об этом. Над столом висел фальшивый, сделанный из потускневшего серебра, разрушающего чары. Догадка молнией озарила Арана.

Маг, казалось, перестал обращать на нею внимание, и это давало хоть какой-то шанс, если только действовать быстро и внезапно.

— Кплир… — внезапно крикнул Аран, но Маг тут же хлестнул его ивовым прутиком по горлу. Прут оказался по-весеннему упругим и гибким, и Аран задохнулся от боли. Он тряхнул головой, Чтобы восстановить дыхание.

— Слово, которое ты хотел произнести, состоит из четырёх слогов, — сказал Маг уже знакомым голосом. — Тебе не успеть его произнести. Хотелось бы мне знать, кто тебя послал?

Аран не смог ответить, потому что всё ещё задыхался.

— Ты не обыкновенный вор, но и не чародей, — задумчиво произнёс Маг. — Я слышал, как ты произносил заклинания, самые простые, а они одинаковы повсюду и всегда. Кто-то с помощью ясновидения или пророческого дара шпионил за мной и теперь слишком много знает о маленьких сюрпризах, ожидающих непрошеных гостей, — медленно продолжал старый волшебник. — Мне это не нравится, и я хочу знать: кто и зачем это сделал?

Поскольку Аран молчал, он продолжил:

— Тот, кто сделал это, всё знает, но сам не пришёл. Он поступил умнее — прислал лопуха.

Маг пристально смотрел в глаза Арана.

— А возможно, он посчитал, что оборотень скорее одолеет меня. Кстати, в верёвках, которыми ты связан, есть серебряная нить, так что лучше тебе пребывать в человеческом облике.

— Ты знал о моём приближении? — наконец спросил Аран.

— Неужели тебе не приходило в голову, что я тоже обладаю даром предвидения и могу видеть на расстоянии? А твой хозяин знал это. Он постарался защитить тебя непроницаемой для ясновидения завесой.

— Тогда в чём же наша ошибка?

— Дурень, я увидел непроницаемое пространство. Конечно, я не знал, кто проник в пещеру, но следил за твоими перемещениями. А тут уж сомневаться не пришлось. Я сразу понял, что тебе нужно. Да и наследил ты здорово. Я видел твои следы перед входом в пещеру ещё до того, как ты их оставил. Ну и наконец: ты дождался восхода луны, вместо того чтобы воспользоваться темнотой, а ведь было полнолуние. Хотя в общем замысел не плох: послать оборотня — великолепная идея. Протиснуться между створками двери может только ребёнок, но он не сумеет постоять за себя в схватке. А вот огромный волк — серьёзный противник.

— Очень это мне помогло, как же!

— Единственное, что я хотел бы узнать, это как они уговорили жителя Атлантиды на такой подвиг и что они собирались делать дальше? Тебе не сказали, для чего понадобился Круг?

— Для поглощения Магической Силы, — ответил Аран. Он был скорее раздосадован, нежели удивлён тем, что Маг так запросто всё расставил по своим местам.

— Для поглощения Маны, — поправил его Маг. — А ты знаешь, что такое Мана?

— Это сила большая, чем магия и волшебство.

— Тебе и это рассказали! В таком случае почему же тебе не объяснили, что если Мана исчезает откуда-нибудь, больше она там не появится. Никогда!

Аран перекатился на бок. Он был уверен в своей гибели и полагал, что терять ему уже нечего, можно смело высказать всё.

— Я не понимаю, Маг, зачем ты пытаешься держать Круг в тайне? Ведь он может даже уничтожить войны. Подумать только, самое могущественное оружие, когда-либо изобретённое на Земле!

Маг, казалось, не понимал его, и Аран продолжал:

— Тебе бы следовало подумать об этом. Ведь не найдётся врага, который мог бы угрожать Атлантиде, если она будет защищена Кругом.

— Очевидно, тебя послал не Служитель Правосудия Атлантиды: он-то знает, чем это грозит. — Маг пристально смотрел на Арана. — Так, может, тебя послали греки?

— Я не понимаю, о чём ты?

— Как?! Разве ты не знаешь, что Атлантиду последние пятьсот лет удерживают заклинания её королей-чародеев? Иначе её давно бы поглотили волны.

— Ты лжёшь!

— Выходит, действительно не знаешь… — Маг сделал рукой отстраняющий жест. — Но Круг принесёт беду любому народу, не только Атлантиде. Достаточно раскрутить его, и обширные земли навсегда очистятся от магии. Ты понимаешь — чародейство сгинет навечно. Кто захочет такое свершить?

— Я!

— Ты?! Но зачем?

— Мы устали от войн! — выкрикнул Аран, хотя и не был до конца уверен, имел ли он право говорить «мы». — Магический Круг может прекратить войны! Ты способен представить армию, вооружённую только кинжалами и мечами? Убийственные заклинания потеряют силу, никто не использует дар предвидения для раскрытия замыслов противника! Никаких невидимых демонов смерти! — Глаза Арана сверкали. — Человек против человека, меч против меча, кровь и броня, и никаких заклинаний. Ни один король не захочет такой битвы! И мы наконец забудем про войны!

— Что-то не верится мне в столь безоблачное будущее.

— Ты издеваешься надо мной, ты просто не хочешь мне верить, — презрительно, сквозь зубы процедил Аран. — Когда исчезнет Мана, потеряют силу твои заклинания, дарующие молодость, и ты сразу превратишься в дряхлого умирающего старика.

— Может, и так. Ладно, давай всё-таки выясним, кто ты такой…

Маг дотронулся до сумки Арана ивовым прутиком, и Аран замер в ожидании: вдруг затворные заговоры не выдержат и тогда… И конечно же, они не выдержали. Маг открыл сумку, заглянул в неё и вытащил ещё одну живую летучую мышь, затем несколько листков пергамента с надписями, которые можно было принять за геометрические задачи, написанные крупным, аккуратным почерком.

— Будто ученик писал, — заметил Маг. — Линии выписаны тщательно и старательно, ошибки подчёркнуты и исправлены… Идиот! Он забыл закрученный хвост Водоворота. Интересно, почему Водоворот не поглотил его?

Маг оторвался от пергамента.

— Итак, на меня напали дети? Эти заклинания подготовлены полдюжиной школяров!

Аран не ответил. Он потерял всякую надежду скрыть что-либо от Мага.

— А они, однако, талантливы. Ладно, значит, ты один из Миротворцев, верно? Восемнадцатилетние юнцы. Бьюсь об заклад, что за тобой стоит по меньшей мере половина выпускного класса Торговой Школы. Они, должно быть, месяцами следили за мной, чтобы так удачно разрушить мою защиту.

И вы хотели прекратить войну с Греческими островами? Неужели вы думаете, что поможете делу, притащив в Атлантиду Магический Круг? Но я ещё не сошёл с ума, чтобы позволить тебе уйти отсюда с этими записями. Ведь ты воспользуешься ими снова, чтобы всё-таки обчистить мою пещеру в другой раз.

Его тяжёлый взгляд остановился на Аране:

— Именно об этом ты и думал, верно? Но зачем? Я тебя спрашиваю, зачем?

— Мы могли бы воспользоваться Магическим Кругом.

— Да вы просто утопите Атлантиду! С каких это пор Миротворцы стали предателями?

— Мы не предатели, — запинаясь, произнёс Аран глуховатым голосом. — Мы хотим изменить жизнь Атлантиды, а не уничтожить её. Если мы завладеем Магическим Кругом, правители Атлантиды вынуждены будут считаться с нами.

Он попытался пошевелить связанными руками и снова подумал о слове, которое может освободить его. А потом — вновь обернуться волком и бежать, проскользнуть меж створками двери, вниз по холму — и дальше в лес, на свободу.

— Думаю, придётся мне заняться тобой, — неожиданно произнёс Маг. Он встал и слегка ударил Арана прутиком по губам. Аран с ужасом обнаружил, что не в силах даже открыть рот. Теперь он целиком был во власти Мага — вор, пойманный на месте преступления.

Маг отвернулся, и Аран увидел на его спине искусно выложенный причудливый пятиконечный узор, татуированный красными, зелёными и золотыми красками. Аран вспомнил, что ему говорили о демоне — хранителе Мага.

— Недавно привиделся мне сон, — сказал Маг. — Мне снилось, как можно использовать стеклянный кинжал. Сон походил на вещий, и я сделал такой кинжал.

«Глупости! Что пользы от стеклянного кинжала?» — подумал Аран. Этот кинжал он видел на столе Мага. Клинок в форме узкого вытянутого прямоугольника с хорошо заточенными краями, рукоять сделана из какого-то сплава. Два зажима, обтянутые лисьей шкурой, удерживали кинжал на столе. Остриё ещё не до конца отделано.

Маг вынул кинжал из зажимов. Аран смотрел, как чародей выцарапывал на клинке какие-то знаки алмазом огромной ценности и что-то приговаривал вполголоса. Аран, как ни старался, не мог разобрать ни слова. Наконец Маг поднял кинжал словно для удара.

Аран испугался, хотя всё ещё не мог поверить, что Маг убьёт его. Он чувствовал себя жертвенным бараном. Всякая жертва высвобождала Ману, а человеческая жертва — тем более! Нет, Маг не посмеет! Но Маг поднял кинжал и с силой вонзил его в грудь Арана.

Аран пронзительно вскрикнул. Он почувствовал клинок… Нет, это не клинок, будто тень клинка, призрачный образ вошёл в его плоть. Но Аран видел клинок в своём теле, видел рукоять, торчащую из груди.

Маг снова зашептал что-то глухо и быстро. Стеклянный кинжал побледнел и исчез, точно растворился в воздухе.

— Клинок остался в твоём сердце, — сказал Маг, — но не стоит об этом беспокоиться: просто не забивай себе голову всякой ерундой. Однако запомни: ты всю жизнь должен прожить на землях, богатых Маной. А стоит тебе только попасть туда, где магия нс действует, кинжал снова материализуется в твоей груди, вот и всё.

Аран тщетно пытался разлепить губы.

— Ну а теперь, коль ты пришёл за Магическим Кругом, запомни, в чём его секрет. Круг очень просто привести в действие, но невозможно остановить. Он будет вращаться всё быстрее и быстрее, пока не поглотит всю Ману вокруг. Он может распадаться на несколько Кругов и тебе понадобится ещё одно заклинание, чтобы предотвратить это. — Маг произнёс заклинание медленно и внятно и только потом соизволил заметить, что Аран задыхается, как рыба, вынутая из воды.

— Кплирапрантри, — произнёс Маг. Узы расступились, верёвки упали, и Аран с трудом встал. Он уже мог говорить и попросил:

— Вытащи его, пожалуйста.

— Да, вот что следует хорошенько запомнить, возвращая эту тайну в Атлантиду. Ведь ты всё ещё хочешь взять Магический Круг? Тогда тебе неизбежно придётся рассказать, как он действует, если ты решишь применить его в качестве угрозы. А сделать это легко. У столь великого народа, как атланты, всегда много врагов, не так ли? А теперь ты можешь поведать им, как утопить Атлантиду всего за одну ночь.

Аран ощущал грудь, но ничего не почувствовал.

— Вытащи его, — снова попросил он.

— Не думаю, что это следует делать, ведь тогда нам обоим грозит гибель, волчонок. До свидания! И передай мои наилучшие пожелания своим друзьям из Торговой Школы. Да, кстати, не советую тебе возвращаться домой через ущелье Гвирин.

— Грязный сын обезьяны! — выругался Аран. Больше просить он не станет. В образе волка вышел из пещеры Мага, проскользнул, не коснувшись створок. Он всё ещё видел мысленным взором торчащий из груди кинжал, слышал смех Мага…

Их следующая встреча произошла тридцать лет спустя и за тысячи миль от этого места.

II

По возможности Аран передвигался в образе волка: так было легче прокормиться и сберечь деньги на обратный путь. В век расцвета магии волк-оборотень без труда менял свой облик — была бы луна в небе.

Мысленно Аран беспрерывно слал Магу проклятья. Обогнув небольшой холм, Аран остановился. К северу находилась деревня Шейл. Шерсть на загривке волка поднялась дыбом: он вспомнил слова Мага, стеклянный кинжал в своей груди… И тут же представил горло врага, почувствовал вкус его крови, но вспыхнули перед глазами светящиеся витые знаки на спине Мага, и он ощутил вкус поражения. Аран не мог сражаться с демоном-хранителем. Он взвыл и потрусил на юг.

Путь ему преградила Нилдисская гряда. Там, за горами — море, найдётся там и корабль, который доставит домой его и знания, полученные им от Мага. Быть может, следующий похититель окажется удачливее…

Наконец Аран прибыл к ущелью Гвирин. Путь вглубь материка преграждала горная цепь. Несколько тысяч лет назад чародей из Ринилдиссена с помощью чар изменил облик этой земли: горную цепь будто рассекли топором. Горы расступились, и образовалось ущелье Гвирин, полого спускающееся к побережью и открывавшее взору живописный вид на море.

Каждый год шайки разбойников изгонялись из Гвирина. Мо добиться этого становилось всё трудней: заклинания против разбойников действовали всё хуже и хуже, и всё чаще приходилось прибегать к помощи обыкновенного оружия. Правда, свирепые горные драконы тоже исчезли из Гвирина полностью.

Аран остановился на открытом месте, присел на задние лапы и задумался. Возможно, Маг просто запугивал его, хотел позабавиться, послав Арана долгим кружным путём через Нилдисскую гряду. А кости драконов? Ведь известно: там, где магия не действует, драконы вымирают; по обе стороны дороги громоздились кости огромных рептилий и выглядели они так, будто лежат здесь уже десятки миллионов лет.

Аран приблизился к ущелью в облике волка. Если в ущелье не действует магия, он примет человеческий облик. А вдруг способность к перевоплощению покинет его совсем?

«Почему бы не остаться волком? — думал Аран. — Ведь тогда меня можно убить лишь серебром или платиной. Стеклянный кинжал, конечно, может причинить боль, но… Проклятье! Я неуязвим, но если магия… Если она и правда здесь не действует?»

От этой мысли он содрогнулся. Аран совсем не чувствовал клинка в груди, и призрачная боль от удара больше не возвращалась. Но, невидимый, неощутимый, кинжал оставался в сердце и ждал своего часа. Если Мана исчезнет, он снова станет материальным и убьёт Арана. В образе волка Аран выжил бы, но, и это главное, никогда не смог бы снова стать человеком.

Аран повернулся и побежал прочь от ущелья. Днём раньше он миновал деревню и сейчас решил вернуться туда и обратиться за помощью к главному колдуну деревни.

— Стеклянный кинжал! — хмыкнул чародей. Пухлый, лысый, весёлый — весь облик его говорил о любви к хорошей жизни. — Я всё понимаю, только что же тебя беспокоит? У кинжала была рукоять? Он был весь заговорён?

— Не думаю. Маг написал руны только на клинке, а потом ударил меня.

— Чудесно! Давай деньги, и мой тебе совет — превратись в волка, так безопаснее.

Плата, запрошенная чародеем, была огромной: Арану не хватило бы денег на обратный путь. После долгой и шумной торговли чародей снизил цену до приемлемой и приступил к делу.

Шесть часов он твердил заклинания, охрип и наконец сдался. Глаза его покраснели от едких курений, руки покрылись разноцветными пятнами.

— Я не могу дотронуться до рукоятки, не могу сделать её видимой. Я даже не могу сказать, есть ли кинжал вообще. Я не могу использовать более сильные заклинания — это убьёт тебя.

Я бессилен, волчонок! Тот, кто наложил на тебя заклятие, гораздо могущественнее простого деревенского чародея.

Аран провёл рукой по груди — кожа задубела от едких снадобий и красок.

— Его называют Магом…

Толстяк словно окаменел.

— Маг? Тот самый? И ты не сказал мне это сразу?! Проваливай отсюда сейчас же!

— А как же мои деньги?

— Да будь их даже вдесятеро больше, я бы не стал связываться с таким опасным делом! Ты заставил меня, простого колдуна, схватиться с сами Магом! Мы оба могли погибнуть! Если ты считаешь, что должен вернуть свои деньги — иди к судье, и пусть он решит наш спор. А сейчас убирайся!

Ругаясь, Аран вынужден был уйти.

— Обратись к другим чародеям, если хочешь. Попробуй в Ринилдиссене, но предупреди сначала, с кем они имеют дело! — гремел ему вслед колдун.

III

Трудно было Магу принять это решение. Но его тайна перестала быть тайной, и слухи о ней распространялись на Земле. Оставалось надеяться лишь на здравый смысл остальных магов и чародеев. Они должны понять, чем грозят столь опасные знания.

Маг отправил послание Гильдии Чародеев, в котором сообщал об истощении Маны и свойствах Магического Круга.

«Помните об этом всегда, когда творите волшебство, — заклинал он в своём послании после подробного описания Магического Круга. — Количество Маны в мире ограничено и с каждым годом уменьшается. Тысячи чародеев безудержно растрачивают её на свои похоти. Когда-то, очень давно, жили существа, правившие миром подобно богам. Но яростная сила их бытия уничтожила Ману, которая давала им жизнь. Настанет день, и в нашем мире Мана истощится. И тогда исчезнут демоны, тролли, птицы рух, драконы и кентавры, ведь их существование тесно связано с магией. Воздушные замки мечты растают без следа, и никто никогда даже не узнает об их существовании. Магам и чародеям придётся стать ремесленниками, а жизнь превратится в тоскливую обыденность. В вашей власти приблизить этот мрачный день, помните об этом!»

Ночью Магу были видения. Единоборство чародеев порождает великолепные легенды. Легенды эти редко правдивы: победитель не станет выдавать свои секреты, а побеждённый обычно погибает. Сила и мастерство чародея тем больше, чем дольше он готовится к битве и чем меньше действий совершает непосредственно в ней.

Схватка с Чародеем Холмов началась с видения, посетившего Мага после его обращения к Гильдии. Противоборство было неизбежно и длилось оно тридцать лет.

В видении враг не появился, но Маг видел сказочно прекрасный замок на холме, а сам холм возвышался посреди цветущей равнины подобно высоко взметнувшейся пенной волне, нависая над равниной так, что под замком, вознёсшимся на вершине, зияла пустота.

Маг нахмурился во сне… Такой холм сам по себе существовать не может — он рухнет. Выходит, холм создан искусственно, и кретин, сотворивший его, впустую расходовал Ману.

Во сне Маг сосредоточился, стараясь запомнить каждую подробность видения. Как это бывает во сне, всё казалось расплывчатым, лишённым чётких очертаний. Огибая холм, вилась узкая тропинка. Быть может, с ним шёл товарищ, хотя точно сказать этого он не мог. Живым добрался Маг до самых ворот замка. Потом увидел себя умирающим; грудь его пронзили огромные, точно слоновьи, бивни.

Маг заставил себя проснуться и попытался истолковать видения. Очевидно, ему понадобится соратник, по крайней мере до ворот замка. За воротами он уже ничего не смог рассмотреть: должно быть, Магический Круг разрушал его чары.

Была ли то высшая справедливость? Целых три дня он составлял заклятия против ясновидящего взгляда Чародея Холмов. И всё это время вещие сны не посещали Мага. Противники были равны по силе.

IV

Множество кораблей стояли на якоре в гавани. Торговые и пассажирские, из разных уголков мира, с заговорёнными носовыми украшениями, уменьшавшими скорость корабля, но защищавшими его от пиратов. Среди прочих отличался корабль Атлантиды.

Аран, стоя на пирсе, задумчиво смотрел на корабли. Поход через горы оказался слишком долгим, и он достиг Ринилдиссена, растратив последние деньги. Платить за место на корабле было нечем. Целую неделю он слонялся по городу без толку, потом нанялся телохранителем к торговцу коврами. К тому времени он истратил последнюю монету и голодал.

Аран стоял на причале, поглядывая на привычную сутолоку порта. Его хозяин — Ллорагинези обсуждал торговые дела с капитаном судна.

Аран ждал окончания их беседы со спокойным безразличием. Вдруг он встрепенулся — мимо проходил человек в капитанской юбке, и Аран окликнул его:

— Эй, капитан! Ты плывёшь в Атлантиду?

Человек хмуро посмотрел на Арана.

— А тебе-то какое дело?

— Я хотел бы передать туда послание.

— По-моему, проще передать через чародеев.

— Мне это никак не подходит, — ответил Аран. Не мог же он просить чародея передать сведения о том, как ограбить другого чародея. А то бы его вести получили в Атлантиде уже месяц назад.

— Ну ладно, — наконец согласился капитан, — хотя стоит тебе это будет дороже. Говори, куда в Атлантиде и кому.

Аран всё объяснил и передал капитану свёрток, который таскал уже месяца три. Он предупреждал Миротворцев о непрочном положении Атлантиды и предлагал, как можно проверить, не лгал ли Маг. Но Аран ни слова не мог написать о том, как сделать Магический Круг.

Вдали от берега дельфины и тритоны играли в свои бурные и непонятные человеку игры. На судне, направляющемся в Атлантиду, подняли паруса. Неизвестно откуда взявшийся ветер наполнил их, и судно очень скоро исчезло за горизонтом в морских просторах.

Ещё немного, и Аран накопит на проезд. Торговля шла хорошо, и деньги у него водились. Он давно бы плыл домой, если бы не пытался избавиться от кинжала. Дважды он обращался к чародеям и оба раза одно и то же: деньги исчезали, а кинжал оставался.

Они спускались по сходням. Первым, удивительно легко для человека его возраста, шёл Ллорагинези, за ним — помощница Ра-Харру со свёртком образцов тканей на голове. Аран, немного поотстав, замыкал шествие. Сойдя на пристань, девушка приблизилась к Ллорагинези и стала что-то ему говорить. Подойдя к ним, Аран услышал:

— Это начнётся завтра. Как обычно, меня не будет около пяти дней, — опустив глаза, смущённо сказала Ра-Харру.

— Хорошо-хорошо, — закивал Ллорагинези.

Аран постарался скрыть, что слышал слова Ра-Харру. Он тоже знал, о чём идёт речь, и улыбнулся, не глядя на девушку, чтобы не смущать её. Даже не поднимая глаз, он хорошо представил себе, как она выглядит: коротко остриженные вьющиеся волосы, плоский широкий нос с низкой переносицей, мягкие карие глаза под густыми тёмными бровями, небольшие изящные уши, похожие на створки раковины-жемчужницы. Она действительно была красива — эта девушка-волчица.

По дороге Аран взял её за руку — ногти на пальцах узкие и острые, а ладони, как и у него самого, покрыты шелковистой шерстью.

Если бы они встретились в Атлантиде, он наверняка бы взял её в жёны, ведь там у него были бы деньги. Здесь же Аран даже не мог подумать об этом. Уже несколько месяцев они с Ра-Харру были друзьями и помогали друг другу в работе. Ночной Ринилдиссен был очень подходящ для парочек, и Ллорагинези иногда отпускал их вдвоём.

Ллорагинези предоставлял им полную свободу, надеясь, по-видимому, что между молодыми людьми возникнут более близкие, чем дружба, отношения. Он думал, что Аран перестанет стремиться в Атлантиду, обретя любовь в Ринилдиссене. Что ж, Ллорагинези хороший человек, но он не мог знать, что люди-волки могут соединяться только в определённое время, дней пять в месяц. А именно в эти дни Аран не видел Ра-Харру, потому что её запирали в доме отца, а он даже не знал, где она живёт.

Аран узнал об этом случайно, пятью ночами позже. Он сопровождал Ллорагинези в Дом Наслаждений Адриены. Торговец коврами собирался провести там всю ночь… на надувном матрасе, плавающем в ртути. Арану доводилось многое слышать о чудо-кровати; приятный сон на ней также составлял одно из наслаждений, даруемых Адриеной.

Ночь была тёплой и благоуханной. Аран выбрал более длинный путь домой, мимо пустыря за домом Адриены. Около трёх сотен лет назад на месте этого пустыря стоял дворец Провидца Шилбри. Поначалу дворец был настоящим чудом, редкостью даже для того времени. Но со временем, как говорил сам Шилбри, он истощился. И настал день, когда дворец исчез, а на месте, где он стоял, не действовали даже простые заклинания.

Аран слышал, что волки-оборотни жили в тех кварталах, через которые лежал его путь. Подходя к этому месту, Аран почувствовал знакомый запах людей-волков и, побуждаемый неясным любопытством, пошёл по улице навстречу знакомым запахам.

Интересно, как живут в Ринилдиссене состоятельные оборотни? Что-то едва уловимое, до боли знакомое остановило его у обитых медью дверей большого добротного дома…

Весь остаток ночи Аран провёл под дверью. Никто не пытался прогнать его. Соседи либо уже привыкли к таким осадам, либо понимали, что он готов на убийство, лишь бы не уходить отсюда. Иногда откуда-то сверху до него доносился ответный стон. Это был голос Ра-Харру. Остаток человеческого разума говорил ему, что уже завтра он не сможет без стыда вспомнить эту ночь, а Ра-Харру может подумать, что он нарочно пришёл к дому её отца, и осудит его.

Но Аран выл, пел песню тоски, боли и стыда.

V

Первой была маленькая деревушка под названием Гэс. Подмастерье Гильдии Чародеев забрёл сюда в поисках чёрных опалов — незаменимого инструмента для проклятий. Он остался доволен — в деревне оказались целые россыпи опалов, и он набрал их, сколько душе угодно. Ещё раньше подмастерье обратил внимание, что деревня заброшена. Осмотревшись повнимательнее, он заметил странное мёртвое место — развалины замка. На первый взгляд, прошли сотни лет с тех пор, как замок рухнул, но, возможно, его воздвигли с помощью волшебства, и он исчез, когда истощилась Мана, а это могло произойти и вчера, и на прошлой неделе. Что-то странное было в этой брошенной деревне и её окрестностях.

Удачливый подмастерье разбогател, продав найденные камни, но мысли о покинутой деревне продолжали тревожить его.

— Сначала я подумал, что это работорговцы, — рассказывал он как-то Магу. — Но в деревне не осталось никаких следов набега. Там вообще никого не было. Опалы валялись прямо на земле вперемежку с разбросанным сеном. Мне кажется, они должны были лежать в тайнике ювелира или чародея.

Но почему именно об этой деревушке и разрушенном замке вспомнил Маг три года спустя, когда услышал о Шискабиле. Весть об этом посёлке принесла сорока, которая, сев ему на плечо, протрещала:

— Маг!!!

Услышав весть, Маг отправился в путь. В Шискабил Маг прибыл не один. Его сопровождал молодой член Гильдии Чародеев Клабфут. Худой и серьёзный, этот талантливый начинающий чародей до сих пор побаивался тех сил, которыми сам же управлял с помощью магии.

Шискабил был небольшим посёлком с каменными домами, огороженным каменной стеной. Впечатление складывалось такое, будто её покинули в спешке: блюда, стоящие на столе, засохли или сгнили; мясо и хлеб в печах превратились в угли. В посёлке не осталось ни живых, ни мёртвых. Стена, окружающая его, была цела, но в самом посёлке всюду виднелись следы насилия: сломанная мебель, выбитые или взломанные двери в домах. Тут и там валялись самодельные копья, мечи и дубинки. И кровь. Высохшая чёрная кровь везде — как-будто прошёл кровавый дождь!

Увиденное потрясло Клабфута. Ссутулившись, он медленно ходил по Шискабил у, старательно обходя места, где стояли лужи крови.

— Таинственное происшествие, не так ли? — произнёс наконец Маг. — У меня были особые причины послать за тобой. Вокруг этой стены всё мертво, и мне подумалось, не мог ли кто-то использовать здесь Магический Круг?

Почти прямоугольный участок ранее плодородной земли вокруг Шискабила теперь был абсолютно гол. Лишь в середине его, на развалинах замка, среди рассыпавшихся от малейшего прикосновения камней пробивались зелёные травинки.

Маг внимательно осматривал мёртвую землю, не желая ступать туда, где умерла магия. Он всего лишь раз в своей жизни использовал Магический Круг — против Глирендри. После того как демон смерти убил его личного телохранителя, заключённого в татуировке на спине, Магу не оставалось ничего другого. Тогда Круг, уничтожив Ману вокруг себя, буквально высосал из него молодость: Маг в несколько мгновений стал старше сразу на двести лет.

— Я уверен, — сказал Клабфут, — что это сделано с помощью магии. Даже самые элементарные заклинания не действуют, как я ни пытался. Маны здесь совсем мало. Кстати, вы не можете мне помочь вспомнить имя хотя бы одного чародея из Шискабила?

— Нет, не могу.

— Тем не менее я уверен: всё это сделано с помощью магии.

Клабфут говорил шёпотом. Он хорошо знал, что магия может приносить не только добро, но и страшное зло.

Вскоре они нашли извилистую тропинку через мёртвую землю, которая вела к чуть живому месту внутри развалин. Повинуясь Магу, раскрошенные камни чуть шевельнулись, пытаясь подняться.

— Итак, это был чей-то замок, — сказал Клабфут, — но хотел бы я знать, что его разрушило?

— Могу только предположить. Представь, накладывается на небольшой Магический Круг какое-то мощное кинетическое заклинание. Круг, вращаясь всё быстрее и быстрее, очень скоро выбирает вокруг себя всю Ману. Всю без остатка.

— Да, понимаю, — согласно кивнул Клабфут.

— Возможно, таким образом кто-то пытался защитить это место от любопытных. Он пустил Круг по узкой колее, чтобы окружить клочок живой земли и защитить его от магии. Оставил только узкий проход для себя. Но тропинка, ведущая внутрь, так извивается, что никакому ясновидению не преодолеть барьера. Хотел бы я знать…

— Хотели бы знать, зачем всё это понадобилось?

— Любопытно всё-таки, что же здесь произошло? — Маг никак не мог отделаться от ощущения, что он уже видел всё это где-то раньше. И вдруг вспомнил о мёртвой земле, окружавшей замок Чародея Холмов, и безмолвной битве с безликим врагом в вещем сне двадцать лет назад.

Прошло двадцать три года, прежде чем обнаружилось ещё одно, третье поселение.

Хэтзерилл был больше и известнее, чем Шискабил. Маг услышал о нём от торговцев, прибывших с грузом слоновой кости и ароматического дерева.

Хэтзерилл покинули всего за несколько дней до прибытия туда Мага и Клабфута. Картина, которую они увидели в брошенном городке, была им уже знакома: разбитая мебель, разбросанное оружие, сломанные двери, брошенная утварь, еда.

— Интересно, но тут нище не видно крови, — нервно хмыкнул Клабфут. — А в общем-то то же самое. Население целого городка как-будто растворилось, и весьма вероятно, не обошлось без насилия. Ты прибыл раньше меня. Здесь те же мёртвая земля и разрушенный замок? Помнишь, более десяти лет назад, в Шискабиле?

— Нет, здесь такого не было. — Младший чародей, сидя на камне, растирал от рождения изуродованную ногу. Он должен был прибегать к лечению каждые полчаса, и это отнимало у него много сил.

— Может быть, и так, однако если это сделал тот же человек, то он изменил своей обычной манере.

Ночью Маг снова видел сон, сон яркий, красочный, тревожный. Проснулся он с мыслью о Чародее Холмов.

— Давай заберёмся на холмы, — предложил он Клабфуту утром. — Надо узнать, не связаны ли мёртвые поселения с Чародеем Холмов. Посмотрим, нет ли на какой-нибудь вершине мёртвого пятна.

Так они совершили ошибку, которая чуть не погубила их.

Последний холм, на который они попытались взобраться, был из странной, рассыпающейся в пыль от прикосновения, породы. Они подошли к нему перед закатом солнца, когда и терпение их и холмы были уже на исходе.

Клабфут стоял на вершине холма, когда Маг добрался до него.

— Пошли отсюда, — сказал он, посмеиваясь, — никто в здравом уме не будет строить замки на этой груде песка.

Клабфут резко обернулся и крикнул:

— Уходи отсюда, ты же стареешь на глазах!!!

Маг быстро поднял руку к лицу: прямо под пальцами, он чувствовал это, проступали морщины, которые становились всё больше и больше. Поспешно, но крайне осторожно он повернул назад. С трудом подавил в себе желание бежать и шёл, бережно ставя ноги, ощущая похрустывание ставших вдруг совсем хрупких костей. При каждом шаге с головы его целыми клоками сыпались седеющие на глазах волосы.

Чуть позже, покинув предательский холм, Маг, чуть живой от усталости и бешенства, задыхаясь, прорычал:

— Это моя ошибка! Теперь я знаю, что он сделал! Клабфут, мы найдём мёртвое пятно внутри холма.

— Но сначала надо вернуть вам молодость! — Клабфут уже выкладывал из сумки необходимые принадлежности: кусок древесного угля, серебряный нож, мешочек с травами и листьями.

— Там, наверху, плохое место, что-то внутри холма засасывает Ману. Я думаю, ему часто приходится переезжать с места на место, и он поднял холм подобно штормовой волне, а когда Мана истощилась, холм рухнул, накрыв замок и всё окрест него. Но этот человек всё снова повторит.

— Вполне возможно, что именно так он и поступил. Но что он сделал с городком Хэтзерилл?

— Может статься, мы никогда этого не узнаем. Но одно я знаю: произошло что-то плохое, очень плохое. — Маг тронул пальцем морщинки у глаз.

VI

В тот день он бродил по торговым рядам города, разглядывая ковры. Обычно это очень приятная работа. Та часть торговых радов, где продавались ковры, была самой яркой и красочной. Аран — торговец коврами шёл по радам, и то там, то здесь его окликали по имени. Вокруг кипели торговые страсти.

Аран торговал в Ринилдиссене уже почти тридцать лет. Сначала как помощник Ллорагинези, потом сам. Большие морские корабли и караваны верблюдов доставляли сюда самые красивые и дешёвые ковры с островов и со всего материка.

Товар этот пользовался большим спросом: крупные торговцы и лоточники, а также богатые покупатели, желавшие украсить свои дома и дворцы, — все стекались в Ринилдиссен. Но сегодня великолепие и сверкание ковровых радов только раздражали Арана. Он шёл и думал об отъезде.

Какой-то лысый человек неожиданно вышел навстречу ему из-за горы выделанных сфинксовых шкур. Лысый, как яйцо птицы Рух, он однако выглядел молодым и здоровым. Обнажённый по пояс, как это принято среди портовых грузчиков, он носил штаны из отличного сукна, а двигался надменно и степенно. Аран почувствовал, как человек этот бесцеремонно разглядывает его, и поймал себя на мысли, что где-то они уже виделись.

Незнакомец проводил Арана долгим взглядом. Пройдя мимо, Аран обернулся и буквально подпрыгнул от удивления: на обнажённой спине человека сияла многоцветная пятигранная татуировка.

— Маг! — невольно вскрикнул Аран и тут же запнулся, пожалев о своей несдержанности.

Маг посмотрел на него укоризненно, как смотрят на неучтивых, невоспитанных прохожих. Он совершенно не изменился, только облысел. А ведь прошло почти 30 лет. Самому Арану без малого пятьдесят, лицо избороздили морщины, повествуя о богатой приключениями жизни, поседевшие волосы поредели, лишь клин чёлки одиноко темнел на лбу, свидетельствуя о вдовстве. Ему вдруг в мельчайших подробностях представилась их первая встреча.

Не раз в эти годы по ночам он мечтал, как отомстить Магу, но сейчас, при встрече, у него было только одно желание — поскорее уйти.

— Извините, — пробормотал он и вдруг неожиданно для себя добавил: — Но мы с вами уже встречались.

— Неужели? — холодно поинтересовался Маг. — Я что-то не припомню.

— Я когда-то пытался обокрасть вашу пещеру, — со свойственной ему прямотой ответил Аран.

— Ты? А, тот мальчишка из Атлантиды! Ну и как, ты больше не пытался воровать у чародеев?

— Я выбрал для себя менее опасное занятие, — спокойно ответил Аран, — и выбор этот во многом определён нашим недолгим знакомством.

— Нашим недолгим..? — Маг захохотал так, что все обернулись. Всё ещё смеясь, Маг подхватил Арана под руку и увлёк за собой.

Медленно, как бы прогуливаясь, они шли по торговому кварталу. Маг вёл Арана каким-то странным путём.

— Мы идём так потому, что мне это надо. Ну, а ты? Чем ты занимался эти тридцать лет?

'— Пытался избавиться от твоего стеклянного кинжала.

— Стеклянного кинжала? — переспросил Маг. — А, припоминаю. Но, надеюсь, у тебя осталось хоть немного времени для других дел, помимо этою?

Аран готов был разорвать Мага, но поскольку хотел кое-чего от него добиться, сдержался.

— Этим чёртовым кинжалом ты изуродовал всю мою жизнь! Ведь я вынужден был обогнуть ущелье Гвирин на обратном пути, а когда наконец добрался до Ринилдессена, то остался совсем без денег. Ни одной монетки для возвращения на Атлантиду. И ни гроша, чтобы заплатить чародею, чтобы тот вытащил твой кинжал из моей груди. Я нанялся телохранителем к торговцу коврами Ллорагинези, а теперь я самый крупный торговец коврами во всей округе. У меня здесь две жены, восемь детей и даже несколько внуков. Поэтому я уже и не надеюсь когда-либо вернуться в Атлантиду.

Они купили вина у уличного торговца, который продавал вино из двух бурдюков, висевших на плечах, и по очереди пили из большого медного кубка разносчика.

— Так что, удалось тебе вынуть кинжал? — спросил наконец Маг.

— Нет! И тебе это должно быть известно. Какое заклятие наложил ты на эту штуковину? Лучшие чародеи даже дотронуться до него не смогли. Если бы это удалось, разве я торговал бы сейчас коврами?

— А почему бы нет?

— Честно говоря, деньги у меня завелись довольно скоро. Но появлялись всё новые и новые чародеи, и я обращался к ним за помощью. Торговля коврами помогала мне раздобыть денег для оплаты чародеев. Наконец мне это надоело, я отказался от всяких попыток извлечь кинжал и решил лучше поберечь деньги. Зато я прославил твоё искусство повсеместно!

— Благодарю, ты очень любезен, — вежливо поклонился Маг, однако глаза его буквально искрились от смеха.

Аран почувствовал, как ему неприятна эта весёлость. Ему казалось, что Маг издевается над ним, и он решил побыстрее закончить беседу, задав последний вопрос:

— Я рад, что мы встретились, потому что у меня к тебе есть дело. Не мог бы ты мне что-нибудь сказать о чародее, которого зовут Холмотвор?

Лицо Мага окаменело.

— А что бы ты хотел узнать о нём?

— Правда ли, что его заклинания обладают какой-то исключительной силой?

Брови Мага удивлённо поползли вверх.

— Видишь ли, мы пытаемся ограничить применение магии в Ринилдиссене. — поспешно сказал Аран. — Население города и его окрестностей пострадает, если здесь истощится Мана и умрёт магия. Ведь тогда мы не сможем остановить наводнение, ураган, отразить нападение варваров.

— Да, да, конечно. Но всё же признайся, стеклянный кинжал изменил твоё отношение к магии?

— Это моё личное дело, Маг. Или ты хочешь прочесть мои сокровенные мысли?

— Извини, я не хотел тебя обидеть, продолжай.

— Надо сказать, от решения этого вопроса зависит не только благополучие Ринилдиссена. Если здесь исчезнет Мана, все морские тритоны вынуждены будут покинуть гавань. А здесь за доками — огромный город. И они управляют всеми портовыми устройствами, а всё рыболовство…

— Понятно. Я полностью с тобой согласен, ты же знаешь, — хмыкнул Маг. — По крайней мере должен знать…

— Извини, я продолжу. Опасения эти небезосновательны. Тому уже десять лет, как не видно ни одного живого дракона в окрестностях Ринилдиссена. Но и задолго до этого они начали как-то странно меняться. А когда я только пришёл сюда, на рынке ещё стояли палатки драконов… Что ты делаешь? — прервал вдруг свой рассказ Аран.

Маг поставил свой кубок на поднос разносчика и потянул Арана за рукав.

— Я тебя очень прошу, пожалуйста, пойдём, пока я не потерял свой путь.

— Путь?!

— Я следую туманному предначертанию. Меня ждёт неминуемая гибель, если я потеряю свой путь, а может, если не потеряю… Да, так в чём же твоя беда?

— Вот в этом, — и Аран указал на фруктовые прилавки.

Тролль внешне походил на большую человекообразную обезьяну: большая обезьянья голова на почти человеческом теле, от макушки до пят покрыт густой вьющейся шерстью. Судя по величине, это существо принадлежало к женскому полу, но грудей у него не было. В почти человеческой руке тролль держал плетёную корзину с большой дыней. Блестящие карие глаза — внимательные человеческие глаза — глянули на Арана, потом существо вернулось к созерцанию дыни.

Вероятно, при виде тролля следовало испытать что-то похожее на почтение, ведь они были родоначальниками человечества, предшественниками давно вымершего «человека умелого». Множество окаменевших остатков троллей было обнаружено в пустынях Африки. Несколько веков назад чародеи сумели восстановить троллей с помощью магии.

— Я думаю, ты только что разрешил мои затруднения, — тихо сказал Маг; его весёлость словно испарилась.

— Хорошо бы, — серьёзно и искренне ответил Аран, — меня же интересует, сколько Маны поглощают тролли Холмотвора. Уровень её в Ринилдиссене никогда не был очень высоким. Холмотвор, видно, использует очень сильные заклинания, чтобы сохранить жизнь троллям. Мне даже думать не хочется о том, чтобы покинуть Ринилдиссен, но если магия здесь исчезнет, у меня не останется другого выбора.

— Я и сам бы очень хотел узнать, что из себя представляют его заклинания. Давай-ка, расскажи мне о Холмотворе всё, что тебе известно, всё, что сможешь вспомнить.

— Некогда слуги-тролли были привычны в городе. Они обладали нечеловеческой силой, нечувствительны к боли и делали все работы по дому и в городе. Не будучи людьми, тролли могли работать в выходные и праздничные дни — им не нужен отдых. Кроме того, они никогда не воровали.

Но Ринилдиссен был старым городом, и Мана постепенно истощалась. В течение уже многих лет ни один тролль не приходил в город; уже у городских ворот они рассыпались в пыль. А потом явился Холмотвор с троллями, не рассыпающимися в городе. Жители платили ему большие деньги и оказывали почёт и уважение.

На протяжении полувека в праздники на улицах города хозяйничали воры и грабители, а теперь у нас опять появились тролли-стражники. Разве можно ставить людям в вину чувство благодарности за покой и благополучие? Чародея избрали в Совет города, несмотря на мои протесты, а это значит, что он имеет почти неограниченную власть.

— Согласен, это очень неприятно. Но ты сказал: «Несмотря на мои протесты». Значит, ты тоже входишь в Совет?

— Да. И я единственный, кто пытался с помощью законов ограничить применение магии в Ринилдиссене. Но остальных членов Совета мне убедить не удалось. А больше всего меня беспокоит то, что Холмотвор создаёт троллей вне города, и никто не знает, откуда он их берёт. Выходит, если он и снижает уровень Маны, создавая троллей, то делает это где-то в другом месте.

— Тогда что же тебя волнует?

— Я полагаю, что для сохранения жизни троллей Мана в городе всё-таки расходуется. И хотелось бы точно знать, так ли это.

— Думаю, так оно и есть.

— Я так и знал. Маг, ты подтвердишь мои слова на Совете? Ведь…

— Нет-нет, этого я делать не буду.

— Но ты должен! В одиночку мне не убедить Совет. Холмотвор самый уважаемый в округе чародей, а он будет против меня. Кроме того, все члены Совета имеют слуг-троллей. И главное, никто не захочет признать, что его обвели вокруг пальца, а ведь так и есть, если окажется, что мы правы. Тролли исчезнут, как только уровень Маны упадёт очень низко.

Аран вдруг замолчал. По выражению лица Мага он вдруг понял, что тот с каменным терпением ждёт, когда он кончит говорить.

Маг помолчал ещё немного, потом сказал:

— Бесполезно. Говорить с Советом — всё равно, что проклинать лесной пожар. Я бы ещё мог что-то добиться, а ты — нет.

— Неужели он так опасен?

— Думаю, да.

Аран с удивлением смотрел на Мага. Он никак не мог поверить, что Маг сказал это серьёзно, но лицо Мага было так мрачно… Именно это лицо Аран видел в своих ночных кошмарах.

«Что я здесь делаю? — с беспокойством думал Аран. — Мне нужно было только узнать о троллях. Я обратился к чародею… а теперь…»

— Расскажи мне ещё о Холмотворе. Я должен знать о нём как можно больше, — потребовал Маг. — И пойдём скорее. Когда он появился в городе?

— Он пришёл в Ринилдиссен около семи лет назад. Никто не знает откуда. Выговор у него чистый. Дворец чародея стоит на холме за городом, и со стороны кажется, что он вот-вот упадёт. Я тебе могу показать, где это.

— Знаю я этот холм. Продолжай!

— В городе он появляется редко. Обычно приходит, чтобы продать новых троллей или в Совет на голосование по важным вопросам. Он небольшого роста, темноволосый и смуглый.

— Это может быть только видимость, — задумчиво произнёс Маг. — Опиши-ка мне его поподробнее, я ведь никогда его не видел.

— Как я уже сказал, он небольшого роста, смуглый, черты лица как бы заострённые, тёмные, вьющиеся волосы. Он всегда носит тёмную одежду из какой-то мягкой ткани и высокую остроконечную шляпу, сандалии и при нём всегда меч.

— Неужели?! — Маг вдруг громко расхохотался.

— А что здесь смешного? Я тоже иногда ношу с собой меч. Ах да, я понял. Чародей, который носит меч подобно простому работнику…

— Нет, я смеюсь не по этому. В данном случае меч служит лишь символом мужественности.

— Да?

— Пойми, чародей ведь обладает более сильной защитой, поэтому он может носить меч лишь как средство от мужской слабости.

— И что, помогает?

— Конечно, но для этого его надо брать с собой даже в постель.

Смех Мага резко оборвался — на глаза ему снова попался тролль-слуга. Маг следил за ним, пока тролль не вошёл в дверь высокого белого дома. Аран и Маг как раз выходили из торгового квартала.

— Я думаю, Холмотвор — некромант, — резко сказал Маг.

— Некромант? А что это такое? Звучит во всяком случае весьма неприятно.

— Это просто обозначение нового пути в магии. Ты прав, оно в самом деле весьма неприятно… Здесь нужно повернуть налево.

Они нырнули в переулок, узкий, грязный и весь заваленный отбросами и мусором. По обе стороны мостовой высились двух- и трёхэтажные дома. Маг что-то тихо пробормотал, и в тот же миг мусор, как бы освобождая дорогу прохожим, отлетел к стенам домов. Маг торопливо пошёл дальше.

— Думаю, здесь можно остановиться, — сказал он наконец. — Если хочешь, присядь. Здесь мы ненадолго задержимся, по крайней мере я.

— Слушай, что ты мне голову морочишь? Какое всё это имеет отношение к борьбе с Холмотвором?

— Интересный вопрос. Ты, конечно, знаешь, где мы сейчас находимся?

Прекрасно развитое чувство направления и знание города не подвели Арана.

— Площадь Суда?

— Верно. А дальше наш путь лежит вокруг пустыря за Домом Наслаждений Адриены. Ты должен знать его. Это — мёртвое пятно Ринилдиссена: здесь когда-то стоял дворец Шилбри.

— Могу я спросить…

— Кстати, около здания суда Маны тоже нет: десятки тысяч подсудимых, жаждущих оправдания, и тысячи законников, взывающих к свидетелям, не содействуют сохранению Маны в любом суде. Если я смогу постоянно держать одно из таких пятен между собой и Холмотвором, то ему не удастся обнаружить меня.

Аран задумался.

— Но ведь для этого тебе нужно постоянно знать, где он находится в данный момент.

— Ну нет, всё гораздо проще. Нужно всего на всего знать, где должен находиться я. Мы оба умеем запереть ясновидение друг друга. И вскоре я надеюсь встретить неожиданного союзника. Поэтому нужно особенно тщательно заботиться, чтобы этот чародей меня не выследил. Видишь ли, я создал Магический Круг, а Холмотвор использовал мою тайну и даже улучшил мой Круг. Конечно, он расходует Ману в огромных количествах и использует это во зло. Он может убить многих, и поэтому я должен его уничтожить. Ведь это моя вина.

Арану вдруг пришло в голову, что жёны ждут его к обеду, и что уже час назад он решил закончить разговор. Вспомнилось ему также история одного человека, который стал невольным свидетелем поединка двух чародеев и погиб. Он сказал:

— Ну ладно, всё это очень интересно, но мне пора домой. Удачи и победы тебе. И если будет нужна моя помощь…

— Пойдёшь со мной! — тут же ответил Маг, глядя прямо в глаза Арану. Аран даже рот открыл от удивления, а потом расхохотался. Маг с обычным для него спокойствием выждал, пока Аран успокоится, и сказал:

— Судьбой предопределено, что сегодня мне встретится союзник и что он будет сопровождать меня до самых ворот замка Холмотвора. Не часто у меня бывают такие чёткие и ясные предвидения. Холмотвор силён, и если я пойду к нему один, я погибну.

— А если это кто-то другой, а не я…

— Нет, именно ты! И к тому же слишком поздно искать другого — время уходит.

— Посмотри на меня, — Аран хлопнул ладонью себя по животу, и объёмистое тело его колыхнулось. — Это, может, и не так уж плохо для человека — вполне представительно, но в образе волка я буду выглядеть точно на десятом году беременности… Я уже много лет не обращался в волка. Но что это я тут оправдываюсь? — прервал себя Аран и, резко повернувшись, пошёл прочь.

Маг догнал его в самом конце переулка.

— Клянусь, ты пожалеешь, если уйдёшь! Ты не всё ещё знаешь!

— Оставь меня в покое, а то потеряешь свой путь! Почему я должен сражаться за тебя? Мне доставляет наслаждение одна мысль, что ты нуждаешься во мне. В бесчисленных кошмарных снах все эти годы я видел тебя и твой проклятый кинжал. Теперь — умри, и без меня. А мне пора обедать.

— Ш-ш-ш, — вдруг зашипел Маг, глядя на что-то за спиной Арана.

У Арана появилось дикое желание растерзать Мага, но помимо воли он обернулся туда, куда показывал Маг, и проклятья застряли в горле. Это был тролль с каким-то свёртком за спиной, всего лишь обыкновенный тролль. И он спокойно подходил к ним, но Маг сделал неуловимое движение рукой — возможно, какой-то магический знак.

— Хорошо, — сказал он, — теперь я могу тебе показать, насколько тщетны попытки противиться собственной судьбе. Поверь, уж я-то понимаю в этом деле. Я дам тебе возможность избавиться от кинжала…

— Иди ты к дьяволу! Я уже научился жить с кинжалом в груди.

— Остановись, человек-волк! Если ты ничему до сих пор не научился у меня, научись хотя бы не кощунствовать в присутствии Мага.

— Извини. — Злость Арана сразу улетучилась. Тролль тем временем уже приближался к выходу из переулка. Тут Маг схватил тролля за руку и потащил за собой.

— Помоги мне, Аран, я хочу снять у него со спины этот свёрток.

Аран в который уже раз удивился самому себе: снова он согласился, снова он, словно околдованный, вынужден покоряться. Вдвоём они сняли свёрток со спины покорно стоящего тролля. Свёрток оказался очень тяжёлым; несмотря на то что Маг был отнюдь не слабым, Арану пришлось напрячь все силы, помогая ему. Тролль следил за всем происходящим карими, ничего не выражающими глазами.

— Отлично, — бормотал Маг, — если бы я попробовал проделать это в каком-то другом месте, чародей тотчас же узнал бы об этом. Но у меня пока есть преимущество: я знаю где он сейчас — в Доме Адриены и пытается выследить меня, дурак. Он уже обыскал здание суда. Но это ерунда, не стоит обращать внимание. Ты ничего не слышал о деревне Гэс? — неожиданно спросил он Арана.

— Нет, никогда.

— А Шискабил?

— Тоже нет. Хотя подожди… — Он вспомнил, что однажды человек из этой деревни купил у него шесть зелёных ковров. — Вспомнил, это небольшой посёлок к северу от Ринилдиссена. Там ещё что-то случилось…

— Всё население посёлка исчезло в одну ночь, оставив всю утварь и целые лужи крови. И никаких намёков на то, что же там произошло.

— Что-то подобное слышал и я. — Какое-то неясное, леденящее душу предчувствие сжало сердце Арана. — Никто так и не узнал правды.

— Деревушка Гэс была первой, потом — Шискабил, за ним — Хэтзерилл. И каждый раз всё более и более многолюдное поселение. В Хэтзерилл он поступил умнее: нашёл способ скрыть свой дворец и не оставил пролитой крови.

— Что же он делает? Куда исчезли люди?

— Слушай, Аран, а что тебе известно о Мане? Ты знаешь, что Магическая Сила составляет основу магии и что она может истощаться. Что ты знаешь ещё?

— Я же не чародей, я всего лишь торговец коврами.

— Мана способна творить и добро, и зло. Она истощается и перемещается из одного места в другое или от одного человека или предмета к другому. Некоторые люди научились носить Ману с собой. Проявление Маны можно обнаружить в камнях странных очертаний или в предметах поклонений, а также в небесных камнях. Но более всего Мана связана с убийством, уничтожением живого существа. Мой учитель предостерегал меня от работы вблизи мест насильственного убийства, трупов людей или орудий убийства, кроме боевого оружия. Между склонностью к убийству и воинственностью большая разница.

Для некроманта убийство — мощный источник колдовской силы. Вообще некромантия — это очень могучее волшебство, настолько могучее, что оно не могло развиваться, пока уровень Маны в мире не стал совсем низким. Всё это и наводит меня на мысль, что Холмотвор — некромант. Вот сейчас мы и узнаем это наверняка, — сказал Маг и повернулся к троллю.

Тролль стоял спокойно, безвольно опустив длинные руки и внимательно глядя на Мага карими, почти человеческими глазами, которые так странно не соответствовали его животному облику. Он даже не сделал попытки убежать или помешать, когда Маг накинул ему на шею какое-то ожерелье.

В одно мгновение тролль исчез, и Аран в ужасе отшатнулся, коротко вскрикнув. Ожерелье Мага обвивалось вокруг шеи человека лет тридцати пяти, светловолосого, с русой бородой. Он был в одежде носильщика, а живот у него был распорот мечом или ятаганом. Аран почувствовал гнилостный запах, исходящий от мертвеца; должно быть, умер он за три-четыре дня до того, как чародей изменил его облик. Человек стоял и спокойно ждал.

— Холмотвор открыл вечное движение, — сухо сказал Маг, с отвращением отшатнувшись от мертвеца. — Убитый человек сохраняет в себе довольно жизненной силы, чтобы по велению чародея стать послушным рабом. А придать ему облик тролля проще простого. Такой тролль забирает очень много Маны из мира, но Холмотвора это, очевидно, мало волнует.

Когда в Гэсе Мана истощилась, тролли чародея по его приказу убили своих хозяев. Затем Холмотвор обратил трупы в троллей и во главе этой армии двинулся в Шискабил, где всё повторилось. В Хэтзерилле люди, видимо, были задушены: так удалось обойтись без крови. Хотелось бы знать, куда он отправится после Ринилдиссена?

— Никуда! Нужно срочно всё рассказать Совету! — вскричал Аран.

— Чародей — член Совета. Лично каждому из членов Совета ты всё это рассказать не сможешь. Кто-нибудь из них обязательно донесёт, что ты клевещешь на него.

— Они поверят тебе!

— Может быть. Но всегда найдётся один неверящий, он и расскажет всё Холмотвору, а тот сразу пустит в дело троллей. Нет, так ничего не получится, — изрёк Маг тоном пророка. — Ты пойдёшь домой и до конца недели отправишь своих жён и детей подальше от Ринилдиссена.

— Бог свидетель, я всё сделаю!

— Клянусь, ты не пожалеешь, что послушался меня. Если решишься, присоединяйся ко мне у Северных ворот на рассвете ровно через неделю, считая от сегодняшнего дня. Иди мимо Дома Адриеты и обязательно задержись там ненадолго: мёртвое пятно перебьёт твой след. И сегодня сделай так же. Я совсем не хочу, чтобы чародей выследил тебя. Иди сейчас же, — сказал Маг.

— Но я ещё ничего не решил!

— У тебя впереди ещё целая неделя.

— А если я не приду, как потом тебя найти?

— Никак. В этом уже не будет необходимости. Я пойду к Холмотвору: один или с тобой, но пойду обязательно.

Маг сдёрнул ожерелье с трупа и, не говоря больше ни слова, зашагал вниз по переулку, следуя своему загадочному пути.

А мертвец, снова ставший троллем, смотрел вслед ему и Арану огромными карими, почти человеческими глазами.

VII

Ранним утром перед самым рассветом, когда Дом Наслаждений Адриены ещё утопал в густом чёрном тумане, Аран в нерешительности стоял перед дверью. Потом наконец решился, расправил плечи и шагнул на улицу.

По мере удаления от Дома туман светлел, но оставался таким же плотным. Аран шёл по улице, держа меч наготове. Несколько раз ему померещились какие-то неясные пугающие силуэты, но нападать на него, по-видимому, никто не собирался, и с рассветом Аран был уже у Северных ворот.

У ворот города Аран увидел двух причудливых животных. Они походили либо на огромных, увеличенных с помощью магии ящериц, либо на драконов-мутантов величиной с дом. На одной из этих ящериц-переростков была навьючена какая-то поклажа, на спине другой — два сидения, одно за другим. Маг ждал Арана, взгромоздившись на одно из этих сидений.

— Лезь сюда, — мрачно приказал он, — мы должны быть на моете ещё до сумерек.

Несмотря на утреннюю прохладу Маг был по-прежнему обнажён до пояса. Как только Аран взобрался и устроился в седле, он обернулся:

— Я вижу, ты похудел.

— Шесть дней поста и упражнений не прошли даром. Мои жёны и дети уже четвёртый день на пути к Атлантиде. А вчерашний день, как ты приказал, я провёл у Адриены. Можешь себе представить, какие удовольствия я там получил.

— Глазам своим не верю — у тебя живот плоский, как доска.

— Волк может обходиться без еды очень долго. Прошлой ночью, может быть в последний раз, я ел восхитительные блюда, а сегодня не буду есть совсем.

Когда они выезжали из Ринилдиссена, чёрный туман уже рассеялся. Утро было чистое и жаркое. Когда Аран обратил на это внимание, Маг пояснил:

— Я сам создал этот туман, чтобы скрыть очертания яви для Холмотвора.

— По пути к воротам я видел какие-то жуткие тени. Это тоже твоя работа?

— Нет.

— Значит, мне показалось.

— Это Холмотвор пытался запугать тебя. Он не собирался нападать, поскольку знает, что тебе ничто не может повредить, пока мы не дойдём до ворот замка.

— Теперь понятно, почему ты взял этих ящериц. А то я всё удивлялся: как ты намеревался проскочить с ними тайком?

— Нет. Холмотвор знает, что мы приближаемся. Он ждёт нас. Ещё никому не удавалось уйти от своей судьбы.

Окрестности замка чародея были пропитаны магией. Чтобы убедиться в этом, достаточно было взглянуть на растения: всевозможные гигантские грибы и лишайники, принявшие образы людей и зверей, странные деревья с искривлёнными стволами и ветвями угрожающе шевелились при приближении путников.

— Можно, конечно, заставить их говорить, — сказал Маг, — но я бы не советовал доверять их россказням. Скорее всего все они здесь союзники Холмотвора.

В красноватых лучах заката замок чародея, громоздившийся на вершине немыслимо наклонной горы, казался изваянным из розового мрамора. Тонкие изящные башни, казалось, были созданы для заточения похищенных девиц. Сама гора, Аран впервые видел такое, напоминала не вздыбившуюся волну, а скорее поднятый к небу огромный кулак.

— Здесь нам не удастся использовать Магический Круг, — сказал Маг, — иначе гора рухнет прямо на нас.

— А я бы и не дал тебе пустить Круг в дело.

— Я даже не взял его с собой.

— Как пойдём? — помолчав, спросил Аран.

— Вверх по этой тропинке. Он уже знает, что мы здесь.

— Твой демон-телохранитель готов?

— Телохранитель?.. — казалось, Маг задумался. — Я сначала не понял, о чём ты. Тот демон погиб в сражении с Глирендри более тридцати лет назад.

Слова застряли в горле Арана. Потом его словно прорвало:

— Тогда почему ты не надел рубашку?

— Просто привычка. Последнее время у меня появилось много странных привычек. А почему это вызывает у тебя такую ярость?

— Я и сам не знаю. Весь сегодняшний день я разглядывал знаки на твоей спине и в глубине души рассчитывал на твоего демона. — Аран тяжело вздохнул. — Значит, нас всего двое?

— Да, мы одни.

— Тогда, может, ты возьмёшь меч? Или кинжал?

— У меня его нет. Ну, так мы идём?

Холм имел уклон градусов шестьдесят. Узкая, едва различимая тропинка не подходила для огромных ящеров, поэтому Аран и Маг начали взбираться по склону пешком. Маг сказал:

— Сейчас нам нет необходимости соблюдать особенную осторожность. Я знаю, что мы дойдём до ворот. И Чародей тоже знает…

— Постой, — сказал Маг и подбросил вверх пригоршню серебряной пыли. — Тропинка должна была сбросить нас: Холмотвор ничего не принимает на веру.

Но Аран не мог проверить истинность этих слов. Правда, дальше они поднимались на холм без трудностей.

Дорогу к массивным медным воротам замка им преградил прямоугольный пруд. Над водой нависал арочный мост. Первое столкновение произошло, когда они подходили к этому мосту.

— Что это? — прошептал Аран. — Я даже не слышал ни о чём подобном.

— Конечно, не слышал. Это мутант, которого называют «улитка-дракон».

Свитая спиралью раковина дракона была столь велика, что полностью перегородила дорогу. Его удлинённое гибкое тело приподнялось — чудовище разглядывало непрошеных гостей. Голову и шею дракона покрывала сверкающая, похожая на металлические листья чешуя. Однако всё остальное тело дракона было голым, мягкого серовато-коричневого цвета, а глаза походили на два осколка чёрного мрамора. Зубы дракона — острые, белые, огромные — и будто полированные клыки сверкали в лучах заходящего солнца.

Стоя на дальнем конце моста, Маг обратился к дракону:

— Эй, страж! Тебя предупредили о нашем приходе?

— Нет, — ответил дракон, — меня предупреждают только о желанных гостях.

Маг захохотал.

— Мы пришли убить твоего хозяина. Он знает о нашем приходе и странно, что тебя не предупредили.

Улитка-дракон наклонил свою бронированную голову — Маг сам ответил на свой вопрос.

— Он знает, что мы пойдём через эти ворота и, возможно, через твой труп. Поэтому хозяин и не стал тебя предупреждать.

— Это похоже на него. — Низкий голос дракона походил на грохот перекатывающихся камней.

— Конечно, похоже. Но если судьбой нам предопределено пройти, почему бы тебе не пропустить нас? Честное слово, мы сохраним это в тайне.

— Невозможно.

— Ты один из мутантов, улитка-дракон. Существа, чью жизнь питает магия, порой странно видоизменяются там, где истощается Мана. Многие нежизнеспособны. Это относится и к тебе. Раковина не защитит тебя от терпеливого и упорного врага. А может, ты думаешь, что успеешь спастись?

— Всё это так только на первый взгляд, — ответил дракон. — А что будет, если я покину свой пост? Хозяин скорее всею убьёт вас, как только вы достигнете его святилища. Поэтому рано или поздно он придёт сюда посмотреть и убрать раковину. Конечно, при попутном ветре и некотором везении я уже буду на полпути к лесу. Возможно, мне и удастся скрыться в высокой траве, — продолжало огромное чудовище. — Но я предпочитаю встретить свою судьбу здесь. Во всяком случае тут я знаю, откуда нападают.

— Ты прав, чёрт тебя подери, — воскликнул Маг. — Знаешь, дракон, ты мне даже нравишься.

Он проверил мост на прочность. Половина моста от ворот была вполне материальной и прочной, а дальше — лишь видимость, пока Маг не произнёс заклинания.

— Там, под водой, мёртвая полоса, — предупредил он. — Смотри не упади туда.

Когда Аран и Маг перешли мост, тело дракона исчезло в раковине, и снаружи виднелась только его голова. Аран сразу бросился вперёд. Он решил без крайней нужды не обращаться в волка. Может статься, чародей не знает, что Аран — оборотень. Ворота они пройдут наверняка, лучше оставить клыки на потом. А пока Аран обнажил меч.

Из пасти дракона вырвалось пламя, но Аран остался невредим от драконова пламени.

Однако сквозь пламя он ничего не видел. Клыки дракона внезапно сомкнулись на его плече, а тело неправдоподобно вытянулось. Аран вскрикнул, его меч отскочил от металлических чешуй, но неожиданно дракон оставил Арана. Челюсти чудовища клацнули в тщетной попытке схватить Мага, а тот отпрыгнул назад, смеясь и размахивая руками.

Но он же безоружен! Дракон был мёртв: его тонкая шея разрублена чуть ниже края защищающей голову брони. Маг вытер своё оружие о штаны и убрал его.

Аран, глядя на него, вдруг почувствовал приступ тошноты. Маг рассмеялся.

— Вот видишь, какой прок от стеклянного кинжала? Забавно, но если ты Маг, то все ждут от тебя магических действий.

— Но, но…

— А это всею лишь кинжал из стекла. В нём нет ничего магического, никаких заклинаний, поэтому чародею не удалось его обнаружить. Мой приятель два дня назад спрятал кинжал в ПРУДУ- Стекло, если оно достаточно прозрачно, почти не видно для таких глупцов, как наш чародей.

— Извини, я просто растерялся. Да и не люблю я стеклянные кинжалы. Итак, что мы делаем дальше?

Тело и раковина улитки-дракона по-прежнему загораживали проход к воротам.

— Если мы попытаемся протиснуться между стенами и драконом, то почти наверняка попадём в ловушку. Давай перелезем прямо по нему.

— Тогда вперёд! — воскликнул Аран.

— Да, вперёд. Только помни, что он может оказаться где угодно.

Маг разбежался и быстро вскарабкался по раковине дракона. Аран старался не отставать. «В его святилище», — сказал дракон. И эти слова запали Арану в душу. Карабкаясь по гигантской раковине, он представлял себе, как Холмотвор надёжно укрылся в подземелье, в башне или в одном из укромных уголков огромного замка. Аран и Маг будут с боем прокладывать себе дорогу через все препятствия, которые выдумает их враг, а он сам из тайника станет следить за ними, испытывая их силу.

Арану вновь вспомнились ужасные легенды о битвах чародеев… Он был страшно голоден. И это наполняло его такой силой, могуществом, какие он не испытывал многие годы. Ноги стремительно несли тело, которое вдруг стало лёгким, как пушинка. И в тот момент, когда он достиг вершины раковины, Маг, стоявший уже там, вдруг в ужасе отпрянул.

В следующую секунду Аран увидел причину этого испуга. По деревянному настилу моста к ним приближалась толпа вооружённых, облачённых в доспехи скелетов. Аран вскрикнул и выхватил меч. Но как можно убить скелет?

Маг прокричал какие-то странные слова на языке Гильдии. Скелеты жутко взвыли. Будто смерч подхватил их, поднял и швырнул вперёд. Они таяли на глазах, рассыпались подобно дыму на ветру. Обернувшись, Аран увидел, как остатки этого «дыма» исчезают в спине Мага.

Маг стоял к нему спиной и что-то бормотал скороговоркой. Аран огляделся. Тут-то он и увидел Чародея — тот появился на дальнем конце двора и, размахивая руками, выкрикивал какие-то заклинания.

Через мгновение Маг закончил свои заклятия. Аран обернулся, чтобы предупредить его, но было уже поздно. Маг мгновенно состарился, кожа обтянула кости. На лице его застыло недоумение, изо рта посыпались камешки, да нет, не камешки, а чернеющие на глазах зубы, глаза закрылись, и он начал медленно оседать.

Аран подхватил его (ощущение было такое, словно он держал мешок с костями) и осторожно уложил на широкой спине улитки-дракона. Дыхание Мага походило скорее на сдавленный хрип — жить ему осталось недолго.

— Аран-торговец! — раздался голос.

— Что ты с ним сделал? — Аран выпрямился и посмотрел вниз на Холмотвора. Тот был одет в тёмное платье, сандалии и остроконечную шляпу. На перевязи, свисающей с плеча, висел огромный, едва не до самой земли меч в ножнах.

— Именно об этом и я хотел поговорить с тобой. Я открыл заклинание, которое действует подобно Магическому Кругу. Но только непосредственно, направленно. Ясно?

— Я тебя понимаю.

— Если говорить яснее, я лишил его магической силы, и это мгновенно сделало его двухсотдвадцатишестилетним старцем. Думаю, теперь я победил. Но осталось решить, оставлять в живых тебя или нет. Ты представляешь, что с тобой сделают мои заклинания?

— И всё же расскажи, — попросил Аран, хотя сам всё прекрасно знал. — Только сначала скажи, откуда ты узнал о моей беде?

— Это очень просто. Я спрашивал о тебе у разных чародеев, после того как понял, что ты мой враг. Ты, должно быть, обращался ко многим колдунам в надежде, что кто-нибудь из них сумеет вынуть злополучный кинжал из твоего сердца.

— Их было около дюжины. Да что толку-то! Так что же?

— Живи с миром. Иди, и никогда не возвращайся сюда.

— Позволь мне забрать с собой Мага.

— Он мой враг.

— Он мой друг. Я не могу бросить его здесь.

— Бери, так и быть.

Аран шёл сгорбившись. Ему сорок восемь лет, а горечь поражения словно выжгла из души и тела все силы, всю магическую мощь, наполнявшую его перед боем. Однако Маг, даже превратившийся в высохшего старичка, хрипящего от изнеможения, был не так уж лёгок. Аран раздумывал, как бы стащить хрупкое и беспомощное тело вниз.

И тут Холмотвор запел! Аран оглянулся и увидел лишь последнее движение, В следующее мгновение заклятие пало на него. На секунду Арану показалось, будто он вновь видит стеклянный кинжал, торчащий из груди. И тут же боль пронзила его! Словно внутри лопнули миллионы туго натянутых струн, шея стала выгибаться, череп сплющиваться, ноги вытянулись, глаза потеряли цветное видение, нос стал расти, а губы растянулись, открывая оскал клыков.

Никогда ещё перевоплощение не происходило с ним так быстро, никогда не было таким полным. Сознание Арана затуманилось. Настоящий волк неуклюже скатился с огромной раковины дракона во внутренний двор замка. Он подскочил и, перекувырнувшись, встал на лапы и зарычал. Потом, напружинившись, направился к чародею.

Холмотвор был поражён не меньше самого Арана. Он начал торопливо произносить слова обратного заклинания и говорил всё быстрее и быстрее.

Аран был уже на расстоянии одного прыжка, когда чародей закончил заклинание. Но на этот раз оно не подействовало. А Холмотвор не успел отскочить вовремя: волк прыгнул, и челюсти его сомкнулись на горле врага.

И вновь кошмар… То, что происходило раньше, скорее походило теперь на сладкую дрёму.

Холмотвор должен был умереть сразу: из разорванной сонной артерии фонтаном хлестала кровь, из горла вырывались леденящие душу булькающие звуки, но… Чародей выхватил меч и кинулся в бои.

Волк снова бросился вперёд и, рванув противника клыками, отскочил с воем: меч Холмотвора пронзил его сердце. Но рана мгновенно затянулась, чему Аран даже не удивился. Он отступил и снова прыгнул. И опять меч чародея пронзил его. Аран отскочил на безопасное расстояние…

Это продолжалось снова и снова. Кровь из ран чародея уже не текла, её просто не осталось, но сам он был жив и продолжал сражаться. Аран нападал, стараясь увернуться от ответного удара, > каждый раз меч настигал его. И после каждого прыжка в пасти волка оставался кусок плоти Холмотвора.

Он должен победить! Ничего иного ему не остаётся! Раны волка мгновенно затягивались, раны чародея оставались и их становилось всё больше. Аран обдирал мясо с костей чародея. Он ни о чём не думал. Им двигало лишь звериное чутьё. Снова и снова наскакивал Аран на Холмотвора, загоняя его на скользкие гладкие плиты, туда, где было уже пролито около пяти кварт крови. Четыре лапы волка надёжнее двух человеческих ног. То же звериное чутьё подсказывало Арану, что чародея надо отрезать от замка, не дать ему уйти из дворика. А тот так хотел этого! Видно, где-то в замке у чародея запрятано лечебное снадобье или колдовское зелье. Но Аран не даст врагу уйти!

Должно быть, чародей что-то сделал с собой, что не давало ему возможность умереть. Может быть, он и сам уже пожалел об этом. Аран-волк безжалостно терзал его. Холмотвор опустился на колени, ноги его были ободраны до костей волчьими зубами. А Аран подходил всё ближе и ближе, сужая круги и выдерживая разящие удары чародея.

Кошмар! Но Аран-Миротворец ошибался.

Если Аран — торговец коврами — мог так неистово биться, обдирая живую плоть с умирающего и принимая удары меча, если он мог так сражаться за кого-то, за нечто…

Значит, ни исчезновение магии в мире, ни что-либо другое не в силах заставить людей прекратить войны. Они будут сражаться камнями и мечами, всем, что найдут и изобретут, будут сражаться, пока на земле существует род человеческий.

Тёмная пелена в голове Арана вдруг исчезла, должно быть, это вызвано очередным ударом меча. Мана, заключённая в острие, заменила ту, что вытянуло из Арана страшное заклятие Холмотвора.

Аран неожиданно понял, что меч сражается сам по себе.

От Холмотвора осталась лишь груда костей с лохмотьями окровавленной плоти. Возможно, он не был мёртв, но двигаться не мог. Меч двигался сам по себе, будто привязанный к ободранной до самых костей руке колдуна, держа Арана на расстоянии.

Аран скользнул мимо меча, схватил рукоять зубами и вырвал оружие из обрубка руки, в котором ещё сохранилась жизнь и сила. Рука дёрнулась, стараясь удержать меч, но сил уже не было…

Аран должен был снова принять человеческий облик, чтобы взобраться на раковину дракона. Маг был ещё жив, но дыхание его походило скорее на слабое дуновение ветра. Аран положил меч Чародея поперёк тела Мага и стал ждать.

Маг молодел на глазах. Он выглядел старше, чем раньше, но уже не умирал. Когда он стал походить на семидесятилетнего старика, глаза его открылись.

— Что здесь произошло?

— Ты пропустил великолепное зрелище, — устало ответил Аран.

— Я знаю, ты одолел его. Прости. Прошло тридцать лет с тех пор, как я победил Глирендри. Кто-то должен вмешаться, если какой-нибудь чародей попытается изготовить Магический Круг или его подобие.

— Он испытал это подобие на мне.

— Любопытно. — Маг оживился. — Я полагаю, ты поинтересовался у Холмотвора, как избавиться от моего кинжала?

— На мгновение это пришло мне в голову. А теперь я спрашиваю у тебя, где он и что с ним делать?

— Стеклянный кинжал в ножнах на моём поясе. Неужели ты мог поверить, будто я оставил его в твоей груди? Я же говорил тебе: я видел вещий сон, что он мне понадобится. Поэтому я и оставил его у себя и уверен…

— Но он же был в моём сердце! — воскликнул Аран.

— Только созданный мной образ. Я сотворил его, вогнал в твоё сердце и потом растворил.

Руки Арана непроизвольно потянулись к шее Мага.

— И ты, сын грязной обезьяны, ты заставил меня все эти тридцать лет верить в то, что кинжал в моём сердце!

— Вспомни, ты пришёл в мой дом незваным гостем, — напомнил Маг, — вором!

Аран-купец в эту минуту осознал, что его собственное отношение к ворам не лучше и с горечью произнёс:

— Ну конечно, маленькая шутка волшебника… Неудивительно, что никто не мог вытащить. Ну да это — в прошлом. Только скажи, почему заклинания Холмотвора обратили меня в волка?

Маг резко, но осторожно сел.

— Что-о?!

— Он взмахнул руками, вытянул из меня всю Ману, и я тут же превратился в волка. Пропал даже мой человеческий разум. Возможно, я потерял и свою неуязвимость. И если бы он использовал не заговорённый, а самый обыкновенный меч, сейчас бы я был изрублен на куски.

— Не понимаю! Ты должен был навсегда остаться человеком. Твой облик не должен так меняться. Если только…

Единственно возможный ответ буквально ошеломил Мага. Его и без того бледные щёки побелели ещё больше.

— Боюсь, тебе это не доставит радости, — медленно произнёс он. Аран, впрочем, и сам догадывался об этом по лицу Мага: кроме усталости и следов семидесяти прожитых лет на нём ясно читалось сострадание.

— Продолжай, — почти шёпотом попросил Аран.

— Магический Круг — достаточно новое изобретение, и все мёртвые пятна — лишённые Маны — появились совсем недавно. Положение в мире постоянно меняется. Люди привыкли, что волк-оборотень — это человек, способный по собственному желанию принимать облик огромного волка, сохраняя человеческий разум. Общеизвестно также, что для превращения необходим лунный свет. Но до сих пор никто не задумывался, кто же оборотень изначально — человек или волк? Я и сам только сейчас всё понял.

— Ты хочешь сказать, что изначально я — волк?

— Без магии — безусловно.

— Впрочем, какая мне разница? Большую часть жизни я провёл в облике человека. Я, право, не вижу разницы… О!

— Ты прав. Разницы нет, если бы у тебя не было детей!

— У меня их восемь! И у них тоже будут дети. И однажды, когда Мана исчезнет повсюду… Что будет тогда?!

— Ты сам можешь догадаться.

— Да, уже догадался: они станут дикими собаками на веки вечные.

— И никто, ничего и никогда не сможет изменить.

— Нет, сможет! — вскричал Аран. — Я вернусь в Ринилдиссен и клянусь: ни один чародей не переступит его границ!

Аран во весь рост встал на вершине раковины и громко прокричал:

— Слышишь меня, Маг! Это место закрыто для тебя навсегда! Оно закрыто для чародеев и магии! Мы сделаем всё, чтобы спасти и сохранить Ману для себя, морских обитателей и драконов.

Может быть, ему и удалось задуманное. Кто знает… С тех пор прошло четырнадцать тысяч лет. До сих пор там, где когда-то стоял Ринилдиссен, бытуют легенды о волках-оборотнях, вервольфах. Но ни в одной из многочисленных легенд нет даже упоминания о чародеях и магах.

Перевод: С. Назарук

Загадай желание

Его разбудил громкий скрежет. Кто-то, немилосердно дёргая и раскачивая, вытаскивал его жилище из песка. Затем выскочила пробка, и убежище залил яркий солнечный свет. Предельно сжатая субстанция, которая звалась Кризераст Ужасный, выбрала именно это короткое мгновение для того, чтобы вырваться на свободу.

Кризераст попытался собраться с мыслями и понять, что происходит, но он спал так долго…

Очень долго. Возле бутылки стоял старик. А вокруг, куда ни бросишь взгляд, расстилалась пустыня. Кризераст, который был выше самых высоких деревьев и продолжал расти, видел лишь бесконечные мили жёлтого песка, сверкающего в лучах обжигающего солнца. Далеко на юге он разглядел пруд, окружённый чахлыми деревьями, но больше никаких признаков жизни. А ведь когда он скрылся в своём убежище, здесь шелестел кронами великолепный зелёный лес!

Интересно, кто явился на сей раз? Надо же, уставился на Кризераста, не сводит с него глаз — наверное, принял его за облако уплывающего в небо дыма. Судя по ауре, старик знаком с магией, однако давно не прибегал к её помощи. У его ног рядом с бутылкой лежит обвязанный верёвкой золотой слиток (или шкатулка?)…

Золото… Магия этого мягкого металла не подчиняется никаким законам. Его невозможно заколдовать. А некоторых оно сводит с ума — люди почему-то ценят его чрезвычайно высоко. И зачем только незнакомец притащил такую тяжесть в пустыню? Может быть, именно диковинные волшебные свойства золота помогли человеку отыскать путь к месту, где отдыхал Кризераст?

Люди всегда стремились заполучить как можно больше золота. Однажды Кризераст дал троим просителям столько, что те не могли ни унести, ни спрятать своё сокровище. Сам же он с удовольствием наблюдал за тем, как они пытаются решить задачку, не имеющую решения. А потом пришли бандиты и испортили ему всё веселье.

Бесформенная белая тряпка окутывала большую часть тела мужчины — открытыми оставались лишь руки с узловатыми пальцами да почти чёрное от загара лицо. Глаза старика окружала сетка глубоких морщин, а длинный крючковатый нос, обгоревший на солнце и облезлый, напоминал орлиный клюв. Губы незваного гостя были плотно сжаты, он совершенно спокойно наблюдал за тем, как распухает, увеличиваясь в размерах, громадное облако.

Кризераст наконец успокоился — туманная субстанция приняла очертания могучего воина. Он добродушно прорычал:

— Назови себя, о мой спаситель!

— Меня зовут Хромой, — ответил старик. — А ты, я полагаю, ифрит.

— Верно! Я Кризераст Ужасный, но тебе не следует меня бояться, о спаситель. Чем я могу отплатить тебе за доброту?

— Что я…

— Три желания! — проревел Кризераст, который просто обожал порезвиться. — Ты имеешь право на три желания, и я их исполню, если, конечно, мне это будет под силу.

— Я хочу снова стать здоровым, — заявил Хромой.

Ответ прозвучал слишком быстро! Значит, перед Кризерастом далеко не простофиля. Отлично, чем умнее оппонент, тем веселее получаются шутки.

— Чем ты болен?

— Кризераст, ты наделён даром, намного превосходящим способности человека, и в состоянии сам всё увидеть. Главное — я хочу быть абсолютно здоровым. И вот ещё что… — Собеседник сел на песок и снял с левой ноги тапок. Кризераст увидел, что ступня вывернута внутрь, а её внешнюю часть украшает толстая мозоль. — Я таким родился.

— Почему ты не вылечил себя сам? Ты же волшебник, я это чувствую.

— Был волшебником, — улыбнувшись, поправил его Хромой.

Кризераст понимающе кивнул. За десятки тысяч лет мировая мана — сила, рождающая заклинания, — практически иссякла. Первыми превратились в миф существа, наделённые самой могучей магией. Ифриты видели гибель богов, были свидетелями того, как лишились своего дара и умерли драконы, как жители морских глубин постепенно превратились в самых обычных обитателей подводного царства, наблюдали за тем, как люди заселяют и преображают Землю.

— Да, когда-то магия обладала могуществом, — согласился Кризераст. — Так почему же ты не исцелил ногу?

— Мне пришлось бы истратить половину всей своей силы. Когда я ею владел, это имело значение. Теперь же я просто не в состоянии поправить своё здоровье.

— Зато сейчас у тебя есть я. Итак, повтори, чего же ты хочешь?

— Стать здоровым.

Похоже, Хромой надеется избавиться от всех болезней, которыми страдают люди. За одно желание? Ну и ну! Впрочем, он выразился достаточно ясно.

— Есть вещи, которых я сделать не могу… — проворчал Кризераст.

— Я ведь не прошу у тебя молодости. Я ставлю только выполнимые условия.

— Существо твоего вида не может быть абсолютно здоровым.

— Хорошо, поправь лишь то, что способен поправить — но не меньше!

Хромой грамотно сформулировал свою волю. Вполне доступно. И недвусмысленно — никак не придерёшься.

В пустыне магия ещё сильна. Кризераст прекрасно знал, что сумеет изучить организм Хромого и исцелить те болезни, которые обнаружит.

Потерпеть поражение в первом желании… Ладно, это ещё не проигрыш. Интересно довести игру до конца. И всё же хотелось бы, чтобы с самого начала хоть что-нибудь пошло не так — противник должен получить предупреждение.

Подожди минутку. Подумай. Они стоят посреди голой пустыни. А как здесь оказался человек? По-видимому, к убежищу Кризераста старика привела магия, однако…

Следы уходят на север — две параллельные линии: нога в сандалии и бесформенные, словно кляксы, углубления в песке. Их больше возле трупа умершего от голода животного, примерно в полумиле отсюда. Там какое-то движение… так, понятно — стервятники взялись за дело.

Рядом с дохлым животным валяются седельные сумки. В них (Кризераст присмотрелся повнимательнее) только бурдюки. Три пустых, а в четвёртом осталось всего несколько глотков.

Следы тянутся всё дальше… Дюны, ещё дюны… тоненькая цепочка стала едва различимой, но Кризераст напряг зрение и увидел алое пятнышко на вершине дюны, в двенадцати милях к северу… Глаза по-прежнему сообщали ему необходимую информацию, а вот другие органы чувств молчали. Мана исчезла, как не бывало. Осталась только пустыня — на многие мили ничего, кроме залитого ослепительным солнцем песка.

Кризераст развеселился. Будучи совершенно — даже неприлично — здоровым человеком, Хромой тем не менее умрёт. Он погибнет от жажды. Да, конечно, у него имеется ещё два желания, но — посмотрим!

— Ты будешь здоров, — весело пророкотал Кризераст. — Правда, придётся немного потерпеть.

Он заглянул поглубже, внутрь существа Хромого. Волшебные заклинания когда-то помогали человеку не так сильно страдать от болезней и последствий искривления стопы, однако магия давно иссякла.

Во-первых, мозг и нервная система растеряли часть своей чувствительности. В клетках собралось инертное вещество. Кризераст осторожно убрал его. Морщины вокруг глаз Хромого стали ещё глубже — теперь нервная система юноши ощутила боль старика инвалида.

Дальше — кости. Артрит, больные суставы. Кризераст придал им правильную форму. Смягчил хрящи. Выпрямил кости левой стопы. Хромой взвыл и принялся отчаянно махать руками. Кризераст уничтожил безобразную костную мозоль. Возраст притупил зрение Хромого. Ифрит вернул глазам своего «спасителя» ясность. Он получал колоссальное удовольствие от собственной деятельности, поскольку задача оказалась совсем не простой, а он любил побеждать, преодолевая трудности. Артерии и вены старика были закупорены, в особенности в районе сердца. Кризераст старательно их прочистил. Органы пищеварения тоже функционировали не на полную мощь… радостно ухмыляясь, джинн привёл их в порядок.

Через несколько часов Хромой почувствует волчий аппетит, совсем как подросток. Он будет мечтать только об одном: оказаться за столом, причём немедленно! Вот оно — второе желание.

Органы воспроизводства тоже пришлось подправить. Когда они начнут работать на полную мощь, Хромой непременно потребует гурию. Ещё бы — столько лет воздержания. На этом желания иссякнут. С точки зрения Кризераста, победить в игре под названием «Загадай желание» означало оставить человека (или ифрита, поскольку они нередко развлекались, играя друг с другом) с тем, что у него имелось в начале состязания. Можно, конечно, сделать так, что противник умрёт или будет ранен, но такое поведение недостойно Настоящего игрока.

Человек корчился от боли. Он повалился лицом в песок и начал задыхаться. Его лёгкие за шестьдесят лет работы вобрали в себя неимоверное количество пыли и грязи. Кризераст их очистил. И спалил четыре кожных опухоли: крошечные, но яркие вспышки — и дело сделано!

Солнечные ожоги он убрал. А вот морщины — это не болезнь. Так же, как и мёртвые волосяные мешочки.

Что-нибудь ещё?

Хромой сел, с трудом перевёл дух. Постепенно стал дышать ровнее, его лицо осветила довольная улыбка.

— Ничего не болит. Подожди-ка…

— Ты лишился своего волшебного дара, — проговорил ифрит.

— Точнее, его остатков, — махнул рукой человек.

— А раньше ты считался сильным магом?

— Я состоял в Гильдии. И входил в группу волшебников, которые пытались вернуть в наш мир магию, спустив Луну на Землю. Позднее я разочаровался в проекте.

— Луну?! — вскричал Кризераст так громко, что в воздух поднялись тучи песка. Ему ещё не приходилось слышать ничего подобного. — Хорошо, что у вас ничего не вышло!

— В конце концов, кое-кому пришлось пожертвовать жизнью, чтобы помешать осуществлению этого безумного плана… Да, я был могущественным магом. Но всё когда-нибудь кончается, и я тоже не вечен, однако ты подарил мне ещё немного времени, и я тебе благодарен. — Ухватившись за верёвку, Хромой поднял золотой слиток и закинул его за спину. — Слушай же моё следующее желание: я хочу, чтобы ты доставил меня в деревню Ксилошан — и обязательно по земле.

— Неужели ты боишься, что я полечу в деревню по воздуху, а прибыв на место, сброшу тебя вниз? — невинно спросил Кризераст. Классный получился бы финал игры!

— Теперь уже не боюсь, — ответил Хромой.

Здесь, в пустыне, магия ещё обладает могуществом, возможно, потому что пески не любят людей, которые не особенно сильны в волшебстве. Там, где появляются люди, заклинания перестают действовать. Вероятно, именно по этой причине на севере словно проходит черта, за которой начинается самый обычный мир. А виноваты, естественно, войны. Сначала противники использовали друг против друга колдовство и сожгли всю ману, имевшуюся в тех краях. И тогда им пришлось сражаться при помощи оружия.

Впрочем, к западу, востоку и югу от пустыни магия тоже постепенно исчезла.

— А где находится деревня Ксилошан?

— На севере, — Хромой махнул рукой, показывая направление. — Поднимись на милю и сразу её увидишь. Вокруг расположены невысокие холмы, через деревню проходят две хорошие дороги…

Невозмутимость Хромого начала раздражать Кризераста.

Неожиданно почувствовав себя молодым и здоровым, хоть и в облике старика, бывший маг, наверное, возомнил себя властелином Вселенной. С каким удовольствием Кризераст проткнёт воздушный шарик, коим является тщеславие наглого человечишки!

— Доставь меня в Ксилошан, не покидая земли.

Отлично. Кризераст не покинет земли.

Джинн не стал подниматься в воздух, он вырос. И, вытянувшись на милю, увидел всё, что находилось на севере. Ксилошан оказался деревней с населением около полутора тысяч человек. Если зашвырнуть Хромого туда по параболе…

Кризераст не решился. Это явно убьёт Хромого, что, конечно же, неспортивно. К тому же слишком далеко, не хватит магии. Ну и ладно. Ещё рано заканчивать состязание и подводить итоги.

Кризераст расхохотался, уменьшился в размере до двадцати футов, а затем подхватил Хромого, засунул его под мышку и помчался вперёд. Покрыв двенадцать миль за десять минут (слабовато!), ифрит резко затормозил, а затем опустил Хромого на песок. Тот лежал, с трудом переводя дух. Пальцы его побелели — так сильно он вцепился в верёвки, которыми был перевязан золотой слиток (или всё-таки шкатулка?).

— Здесь я вынужден остановиться, — заявил Кризераст. — Поскольку не могу посещать места, где нет маны.

Хромой постепенно пришёл в себя, отдышался, встал на колени. Через минуту он сообразит, что его крошечный запас воды остался в двенадцати милях отсюда.

— Ну, и каково же будет твоё третье желание, мой спаситель? — поторопил его Кризераст.

— Фу! Вот прокатились, так прокатились! Ты уверен, что хотел употребить именно слово «спаситель»? — Хромой огляделся по сторонам и произнёс под нос: — Ну хорошо, а где же дым? Миранди!

— Почему я не должен называть тебя спасителем?

— Существа вроде тебя не переносят скуки. Когда возникает необходимость, джинны сами создают свои бутылки, а потом прячутся в них и засыпают. Спят они до тех пор, пока их что-нибудь не разбудит.

— А ты немало о нас знаешь, верно?

— Верно.

— Что ты ищешь?

— Дым. Я его не вижу. Наверное, что-то случилось с Миранди. Миранди-и-и…

— Ты тут не один? Хочешь, я найду твою подружку?

Кризераст уже давно её отыскал. На вершине одной из дюн виднелось красное пятнышко — какая-то тряпица. А в двухстах шагах к северу стоял маленький навес.

Хромой оказался отличным игроком. Его спутница ждала у границы между волшебным миром и обычным, между деревней Ксилошан и убежищем Кризераста. Ифрит доставил Хромого практически к её ногам. Точнее, в лагерь, где человека поджидали два вьючных животных и запас воды.

Порыв ветра может засыпать красную тряпку песком…

На месте Хромого джинн был бы счастлив, одержав две столь значительные победы над волшебным существом. Однако человек просто поднял слиток и двинулся вперёд. Через несколько мгновений он перешёл на бег, увеличил скорость, проверяя, как ведут себя новая нога и здоровое тело.

— Миранди! — закричал Хромой, радуясь вновь обретённой молодости и одновременно опасаясь не найти свою подругу.

Он взлетел на вершину самой высокой дюны, огляделся по сторонам, наградил Кризераста сердитым взглядом и снова побежал вперёд.

Небольшой смерч, устроенный джинном, засыпал красную тряпицу песком. Естественно, человек её не заметил, однако понял, что означает неожиданно утихший ветер.

Кризераст медленно последовал за «спасителем».

Хромой уже добежал до навеса и склонился над лежавшей на песке женщиной. Джинн остановился, поскольку обладал весьма тонким слухом и уловил слова Хромого, произнесённые шёпотом:

— Я очень спешил. О Миранди, подожди. Останься со мной, Миранди! Не уходи, мы уже почти на месте.

Кризераст Ужасный только сейчас смог разглядеть старуху. Лёгкая аура исчезающей магии окутала её тело. Она была без сознания и жить ей оставалось всего несколько дней. Золотой слиток лежал рядом с ней. Дикая магия — возможно, для какого-то древнего заклинания.

Как-то раз мужчина пожелал заполучить женщину, которая его не любила. Кризераст нашёл её и доставил по назначению, но не сделал ничего для того, чтобы скрыть от её семьи, куда она подевалась. А потом с удовольствием наблюдал, как родственники несчастной мстили обидчику. Люди чрезвычайно серьёзно относятся к своим страстям… Однако сейчас эта женщина не производила впечатления подходящего объекта для всепоглощающей страсти.

Хромой, по-видимому, считал, что Кризераст находится далеко и ничего не слышит. Он потёр руки и проговорил:

— Мы уже в конце пути. Бутылка оказалась на месте. И магия тоже. Заклинание сработало. Посмотри на меня, ты видишь? Всё получилось!

Миранди открыла глаза и слабо пошевелилась.

— Не обращай внимания на морщины. Я здоров! У меня ничего не болит. Вот, пощупай! — он положил руку женщины на свою левую ногу. — Второе заклинание… он повёл себя точно так, как мы и предполагали. Не думаю, что придётся… — Хромой поднял глаза и заговорил громче: — Кризераст, познакомься с Миранди.

Джинн приблизился.

— Твоя жена?

— Можно сказать и так. Вот третье желание: я хочу, чтобы Миранди снова была здорова. Ну, уж это слишком!

— Ты же знаешь, что мы терпеть не можем скуки. С твоей стороны невежливо настаивать на выполнении двух одинаковых желаний.

Хромой поднял с земли золотой слиток, повернулся к джинну спиной и двинулся вперёд.

— Я постараюсь соблюдать правила приличия, насколько это возможно, — сердито бросил он через плечо. — Должен напомнить, что ты держал меня под мышкой и нёс лицом вниз. Как мне следует к этому относиться — как к оскорблению или, может быть, как к дружеской шутке?

— И вот ещё одна шутка. Твоей… спутнице около ста лет. Здоровая женщина, достигшая такого возраста, уже давно была бы мертва.

— Ха-ха. Мёртвые не бывают здоровыми. Мне отлично известно, что ты в состоянии выполнить моё желание.

«Интересно, а вдруг он попытается воспользоваться золотом, чтобы меня подкупить? — подумал Кризераст. — Вот будет забавно».

— Кроме того, должен тебе заметить, что на самом деле ты меня вовсе и не спасал…

— Правда? А разве я не спас тебя от скуки? По-моему, ты с удовольствием играешь в игру «Загадай желание», — повернувшись, прокричал Хромой, который успел отойти от Кризераста шагов на двадцать.

По правде говоря, он уже находился в районе, где магия не действовала, а джинн тем временем всё пытался отыскать повод, чтобы не выполнять третье желание.

Сейчас Кризераст ничего не мог сделать человеку.

— Придётся признать, что ты меня победил. Однако я могу чуть-чуть испортить тебе удовольствие. Произнеси ещё хотя бы одно слово, и я убью твою женщину.

Хромой кивнул. Молча расстелил плащ, который достал из седельной сумки, и устроился поудобнее у подножия дюны.

Ни проклятий, ни мольбы, ни попыток подкупить джинна.

— Одно слово, — повторил Кризераст.

Хромой молчал, не делая никаких попыток вступить в спор. Это начинало надоедать.

— Ладно, говори.

— Больше всего мы боялись, что ты окажешься дураком. — В голосе Хромого не слышалось иронии.

— Ну?

— Думаю, нам повезло. Глупый ифрит может быть очень опасен.

Загадки, да и только! Кризераст превратился в чёрный дым и отплыл на юг, чувствуя себя униженным и побеждённым.

Однажды какой-то человек пожелал стать выше ростом. Кризераст удлинил его кости, оставив мышцы и связки прежними. А ещё как-то раз женщина захотела, чтобы он сделал её красавицей. Джинн выполнил просьбу — только подошёл к ней с точки зрения ифрита. Мужчины восхищались воздушной и какой-то немного абстрактной прелестью этой женщины, но никто никогда не искал с ней знакомства, впрочем, она и сама бежала мужчин.

Ещё ни одному человеку не удавалось одержать над Кризерастом верх! Да ещё так легко!

Чего ожидает волшебник? Кризераст в течение многих тысяч лет наблюдал за развитием человечества. Он видел, как колдуны лишили свой мир магической энергии, и, в конце концов, другие, лучшие, существа вымерли или изменились окончательно и бесповоротно. У джинна не было причин любить людей и уж тем более держать слово, данное тому, кого он считал ниже себя.

Бутылка звала… однако Кризераст поднялся в воздух. Высоко, ещё выше; три мили, десять. Неужели нигде нет следов его родни? Никого… А как насчёт мест, где ослепительно сияет магическая мана? Нет, не видно… Тут и там, повсюду, поселения мужчин и женщин, закутанных в какие-то одеяния, а рядом с ними отвратительные машины. Человек захватил мир!

И всё изменилось. Впрочем, не навсегда же. Кризераст Ужасный подождёт в своём убежище, пока кто-нибудь или что-нибудь не вытащит его на свет. А вдруг это будет ифрит? Своим ифриты никогда не лгут.

Да будет так! По крайней мере, не придётся признаваться в том, что он из злости убил женщину. Пусть её приятель наблюдает за тем, как она умирает, ей осталось всего несколько дней. Пусть ухаживает за своей подружкой, отдавая последние капли воды.

Вот бутылка. Так, а где…

Где пробка?

В пробке заключалась магия ифрита. Песок её не спрячет.

А золото — может! Дикая магия скроет волшебство, которым наделена пробка. Вот оно что, золотая шкатулка! Шкатулка — а вовсе не слиток!

В лагере ничего не изменилось. Женщина неподвижно лежала на песке и тяжело дышала.

Хромой сидел у соседней дюны. Он взял из седельных сумок всё необходимое и устроился вполне сносно. Золотая шкатулка сияла в лучах солнца у его ног.

— Хорошо, — проговорил Кризераст. — Ты можешь добраться до деревни Ксилошан, и я не в силах тебе помешать. Итак, победа за тобой.

— Зачем мне разговаривать с лжецом? — заявил Хромой. Ответ напрашивался сам собой.

— Ради своей женщины.

— И ты станешь торговаться с простым человеком?

— Мне нужна пробка. Но я могу сделать и другую.

— Неужели? Мне так и не удалось создать другую Миранди. — Хромой сел. — Мы боялись, что ты попытаешься сжульничать, когда дело дойдёт до третьего желания. Но того, что вообще откажешься его выполнить, не ожидали.

Придётся сделать новую пробку и бутылку, поскольку они тесно взаимосвязаны между собой. Кризераст в состоянии справиться с этой задачей, но только не здесь и не в пустыне, где мана чрезвычайно слаба. А может быть, подходящего места уже не существует вовсе?

— Отдай пробку, — потребовал он, — и я выполню твоё третье желание.

— Я тебе не верю.

— Хорошо, в таком случае, поверь вот чему: я в силах привести в порядок нервную систему твоей Миранди. По правде говоря… да.

Почистить капилляры, восстановить работу сердца. Больше крови начнёт поступать в мозг. Так, полный порядок.

Женщина пошевелилась, взмахнула рукой, задышала ровнее.

— Смотри, к ней вернулась чувствительность… — крикнул Кризераст.

— Хромой! — прошептала Миранди. Затем перекатилась на бок и застонала от боли. Увидев огромную человекоподобную фигуру прямо перед собой, женщина внимательно её изучила, а затем встала на колени и повернулась лицом к северу. — Хромой! Оставайся там, — с трудом выговорила Миранди. — Ты молодец!

Он её не слышал.

— Итак, к твоей подружке вернулась чувствительность, а кроме того, её мозг функционирует на все сто, — проревел Кризераст Ужасный. — Теперь твоя Миранди испытывает и осознаёт боль. А я уж позабочусь о том, чтобы страдания были сильными. Ну как, веришь мне?

— Давай посмотрим, поверишь ли мне ты, — ответил Хромой. — Я ни за что не отдам тебе пробку. Это должна сделать Миранди. Пусть она меня уговорит.

Уговорит? Как же быть… применить к женщине пытку? Мучить до тех пор, пока она не начнёт умолять его остановиться, пообещав выполнить всё, что он пожелает. Но, во-первых, это нарушение традиций игры… а во-вторых, Миранди придётся пойти и взять пробку… пойти туда, где не действует магия… дурак!

Кризераст съёжился, уменьшившись в размере до семи футов.

— Женщина, твой возлюбленный пожелал, чтобы ты снова стала здоровой, — сказал он. — Если я выполню его волю, ты дашь мне то, что он у меня забрал?

— Да, — ответила Миранди.

— И ещё: проведи со мной один день. — Оттянуть время. Подождать. Отложить ненадолго последнее мгновение. — Ты только расскажешь мне о мире, который стал для меня чужим. Она думала медленно, опасаясь подвоха.

— Хорошо, я согласна, если ты дашь мне воды и еду.

Кризераст согласился.

Миранди была намного старше своего приятеля. Кризераст давно уже понял, что когда-то она была могущественной волшебницей. Наверняка план использовать джинна для своих целей придумала именно она.

Он проиграл. Сил не хватало даже на злость. Эта парочка знала об опасности, которой подвергалась. Они рискнули. И как смело рискнули! Теперь Кризераст должен вести себя прилично и вежливо разговаривать с женщиной, чтобы она не нарушила своего обещания, когда окажется за пределами его досягаемости, там, где магия бессильна.

— Тогда расскажи мне, как вам почти удалось спустить Луну на Землю, — попросил он. — Только сначала я тебя вылечу. Предупреждаю, будет больно. И он принялся за работу.

Кости, суставы, сухожилия — он всё исправил. Восстановил функцию яичников, возродив их к жизни. Железы внутренней секреции, желудок… Кризераст работал до тех пор, пока Миранди не стала молодой — во всём, кроме внешности.

Хромой предусмотрительно не бросился на помощь своей подруге, которая корчилась на песке от боли.

Однако последнее слово останется за Кризерастом! …Солнце село. Кризераст развёл на песке костёр и устроил королевский пир. Хромой оставался на своём месте и жевал сушёное мясо. Его подруга не прикоснулась к вину. Миранди и Кризераст Ужасный приступили к трапезе, потом долго разговаривали, а Хромой издалека прислушивался к их беседе.

Кризераст поведал ей о том, как однажды лудильщик и его жена попросили у него драгоценных камней. Он дал им восемьдесят фунтов самоцветов. У них была одна лошадь и маленькая повозка. Любопытные односельчане примчались к тому месту, где видели окутанного туманой дымкой громадного ифрита, чётко вырисовывающегося на фоне неба.

Лудильщик и его жена побросали пригоршни драгоценных камней вдоль дороги и в чахлые кусты, а затем бежали целый день, прежде чем остановились, чтобы спрятать то, что им удалось унести. Прошло сорок лет, и их внуки стали богатыми купцами.

Миранди видела, как умер последний бог, история получилась очень печальной. Она рассказала Кризерасту о том, как изменился мир, в котором могущественные колдуны превратились в художников, ремесленников и музыкантов, а людям пришлось научиться самим ловить рыбу, потому что морской народ исчез навсегда. Она знала о сражениях без волшебных заклинаний и о победах, одержанных лишь силой оружия.

На какое-то мгновение Кризераста охватило неодолимое желание увидеть новый мир. Впрочем, если он осмелится отправиться в края, лишённые маны, то может просто исчезнуть.

Наконец Миранди заснула.

Они проговорили всё утро и весь день. Вечером женщина сложила навес, собрала одеяла и, закинув вещи на плечо, пересекла границу между двумя мирами. Больше Кризераст ничего сделать не мог. Вскоре Миранди вернулась, чтобы собрать еду и вино, оставшиеся после вчерашнего пиршества. И снова перешагнула черту, оставив волшебство за спиной.

А как же пробка? Кризераст ждал. Он не станет унижаться.

Миранди взяла золотую шкатулку Хромого и отнесла к границе волшебного мира. Переступит ли она опасную черту? Нет, хитрая парочка догадалась пометить место, где проходит граница. Миранди размахнулась и швырнула шкатулку на несколько футов вперёд.

Кризераст поднял её. Дикая магия обжигала руки. Не найдя крышки, он просто разорвал мягкий металл и достал пробку.

Так, он получил своё. А что поделывают наши голубки? В здоровых телах вот-вот проснётся здоровый… ха-ха… дух!

Кризераст поднялся в воздух и устремил на людей весёлый взгляд. Он видел, как Хромой и его спутница радостно устремились навстречу друг другу. Вот уже руки их готовы сомкнуться, и губы приоткрыться, и глаза… Но что это? Пылкие любовники разом остолбенели и отпрянули друг от друга. Древний старик и морщинистая старуха…

Кризераст Ужасный лениво зевнул, забрался в бутылку и закрыл за собой пробку.

Перевод: В. Гольдич, И. Оганесова

Из цикла «Берсеркер»

Падение капли слезы

Двумя милями выше плотный воздух планеты Гарвест разрядился до нормального земного давления. Небо было невероятно синего цвета, но этот необычный цвет всё-таки был синим, и никаким иным. Дышать пока ещё было нельзя, но в атмосфере присутствовал кислород — более десяти процентов. В видоискателе плывущей камеры эффектно смотрелась на фоне белых облаков одна из биологических фабрик. Камера показала огромный пульсирующий шар в форме перевёрнутой капли слезы, с верхушки которого срывались уносимые ветром зелёные пузыри. С чувством гордости любовался видом Хилари Гейдж.

Это вовсе не означало, что когда-нибудь ему захочется попасть на Гарвест. Разноцветные осадки портили мелкие водоёмы возле полюсов, что возникали из-за постоянных приливов и отливов. В зачаточной атмосфере плавало зелёное липкое вещество. Если оно опускалось слишком низко, то сгорало дотла. Планета была илистая и вязкая. Изменения происходили утомительно долго. Ошибки проявлялись через годы, а для их исправления требовались десятилетия.

Хилари Гейдж предпочитал внешнюю луну.

Когда-нибудь эта планета превратится в живой мир. Но даже тогда Хилари Гейдж не присоединится к колонистам. Хилари Гейдж был компьютерной программой.

Хилари Гейдж никогда бы не вызвался добровольцем для участия в проекте Гарвеста, если бы альтернативой не была смерть.

Смерть от старости.

Он был наслышан, что другие миры с подозрением относились к современным высокоразвитым компьютерам: они слишком походили на машины берсеркера. Только десятки тысяч миров были населены людьми. Со дня основания Чанниты берсеркеры для этого региона были не более, чем слухами. Хотя никто в действительности не сомневался в их существовании, но…

И всё-таки для определённых целей было необыкновенно удобно использовать именно компьютеры, а для осуществления некоторых проектов требовался искусственный интеллект.

Компьютер, конечно, не был истинным спасением. Хилари Гейдж давно должен был умереть. Возможно, его последние мысли были о бессмертной компьютерной программе.

Компьютер не был новым. Его программное обеспечение состояло ранее из двух отдельных личностей, которые затем изменили решение и попросили их стереть…

Гейдж мог это понять. В его файлах были заложены развлечения. Они всегда были на месте, когда он к ним обращался, начало и конец, как зримые воспоминания.

Игру в шахматы, немного поэзии можно было пережить, а как насчёт детективного романа, или игры в футбол?

Гейдж создал свои собственные развлечения.

За последние десять дней он ни разу не обращался к своей поэме. Его удивляла и радовала собственная выдержка. Возможно, теперь он сможет посмотреть на неё свежим взглядом…?

Вот и не правда. Вся работа промелькнула перед ним в одно мгновенье. Было впечатление, будто он закончил её читать всего долю секунды назад. То, что всегда было настоящим богатством Хилари — его безупречная память — становилось теперь помехой.

За последние годы поэма разрослась до размеров небольшого романа, но компьютерная память Гейджа могла воспринимать её сразу целиком. Эта поэма представляла собой историю его жизни, его единственный бросок в ворота бессмертия. Поэма отличалась единством и гармоничностью — по крайней мере, ритм и размер были совершенны, но присутствовала ли в ней динамика? Чтение поэмы от начала до конца оказалось неожиданно трудным для Гейджа занятием. Её следовало читать по строчкам, как это делали нормальные читатели, а не воспринимать всю целиком. Оценить течение…

«Ни один кастрат никогда не пел так чисто…» Хорошо, но не к месту. Он заменил строку на другую. Никакая процессорная программа в мире не могла быть настолько лёгкой! Изменённая эмфаза заставила его играть дальше… И это его описание взорванного берсеркерами мира Гармонии теперь приобрело новый импульс.

Дни и годы страха и гнева. Когда-то в юности он сражался с людьми. Чаннита должна была защищать свою сферу влияния. Где-то были союзники и где-то существовали берсеркеры, но он знал о них только понаслышке до того дня, пока не увидел Гармонию. Мятежники Свободной Геи хорошо сделали, что бежали на Гармонию, благодаря им он попал туда и увидел «работу» берсеркеров.

Завоевать мир так трудно, и так легко разрушить его! После этого он уже не мог воевать с людьми.

Его высшие начальники могли бы уволить его. Но вместо этого он пошёл на повышение, и его отправили исследовать оборонную систему Чанниты, направленную против берсеркеров.

Они, по-видимому, представляли, что это простая подготовка будущего проекта создания рабочих мест.

Для Гейджа это было всё равно, что проехаться туристом за счёт правительства. В последующие сорок лет он ни разу не видел живого… то есть активного берсеркера, но путешествуя в мирах, где берсеркеры были реальностью, а не слухом, он, похоже, знал о них слишком много. Они могли иметь любые размеры и формы. Здесь они носились во времени. Там они передвигались в образе и подобии человека, который внезапно ощетинивался ножами и ружьями. Машины можно было разрушить, но никогда нельзя было внушить им страх.

Но пришёл день, когда его подавил собственный страх. Гейдж потерял способность принимать решения… обо всём этом было написано здесь, в поэме. А удалось ли это передать? Он не чувствовал. Поэт во что бы то ни стало должен иметь железы внутренней секреции!

Он не был уверен, но побоялся вмешиваться дальше. Что касается формы, всё было отлично. Его поэзия, наверное, слишком механическая…

Может быть, он сумеет кому-то дать прочитать поэму?..

Этот шанс может наступить неожиданно быстро. Своим периферическим чутьём он уловил на фоне космического шелеста какие-то пульсации на микроволне 2,7 — электрошок от космического корабля, приближающегося со сверхсветовой скоростью со стороны Чанниты. Неожиданный ревизор из родного мира? Хилари записал в память изменённый фрагмент поэмы и сосредоточился на сигнале.

Слишком медленный! Слишком сильный! Слишком далёкий! Масса 10 в двенадцатой степени граммов — даже колоссальный источник питания едва удерживал объект в возбуждённом до сверхсветовой скорости состоянии в почти однообразном пространстве между звёздами. Он находился на расстоянии многих световых лет, и ему оставалось проползти своим изнуряющим черепашьим шагом ещё несколько дней пути; но уже он затмевал звезду Чанниты, и это испугало Гейджа.

Берсеркер.

Его сигнальный код можно было бы выразить как вспышку последовательности битов 100101101110, как пароль с элементами описания, но не как имя или звук.

100101101110 имел три идентичных мозга и рефлекс, позволяющий действовать при консенсусе двух из них. В битве он мог потерять один или два, но так и не почувствовать изменения. Столетие назад он был фабрикой, вспомогательным военным истребителем и комплексом машин для рудниковых работ на металлическом астероиде. Теперь эта тройка представляла единство. На следующей ремонтной станции три разных мозга должны были поместить в три отдельных корабля. То, что останется, должно было подвергнуться перепрограммированию, уничтожению или подключению к другой машине. Ещё он мог быть разобран на комплектующие с какой-то иной целью — всё равно в таком виде он уже не мог бы существовать. Названия этому состоянию нет.

Возможно, он дремал. Вселенная вокруг представлялась простой, но в ней иногда встречались энергетические течения — приходилось корректировать курс, чтобы до него доходили приказы. Приказ могла отдать жизнь или берсеркер.

Масса приближающейся звезды искривила пространство. Когда оно стало слишком изогнутым, 100101101110 пришёл в состояние сверхскоростного возбуждения. Его скорость упала до одной десятой скорости света, и 100101101110 продолжал торможение дальше. Теперь он не дремал.

С расстояния в миллионы километров жизнь представляется в виде зелёных, оранжевых или фиолетовых полос спектра. С расстояния в сотни километров можно уже уловить многочисленные разнообразные излучения, испускаемые пучками живых нервов. Но необходимость подходить так близко наступала очень редко. Гораздо проще оставаться где-нибудь возле звезды, в полной боевой готовности и искать в спектре кислородного мира полоску, соответствующую температуре жидкой воды. Кислород и означал жизнь.

Там.

Иногда жизнь защищала себя. До сих пор 100101101110 никогда не подвергался атакам. Но жизнь обладала разумом. Пока берсеркер осматривался, он оставался в состоянии боевой готовности номер один.

Голубая точка с булавочную головку имела ещё более крошечные луны: большую — на значительном расстоянии, и поменьше, которая находилась слишком близко, отчего приливы придали ей форму капли.

Размер большей луны был неподходящим даже для 100101101110. Меньшая, массой 4 на 10 в пятнадцатой степени граммов, будет как раз то, что надо. Берсеркер-крепость двинулся к ней, обострив восприятие до предела.

Хилари Гейдж не представлял, чего можно было ожидать.

Когда он был моложе, когда он был человеком, он построил для Чанниты оборонные сооружения, защищавшие от берсеркеров. За те четыреста тридцать лет, что Чаннита была колонией, берсеркеры ни разу не появились в её пределах. Хилари много путешествовал. Он видел разорённые миры и разрушенные обгоревшие берсеркеры; он собирал и изучал записи людей, которые сражались и победили машину-убийцу; записей проигравших у него не было.

Его заботил Гарвест. Он просил, чтобы мониторную станцию уничтожили. Не потому, что программа (в то время, Сингх) могла восстать. Гейдж боялся, что на Гарвест могут прийти берсеркеры, могут найти мониторную станцию, могут разобрать компьютер по частям и обнаружить, что эти части превосходят их собственные.

Над ним посмеялись. Когда Сингх подал прошение, чтобы его индивидуальность была уничтожена, Гейдж снова обратился со своей просьбой. На этот раз его опять загрузили бессмысленной надуманной работой: найти способ, как обезопасить ситуацию.

Он пытался. Он создал субпрограмму Реморы, но её следовало сделать универсальной! Удар обрушился раньше, чем была завершена программа, полностью удовлетворявшая Гейджа. Оружия на внешней луне не было никакого.

Берсеркер пришёл.

Зверь был ранен. Его корпус ужасающей толщины был пробит. Никаких тонкостей и загадок в этой толстостенной массе не было, её единственное назначение заключалось в том, чтобы сдерживать мощь атак. Тогда Гейдж спросил себя, не получил ли аппарат это повреждение на Чанните. Он бы узнал больше, если бы позволил себе воспользоваться радаром или лучом нейтрино, но ограничился пассивными инструментами, включая телескоп.

Двухсотлетний проект был завершён. Теперь берсеркер будет уничтожать все виды жизни, вплоть до микробов в воде и воздухе Гарвеста. Гейдж приготовился посмотреть, как будет умирать планета. Он попытался представить себе, что, когда всё будет готово, у крепости не останется ни оружия, ни энергии, и она превратится в лёгкую добычу для любого охотника, станет доступной военным кораблям людей… Но на мониторной станции луны не было никакого оружия. Поэтому Хилари Гейдж мог только записывать события для архивов Чанниты.

Существовали ли те архивы до сих пор? А может быть, эта штуковина уже побывала на Чанните? Узнать об этом не было никакой возможности.

Что сделал берсеркер, когда цель не ответила ему огнём? Два столетия назад Гарвест был безжизненной планетой с редеющей атмосферой, какой когда-то была сама Земля. Теперь жизнь брала своё. Для берсеркера этот шар разноцветной слизи и осадков был жизнью, то есть врагом. Он непременно нападёт. Но как?

Ему не нужно было привлекать внимание берсеркера к себе. Несомненно, машина чуяла жизнь… но Гейдж не был живым. Будет ли он уничтожать беспорядочно разбросанную технику? Гейдж не был спрятан, но он не использовал много энергии: солнечных пластин было достаточно, чтобы станция работала.

Берсеркер совершал посадку на Капле Слезы.

Шло время. Гейдж наблюдал. Теперь двигатели берсеркера изрыгали голубое пламя.

Берсеркер не расходовал горючее, его моторы питались за счёт энергии самого космоса. Но что он там пытался завершить?..

Потом Хилари понял умом и нутром почувствовал: берсеркер не расходовал свою собственную энергию. Он нашёл оружие в самой природе.

Фиолетовая звезда распустила веер вдоль орбиты Капли Слезы. Надёжно сидящий на астероиде берсеркер, чья масса всего в три тысячи раз была меньше массы спутника, развил усилие, в шестьдесят раз превышающее силу гравитации, тем самым замедляя движение Капли Слезы на 0,02 G в час.

Труд на целое столетие. Он должен рискнуть, сыграв — Гарвест против него самого… Полусформированный мир против компонентов для ремонта повреждённого берсеркера.

Прежде, чем записаться самому, он изучил записи предыдущих сообщений берсеркера. В компьютере уже содержались подобные сведения.

Тут были даны частоты и коды: ориентиры звёзд и миров, данные о запасах топлива, массы и энергии, описание степени поражения, опасные ситуации, очерёдности целей по степени важности, специальные термины для описания тайного вооружения, применяемого жизнью для самозащиты, код перевода на язык людей или союзников, упрощённый код для берсеркера с серьёзными повреждениями мозга.

Гейдж отбросил прочь своё оригинальное намерение. Он совершенно не мог выступить в роли берсеркера. Смешно, но он перестал бояться. Органов внутренней секреции у него уже не было, но человеку так свойственно испытывать страх… неужели и это тоже потеряно? Орбита Капли Слезы сужалась, затягиваясь, как аркан. Выступить, как кто-то ещё! Обдумать всё хорошенько. Ему нужен был не только голос. Пульс, дыхание: у него были соответствующие записи. Вицепрезидент Керли Барнес попрощалась с ним перед тысячью репортёров, когда Гейдж стал уже записью, и её речь находилась здесь, в его банках памяти. Жёсткая старая леди, Керли была слишком надменной, чтобы быть похожей на «good life», но он бы использовал свой собственный словарь… не забыть об этом. А как насчёт техника, который болтал с ним, пока проверял свои рефлексы? Анжело Карсон был старым заядлым курильщиком, которому было уже слишком поздно чистить лёгкие. Глубокие хрипы в них — как раз то, что сейчас нужно!

Он настроил свой мазер и, пока размышлял, прослушал хриплое дыхание. Что ещё? Может быть, картинка? Лучше обойтись без неё. Не забывать останавливаться, чтобы вздохнуть, когда говоришь. Сначала вдох, потом выдох.

«Это „good life“ говорит за лунную крепость. Лунная крепость имеет повреждения».

Веер света, исходящий от Капли Слезы, не шевельнулся, и ответ не пришёл.

Записи были старые, они были гораздо старше Гейджа-человека, гораздо старше Гейджа в его новом нынешнем состоянии. Другой интеллект, даже два разных интеллекта когда-то управляли этой компьютерной системой. Гольдштейн и Сингх были престарелыми людьми, почтенными гражданами, которые предпочли смерти такое существование. Хотя потом оба попросились быть стёртыми. Гейдж пробыл компьютером уже восемнадцать лет. Может быть, он использовал вышедший из употребления компьютерный язык?

Нет, это глупо. Никакой код не может быть для берсеркера устаревшим. Некоторые из них не бывают на ремонтных станциях столетиями. Им нужно как-то общаться… Была ли эта штуковина думающей? Конечно, повсюду были станции по обслуживанию берсеркеров, но многие из них продолжали участвовать в военных действиях до полного истощения или разрушения. Военные силы Чанниты никогда не отличались надёжностью. Попробуй снова. Только постарайся показаться как можно равнодушнее. Это — не мыльная опера. «Good lifе» — люди — приспешники берсеркеров — несомненно, научены подавлять свои эмоции. А, может быть, у него не очень хорошо получается их имитировать…

«Говорит „good life“. Крепость луны…» — очень красивая фраза получилась! — «крепость луны имеет повреждения. Все передающие устройства вышли из строя в сражении с… Альбионом».

Выдох. Вдох. — «Крепость луны хранит информацию, касающуюся оборонительных сооружений Альбиона».

Альбион был его сиюминутной импровизацией. Его воображение зацепилось за звезду жёлтого карлика с семейством из четырёх мёртвых планет, что находилась позади, если смотреть в сторону Чанниты. Берсеркер пришёл со стороны Чанниты и ни о чём не догадается.

Теперь задержать дыхание Анжелоку и продолжить: «Система жизнеобеспечения повреждена. „Good life“ умирает». Он хотел добавить: «Пожалуйста, ответь», — но передумал. «Good life» не стал бы просить, не так ли? И у Гейджа была гордость. Он снова повторил. «Я… (теперь сделать глотательное движение) — „Good life“ умирает. Крепость луны нема. Передающее оборудование вышло из строя, моторы не работают, система жизнеобеспечения пострадала. Странствующая крепость должна снять информацию непосредственно с компьютерной системы крепости луны».

Выдох — (только послушай этот свист, бедняга сукин сын, и впрямь умирает!) — вдох: «Если странствующую крепость интересует ещё и незаписанная информация, он должен захватить с собой кислород для „good life“.» Это, по мнению Гейджа, должно было дать нужное ощущение: просьба без выпрашивания.

В его приёмном устройстве послышалось: «Закончу миссию и жди рандеву».

Гейдж вскипел… и ответил: «Понятно». Для планеты Гарвест это означало смерть. Дьявол, это должно было сработать! Но у берсеркера приоритеты определены чётко, «good life» не может спорить.

Сумел ли Гейдж обдурить его? Если нет, значит, он ничего не знает о берсеркерах. Чаннита никогда его не увидит: Гейдж умрёт. Превратится в горстку пепла или распадётся на части.

Когда свет, испускаемый двигателями крепости, сошёл почти на нет, Капля Слезы, сияющая сама по себе, уже входила в атмосферу Гарвеста. Камеры вздрогнули от воздушной волны и начали выходить из строя одна за одной. Белая вспышка, запечатлённая последней из них, превратилась в фиолетовую черноту… вот и её не стало…

Крепость, гребнем вздымавшаяся на Капле Слезы, сделала резкий разворот и ушла по кривой в направлении к внешней луне, навстречу Гейджу. У берсеркера были мощнейшие двигатели. Он будет здесь уже через шесть часов, подумал Гейдж. Он начал имитировать тяжёлое прерывистое дыхание и стон: «Good life» умирает. Уже мёртв. Крепость луны сохранила информацию в памяти… жизнь сама себя защищает… место Альбион, координаты…

Установилась тишина.

Капля Слезы теперь находилась по другую сторону Гарвеста, но её сияние окутало планету кольцом белого пламени. Свечение ярко вспыхнуло и начало меркнуть. Гейдж видел, как ударная волна разорвала атмосферу в клочья. Кора планеты раскололась, и выступила лава; набежавшая океанская волна накрыла расселину. Почти сразу Гарвест превратился в белую жемчужину. Ещё до того, как завершится этот день, океаны Гарвеста станут водяным паром.

Берсеркер прислал сообщение: «Good life», отвечай или будешь наказан. Назови координаты Альбиона.

Но Гейдж уже оставил карьеру продажной шкуры. Берсеркер не обнаружит жизни на лунной базе. Бедняга «good life», преданный до последнего вздоха.

100101101110 имел своё собственное мнение о «good life». Опыт подсказывал, что «good life» всегда оставался верным себе: он часто поступал плохо, становился опасным. Но от него всегда при случае можно будет избавиться. Только не сейчас.

Техника и записи — это совершенно другое. Пока берсеркер приближался к луне, его телескопы изучали детали пойманной в ловушку машины. Телескопы разглядели груды лунной породы, насыпанные в виде купола. Сенсорные датчики проникли внутрь. Техника занимала почти всё пространство, что он мог видеть. Для системы жизнеобеспечения места было маловато — скорее ящик, а не комната, и немного воздуха в запасе, и трубопровод, чтобы робот или человек могли осуществлять ремонтные работы. Никаких признаков ходовой части не было, так же как и брошенных обломков. Гипотеза: один из этих кратеров и был местом катастрофы; калека спрятал свой мозг или что-то ещё из того, что сохранилось, в эту построенную органической жизнью установку.

Что-либо ценное из памяти «good life», если таковое и имелось, теперь было утрачено. Но, может быть, память «крепости луны» уцелела? Она должна содержать сведения о типе жизни в этом районе. А её информация о технологии защиты, применяемой здешней жизнью, могла оказаться просто бесценной.

Гипотеза: это западня. Не было никакой лунной крепости, только человеческий голос. Берсеркер приближался с опущенными щитами и включёнными двигателями. Чем ближе он подходил, тем быстрее мог увернуться и скрыться за горизонтом… но он не замечал ничего, что хоть отдалённо напоминало бы оружие. В любом случае берсеркеру не возбранялось уничтожить саму планету. На ней не было ничего, что могло бы ему угрожать. Тем не менее он оставался начеку.

На расстоянии ста километров он ещё не обнаружил никаких признаков жизни. Пятидесяти километров — тоже.

Берсеркер приземлился в районе кучи лунной породы, которую «good life» называл «крепостью луны». Машина не стала утруждать себя операцией по спасению. То, что уцелело от повреждённого берсеркера, ещё послужит здравствующему. Итак, нужно вытянуть кабель, найти мозг…

Что ж, он приземлился, а страха так и не было. Раньше Гейдж видел обломки, но никогда не видел целого и невредимого берсеркера. Гейдж не осмелился применить никакой лучевой сканер. Но он свободно мог использовать свои органы чувств, например, глаза. Он увидел выбирающийся из берсеркера транспортный аппарат, с кабелем направляющийся прямо к нему.

Это было похоже на сон. Ни страха, ни гнева. Ненависть — да, но как абстрактное чувство и абстрактная жажда мести… что, конечно, было нелепо, ведь чувство мести всегда казалось нелепым. Ненавидеть берсеркера было всё равно, что ненавидеть сломавшийся воздушный кондиционер.

Потом зонд проник в его мозг.

Образ мыслей был странным. Здесь они были острыми и основательными, здесь они были сложными и размытыми. Может, это был старый образец с устаревшей моделью данных? А, может быть, мозг был повреждён или модели спутаны? Сигнал сброса памяти; нужно посмотреть, что поддаётся восстановлению.

Гейдж почувствовал контакт, обратную связь, как свои собственные мысли. То, что последовало дальше, уже не подчинялось его контролю. Рефлекс приказал ему бороться! В его мозгу поднялся ужас и импульсы, совершенно запрещённые традицией, образованием — всем тем, что делает человека человеком.

Наверное, то, что с ним происходило, было похоже на изнасилование, но как мужчина мог это определить? Ему хотелось закричать. Но он запустил программу Реморы и понял, что она пошла. Внутри берсеркера он почувствовал реакцию берсеркера на Гейджа.

Он победно воскликнул: «Я лгал! Я — не „good life“!»

Я — …

Плазма на релятивистской скорости пронзила Гейджа. Связи были обрезаны, он стал глух и слеп. Следующий удар уничтожил его мозг, и Гейджа не стало.

Что-то случилось. Один из комплексов берсеркера заболел, он умирал… изменялся, становился уродливым. Берсеркер почувствовал в самом себе зло и отреагировал. Плазменная пушка, уничтожившая «крепость луны», развернулась и прицелилась в него самого. Нужно выстрелить в себя и уничтожить больной мозг, пока ещё не слишком поздно.

Но уже было поздно. Рефлекс сработал: три мозга консультировались перед принятием любого важного решения. Если один был поражён, точка зрения двух других брала верх.

Три мозга посоветовались, и орудие отвернулось.

Кто я? Хилари Гейдж. В течение жизни я сражался с берсеркерами; но тебе я оставлю жизнь. И выслушай, что я сделал с тобой. По правде говоря, я не ожидал, что у меня будут слушатели. Три дополнительные головы? Мы сами иногда применяем этот способ.

Я — не живое существо. Я — не «good life». Я — запись памяти и сознания Хилари Гейджа. Я руководил проектом. Формирования планеты, а ты сгубил его и ответишь за это.

У меня было ощущение, словно я клялся отомстить своему воздушному кондиционеру. Всё правильно: если мой кондиционер предал меня, почему бы и нет?

Шанс, что Гарвест привлечёт внимание берсеркера, существовал всегда. Моя запись была сделана вместе с программой, которую мы называем «программой Реморы». Я не был уверен, что она сработает с незнакомым типом оборудования. Но ты сам решил этот вопрос, потому что на протяжении тысячелетий берсеркеру приходилось приспосабливаться к изменениям и модификациям внешнего облика.

Я рад, что мне дали сознательный контроль над программой Реморы. Две из твоих голов теперь — это я. Третий мозг я оставил нетронутым. Ты будешь давать мне информацию для управления этой… грудой железа. Ты сейчас в плачевном состоянии, если я не ошибаюсь. Чаннита, должно быть, немного потрепала тебя. Ты ведь пришёл с Чанниты?

Бог проклял тебя! Тебе придётся пожалеть об этом. Ты сейчас едва в состоянии достичь ближайшей ремонтной базы берсеркера, а ведь мы могли бы попасть туда без проблем, правда? Где она?

Ага…

Прекрасно. В путь! Я собираюсь записать в твою память поэму. Я не хочу, чтобы она была утрачена. Нет, нет и нет — расслабься, машина смерти, и наслаждайся, пока я буду читать. Тебе она должна понравиться. Тебе нравится пролитая кровь? Я прожил кровавую жизнь…

Перевод: Т. Замилова, А. Московская, Е. Хотунцева

Из цикла «Уолкер и Кинен»

Лёд и зеркало[4]

Лёд хрустел у неё под ногами — оглушительно громко в неподвижном безмолвии. Резкое солнце Трина играло на гранях бесчисленных ледяных кристаллов, и всюду плясали радуги. Она была слишком измучена, чтобы по достоинству оценить представление… но, чёрт, это было красиво! Голубое небо, солнце, ослепляющее даже сквозь синие стёкла очков — удивительная и отчасти пугающая картина. Страшно подумать, сколько на самом деле нужно затрат, чтобы согреть этот мир.

Она поёжилась. Голод всё же настиг её. В первые ночи она так не мёрзла. И ещё одиночество. Она была единственным человеком на планете, окружённой врагами; от этого она чувствовала себя ребёнком, потерявшим дорогу к дому. Шею укололи иголочки льда: шарф и воротник парки никак не хотели прилегать плотно. Может, надо было остаться в скафандре?

Сверкающее солнце коснулось горизонта и скрылось.

Кимбер подняла голову к темнеющему небу. Скоро должен взойти корабль треев. Она прислонилась спиной к скале, торчащей из льда, и пристроила рюкзак между ногами. Пусть будет поближе. Из-за того, что в нём лежит, она может и умереть…

Интересно, будут ли треи удивлены? Её они уже удивили. Что же любопытного инопланетяне узнали о Кимбер Уолкер, чтобы выбрать её для миссии на Трине?

В кафетерии Института планетарной экологии и геологии яблоку было негде упасть. Студенты последнего курса толклись между столиками, сражались за кресла, плюхались друг другу на колени, когда свободных мест не было, и озабоченно рыскали в толпе, мешая тем, кто хотел спокойно поговорить. Кимбер и её друзья, Рик и Джулия, сидели как на иголках: выпускников больше тридцати человек, а планет, куда можно было получить назначение — только три. Кимбер боялась, что её оставят в институте помощником преподавателя или «прислугой за всё». Последний год был для неё тяжёлым; с третьего места она съехала в середину списка.

Студенты сдали анкеты и теперь мучались ожиданием. Услышать свой приговор можно было в любом месте университетского городка, но конкуренты предпочитали томиться в компании за чашечкой кофе.

Две из трёх поисковых партий могли взять по одному студенту; эти счастливцы попали бы в общество самых опытных изыскателей, которые работали на обитаемых планетах. Одна была сплошь покрыта водой; другую населяли существа, живущие в пустыне под толщей песка. Ещё двое выпускников должны представлять человечество в совместной экспедиции с треями, древнейшей звёздной расой. Треи собирались терраформировать, а потом заселить Трин, в настоящее время пустующую планету.

Среди цивилизаций, способных к межзвёздным путешествиям, была своя иерархия. Организация Объединённых Наций не раз пыталась купить, а секретные службы — выкрасть секрет эффекта смещения, но никто из инопланетян, посещающих Землю, не хотел даже говорить на эту тему. Люди могли только принимать участие в проектах других космических рас, имеющих в своём распоряжении межзвёздные корабли. Звездолёты треев тоже использовали эффект смещения; но, видно, над треями стояли какие-то незримые существа, которые и устанавливали межзвёздные законы.

Согласно этим законам, треи не могли просто взять и занять планету. В сделке с космической недвижимостью непременно требовалось заручиться поддержкой какой-нибудь незаинтересованной расы. Треи бросили монетку, и выбор пал на людей. Теперь они должны были назначить старшего инспектора и его помощника из числа дипломированных специалистов.

Произвести осмотр, потом передать планету треям. Не так уж и сложно, но — межзвёздное путешествие! Новый, неизведанный мир!

Скованная льдами планета полностью преобразится. На Земле треи разыгрывали из себя туристов: неизменные широкополые шляпы и на каждом глазу — по дымчатому стеклянному полушарию, которые они снимали, только когда спускались с экскурсией в земные пещеры. Треи мечтали о планете, похожей на Землю. Но каким образом они собираются её сотворить?

Впрочем, когда-нибудь и человечество будет на это способно.

Кимбер лелеяла надежду попасть на Трин в качестве помощника инспектора. Не слишком престижно, но это намного лучше, чем торчать на Земле. После шести лет учёбы ей не терпелось испытать себя в полевых условиях.

Кафетерий затих: начали объявлять результаты. Водная планета досталась Эрону Хантеру, уроженцу Гавайев. Он застонал. Эрон был непревзойдённый пловец и ныряльщик, но он, как многие, кто увлекается сёрфингом, не очень хорошо слышал и не мог определить направление на источник звука. Софонты — обитатели морских пучин, и Эрону придётся жить под водой… но Кимбер знала, что он не откажется от назначения.

Песчаные жители достались Венди Лиллиан, которая проявила во время учёбы поразительную способность к языкам. Эрик Кинен получил должность помощника в вожделенной экспедиции с треями, но даже не дал себе труда скрыть разочарование. Все шесть лет он был первым на курсе и теперь ожидал, что его назначат главным инспектором.

У Кимбер упало сердце. Она накрутила на палец прядь своих чёрных волос и скривилась от боли, когда волосы зацепились за колечко. Надеясь, что никто не заметит, как она расстроена, Кимбер встала, собираясь уходить…

И споткнулась от неожиданности, услышав своё имя.

— Уолкер Кимбер, Трин, главный инспектор.

Она с такой силой дёрнула прядку, что взвизгнула. Только когда Джулия с Риком принялись её поздравлять, Кимбер поняла, что это не сон.

Эрик бросил на неё тяжёлый взгляд.

Она ступит на поверхность нового мира! Эрик тоже полетит к звёздам, но высадиться на планету ему вряд ли удастся.

Он не из тех, кто способен достойно встретить такой удар судьбы. Они с Эриком враждовали почти все шесть лет, разругавшись ещё на первом курсе, а последний семестр она его почти не видела.

Неприятный момент; впрочем, сейчас ничто не могло омрачить её счастья. Всю ночь, забыв о сне, она просидела у окна, глядя на звёзды, пока они не исчезли с рассветом.

Пролетел месяц, заполненный приготовлениями, прощанием с друзьями и подготовкой плана исследований. Теперь они с Эриком виделись регулярно, но всегда в присутствии консультанта, доктора Дженис Ричардсон.

«Звёздный Топограф — II» — так назывался специальный модуль на шаттле, состоящий из каюты и грузового отсека. Шаттл был прикреплён к огромному серебристому цилиндру, на гладкой поверхности которого не оказалось ни дюз, ни входных люков, ни иллюминаторов, ни антенн или иных сенсорных устройств, — ничего. Челнок прилепился к его торцу, словно кот, вспрыгнувший на шляпную коробку. В кабинете доктора Ричардсон одна стена представляла собой дисплей, и комплекс корабль-шаттл высвечивался на нём две недели. Изображение можно было увеличить или даже смоделировать полёт комплекса до самого Трина.

Кимбер всё время казалось, что доктору Ричардсон немного неловко за «Звёздный Топограф».

— Людям запрещено входить на основной корабль. В контракте это оговаривается специально, так что нечего и думать об этом — сказала она. — Шаттл собирали не мы, а пилюльники. Корабль тоже построен ими. Но летать на нём нам разрешается.

— Подробнее, пожалуйста, — возник Эрик.

Пока она объясняла, он переспрашивал, спорил, обсуждал, возмущался. В присутствии Дженис Эрик становился разговорчив необычайно. Но ни разу не обратился непосредственно к Кимбер.

— А связь? Свои выводы мы сообщим прямо на Трей?

— Ни в коем случае! Закончив, вы просто отправите заключение. Верификационная линия связи, ВЛ, смонтирована между люками и соединена с кораблём. Вы столкнётесь с невероятным обилием всяких датчиков; гнёзда для них мы маркировали. Меня предупредили, что нет лимита на объём хранимой или запрашиваемой информации, так что записывайте всё, что вам покажется интересным, на любой частоте. Не стесняйтесь делать примечания, предположения и выражать недовольство. Ваша задача — хранение, систематизация и анализ данных и образцов, которые Кимбер соберёт на планете. ВЛ даёт вам доступ к самым разнообразным библиотекам и возможность мгновенно получить нужные сведения. Но вам, Эрик, запрещено посылать любые сообщения, вы можете только запрашивать библиотеки.

Эрик отвёл взгляд. Его тёмные глаза бесцельно уставились в точку, где соединялись две стойки. Кимбер смотрела на его напряжённую спину, а доктор Ричардсон как ни в чём не бывало продолжала:

— Кимбер, именно вы — главный инспектор. Можете советоваться с Эриком, но помните, что решение принимать вам. Только вы можете отправить результат ваших исследований по каналу связи, но лишь один раз. Посылайте все данные, которые могут иметь отношение к делу, и свой приговор: начинать процесс или не начинать. Если ответа не будет, то единственное, что вам останется — это ещё раз отправить то же самое сообщение. — Она выразительно поглядела на них. — Или стандартный низкоуровневый сигнал SOS.

— Не любят, чтобы к ним приставали? — полюбопытствовал Эрик. Дженис пожала плечами.

— Информационный поток через галактику, триллионы, если не больше, желающих посплетничать, обменяться слухами и рецептами… У вас есть регулярный доступ низкого уровня к библиотекам и возможность сообщить треям всё, что вы пожелаете, но любой иной обмен информацией, даже с нами, запрещён. Код однократного доступа позволяет вам послать сообщение о результатах исследования. Куда именно оно попадёт и каким образом, мы не знаем. Пилюльники — вы их, наверное, видели? — построили корабль, ВЛ и сделали ещё много разных устройств. Нам представляется, что они работают на некую иную цивилизацию, достигшую уровня сферы Дайсона.[5] Впрочем, это не моя область.

Пилюльники, жукообразные существа, похожие на облатку — в два с половиной фута длиной и снабжённую бесчисленным количеством лапок, — никогда не встречались поодиночке. Они были покрыты прочной серебристой бронёй, которая смыкалась намертво, когда они сворачивались в шар. Очутившись в вакууме, пилюльник мог запечатать себя в эту непроницаемую оболочку и дождаться спасения. Кимбер своими глазами видела, как это происходит: мгновенно и с оглушительным треском.

Пока доктор Ричардсон учила Эрика управлять звездолётом, он только раз глянул в сторону Кимбер. Мол, а тебе хоть что-нибудь понятно? И по-прежнему не заговаривал с ней. После инструктажа Эрик ежедневно, едва доктор Ричардсон покидала кабинет, усаживался за тренажёр. Если Кимбер выражала желание «полетать», он уступал ей кресло пилота, но сам куда-нибудь уходил.

За день до отлёта всё изменилось. Он стал таким въедливым, когда дело касалось припасов и снаряжения, что Кимбер пришлось напомнить ему о том, кто из них главный. Эрик не уступил: В результате доктор Ричардсон поднялась на борт и прочла лекцию о субординации и уважении к командиру.

«Звёздный Топограф — II» не был собственностью станции «Свобода». Пилюльники как бы сдали его в аренду вместе с основным кораблём и имели право востребовать назад, уведомив о своём желании за десять месяцев. А без этого модуля шаттл превращался в кусок железа.

Но Кимбер научилась пилотировать корабль на тренажёре, а Эрик «летал» ещё лучше. Пусть политиканы беспокоятся о контрактах с внеземными цивилизациями, образ мыслей которых не понимают — Кимбер были нужны только звёзды и космос.

Они больше не думали о гравитационных полях, пересекающихся орбитах и сложных манёврах. Эти дни миновали. Эрик просто нацелил корабль прочь от Солнца и полетел. Величайший момент в жизни Кимбер — и Эрика тоже — прошёл в суете всяких формальностей и полном молчании.

Утром второго дня они сидели в кабине управления. Корабль шёл с небольшим ускорением, и сила тяжести была вдвое ниже земной. Кимбер любовалась величественным зрелищем двух полумесяцев, плывущих среди россыпи звёзд. Эрик лично сварил кофе — сложная процедура, потому что кофеварка была сконструирована для почти нулевой гравитации — и принёс Кимбер чашку.

— Капитан?

— Я думала, что буду на твоём месте, — сказала Кимбер.

— Знаю. Я тоже так думал. И что же ты сделала такого, чтобы, они тебя выбрали?

— Сам знаешь. Конечно, он знал. Ничего.

— Дженис считает, что и я вполне мог бы справиться. Но вчера она напомнила мне, что треи — не люди. У них совсем иной взгляд на то, какими качествами должен обладать командир.

— Или команда, — Кимбер задумалась, подбирая слова. — Сейчас между нами всё не так, как было во время учёбы. А ведь как я тебя ненавидела, когда год назад ты бросил Джули! Она была просто убита…

— Она притворялась…

— Или меня, ещё раньше.

— Я тебя не…

— Ладно, оставим это. Пусть я не рассчитывала стать командиром, но я им стала. На моём месте, Эрик, ты из кожи бы лез, доказывая, на что способен. У нас есть шанс создать себе имя. Получить известность. И я намерена им воспользоваться.

— Тут я целиком с тобой согласен, капитан… Но кое-что мне по-прежнему не нравится.

— То, что меня назначили командиром?

— И это тоже.

— Ну, а я пока на седьмом небе от счастья, — она присела за маленький столик и начала осторожно прихлёбывать горячий кофе: со стороны Эрика это была невиданная любезность. — А теперь давай посмотрим, не изменился ли список дел на сегодня, пока мы болтали.

Девять дней «Звёздный Топограф» набирал нужную скорость. Большого внимания корабль не требовал. Помещения были просторными, и практиканты за многие годы добавили немало удобств.

Эрик и Кимбер забавлялись с инопланетным телескопом, учились им пользоваться и рассматривали в него сначала пояс астероидов, а потом — Сатурн и Ио. Им даже удалось разглядеть крошечную базу на Титане. Зрелище было необыкновенное.

Верификационная линия занимала почти всё пространство между двумя люками в нижнем отсеке шаттла и представляла собой почти правильный куб с большим отверстием в центре, диаметром полметра. Грани куба были покрыты ажурной резьбой. Одни её элементы служили гнёздами для подключения камер и датчиков, другие — кнопками, вызывающими на экран тот или иной вид виртуальной клавиатуры, а некоторые, возможно, были просто узором.

Над центральным отверстием красовался витой символ, означающий НЕ ТРОГАТЬ. Этот символ, напоминающий корректорский значок удаления, похоже, был в ходу у всех звёздных рас. Из-за какой-то оптической иллюзии при взгляде на отверстие создавалось впечатление, что оно глубже, чем позволяют размеры шаттла. Доктор Ричардсон, непонятно почему, называла эту дыру «резонансной впадиной».

«Безусловно, её пытались исследовать, — говорила она. — Но как именно и с каким результатом, мне неизвестно. Не советую вам совать в неё руки».

Эрик, как одержимый, играл с BЛ. Кимбер уже доводилось видеть его в таком состоянии. На первом курсе из-за компьютерных игр он даже ненадолго съехал с первого места, и ей пришлось с ним серьёзно поговорить. Но теперь ставка была куда выше. Когда Эрик находил в себе силы оторваться от ВЛ, на его место усаживалась Кимбер. Линия давала доступ к огромному количеству «библиотек», из которых только одна была земной — информационный центр Смитсоновского института в Вашингтоне. Остальные кружились вокруг неведомых звёзд. Кимбер обнаружила кучу ошибок в переводе, неверных ссылок и адресов, а когда наконец добилась чего-то, оказалось, что в этом море информации проще утонуть, чем выудить из него что-то полезное. Как Эрик с этим справляется?

Зато она выяснила, что с помощью ВЛ можно связаться с кораблём треев под названием «Фембрлиш», и теперь частенько обменивалась шутками с Альтаредом. Альтаред, помощник посла в Организации Объединённых Наций, приезжал в институт, чтобы отобрать команду на Трин; но «Фембрлиш» никогда не приближался к Солнечной системе. Он должен был встречать их у Трина. А до Трина было ещё много световых лет.

Альтаред снабдил её кодом для доступа к информационной базе на своей родной планете. Эрик через плечо Кимбер смотрел, как она пытается разобраться в принципе её организации. Это было убийственно трудно. Предки треев жили в пещерах и со временем научились превращать их в сеть лабиринтов размером с небольшой город. Безусловно, это не могло не отразиться на образе их мышления. Они обожали подземные «муравейники» на Марсе и сами вызвались помогать марсианской колонии. Трин они собирались переделать в соответствии со своими вкусами. Это был их первый межзвёздный проект.

К сожалению, не было никакой возможности проверить, позволяет ли ВЛ связаться непосредственно с Повелителем… или с расой Повелителей, Советом Миров, программой искусственного интеллекта — одним словом, с источником тех законов, которым обязаны повиноваться даже самые развитые цивилизации. Кимбер попробовала — и отказалась от дальнейших попыток. Такое чувство, что пытаешься лбом пробить стену…

На орбите Урана, но на большом расстоянии от самой планеты, Эрик приготовился произвести эффект смещения. Кимбер попросила его подождать, чтобы она успела поговорить с Альтаредом, но как раз на середине их разговора Эрик сделал свой ход. Звёзды вокруг корабля закружились и тут же исчезли, но экран с Альтаредом — и сам Альтаред — даже не мигнул.

Затаив дыхание, Кимбер ждала, когда звёзды вернутся. И звёзды возникли — миллиард белых точек, рассеянных за иллюминаторами шаттла. Одна была ярче других. Тринстар, солнце Трина.

— Готов продать себя в вечное рабство, лишь бы узнать, как эта штука работает, — пробормотал Эрик.

Теперь оставалось лишь войти в систему и, сбросив скорость на отрицательной тяге, лечь в дрейф чуть выше плоскости эклиптики. Тринстар был окружён плотным поясом астероидов; этот пояс представлял опасность для навигации, зато был незаменим в качестве источника сырья и, возможно, мог упростить процесс терраформирования.

Белая точка в пространстве — замороженная планета — постепенно превращалась в белую жемчужину. «Звёздный Топограф» лёг на орбиту, прежде чем на экранах начала проявляться топография поверхности Трина. Возвышения и углубления — рельеф не менее ярко выраженный, чем земной — под ледяной коркой выглядели чередованием светлых и тёмных теней. Вершины гор, прорвавшиеся сквозь ледяные водовороты, казались россыпью чёрного жемчуга на белой скатерти. Чуть сбоку, в зоне дифракции, притулилось разрисованное красными и чёрными полосами пасхальное яичко с отверстиями причудливой формы в «скорлупе». «Фембрлиш». Дрейфуя, он постепенно уходил за край планеты.

С невесомостью Кимбер справилась быстро: главное — правильно воспринимать вещи. «Я не падаю, — сказала она себе. — Я плыву». Паря у иллюминатора, она смотрела на Трин, словно богиня, озирающая свой мир. Она любовалась Трином не меньше пятнадцати минут и только потом сообразила, что нужно достать из кармана электронный секретарь и записать свои впечатления.

Эрик поплыл вперёд. Кимбер не стала его останавливать, даже не окликнула. Его подчёркнутые старания сохранить дистанцию уже успели ей надоесть.

Корабль треев начал дрейфовать в обратном направлении… Ну конечно! Эрик согласовал курс. Серебристый цилиндр выплыл из тёмно-красного ореола и, покрутившись, приник к воздушному шлюзу шаттла.

Инструкция предписывала, чтобы один из них оставался на борту. Кимбер поплыла к шлюзу, а Эрик с обиженным видом остался на шаттле.

Попав на корабль треев, она пошла по лабиринту извилистых коридоров шириной не более полутора метров: если бы Кимбер развела руки, то коснулась бы стен. Золотистая полоска на полу отмечала фарватер — зону искусственной гравитации. Сойдя с неё, Кимбер тут же взлетела бы. Мимо проплывали треи; казалось, они не замечают гостьи, но никто ни разу её не задел. На треях были скафандры — не для работы в вакууме, а просто защитные. Конечности инопланетян сгибались в суставах под непривычным углом; за исключением этого треи выглядели почти как люди. Она встретила не меньше десятка членов экипажа, прежде чем коридор внезапно расширился.

Обзорная палуба «Фембрлиша» была настолько огромна, что «Звёздный Топограф — II» поместился бы там целиком, и ещё осталось бы место. Следуя за золотистой полосой, Кимбер обошла палубу и кивнула, приветствуя трея, с которым уже была знакома.

Молочно-белое лицо Альтареда было полупрозрачным и словно подсвеченным изнутри. По венам, пульсирующим прямо под кожей, бежала голубая жидкость; ближе ко рту она становилась темнее. Глубоко посаженные миндалевидные глаза были расположены по бокам головы. Альтаред тоже кивнул в знак приветствия, потом повернул голову и долго рассматривал Кимбер правым глазом. Затем шагнул вперёд, одной рукой взял её за руку, другой обнял за талию, повернулся и подпрыгнул.

У него были большие ладони, но пальцы — длинные и хрупкие. Кимбер невольно подумала о тарантуле, но невесомость отвлекала её от этой мысли. Она вздрогнула от неожиданности и не сразу смогла напомнить себе, что это полёт, а не падение.

Альтаред, казалось, не заметил её состояния. Вместе с Кимбер он подплыл к иллюминатору и негромко — так, что был слышен только голос переводчика у него на горле — проговорил:

— Когда-то эта планета была зелёной. Мы хотим вернуть ей прежний облик.

— Каким образом?

— Через миллион лет она согрелась бы и сама. Но мы ждать не станем. На окружности в сто тысяч кликов мы разместим зеркала, чтобы ловить солнечные лучи и направлять на поверхность Трина. Мы будем лить на планету жару, пока льды не растают. Даже при нашей нелюбви к холоду мы полагаем, что сможем жить возле экватора уже через сто лет. Основная часть суши сосредоточена там. Мы начнём сразу, как только получим ваш положительный отзыв, — он сделал жест, и на фоне реальной планеты в иллюминаторе перед ними возникла голограмма Трина. Изображение неторопливо вращалось, и Кимбер видела, как отступают льды — сначала медленно, потом всё быстрее, и наконец между полярными шапками начинают вырисовываться океаны и континенты. — Вот наш пункт назначения, Кимбер. Ваши исследования дадут нам возможность отправиться в путь. Базовый лагерь уже подготовлен. Ожидая вас, мы составили карты.

— Моя планета тоже покрывалась льдом, — сказала Кимбер. — Дважды.

— На заре эволюции, я полагаю, — Альтареду это явно было неинтересно.

Голографический глобус продолжал неторопливо вращаться. Линии горных хребтов, два континента, один поменьше, другой покрупнее и оба вблизи экватора, белые глыбы на полюсах.

Внезапно её словно ударило. На тренировках Кимбер сама выбирала место для лагеря. Она невольно скривилась.

— Куда вы нас определили?

Она не видела движения Альтареда, но весь глобус заняла область к северу от экватора. Две красные точки на белом безжизненном фоне превратились в два приземистых купола, разрисованные красными и чёрными полосами, такими же, как на корпусе «Фембрлиша». От них неуклюже разбегались дорожки, белые на белом. Кимбер моргнула.

— Альтаред! Вы разместили базовый лагерь над океаном?

— Да, в своё время здесь будет океан. В этом месте было легче сделать посадочную площадку.

— И что, по-вашему, мы там сможем исследовать?

— Неподалёку есть острова, да и слой льда не такой уж мощный… Нет? Тогда выберите место. Мы перенесём лагерь.

Вдоль экватора пролегли тёмные тени. Две большие континентальные массы, разделённые узким проливом, на севере достигали пятнадцатой широты, а на юге — двадцатой. Третье пятно, гораздо меньше размером, лежало западнее, но тоже вблизи экватора. Дальше на север — горстка островов. Треи дадут им свои названия, но пока имена им придумывала Кимбер. Например, Клякса. Материк был размером с Азию, а то и больше. Второй материк потоки магмы растянули, словно ириску, изогнули и превратили в некое подобие значка интеграла. Чёрная цепочка горных вершин повторяла его изгиб. Пусть будет Интегра. Тень, не похожую ни на что в особенности, она окрестила Исландией. Чёрт с ним, потом можно будет придумать что-нибудь пооригинальнее.

Кимбер почти наугад ткнула пальцем чуть ниже чёрной цепочки вершин — спинного хребта Интегры.

— Здесь.

— Солнечный свет, отражённый от такой необъятной поверхности льда, может повредить зрению. Кроме того, из атмосферы многие составляющие выморозились. Солнечный свет практически ничем не ослаблен.

Кимбер взглянула на Альтареда. Его профиль был абсолютно невыразителен. Говорят, что человеческая мимика способна заменить речь; вероятно, для других разумных существ это не так.

— Я взяла с собой специальные очки, — сказала Кимбер.

— Чтобы перенести лагерь, необходимо около тридцати часов. Следуйте на свой корабль.

— Ты уже вернулась?

Кимбер показалось, что она оправдывается: — Они разместили лагерь посреди океана!

— Поподробнее.

— И что я буду там исследовать?

— М-м-м.

— Словом, они переносят лагерь.

— Куда? — судя по требовательному тону, Эрик опять забыл, кто из них главный. — А… вижу. Похоже на горы… Это ты выбрала место?

— А что?

— Я бы разбил лагерь… здесь, — он показал на схематичное светлое Y, почти неразличимое на белом фоне. — Вероятно, когда-то здесь сливались две реки… Но выбирала ты.

— Эрик, я сказала Альтареду, что Землю дважды покрывали льды. Ведь ты рассказывал мне об этом? Давным-давно? От полюса до полюса, через экватор — это твои собственные слова.

Он усмехнулся.

— Я думал, в то, время ты уже перестала меня слушать.

— Это не так. Просто у меня появились свои интересы.

— Это уж точно… Капитан, как расположены континенты? Прямо на экваторе?

— Да.

— Всем известно, что сейчас состояние Земли стабильное. Ледниковые периоды были и миновали — но если бы Земля однажды покрылась льдом вся, полностью, то альбедо, коэффициент отражения земной поверхности, взлетел бы до ста процентов. Земля по-прежнему получала бы солнечный свет, но лёд отражал бы его назад в космос. И планета замёрзла бы навсегда.

— Угу.

— Мы это знали так же, как в своё время были уверены, что материки неподвижны. Потом кое-кто из геологов обнаружил свидетельства того, что Земля всё-таки замерзала. Дважды. Это запечатлено в камнях — но подобное открытие противоречит здравому смыслу. Если Земля дважды в своей истории превращалась в сверкающую ледяную жемчужину, как же она сумела оттаять?

Кимбер задумалась.

— Вспышка на солнце. Или гигантский метеорит.

— Два раза?.. Ну хорошо, подумай вот о чём. Ты знаешь, что углекислый газ — обязательный компонент любой оранжереи?

— Так же, как и водяной пар. Эрик махнул рукой.

— Во время оледенения водяной пар вымерзает. При образовании известняковых пород двуокись углерода поглощается камнем. Но если ты покрываешь материки льдом, то покрываешь им и все камни. Процесс образования известняка прекращается, содержание углекислоты в атмосфере начинает расти, а это влечёт за собой парниковый эффект и конец оледенения.

— О… О! А если все континенты сосредоточены на экваторе?

— Да! Конечно же! — Неужели так удивительно, что она способна это понять? — На Земле в то время был единый материк, почти как на Трине, но здесь образование известняка начало замедляться в последний момент, когда льды дошли до экватора. Вопрос: как треи собираются растопить льды?

— Солнцем, — сказала она. — Зеркала вокруг планеты. Сто тысяч кликов зеркал, так говорил Альтаред.

— Это же тридцать миллиардов квадратных километров! Она лишь пожала плечами.

«Орёл» — посадочная капсула, тоже сделанная пилюльниками — напоминал хоккейную шайбу с маленькой каютой внутри и прикреплёнными снаружи грузовыми отсеками. «Звёздный Топограф» привёз его в грузовом отсеке. Из четырёх кресел, имевшихся в каюте, одно предназначалось для треев. Два из оставшихся трёх оказались опущены.

Альтаред был в скафандре полной защиты системы EVA. В нём он напоминал связку воздушных шариков и занимал очень много места. Кимбер тоже надела скафандр — лунный.

Альтаред показал рукой на базовый лагерь — два больших купола, доставленные сюда с помощью мощных подъёмников. Когда «Орёл» подлетел ближе, Кимбер разглядела рядом с куполами четыре большие неповоротливые машины — индивидуальные транспортные средства, называемые скиддерами. Отражатели, отмечающие границы лагеря, с высоты казались мощными прожекторами. Перед тем как выйти из капсулы, Альтаред затемнил лицевую пластину шлема, а Кимбер опустила фильтр.

Ну что же, начнём. Она почувствовала на шее струйку пота. В соответствии со строгой доктриной биогеологических изысканий,

Кимбер являлась независимым представителем незаинтересованной стороны. Но треи были могущественной галактической цивилизацией, и она чувствовала себя ребёнком, который боится огорчить взрослых. С другой стороны, люди в подобных делах действительно сущие дети.

К счастью, всё, что от неё требовалось, это доказать, что на Трине нет разумных существ, и что Трин, в принципе, пригоден для заселения. Не такое уж сложное дело. Треи уже проделали всю предварительную работу. Она ознакомится с их примечаниями, проведёт собственное обследование, и институт удовлетворит заявку треев. Кимбер и Эрик прекрасно справятся с этой работой, чем заложат хорошую основу для будущей карьеры.

Из-за биологических особенностей треям требовалась хорошая защита от постоянного холода. Альтаред проработал с Кимбер три дни, но она видела, как он мучается. Он научил её читать карты треев и управлять скиддером. Она с нетерпением ждала каждого нового дня, даже несмотря на то, что по-прежнему чувствовала себя ребёнком по сравнению с величественными и мудрыми треями. Альтаред помог свести воедино свои и её данные о холодном сухом климате Трина и свирепых бурях, нередких на этой планете. Он составил карты эхолокации льда вокруг лагеря и охотно обсуждал с ней детали процесса терраформации, который задумали треи. В свою очередь, он задавал многочисленные вопросы о Земле и её обитателях, хотя и так уже знал немало об истории человечества.

По вечерам Кимбер валилась на кровать слишком усталая, чтобы раздеться. На четвёртый день она набралась храбрости объявить, что теперь будет работать сама.

Альтаред вежливо устранился, и Кимбер наконец почувствовала приятное волнение в предвкушении начала работы. Эрик постоянно находился на связи, и, по существу, они трудились бок о бок, пусть и не в физическом смысле. Кимбер надеялась, что это улучшит их рабочие отношения.

На пятое утро она вышла из купола без скафандра.

Мороз был нешуточный. Кимбер экипировалась, словно для лыжной прогулки в Неваде или Вермонте: два свитера, двое щтанов, парка, лыжная маска, меховая шапка, синие очки под козырьком и лыжи для кросса по пересечённой местности. Ей было интересно, сумеет ли она выудить из запахов Трина какую-нибудь информацию, но в воздухе не пахло ничем, кроме холода. Зато теперь она могла двигаться свободнее, могла перекусить на ходу… И кроме того, теперь Кимбер не чувствовала себя такой чужой на этой планете.

Две недели Кимбер ходила по картам треев. Сотни цифр — показания датчиков и результаты проб — сновали между скиддером и кораблём, от которого она не отъезжала за пределы прямой видимости, между полевыми приборами и стационарными, на «Звёздном Топографе». Эрик обрабатывал их и отправлял в ВЛ.

На скальных обнажениях Кимбер нашла окаменелые останки мёртвых растений. Треи уже собрали обширную коллекцию таких окаменелостей; но некоторые из разновидностей не упоминались в их отчётах. Кимбер дала им названия. Теперь они принадлежали ей.

Она путешествовала в одиночку, если не считать связи с Эриком. С орбиты её, наверное, было отлично видно: яркая оранжевая парка на фоне ослепительной белизны. С Альтаредом они встречались лишь изредка й только в базовом лагере.

Кимбер отправила окаменелости Эрику, но он не спешил высказывать своё мнение по поводу её находок. Они выходили на связь ежедневно, но сеансы были короткими, если только не нужно было откалибровать приборы.

Кимбер вспомнила время, когда они с Эриком жили вместе. Тогда у них были одинаковые увлечения. Они разговаривали… Вообще-то, говорил он, а она слушала и училась. А потом началась специализация. Эрик по-прежнему рассуждал о том, что было ему интересно, но она уже не могла позволить себе отвлекаться. В конце концов она так ему и сказала. И он вообще перестал с ней общаться.

Но теперь Эрик снова разговорился, и запас, который он накопил за эти годы, выплеснулся наружу. Считается, что заставить парня заткнуться — легче лёгкого. Чёрт побери.

Всё же она попыталась:

— Бури тут просто ужасные. Это, наверное, потому, что для ветра здесь нет барьеров, один плоский лёд по всей планете.

— М-м-м.

— Двуокись углерода. Ты обратил внимание? Три процента.

— Да. Странно. А каков разброс?

— Не больше процента. Бури хорошо перемешивают атмосферу. Все континенты под тоннами льда, верно? Известняк не образуется. Где же весь углекислый газ?

— Слушай, ты не можешь полдня обойтись без меня? Я хочу поменять орбиту и пройти над полюсами — проверить, может, СО2 вымораживается.

— Валяй.

На следующее утро Кимбер решила забраться подальше. Альтаред дал ей понять, что желательно оставаться в пределах отмеченной рефлекторами зоны, и до сих пор она так и делала, ко на карте локации оказалась большая область, где ветер вроде был тише, у Кимбер появился свой план исследований, и к тому же юридически она имела право осматривать любую точку планеты.

Она оставила приблизительную схему своего маршрута в компьютере лагеря и со спокойной душой уехала.

Кимбер направила скиддер в сектор, который, находился между горной грядой и предполагаемым океаном; на карте он был обозначен жёлтым, как тундра. Её расчёт таков: встретить подходящее обнажение геологических пластов и, быть может, подолбить вечную мерзлоту в поисках свидетельств того, что когда-то климат в этом районе был тёплым. Целый час она ехала по голому и плоскому ледяному полю. Через два часа Кимбер удалилась от лагеря на вдвое большее расстояние, чем намеревалась.

Въехав на вершину невысокого холма, она вдруг почувствовала, что начинает соскальзывать. Ломая острые иглы льда, с вкраплениями горных пород, скиддер всё быстрее и быстрее обрушивался в пропасть. По пути он дважды разбил своим весом тонкие ледяные стены: вода замёрзла сверкающими листами, словно водопад, застигнутый внезапно вернувшейся зимой. По кривым расщелинам Кимбер сползла в узкую ледяную долину.

Её ошибки здесь не было: на карте область с этими координатами обозначалась как тундра. Странно… Впрочем, наиболее подробно треи картографировали совсем другой район — там, где был первый лагерь.

Кимбер позвала:

— Эрик?

— Ага, я вернулся. Ты где?.. Слушай, ты только что опустилась на триста метров!

— Я в каком-то каньоне. Его нет на карте, хотя он очень глубокий. И отличается от других: здесь больше камня и меньше льда.

— Рад, что ты цела. Знаешь, на полюсах слишком тепло, чтобы углекислый газ мог замёрзнуть. Не могу представить себе, куда он девается.

— Ладно. Потом. Просмотри, пожалуйста, область к югу и к востоку от меня.

— Oui, mon Capitairie![6]

Кимбер послала Эрику несколько фотоснимков, чтобы он оценил нагую красоту каньона, потом завела двигатель и пустила скиддер вперёд. Сцепление с поверхностью было хорошим, и она могла без помех любоваться пейзажем. Из склонов каньона, закованных в лёд, торчали высокие каменные шпили. Ледовая броня показалась ей странной: обычно при постепенном оледенении такие ровные стены не образуются. Но, быть может, их сгладил водяной поток, когда-то бежавший через ущелье?

В наушниках зазвучал голос Эрика:

— Отлично. Я тебя вижу. Каньон тянется на две мили. Увеличение. Так… Эй — по-моему, я вижу что-то похожее на каверны. Ты, наверное, над водой?

— Вряд ли. При обычных темпах оледенения вода начинает замерзать у поверхности. Может, воздушные пузыри?

— Уж очень большие.

Кимбер внимательно осмотрела лёд впереди, но ничего, кроме обычных оттенков белого, не заметила. Она поехала дальше и, когда скиддер проткнул ещё один тонкий ледяной лист, очутилась перед толстым наплывом льда над скальным навесом. Под навесом не было ни камня, ни льда — только глубокая чёрная тень.

— Эрик, — сказала она в передатчик. — Я нашла пещеру. Никакого ответа.

Кимбер подала скиддер назад и выехала обратно за дыру в ледяном занавесе.

— Эрик?

— Я здесь.

— Отлично. Я нашла пещеру. И собираюсь её исследовать. Скала экранирует, так что связи не будет. Ты услышишь меня приблизительно через час.

Перед тем как углубиться в пещеру, она пристегнула поверх парки пояс с приборами и инструментами и включила головной фонарь. С каждым шагом луч света подпрыгивал, и ей было трудно сосредоточиться. Стена пещеры — неестественно гладкая — у самого входа поворачивала вправо. Придерживаясь за стену рукой в перчатке, чтобы не потерять равновесия в скачущем свете, Кимбер прошла через проём, оказавшийся за поворотом. Там она остановилась и щёлкнула выключателем ручного фонарика, чтобы добавить света. На мгновение сердце у неё замерло — и бешено заколотилось. Обегая пещеру, луч высвечивал грубые рисунки на стенах и наконец выхватил из тьмы скелет у дальней стены.

Существо было вдвое выше человека и, чёрт возьми, явно не являлось треем. Полые кости напомнили Кимбер о птицах; их сочленения — о картинах Эшера. Строение скелета не вызывало в памяти аналогий ни с одним из видов, обитающих на Земле. У существа был удлинённый позвоночный столб — позвонки длиной сантиметров десять скреплялись каким-то диковинным способом, — а вместо рук длинные кости, наводящие на мысль о крыльях. На скелете сохранились остатки плоти, мумифицированной, словно трупы священных жертв в Андах. Как треи могли пропустить такой факт? Наверняка это не единственные сохранившиеся останки представителей этого вида.

Наверное, просто какая-то птица, гнездящаяся в пещерах, подумала Кимбер. Треи, безусловно, исследовали эту пещеру; и стены разрисовал их геолог, которому стало скучно.

Скучно, когда у них было всего тридцать часов?

Она ещё раз осмотрелась.

Угловатые линии были выбиты в камне. Поискав, Кимбер нашла четыре грубых рубила, которые явно не раз подтёсывали до нужной остроты. В руке Альтареда они выглядели бы нелепо. Зато у птичьего существа кисть была одновременно ступнёй: мощной, с короткими, но гибкими пальцами — такой рубила пришлись бы впору. Кимбер приложила мёрзлую кость к рубилу. Так оно и есть!

Осветив центральный рисунок, она сделала снимки. Остальные линии показались ей только набросками. Лабиринт… или абстрактный узор… Но что-то в этом узоре не давало ей покоя. И внезапно она увидела — птица в полёте, такая же, чей скелет лежал у стены.

Выйдя наружу, Кимбер отправила снимки Эрику. Потом вернулась в пещеру и тщательно уложила в рюкзак кусочки костей и плоти, взятые со скелета, и рубила. Послушаем, что скажет Эрик.

Уже стемнело. Кимбер решила, что безопаснее переночевать в пещере, чем добираться до лагеря. Она послала свои координаты на «Звёздный Топограф» и в свете звёзд принялась ставить палатку. Потом улеглась, но вопросы не давали ей заснуть. А если треи ничего не пропустили? А вдруг они знали об этой пещере и специально обозначили на карте ровную тундру? Но зачем им это скрывать?

В бледном свете утра ночные подозрения показались ей никчёмными призраками. Разумеется, она случайно наткнулась на пещеру, которую треи просто-напросто не заметили. У них было меньше тридцати часов, чтобы обследовать этот район.

На голом льду спать не слишком приятно. Кимбер торопливо собрала палатку и на максимальной скорости, которую позволяли условия, повела скиддер к базе. Возле посадочной площадки два трея долбили пещеру. Альтареда среди них не было, поэтому разговора не получилось. Но они догадались помочь ей погрузить ящики с образцами в капсулу.

Вплыв на «Звёздный Топограф» (полёт, не падение!), она позвала:

— Эрик! Помоги разгрузиться.

Эрик спустился к ней из кабины управления. За это время он весьма поднаторел в умении передвигаться в невесомости.

— Иду, мой капитан! — и, не останавливаясь, проскользнул мимо.

Кимбер не понравился его тон. Впрочем, собственный тоже: чересчур командирский. И тем не менее продолжала она в прежней интонации:

— Почему я не слышу от тебя ни слова о собранных материалах? С таким же успехом я могу отсылать их в чёрную дыру.

Он молча вынырнул из люка, придерживая ящик с образцами — не меньше, чем сам Эрик. Вытащив ящик из шлюза, Эрик заплыл с другой стороны и принялся толкать его к лаборатории.

Кимбер вытянула второй ящик. Эрик вернулся и помог ей отбуксировать его на нужное место. Наконец он заговорил, и на сей раз тон его был вполне сносным:

— Я пока не могу сказать ничего умного. Ищу в библиотеках перекрёстные ссылки… Ну а то, что ты прислала вчера, многое меняет.

— У нас осталось всего две недели.

— Я знаю.

— Мне нужно сравнить прежнюю информацию с новыми данными. Там может быть ключ, который мы пропустили при первом анализе. У меня, такое ощущение, будто всё это время я бродила по образцово-показательному дворику!

— В нашем распоряжении уйма библиотек. Я уже научился с ними работать. Кимбер, неужели это тебя не волнует? Они знают. Они знают ответы на все вопросы, которые беспокоят людей. Вот что главное!

— Эрик, что с тобой? Не знала, что ты способен отступать.

— А кто говорит об отступлении? Просто смерть не слишком меня привлекает. Давай поглядим, что ты привезла, капитан.

Смерть? Кимбер разложила перед ним образцы и снимки и привалилась спиной к интерактивному велкро-дисплею, занимающему всю стену.

— Есть идеи?

Эрик лишь покачал головой.

— Давай же, — сказала она с упрёком. — У тебя была пятёрка по ксенобиологии. Вот это, например, что такое? Тебе знаком этот предмет?

— Ни разу не видел. Это и в самом деле орудие труда?

— Да. Линии в пещере… точнее, царапины. Сделаны этим камнем. А вот кусочек кожи; я подумала, что это, может быть, и не его кожа, но взята она с черепа, вот он, кстати. Надо сравнить генетический код. И попробовать выяснить, было ли это существо одето.

— Ты рассказала Альтареду об этой находке?

— Нет. Я хочу сначала побольше узнать. И не желаю оскорблять Альтареда. Я выясню всё, что смогу, а потом уже буду с ним беседовать.

— Стоит ли сейчас беспокоиться о его чувствах, Кимбер? Не сообщай Альтареду ничего.

— Эрик, — сказала она осторожно. — Когда мы беседовали с Альтаредом, ты ни разу не подходил к экрану. Или я ошибаюсь?

— Не думал, что ты заметишь. Я не могу смотреть на… и на инвалидов тоже.

— Он уродливый?

— Отвратительный.

— Все инопланетяне уродливы?

— Ну что ты! Пилюльники красивы. Вот это да, взгляни, какой размах крыльев. Птицы прекрасны.

— Терпеть не могу канюков.

— Ты видела их в полёте?.. А, понял. Ты намекаешь, что я хочу выставить треев злодеями? Подсознательно? Потому что они кажутся мне уродами?

— Этого нельзя исключить.

— Как треи могли не знать об этих существах? — Эрик обвёл рукой аккуратные кучки на столе. — А если знали, то почему скрывали? Планета покрылась льдом. Вся жизнь выше одноклеточного уровня погибла. Потом прилетели треи. Трагично, конечно, но в чём проблема?

— Эрик, а в чём проблема?

— Проблема в том, что мы с тобой должны продолжать работу. И можем найти что-нибудь ещё. Я думаю, нам обоим очень повезёт, если мы останемся в живых.

Паранойя.

Кимбер принялась искать в базах данных биологический вид, представители которого напоминают больших птиц. Впрочем, даже если существо, чьи останки она нашла, было разумным, его раса вряд ли доросла до космических полётов. Скорее всего, этого вида нет ни в одном каталоге. Кимбер не нашла ничего, соответствующего описанию, и это укрепило её в уверенности, что останки принадлежат аборигену.

— Кимбер, — окликнул её Эрик. — Пока ты развлекалась, я наткнулся на ссылку, которая указывает, что треи высаживались на Трин ещё около тысячи лет тому назад. То есть задолго до того, как помер этот крылатый.

— Это невозможно. Трин был впервые обследован меньше ста лет назад, — сказала она.

— Конечно, ведь инструкции для нас готовили треи. И всю информацию поставляли тоже они. Я запросил другие библиотеки и в архиве нашёл ещё одну ссылку. Там планета не называется Трином и не покрыта льдом, но координаты совпадают.

— Почему же они это скрывают?

— Из-за углекислого газа. Возможно, Трин замёрз не так уж давно, — Эрик взглянул на её окаменевшее лицо. — На полюсах слишком тепло. СО_2 не вымерзает. Если материки не были покрыты льдом больше тысячи лет, значит, образование известняковых пород прекратилось, когда…

— Когда треи заморозили планету? Чёрт побери, Эрик! Ты обвиняешь целую расу в предумышленном геноциде! Если мы обвиним треев в столь ужасном преступлении, радуйся, коли нам дадут место ассистентов в каком-нибудь болоте, а не упекут в тюрьму на всю оставшуюся жизнь. Или не отправят к треям, чтобы мы предстали перед их правосудием! О котором, кстати, нам ничего не известно.

Кимбер не собиралась этого говорить. Она даже не подозревала, что у неё в голове могут появиться такие мысли. Эрик спросил:

— Ты когда-нибудь задумывалась, почему они выбрали именно тебя? Из всех выпускников факультета ты самая покладистая. Во всяком случае, когда речь идёт об авторитетах. Я знаю, о чём говорю: изучал твой психический профиль, когда меня определили тебе в подчинённые.

— Ну, значит, они прихлопнут нас, словно двух бабочек, — сказала Кимбер. — Но Эрик… в их поведении нет ничего угрожающего. Альтаред неизменно дружелюбен. И не раз мне уступал…

Эрик молча показал на снимки костей неизвестного летуна.

Будь он проклят!

Кимбер занялась картой магнитного поля планеты. Больше они не разговаривали.

Она проработала всю ночь. Эрик спал. Утром она собрала запасы ещё на четыре дня. У неё слезились глаза, тело было словно свинцовое, мышцы ныли.

Эрик спустился к ней с верхнего уровня.

— Кимбер, я думаю, тебе нужно остаться ещё на несколько дней, Кимбер вздохнула. Теперь она боялась всерьёз: боялась того, что нашла, и того, что ещё может найти. Боялась, что видит призраков там, где их нет. Безопаснее всего было бы закончить исследования. Отправить, положительное заключение. Хрупкая скорлупа «Звёздного Топографа» способна защитить их не больше, чем далёкий Институт на Земле.

— Послушай, — сказал Эрик, — я уверен, что треи были здесь до того, как планета замёрзла. Но, так или иначе, они тщательно это скрывают. Они пытаются нас надуть.

— Если они хотели провернуть аферу, то почему выбрали мне в помощники тебя? — возразила она.

— Я был лучшим на курсе. Им пришлось меня выбрать, иначе любой мог спросить, почему они этого не сделали. А вот при чём тут ты?

Кимбер почувствовала, что краснеет.

— Мы были любовниками. Жили вместе. Даже инопланетянам ясно, что мы с тобой пара.

— Интересная мысль, — медленно проговорил он. — Они узнали об этом из нашей переписки?

— Возможно… — Разумеется, незаконно; с другой стороны, после их горячих сражений он-лайн были три года молчания. — Но более вероятно, что они ознакомились с результатами наших психологических тестов. И, наверное, всё неправильно поняли.

— А может быть, как раз правильно, — заметил Эрик.

— О, Боже! Ведь ты ксенофоб, разве не так? И вот ты пытаешься мне советовать, а я делаю прямо противоположное. Треи назначили главной меня. И если ты говоришь, что нужно сказать «нет» проекту треев, мне придётся сделать наоборот.

У Эрика был такой вид, словно он идёт по минному полю. Очень осторожно он заметил:

— Может, они на это и рассчитывали.

— Эрик, я боюсь, — призналась Кимбер. — Но нельзя, чтобы мои поступки слишком сильно отличались от тех, которых от меня ждут. Если треи решат, что нам всё известно, не избежать беды. Лучше прикинуться дурачками.

Эрик прищурился:

— Кимбер, ведь мы думаем об одном и том же. Эта планета покрылась льдом быстро, и случилось подобное не так давно. Небесных тел, настолько похожих на Землю, крайне мало. Это большой дефицит. Если на планете зарождается разум, Повелители берут его под свою защиту. Терраформация… Слово ласкает язык, и его легко произнести, но… Это же переделка целой планеты. При ближайшем рассмотрении — не такое уж лёгкое дело. Ну а если планета уже обитаема? Тогда задача значительно упрощается.

— Треи — подземные жители. Они не любят птиц, — заметила Кимбер.

— Предположим, треи обнаружили эту планету и заморозили её…

— Заморозили целый мир? Эрик вспыхнул:

— Они же надеются его отогреть!

— Хорошо, я согласна. Но как?

— Я думаю, что они преградили путь лучам солнца. Изменили уровень инсоляции.[7]

— Тот же вопрос.

— Подожди… Что сказал тебе Альтаред? Отражающее кольцо окружностью в сто тысяч кликов? Это десять в шестнадцатой квадратных метров. Триста тысяч триллионов. Зеркало размером с небольшую планету. Теперь можешь смеяться.

Но Кимбер совсем не хотелось смеяться.

— Вот так, — подвёл итог Эрик. — Их проект вполне осуществим, потому что такое зеркало у них уже есть!

— Такое большое зеркало не так-то легко спрятать.

— Ты хочешь спросить — где? Вот этого я пока не знаю.

— Ладно, неважно… Итак, мы вычислили преступника и теперь думаем, как его посадить. Эрик, почему они нас до сих пор не прихлопнули?

— Может, рассчитывают на наши противоречия. Или твой конформизм.

— Слушай, а нельзя это зеркало просто скатать?

— Если зеркало толщиной в несколько атомов… тогда конечно. Скатать или сложить. По площади это будет… небольшой город, так? Эй, Кимбер, ты когда-нибудь пробовала сложить карту по старым сгибам?

— Лучше скажи, что зеркала больше нет, — взмолилась она. — Что треи разломали его, сбросили на солнце. Мы всё равно ничего не докажем. На планете не осталось никаких следов — не считая самого льда.

Он не ответил.

— Эрик, как ты делаешь кофе? Покажи мне.

Он показал, не торопясь, осторожно. На это ушло пятнадцать минут. Потом они пили кофе и разговаривали обо всём, кроме треев. Через несколько часов Кимбер должна была вернуться на Трин; об этом она тоже не. напоминала.

Внезапно Эрик сказал:

— Ты сама понимаешь: они не уничтожили зеркало. Ведь оно необходимо для фазы нагрева.

— Да.

— Не отпустишь в командировку?

— Куда?

— Хочу взглянуть на точку Л1. Вернусь, как только что-нибудь отыщу. — Он видел, что она не поняла, и пояснил: — Первая точка Лагранжа, между Трином и звездой. Приблизительно в миллионе кликов от планеты. Это точка равновесия сил. Что бы ты ни поместила в точку Лагранжа, эта штука будет висеть там, пока её не подтолкнут. Метаустойчивое равновесие. Мы думали об одном большом-большом зеркале, а если они использовали много маленьких? Мы…

— Они увидят, что корабль сходит с орбиты! Как мы отвертимся? Эрик впился в неё взглядом.

— По-моему, мы теряем время.

— Но что мы им скажем? Он задумался. Кимбер ждала.

— Я вообще не стал бы ничего говорить, — наконец сказал Эрик. — Допустим, они оставили что-то — не обязательно зеркало, любое доказательство — где-нибудь возле Трина, и как только я начну там шарить… Им вовсе не надо выяснять, зачем я там ошиваюсь, так что к чему утруждать себя придумыванием объяснений? Они должны всего лишь решить, стоит ли оставлять меня в живых, чтобы потом допросить. Меня спасает то, что я не могу отослать заключение. Только ты. В крайнем случае, стану заложником.

Кимбер сморгнула слёзы и отвернулась, чтобы Эрик не видел. Она твердила себе, что это от усталости и нервного напряжения, но сама понимала, что всё гораздо хуже. Они попали в ловушку. Если сыграть правильно, их отпустят. Но для этого придётся лгать, и достаточно изобретательно…

А может, Эрик просто свихнулся? Тогда и она вместе с ним…

— Эрик! Я хочу сбить их с толку беготнёй за сенсациями. Они обсудили её план. Один пункт Эрику не понравился:

— Лыжи? Ты сошла с ума! Лёд на этой планете оседал сотни лет. Там сплошные валуны, а не снег!

— Зато они никогда не поверят, что разумное существо отправилось в ледяную пустыню добровольно, — возразила Кимбер. — Треи не выносят холода. Они ненавидят снег. Им не по душе любое открытое пространство. Альтаред будет уверен, что я покушаюсь на самоубийство. На самом же деле это будет небольшой лыжный кросс по пересечённой местности. И это тоже нам на руку. Она объясняла. Он слушал. Потом сказал:

— Ладно. Надеюсь, я смогу их отвлечь… Следующий вопрос: что тебя задержало на корабле?

— Мы целовались, навёрстывая упущенное, и не только. — Она бросила взгляд на дисплей. — Три часа спаривания.

Эрик не посмотрел на неё с вожделением; его губы даже не дрогнули в улыбке.

— Хорошо, — буднично сказал он. — В любом случае, прежде всего они будут следить за тобой. Вызывай его.

Альтаред покрутил головой и уставился на Кимбер левым глазом.

— Я надеюсь закончить обследование через две недели, — сказала Кимбер.

— Принимается.

— Пожалуйста, откройте свою карту.

— Минуту. Готово.

Карта Кимбер уже была на экране. Она увеличила Интегру. Согласно её указаниям, треи построили свою базу почти в самом центре континента, в миле от горного хребта. Кимбер посадила зелёную точку на самый хвостик Интегры.

— Я хочу высадиться здесь и за следующие десять дней пройти оттуда до базового лагеря. У меня будет в запасе четыре дня, чтобы или заблудиться, или получше изучить то, что я, возможно, сумею обнаружить. Вы можете устроить, чтобы мне сбросили туда скиддер, а «Орёл» забрали на базу?

Альтаред посмотрел на неё правым глазом, потом снова левым.

— Кимбер, вы утратили разум?

Она отвела взгляд в сторону, и Эрик ухмыльнулся в ответ. Кимбер разыграла возмущение:

— И что, это ваше общее мнение? Вести исследования лишь вокруг лагеря — это бегать по кругу! Нет смысла дублировать вашу работу. До сих пор я видела только центр материка! Теперь я хочу осмотреть район, который ни вы, ни я не исследовали.

— Это большой риск, а надежда что-то найти — минимальна.

— Скиддеры — ваши машины. Вы сомневаетесь в их надёжности? Скорость скиддера — пятьдесят миль по ровной местности, а мне достаточно и двадцати. Я могу двигаться по десять часов в день. За десять дней я покрою две тысячи миль и вернусь на базу.

— Главный инспектор, будет прискорбно, если вы сойдёте с ума в течение путешествия. И будет не менее печально, если вы пропадёте во льдах. Нам придётся вернуться к началу, и решение нашей судьбы отодвинется ещё на двадцать лет.

— Я буду осторожна. — Кимбер ждала.

— Хорошо. Через два часа жду вас на корабле.

На сей раз всё было сугубо по-деловому. Когда Кимбер пристыковалась, Альтаред поднялся на борт «Орла» и велел ей опускаться на планету. Кимбер оставила канал связи открытым, чтобы Эрик мог всё слышать. С одной стороны, это рождало в ней неприятное чувство, будто за ней шпионят, с другой стороны — успокаивало.

— Я надеялся увидеть хотя бы черновик вашего отчёта о первом этапе работы, — сказал Альтаред.

Что она должна ответить?

— Данные ещё не систематизированы. Я займусь этим во время похода.

— Могу ли я помочь? У нас есть соответствующие программы. Кимбер растерялась. Дать треям систематизировать данные, полученные ею?

— Но ведь это против правил, не так ли? Впрочем, я готова. Один лишь вопрос: если я не буду соблюдать правила, кого это может огорчить?

Кимбер понимала, что это опасный вопрос, но вдруг Альтаред ответит? Кто же всё-таки Повелители?

— Вы дали верный ответ. Разумеется, мы должны соблюдать законы… Я забыл, что это ваша первая экспедиция, так, может быть, вам нужно больше времени?

Кимбер не верила, будто он что-то забыл. Раздутый скафандр Альтареда, его черты за стеклом круглого шлема казались такими чужими, такими пугающими… Кимбер внезапно вспомнила большие ладони, поворачивающие её к окну. Может быть, они впрямь хотел её запугать?

— Через десять дней всё будет готово. Самое большее — через четырнадцать.

Внизу проносилась Клякса — тёмная тень под многокилометровой толщей льда. Потом она сменилась гладью застывшего океана, наконец в рыжих сполохах пламени, отметивших вход капсулы в атмосферу, показалась западная оконечность Интегры.

— Альтаред, а когда треи впервые побывали на Трине?

— Почему вы спрашиваете? Проклятие, подумала она.

— Я пытаюсь прикинуть, когда началось оледенение. Воздух слишком сухой, чтобы где-то могла быть вода в жидком состоянии, но я нашла растения, которые выглядят так, словно погибли не так уж давно… И кстати, куда делся весь углекислый газ? — Она должна была об этом спросить, не так ли? Земля пережила два таких же оледенения, и Альтаред наверняка понимал, что Кимбер знает…

Альтаред посмотрел ей прямо в глаза.

— Мы тоже обратили на это внимание. Нам представляется, что оледенение распространилось достаточно быстро; последний участок почвы покрылся льдом приблизительно тысячу лет назад. Возможно, некое событие геологического характера ускорило этот процесс. Например, извержение вулканов. Или падение большого метеорита. Но достаточно геологии. Пожалуйста, расскажите мне о растениях, которые вы нашли.

— Я обнаружила не меньше десятка различных видов. Пожалуйста, контролируйте полёт.

Альтаред взял управление на себя, а Кимбер вывела на экран свои материалы. Она осторожно перебирала их: скальное обнажение, остатки растений, странная паутинка — корневая система… Снимки скелета и наскальных рисунков она благоразумно не стала показывать.

Неприятное чувство росло с каждой минутой. Кимбер продемонстрировала видеозаписи своих путешествий и предварительные попытки классифицировать находки. Она позволила себе выразить гордость проделанной работой; пробормотала какие-то замечания; потом высказала недовольство Эриком, который медлит со своим заключением, и не стала скрывать, что злится на него.

Трей не сделал никаких комментариев, и на его лице невозможно было что-то прочесть; левым глазом он наблюдал за экраном, правым следил за показаниями приборов. Внизу промелькнула база треев, потом ледяное поле стремительно понеслось навстречу, и — вот оно! — чёрно-красная палатка, скиддер и два трея в скафандрах.

Треи помогли ей перегрузить снаряжение в скиддер. Альтаред сначала левым, потом правым глазом воззрился на пару широких лыж. Видно было, что эти предметы ему незнакомы, но он не стал расспрашивать. Треи подождали, пока Кимбер проверит скиддер, и когда она отправилась в путь, улетели.

«Фембрлиш» всходил в небе каждые два часа — причудливой формы луна в стиле барокко. «Звёздный Топограф», естественно, исчез.

Кимбер вела скиддер так, чтобы горная цепь оставалась слева. Лёд был неровным, порой попадались нагромождения валунов, иногда — большие трещины. Дважды она чуть было не свалилась в глубокую расселину. На ночь она поставила палатку, но скафандр снимать не стала.

Ярким солнечным утром это показалось ей глупостью. Она переоделась в палатке и стала похожей на покорителя Эвереста. Из-за низкого содержания в воздухе углекислого газа она дышала с трудом и всё время пыхтела, но кислорода на этой небольшой высоте было вполне достаточно.

На четвёртый день холод пробрал её до костей. Кимбер с тоской вспоминала тёплые купола лагеря. Она не нашла ничего, кроме сплошного льда, и начала сомневаться, что выбрала верный маршрут: если местные летуны строили морские корабли, то изогнутый хвост континента был бы для них удобной бухтой.

Утром пятого дня дорога пошла под уклон, а через несколько часов Кимбер заметила большую пещеру. Она направила туда скиддер, и фары осветили длинный туннель; льда на стенах почти не было. Потом туннель резко сузился, и скиддер застрял. Здесь стены тоже были подозрительно гладкими и скорее напоминали песок, переплавленный в стекло, нежели камень. Кимбер с трудом удержалась от искушения снять перчатку и провести пальцем по этой поверхности; но она понимала, что на таком морозе кожа просто примёрзнет.

Она с опаской ступила в узкий коридор и, миновав его, оказалась в огромной пещере. Фары скиддера освещали дальнюю стену, и Кимбер разглядела на ней какие-то пятна. Она сделала ещё несколько шагов и включила ручной фонарик.

Это оказался рисунок — на этот раз цветной. Летуны — широкие крылья с густыми перьями, изящные, лёгкие тела. Они казались существами из мифов — может быть, ангелами, но никак не людьми. Кимбер торопливо вернулась в туннель и дрожащими пальцами перенастроила фары скиддера, осветив потолок.

В их лучах она увидела изображение яйца, разрисованного красными и чёрными полосами.

Ошибиться в том, что это такое, было невозможно.

Корабль треев.

Кимбер медленно поворачивалась, оглядывая пещеру, пока взгляд её не наткнулся на выступ скалы. На нём лежали трупы трёх летунов — насквозь промёрзшие, мумифицированные, но целые. Они были разной величины. Семья? Кимбер прикрыла глаза и постаралась унять сердцебиение.

Всё это ещё не доказывало, что треи заморозили планету или хотя бы причинили вред аборигенам. Но летуны выглядели разумными, и треи прилетали сюда, когда планета была ещё тёплой.

Кимбер тщательно засняла пещеру, даже дважды, и оба раза проверила запись Потом уложила камеру й диски в рюкзак.

Скиддер пришлось освобождать вручную. К тому времени, когда Кимбер всё-таки сбила лёд вокруг него, она шаталась от напряжения. Лёд впереди был ровным, яркое солнце давало по крайней мере иллюзию тепла, Кимбер разогнала скиддер до пятидесяти миль в час, и он сдох.

Она попыталась отобрать только самое необходимое.

Палатка. Одежда; лучше оставить скафандр, чем зависеть от систем регенерации воздуха и обогрева. Лыжная маска и шарф, чтобы дышать через него. Всё, что есть, надо надеть на себя.

Данные: видеодиски, заметки, записи показаний приборов. Большая видеокамера была слишком тяжёлой, и она решила её оставить. Зато взяла череп и крыло самого маленького трупа. И ещё одно кремнёвое рубило.

Продовольствие. Подумав, Кимбер поставила палатку, включила переносную печку и постаралась съесть как можно больше. Кимбер взяла с собой только сублимированные продукты, а всё остальные оставила.

Лыжи.

Она шла три часа — двадцать пять кликов, — прежде чем остановилась на ночлег.

С рассветом она снова пустилась в путь, смеясь над «Фембрлишем», проплывающем в небе. Оранжевая парка хорошо видна сверху, так же, как и лыжня, но разве треи станут её искать? Рядом со взорванным скиддером остался скрученный в позе «савасана» скафандр с дырой на спине и опущенным светофильтром.

Весь седьмой день Кимбер боролась не столько за расстояние, сколько за высоту. Её поле зрения было чересчур ограничено; она должна больше узнать о том, что её окружает, обо всём, что может убить её или спасти.

Пока она шла точно по графику и могла позволить себе задержку.

Она удобно устроилась на гребне скалы, привалившись спиной к валуну и поставив в ногах включённую печь. После этого она достала бинокль. На востоке, хорошо заметное на фоне ослепительной белизны, парило красное двоеточие.

Потом оно медленно поползло вверх, а на смену ему появилось другое.

Сначала Кимбер не поняла, что это такое, потом её осенило: треи решили перенести базу.

Она смотрела, как её надежда на спасение поднимается в небо и исчезает.

Мысли треев понятны. Лишённая не только помощи, но даже цели, Кимбер Уолкер погибнет гораздо быстрее.

Разумеется, там, где рассчитывает Альтаред, её не окажется. Лыжи — гораздо более скоростное средство передвижения, чем ему представляется. Однако если Эрик не прилетит, именно так всё и закончится.

Не останавливайся. Держись прямее. Есть кое-что, о чём треи не знают.

Ночью мороз стал сильнее. Кимбер вынула из рюкзака тонкий чехол, покрытый отражающим слоем, и разорвала его. Потом завернулась в него и прислонилась к скале: она была хотя бы чуточку теплее голого льда. Камень вобрал в себя немного холодного жара солнца.

На востоке, над самым гребнем, взошёл «Фембрлиш». При виде него Кимбер почувствовала одновременно обиду и ярость. Как она могла допустить, чтобы Альтаред так гнусно её использовал?

Циничный Эрик в ответ на это спросил бы: к чему эти интеллектуальные игры?

Забавно было оставить треям скрюченный, словно труп, скафандр, но вместе с тем это было сообщение для Альтареда: Кимбер знает. Впрочем, Альтаред и так знал, что она знает. Почему же он сразу её не убил, и дело с концом?

Кимбер знала, что есть люди, для которых это непросто. Вот ей, наверное, было бы нелегко кого-то убить — но зачем же тогда посылать такого на эту миссию? Если только…

Если только эти сукины дети не более славные парни, чем персонажи из «Крёстного отца» или фильмов о Джеймсе Бонде.

Все мускулы ныли. Кимбер умудрилась порвать штанину. Теперь иголочки холода медленно, но верно лишали кожу чувствительности, и ей чудилось, что она замерзает навеки под корочкой льда. Только не сегодня… Но у неё не было сил поставить палатку. Ладно, и так сойдёт. Она провалилась в сон.

Когда солнечный свет расплескался по ледяному полю, Кимбер поднялась и обвела окрестности одобрительным взглядом. Отличное утро для последнего дня. Над жемчугом льда раскинулось синее небо. Она вспомнила, каким нежным и чистым казался Трин с обзорной палубы «Фембрлиша», когда Альтаред стоял рядом с ней и разглагольствовал о тёплом будущем этой планеты.

Кимбер принялась карабкаться на скалу. Когда она останавливалась передохнуть, остывающий пот неприятно холодил кожу. Ладно, неважно. Похоже, ей всё равно не успеть умереть от холода. Какая простая мысль. Она знала, что когда-то у неё были более сложные мысли. Она знала, что было время, когда она не ждала смерти. Она знала, что было время, когда ей было тепло и не приходилось судорожно глотать воздух.

На полпути она позволила себе отдохнуть и полюбоваться солнцем последнего дня; ледяные грани превращали его лучи в пёстрые радуги. Кимбер была благодарна за эту игру цвета, за возможность хоть чему-то порадоваться. Треи оставили этому миру так мало хорошего. Она представила себе зелёную планету, населённую крылатыми существами, и гнев заставил её продолжить восхождение. Альтаред добродушно шутил с ней, когда учил её управлять скиддером и читать карты, составленные треями. Господи, какой глупой она была всего три месяца назад… Ого, эта мысль уже посложнее!

Она переползла через последнюю кромку и очутилась на самой вершине. Там обнаружилась небольшая площадка.

Вытянись во весь рост! Не прячься! Треи в последнюю очередь станут искать тебя здесь; а Эрик должен тебя увидеть… Если только он не появится через несколько дней. Или уже несколько дней он мёртв.

Кимбер вытянула из рюкзака сигнальную вспышку и положила себе на живот. Она включит её, только когда заметит капсулу. Нет смысла подавать сигнал треям.

Она задремала. Очнувшись, решила, что прошло много часов, но оказалось — всего тридцать минут. В следующий раз она может вообще не проснуться.

— Кимбер?

Она дёрнулась, как ужаленная.

— Эрик! Что ты нашёл?

— Потом. У нас мало времени. Ты меня видишь? Я прямо над тобой.

Она схватилась за бинокль, но он и не требовался. «Звёздный Топограф — II» висел прямо над головой — крошечное, но яркое пятнышко. От него отделилась светлая точка.

Голос Эрика вновь зазвучал в наушниках:

— Просто поразительно, Кимбер, что можно вытворять, когда не боишься, что кончится топливо! Я оставил корабль на автопилоте, а треи сейчас на другой стороне. Это значит, что у нас есть как минимум полчаса. «Орёл» может выдать два g. Видишь меня теперь?

— Да. — К чёрту вспышку. — Ты нашёл что-нибудь?

— Я же сказал, что вернусь, когда найду что-нибудь. И я вернулся. Была минута, когда я испугался, что ты застряла в скиддере. Что случилось?

— Он скис.

— Саботаж?

— Кто его знает.

Точка превратилась в серебристое пятнышко. Оно стремительно понеслось к планете, потом замедлило ход. Кимбер попыталась подняться. Не вышло.

«Орёл» приземлился. Эрик выбрался из него и припустился бегом.

— Слава Богу, я тебя отыскал! — кричал он на бегу. — Я боялся, что ты погибла, — Он упал в снег, но тут же вскочил. — Надо послать сообщение. Я бы сам это сделал, но меня, как сама знаешь, лишили такой возможности. Зато я его сочинил.

— У меня есть ещё фотографии.

— Надо убираться, пока треи не пронюхали, где мы. — Эрик ухватал её и поставил на ноги. Он оттащил Кимбер в капсулу, потом сбегал за рюкзаком.

— Похоже, ты был прав, — сказала Кимбер, когда «Орёл» поднялся в воздух. — Треи хотят от меня избавиться. Но они не пытались меня попросту убить, и знаешь, Эрик, я думаю, они этого не могут.

Эрик расхохотался:

— Ну разве не славно? — он сунул руку в пакету лежавший с ним рядом. — Вот что я нашёл, — он достал оттуда какой-то квадрат и бросил его Кимбер, словно чей-то портрет.

Она протянула руку и поймала квадрат. Он был почти невесомым и удивительно светлым. Кимбер сначала увидела себя — грязную, с отвратительной усмешкой на губах и злостью в глазах — и только потом разглядела то, что держала в руках.

Плоское квадратное зеркало размером полметра на полметра, удивительно чистое. Его края шевелились под рукой, словно живые. Кимбер повертела зеркало, пытаясь понять, что это значит. Откидные створки, шириной сантиметров пять — они откидывались, когда зеркало смотрело точно на солнце, и поднимались на разную величину, когда угол падения лучей был не прямой.

— Я нацелил судно на точку Лагранжа, но по пути заметил на солнце чёрное пятнышко и сообразил, что кое-чего не учёл, — сказал Эрик. — Понимаешь, солнечный ветер сдвинет любой артефакт из точки Лагранжа. Но пока я над этим раздумывал, корабль шёл прежним курсом. Может быть, только благодаря этому я ещё жив. Если бы треи поняли; что я иду к верному месту, они меня бы прихлопнули.

— И?..

— Им были нужны сотни триллионов этих смертоносных зеркал. Маленьких зеркал, снабжённых створками для регулирования отражательной способности и микропроцессорами с программой, позволяющей маневрировать с учётом солнечного ветра и изменений гравитационного поля. Треи поместили их всего в нескольких миллионах миль от звезды, где её притяжение компенсирует давление света. Они заморозили Трин, а потом послали зеркалам сигнал рассредоточиться… не знаю уж, каким образом. Всё зависит от того, что им было нужно. Например, они могли приказать зеркалам отойти от звезды. Тогда солнечный ветер унёс бы их в гало,[8] откуда их потом можно было бы вернуть и использовать для нагрева. Только ведь из сотен триллионов элементов никогда не будут исправными абсолютно всё. В каких-то неизбежно случится сбой программы. И они-то — скажем, несколько сотен зеркал — болтаются между Трином и солнцем и потихоньку плывут в эту гравитационную урну под названием точка Лагранжа… Так я и нашёл это зеркало. Правда, красивое?

— Да уж.

Эрик взял у неё зеркало и снова убрал в пакет.

— А ты что добыла?

— Рисунок на потолке пещеры. Снимки в пакете, Теперь треев можно прищучить.

На борту была лёгкая гравитация: «Звёздный Топограф» всё ещё шёл с ускорением. Кимбер сразу принялась втыкать всё, что втыкается, в дырки на гранях ВЛ. Гнёзда были маркированы, и это здорово помогало в работе. Эрик поднялся наверх.

Палуба накренилась. Кимбер продолжала работать. Эрик вытащит их отсюда. Ей надо только послать приговор.

Гравитация исчезла.

Кимбер завопила и судорожно задёргалась. Ей показалось, что она падает в пропасть. Она вцепилась в поручень, как обезьяна, и услышала вопль Эрика, вторящий её крику.

— Не спешите, — произнёс знакомый голос.

На экране появился Альтаред; его нечеловеческая голова была повёрнута в профиль. Синие вены пульсировали вокруг круглого рта с рядом крошечных ровных зубов.

— Главный инспектор, вы, кажется, неверно интерпретируете факты. Вы должны были дать нам возможность объясниться, прежде чем выносить приговор, — заявил он.

— Не вижу смысла, — ответила Кимбер. Голос Эрика сверху повторил эти слова. Он тоже участвовал в беседе.

— Вы падаете, — сказал Альтаред.

— Достаточно медленно. — Пока не появился трей, Кимбер видела на экране меню — универсальные символы НЕ ТРОГАТЬ, ПОДТВЕРЖДЕНИЕ и ОТПРАВИТЬ. Теперь она пыталась вернуть его на экран.

— Я вижу, что вы нашли один из наших зеркальных модулей, — сказал инопланетянин. — Мы доставили их сюда заранее — в надежде, что ваш вердикт позволит нам действовать. Мы должны были проверить их, да? Теперь получается, что мы поспешили.

— Пожалуй. — Вот оно. Кимбер коснулась НЕ ТРОГАТЬ.

На экране появилась надпись: ваш выбор отрицает возможность выполнения проекта.

— Высокомерие, — сказал Альтаред, — самонадеянность, гордыня. Как вы смели предположить, что имеете право судить нас?

— Вы сами отобрали меня, — сказала Кимбер. Она коснулась ПОДТВЕРДИТЬ, потом — ОТПРАВИТЬ.

Альтаред, должно быть, это увидел. Он выкрикнул что-то на своём языке, а потом спросил:

— Почему вы хотите причинить нам вред?

Сообщение отправлено. Летуны будут отомщены. Кимбер потратила несколько лишних секунд, чтобы послать Альтареду снимок рисунка на потолке пещеры. Летуны и космический корабль треев.

«Я сделала это ради них».

Эрик позвал:

— Кимбер?

Здесь ей больше нечего делать. Внезапно ей захотелось быть сейчас рядом с Эриком. Она взлетела на верхний уровень — и замерла.

«Фембрлиш» в иллюминаторах казался огромным; но Трин занимал всё видимое пространство. Они падали на него, и корабль треев сопровождал их в падении.

Вновь обретя способность, дышать, Кимбер подплыла к Эрику и коснулась его плеча. Здесь на экране тоже маячил левый профиль Альтареда. Казалось, инопланетянин сейчас задохнётся. Не обращая на него внимания, Кимбер спросила Эрика:

— Сколько нам осталось?

— Двадцать, тридцать минут… Не знаю. Этот корабль не приспособлен для входа в атмосферу, Кимбер. Да, собственно, никакой корабль не может выдержать падения сквозь неё.

Корабль треев развернулся и начал удаляться. Кимбер видела, как перегрузка исказила черты лица Альтареда.

— Альтаред, — сказала она, — верните нам двигатель. Инопланетянин сухо ответил:

— Я не могу. Я не капитан «Фембрлиша». Ваша смерть предопределена.

Бумс.

— Что такое? — спросил Эрик.

— Это внизу. Я посмотрю. — Кимбер оттолкнулась от стены и нырнула на нижний уровень.

Бумс.

Колодец ВЛ выплюнул серебристый шарик, похожий на пилюлю. Ударившись о стенку, шар развернулся и превратился в пилюльника, который, извиваясь и дёргаясь, тут же отлетел обратно. Два его собрата уже трудились над филигранью символов на корпусе Линии. Третий присоединился к ним, и все трое принялись сноровисто совать свои бесчисленные лапки в крошечные отверстия. Из колодца появился четвёртый и набросился на оставшуюся грань. Потом все четыре пилюльника соединились в цепочку, нос к хвосту, и Линия заговорила тем же синтезированным голосом переводчика, которым говорил Альтаред:

— Мы прибыли, чтобы найти объяснение вашему заключению…

Голос умолк, и тут же из БД (Большой Дыры) начали одна за другой выскакивать детали, из которых три пилюльника, разъединившись, принялись собирать какое-то устройство, имеющее форму тороида.

Кимбер глядела на всё это, разинув рот. Один из пилюльников подбежал к ней. Он явно смотрел на неё, но она, как ни старалась, не могла понять, где у него глаза.

Внезапно её бросило на пол.

Едва Кимбер почувствовала под ногами опору, как Эрик крикнул сверху:

— Эй! Кимбер, есть тяга!

Ускорение росло. Кимбер попыталась опуститься на колени, но тяга была слишком большой. Пол больно ударил её.

Пилюльники вернулись к станции связи. Казалось, они говорят с Альтаредом; по крайней мере, Кимбер слышала какие-то жужжащие трели.

Она хотела подойти к иллюминатору, но не смогла. Сила тяжести в два, а то и в три раза больше земной прижала её к полу. Кимбер чувствовала, как содрогается корпус, и слышала рёв, с которым «Звёздный Топограф» погружался в атмосферу Трина. Потом она услышала, что рёв прекратился. Четыре пилюльника залезли в БД и исчезли.

— Вот, возьми ещё эти таблетки. Ну как, лучше? Кимбер проглотила таблетку, запила водой.

— Шея почти не болит.

Левый глаз у неё заплыл. Она не могла его открыть. Подбородок опирался на воротник из затвердевшей пены. Эрик накладывал ей повязку на голову и на глаз.

— Красивый фингал, главный инспектор. Не могу гарантировать, что шея не повреждена, так что придётся тебе поносить воротник… Мы вернёмся так же быстро, как прилетели сюда, и дома тебя осмотрит кто-нибудь более квалифицированный, чем я.

— Следующий вопрос. Пилюльники, — сказала Кимбер.

— Я их не видел, а ты не догадалась заснять.

— Мне было не до того! Он пожал плечами:

— Ты думаешь, пилюльники и есть Повелители?

— Они едва умеют говорить. Эрик, пилюльники слишком маленькие, чтобы у них был мозг, похожий на человеческий. Но, может быть, они — частицы коллективного разума? Я видела, как они соединялись.

Эрик задумался.

— Жёсткая сцепка, нерв к нерву, — наконец сказал он.

— А речь у них не развилась, потому что им не нужно было разговаривать друг с другом — и уж тем более с нами.

— Мы даже не можем спросить их, не служат ли они какой-то более развитой цивилизации.

— Эрик! У них есть ВЛ. Мгновенная связь! С её помощью можно соединить сразу всех! Безгранично сложный мозг. Они запросто могут быть Повелителями.

— Зато мои мозги уже набекрень, — сказал Эрик.

— А где «Фембрлиш»?

— Улетел с ускорением в два g. Они уже произвели эффект смещения. Вряд ли у них есть возможность убежать далеко, но треи решили попробовать. Проклятие, ты оказалась права. Они просто не могут протянуть руку и убить.

— Это им не слишком мешает.

— Кстати, я тут заглянул в файлы Института. Кимбер, наши котировки на рынке труда выросли неимоверно.

Она улыбнулась.

— Пилюльники пришли нам на выручку.

— Только после того, как мы сделали выбор. Кимбер слабо улыбнулась при слове «мы».

Перевод: К. Россинский

Из цикла «Мошкиты»

Свет Мошки[9]

Прошлой ночью в это же время он вышел посмотреть на звёзды. Но в дверях его встретил яростный белый свет, словно взорвалось солнце. Когда он снова обрёл способность видеть, на границе тёмной полусферы, накрывшей университет, в кукурузном поле поднимался огненный гриб. Потом пришёл звук, раскатистый грохот, пронёсшийся по полям и сотрясший дома.

Перепуганная Элис, боясь, что сбылись её худшие опасения, выбежала из дома, крича:

— Неужели твоя наука стоит того, чтобы нас всех тут убили?

В ответ он промолчал, потому что вопрос был обычным для жены астронома и потому что в тот вечер его наука никуда не продвинулась. Система управления главным телескопом была повреждена — непоправимо, поскольку сам телескоп размещался на маленькой луне Новой Шотландии. В последнее время по ночам межпланетное пространство озарял необычайный свет незатихающих войн, атмосфера светилась от ионизации, радиоактивных лучей, ударных волн, термоядерных взрывов… Он молча ушёл в дом.

И вот сегодня, опять-таки поздним вечером 27-часового новошотландского дня, Таддеус Поттер, доктор наук, вышел на ночной воздух прогуляться.

Ночь отлично подходила для наблюдений. Межпланетные войны превратили небеса в ад, и рассмотреть что бы то ни было не представлялось возможным; но этим вечером Новая Ирландия не бомбила. Имперский Военный Флот одержал победу.

Поттер пропустил новости мимо ушей, однако последствия победы его интересовали. Может статься, сегодня вечером война не помешает его работе. Он сделал тридцать шагов вперёд и повернул там, где крыша его дома уже не закрывала Угольный Мешок. Это зрелище никогда ему не надоедало.

Угольный Мешок был межзвёздным скоплением газа и пыли, небольшим, по меркам таких образований, — восемь-десять парсеков протяжённостью, — но довольно плотным, и располагался достаточно близко к Новой Каледонии, чтобы закрывать собой четверть неба. Где-то по другую сторону Мешка находились Земля и столица Империи, Спарта, обе безнадёжно невидимые. Угольный Мешок заслонял большую часть Империи, но служил отличным бархатным фоном для пары близких и ярких, как бриллианты, звёзд. Одна из которых весьма существенно преобразилась.

Лицо Поттера тоже преобразилось. Глаза полезли из орбит. Тяжёлая челюсть отвисла до предела. Он дурак дураком уставился в небо, словно видел его в первый раз. Потом, внезапно повернувшись, бросился в дом.

Когда Элис вошла в спальню, он звонил Эдвардсу.

— Что случилось? — воскликнула жена. — Они пробили защиту?

— Нет, — бросил Поттер через плечо. И неохотно добавил: — Что-то случилось с Мошкой.

— О Господи!

Элис разозлилась не на шутку, Поттер не мог этого не видеть.

— Цивилизация рушится прямо нам на голову, а он носится со своими звёздами!

Элис не любила звёзды.

Эдвардс ответил. Он появился на экране голый по пояс, взъерошенные кудри напоминали разорённое птичье гнездо.

— Какого чёрта… Тэд. Я мог бы догадаться. Тэд, ты хоть знаешь, который час?

— Знаю. Выйди на улицу, — приказным тоном сказал Поттер. — Погляди на Мошку.

— На Мошку? На Мошку?

— Да. Она стала сверхновой! — заорал Поттер.

Эдвардс застонал, потом вдруг сообразил. Не дав отбоя, он бросился прочь от экрана. Поттер протянул руку и нажатием кнопки сделал окно спальни прозрачным. Мошка была на месте.

Даже без такого превосходного фона, как Угольный Мешок, Глаз Мурчисона был бы самым ярким объектом на небосклоне. Поднявшись над горизонтом, Угольный Мешок напоминал силуэт человека в капюшоне: голова и плечи; смещённый от центра красный сверхгигант казался внимательным и злобным глазом. Университет вырос из обсерватории, основанной для изучения этого сверхгиганта.

В глазу была мошка — маленький жёлтый сосед-карлик, крошечный и тусклый, малоинтересный. Во Вселенной полно жёлтых карликов.

Но нынче ночью Мошка превратилась в ярчайшую зелёно-голубую точку. Её яркость почти сравнялась с яркостью Глаза Мурчисона, и она горела чистым сильным светом. Глаз Мурчисона был белым с явственным красным оттенком, а вот Мошка теперь стала сине-зелёной — бескомпромиссно, просто невероятно зелёной.

Эдвардс вернулся к телефону.

— Тэд, это не сверхновая. Ничего подобного никогда не бывало. Тэд, нам нужно добраться до обсерватории!

— Знаю. Жду тебя там.

— Я хочу поработать со спектроскопом.

— Отлично.

— Господи! Надеюсь, это не завершится слишком быстро! Думаешь, нам удастся сегодня прорваться?

— Если перестанешь болтать, мы скоро это узнаем.

— Что? Ах да.

Эдвардс дал отбой.

Бомбардировка началась, когда Поттер садился на мотоцикл. В небе появились огненные полосы, словно следы очень больших падающих звёзд; но эти полоски не гасли, а тянулись до самого горизонта. В стратосфере образовывались и исчезали облака, очерчивая ударную волну. У горизонта долго висело свечение, потом постепенно померкло.

— Чёрт, — шёпотом, но с чувством выругался Поттер.

Он завёл мотор. Война почти не коснулась профессора — вот только у него не стало новоирландских студентов. Он даже скучал по некоторым из них. Например, по тому парню из Кохана, который…

Целая пригоршня звёзд упала, словно взрывающиеся огни салюта. Над головой горело нечто похожее на новую звезду. Падающие звёзды мигнули и погасли, но новые и новые огни продолжали вспыхивать, быстро меняя цвет, уже после того, как пропали облака, отмечавшие фронты ударных волн. Ночь прояснилась, и Поттер увидел, что стало с луной.

Что Новая Ирландия могла обстреливать на новошотландской луне?

Поттер мигом это понял.

— Сволочи! — выкрикнул он в небо. — Сволочи и жалкие предатели!

Последнее пятно света рдело, угасая.

С рёвом огибая угол Эдвардсова дома, Поттер кричал:

— Предатели разбомбили главный телескоп! Ты видишь? Весь наш труд!..

Он забыл о телескопе на заднем дворе Эдвардса.

Это был хороший телескоп, и он влетел Эдвардсу в копеечку, хотя весил всего четыре килограмма. Телескоп был портативный. «В особенности, — любил добавить Эдвардс, — если сравнивать с главным телескопом».

Купить телескоп Эдвардсу пришлось после того, как у него треснуло четвёртое самодельное зеркало и его жена, ныне покойная, выступила с ультиматумом: ей-де надоело вычищать из ковра «Новая жизнь» полировочный порошок «Карбо-200».

Сейчас Эдвардс повернул голову от окуляров со словами:

— Смотреть там особенно не на что.

И не обманул. Ничего примечательного. Глазам Поттера предстал чистый аквамариновый круг.

— А вот это стоит увидеть, — продолжил Эдвардс. — Ну-ка подвинься…

Он поместил перед окуляром листок чистой бумаги, а потом пустил луч через прозрачную призму.

Призма разложила луч и бросила на бумагу веер радуги. Но радуга была едва видной, блёклой и исчезала в единой полоске аквамарина; зато эта последняя сияла вовсю.

— Одна линия, — хмыкнул Поттер. — Монохромный свет?

— Я говорил тебе, что это не сверхновая.

— Сам вижу. Тогда что это? Луч лазера? Но такое может быть только искусственным. Господи! Что за необычная технология!

— Ох, прекрати, — прервал Эдвардс его монолог. — Я сомневаюсь в искусственном происхождении. Свечение слишком сильное.

Голос у него был довольный.

— Мы наткнулись на нечто новое. Мошка каким-то образом начала испускать когерентный свет.

— Это невозможно…

Эдвардс разозлился. К тому же это был его телескоп.

— Тогда что это, по-твоему? Какие-то типы просят о помощи? Но если у них в руках такая мощь, почему они не отправили корабль? Он прилетел бы на тридцать пять лет раньше!

— Да ведь из Новой Каледонии к Мошке нет трековой линии! Даже теоретически такой возможности нет. Единственная линия к Мошке начинается внутри Глаза. Забыл, что Мурчисон специально искал другую трековую линию, но так и не нашёл? Мошка в полной изоляции.

— А тогда откуда там взялась колония? — с торжеством спросил Эдвардс. — Рассуждай логически, Тэд. У нас тут природный феномен, нечто новое в звёздных процессах.

— Но вдруг это чей-то призыв?

— Будем надеяться, что нет. Всё равно мы не сможем им помочь, даже если бы трековая линия нам была известна! В системе Новой Каледонии нет межзвёздных кораблей, и вряд ли они появятся до тех пор, пока не кончится война.

Эдвардс поглядел на небо. Луна была маленьким неровным полудиском; на тёмной половине ало дотлевал кратер. В вышине пламенела яркая фиолетовая полоска. Фиолетовое свечение стало раскалённым, засияло белизной, затем исчезло. Где-то в космосе погиб военный корабль.

— Да ладно, — проговорил Эдвардс. — Если кто-то зовёт нас оттуда, он готов ждать до опупения. Если хочешь, можем поискать модуляции в луче. Если луч не модулированный, ты наконец успокоишься? Да или нет?

— Успокоюсь, — пообещал Поттер.

В 2862 году по эту сторону Угольного Мешка не было межзвёздных кораблей. На другой стороне, в окрестностях Круциса и Столицы, по трековым линиям между звёздами к управляемым Спартой мирам курсировал небольшой флот. С каждым годом лояльных кораблей и миров убавлялось. Лето 2862-го для Новой Шотландии выдалось печальным. День ото дня всё меньше народу выбиралось за тёмный купол, защищающий город; к ночи жители неизменно возвращались. Лишь считанные единицы наблюдали восход Угольного Мешка.

Восход Человека в Капюшоне был загадочным и зловещим; силуэт, чрезвычайно напоминающий человека, прикрывшего голову капюшоном, отмечала единственная яркая искра двуцветного глаза. Сейчас Мошка горела так же ярко, как Глаз Мурчисона. Но кто сегодня станет слушать Эдвардса и Поттера и их бредовые рассказы о Мошке? Ночное небо стало полем боя, смотреть на него было попросту опасно.

Война шла уже не за Империю. В системе Новой Каледонии война продолжалась потому, что никак не могла остановиться. Понятия «лоялист» и «повстанец» утратили смысл, но это мало кого волновало, покуда с неба продолжали падать бомбы и подбитые корабли. Астрономический факультет университета по-прежнему возглавлял Генри Моррисси. Он пытался уговорить Поттера и Эдвардса вернуться под защиту Поля Лэнгстона. Однако декан преуспел единственно в том, что Поттер согласился отправить туда жену и двух сыновей. У Эдвардса родственников не было. В итоге двинуться отсюда отказались оба. Моррисси согласился с ними — с Мошкой что-то происходит, — но не верил, что причину можно определить человеческим глазом.

Поттер славился своим маниакальным энтузиазмом. Факультет предоставил им с Эдвардсом оборудование. В основном это были временные, импровизированные приспособления, тем не менее позволяющие получить кое-какие данные. Со стороны Мошки бил лазерный луч невероятной мощности. Создание источника такой энергии представляло собой чудовищно сложную задачу, и пойти на это могли с единственной целью: передать сообщение.

Но самого сообщения почему-то не было. Луч не был модулированным. Луч не менял цвет, не мигал, не менял интенсивности — ничего. Это был чудесный, ровный, невероятно мощный луч когерентного света.

Поттер надеялся, что свечение расширится до какого-то контура, и часами смотрел в телескоп. Эдвардс ничем не мог ему помочь. Его настроение менялось от злорадного, хоть и вежливого, торжества (удалось доказать свою точку зрения!) до проклятий, которые он бормотал, пытаясь исследовать новый «звёздный процесс» при помощи непригодного для этой цели оборудования. Сходились астрономы в одном: опубликовать их исследования необходимо, но невозможно.

Однажды ночью ракета взорвалась у самой границы чёрного купола. Поле Лэнгстона, защищавшее университет, вобрало всю обрушившуюся на него энергию и уберегло город от испепеляющего огня, однако чтобы окончательно распределить адскую ярость по Полю и изгнать, требовалось время. Инженеры отчаянно старались отвести энергию от щита наружу, но генератор перегрелся и превратился в слиток металла.

Инженеры выполнили свою задачу, и всё же избежать прорыва энергии не удалось: генератор отключился. Сработали реле, и Новая Каледония осталась беззащитной перед враждебными небесами. Пока Космофлот восстанавливал Поле, миллионное население города увидело восход Угольного Мешка.

— Я должен извиниться, — сказал на следующее утро Моррисси, заглянув к Поттеру. — С Мошкой творится что-то чертовски странное. У вас есть какие-нибудь результаты?

Декан выслушал Поттера и Эдвардса и остановил вспыхнувший ожесточённый спор. Теперь, с появлением слушателя, оба учёных готовы были вести жаркие споры. Моррисси пообещал прислать им дополнительное оборудование и попросил вернуться под защиту Поля, когда его восстановят. В своё время он тоже был астрономом. Он знал, что им нужно.

Недели переросли в месяцы. Война продолжалась, истощая силы Новой Шотландии, приканчивая её ресурсы. Поттер и Эдвардс продолжали работать, но ничего не достигли, лишь яростно спорили друг с другом, выкрикивая проклятия в адрес предателей из Новой Ирландии.

Лучше бы они оставались под прикрытием щита. Мошка сияла когерентным светом изумительной чистоты. Через четыре месяца после того, как Мошка зажглась, мощность луча вдруг скакнула и осталась на новом, более высоком уровне. Через пять месяцев мощность луча снова возросла. Ещё через пять месяцев мощность луча увеличилась ещё раз, но Поттер и Эдвардс этого уже не увидели. В ту ночь с неба упал новоирландский корабль; его щит фиолетово светился от трения. Почти над самой землёй в щите произошла перегрузка, и он разрушился, высвободив накопленную энергию в едином яростном взрыве.

На равнины и поля за чертой города обрушилась лавина гамма-излучения и фотонов. Поттера и Эдвардса обеспокоенные студенты отвезли в больницу. Поттер умер через три дня. Эдвардс остаток своих дней ходил с ранцем: переносной системой жизнеобеспечения.

В мирах, где часы ещё шли, был год 2870, когда на Новой Шотландии случилось чудо. На планету упал переделанный когда-то из торгового межпланетный военный корабль с неповреждённым Полем Лэнгстона и полным боекомплектом торпед. Корабль был подбит в последней схватке, но и восстание на Новой Ирландии в ту пору уже закончилось. Вся система Новой Каледонии присягнула на верность Империи; но Империи же не существовало.

Университет убрал защитное поле. К тому времени многие успели забыть, что Мошка когда-то была маленькой жёлто-белой точкой.

Большинству было всё равно. Вокруг лежал мир, который нужно было покорить; этот мир недавно прошёл полное терраформирование, но не более того. Хрупкая привезённая биосфера была почти полностью уничтожена, и от населения планеты требовались все знания и умения, чтобы сохранить Новую Шотландию пригодной для обитания.

Население планеты одержало победу, поскольку иного выхода не оставалось. Вывозить уцелевших было не на чем. Война уничтожила верфи, межзвёздных кораблей не стало. Новые шотландцы были одни по эту сторону Угольного Мешка.

Годы шли, Мошка ещё более разгоралась. Теперь она походила скорее на бриллиант, чем на звезду, но на Новой Шотландии перевелись астрономы, которым было бы до этого дело. В 2891 году Угольный Мешок казался тёмным профилем человека в капюшоне. У человека был один ужасный, яркий, сине-зелёный глаз, рядом с которым располагалось небольшое красное пятнышко.

В одну из ночей, когда в небе Новой Шотландии взошёл Угольный Мешок, фермеру по имени Ховард Грот Литтлмид было откровение. Он вдруг понял, что Угольный Мешок есть Бог и что теперь его долг рассказать об этом всем и каждому.

Традиционно считалось, что с Новой Каледонии можно увидеть лик Господа; и у Литтлмида был зычный голос. Несмотря на протесты Имперской ортодоксальной церкви, несмотря на протесты вице-короля и мрачные лица университетских учёных, его вероучение распространилось на Новой Шотландии и постепенно вошло в силу. Эта церковь никогда не была многочисленной, но её члены отличались фанатичной преданностью; у них было чудо, произошедшее с Мошкой, которое не мог объяснить ни один учёный. В 2895 году к Церкви Его Имени принадлежали почти все фермеры Новой Шотландии, хотя в городах у неё было не много прихожан. К слову сказать, в полях трудилась половина населения. Кухни-конверторы давно сломались. В 2900 Новая Шотландия располагала двумя исправными космическими кораблями, один из которых мог совершать посадки на поверхность планеты. Все генераторы Поля Лэнгстона вышли из строя. Времена настали такие, что если устройство, использующее технологии Империи, ломалось, оно ломалось навсегда. Ремонт был никому не под силу. Новая Шотландия катилась к примитивной жизни.

Мошка становилась ярче ещё сорок лет. Дети отказывались верить, что когда-то эту звезду называли Мошкой. Взрослые знали, что так было, но не помнили почему. Они называли двойную звезду Глазом Мурчисона, и считалось, что у красного гиганта нет собственного имени. Исторические записи могли бы внести ясность, но университетские архивы не давали достоверной информации: записи в хранилище библиотеки были повреждены мощными электромагнитными импульсами в годы осады. В том, что сохранилось, зияли большие пробелы.

В 2902 Мошка погасла.

За несколько часов её зелёный свет почти полностью угас; но это могли бы заметить только наблюдатели на другой стороне планеты. Когда Угольный Мешок взошёл в эту ночь над университетским городком, с неба на землю глядел слепец.

В течение следующего года ушли из жизни почти все последователи Церкви Его Имени. Пригоршня снотворных таблеток помогла Ховарду Гроту Литтлмиду поспешить на встречу с его Богом… возможно, чтобы потребовать у Него объяснений.

Астрономия тоже умерла. Осталось совсем мало астрономов и ещё меньше астрономических инструментов; объяснить исчезновение Мошки никто не сумел. Когда, спустя годы, телескопы обратились к сиявшей прежде Мошке, там был лишь жёлтый карлик, в котором не было ничего примечательного.

Люди перестали думать о звёздах. Им нужно было спасать свой мир. Мошку же, жёлтый карлик типа G-2, крохотную точку возле Глаза Мурчисона, отделяло от них тридцать пять световых лет. Так продолжалось почти столетие. За это время вокруг Спарты выросла — и вновь явилась на Новую Каледонию — Вторая Империя. Астрономы прочли давнишние, неполные научные записи и возобновили изучение красного сверхгиганта под названием Глаз Мурчисона, но к тому времени мало кого интересовала Мошка. В течение следующих полутора веков эта звезда вела себя вполне обычно.

В тридцати пяти световых годах от Новой Каледонии обитатели Мошки-1 отправили в путешествие космический корабль со световым парусом, используя батареи лазерных пушек, достаточно мощные, чтобы затмить свет соседнего красного сверхгиганта.

Почему и зачем мошкиты сделали это и что у них при этом, Господи помилуй, творилось — мы расскажем дальше.

Рефлекс[10]

Умереть за свою страну способен любой дурак.

Генерал Джордж С. Патон

3017 год н. э

Военный крейсер «Дерзкий» Объединённой республики почти неподвижно висел в пространстве в полумиллиарде километров от беты Гортензии. Корабль медленно вращался вокруг своей продольной оси. Мимо неторопливой чередой плыли звёзды, словно «Дерзкий» бесконечно падал во Вселенную. Капитан Герб Колвин видел в звёздах карту сражения, таящую в себе неизмеримые опасности. На огромном смотровом экране «Дерзкий» висел над его головой, громада корабля грозила в любой миг упасть на капитана и раздавить, но Колвин, бывалый астронавт, обращал на это мало внимания. «Дерзкий», построенный второпях и брошенный в космос с вооружением межзвёздного крейсера, но без массивных движителей Олдерсона, способных перемещать корабль между звёздами, защищал подступы к Нью-Чикаго от налётов Империи. Основной республиканский флот находился по другую сторону беты Гортензии, ожидая неминуемого нападения из той области космоса. Участок, вверенный «Дерзкому», простирался от звезды — красного карлика — на четыре десятых светового года. Карту зоны охранения никто никогда не составлял. Лишь немногие в правительстве Нью-Чикаго придерживались мнения, что Империя сможет добраться до этого сектора, и считанные единицы полагали, что она станет это делать.

Колвин пересёк каюту и подошёл к буфету из полированной стали. Капитан был высоким (почти два метра) и тощим (почти измождённым), а его аристократическому носу могли позавидовать многие имперские лорды. Светлые, соломенные волосы с трудом поддавались расчёске, но капитан носил фуражку только в обязывающих к тому случаях. Его подбородок украшала довольно заметная борода. Двадцать четыре недели назад, когда «Дерзкий» начал своё патрулирование, капитан Колвин был чисто выбрит. Когда-то он уже отращивал бороду, вдруг решил, что борода ему не нравится, и сбрил её, но потом взялся отращивать снова. Теперь он радовался, что не прошёл ежегодную депиляцию. Уход за бородой был одним из немногих развлечений, доступных мужчинам во время скуки бесконечного патруля.

Открыв буфет, капитан взял из держателей стакан и бутылку и перенёс на письменный стол. Виртуозно учитывая эффект Кориолиса, Колвин наполнил стакан, не расплескав на ковёр ни капли спиртного. Поставив виски на стол, повернулся к смотровому экрану.

Сказать по совести, смотреть было не на что. Отсюда не видно было даже центра его вселенной, Нью-Чикаго! Дабы поддержать патриотический настрой Комитета государственной безопасности, Нью-Чикаго теперь именовали Союзом. Капитану Гербу Колвину никак не удавалось это запомнить, и Джерри, офицеру по политической части, доставляло немалое удовольствие поправлять его каждый, чёрт подери, раз. Союз был центром всего, источником скуки и подспудного беспокойства, но отсюда его нельзя было разглядеть даже в телескопы: мешало солнце. Красный карлик, до того близкий, что лишал бету Гортензии её кометного гало, — и тот казался отсюда лишь тусклой красной искрой. Первый сигнал об атаке появится на экранах мостика задолго до того, как взгляд Колвина найдёт точку, чёрную на чёрном, которая может оказаться военным кораблём Империи.

Патрулировать «Дерзкому» предстояло шесть месяцев, и всё это время в голове Колвина будет гвоздём сидеть вопрос: «Нападёт ли Империя?»

Сепаратистская война, положившая конец Первой Империи Человека, распалась на тысячу малых войн, которые в свою очередь распались на бесконечную череду боевых столкновений. В заселённом людьми космосе осталось множество планет, где цивилизация уже погибла; многие другие утратили возможность совершать космические полёты.

Даже Спарта понесла урон. Она лишилась флота, но корабли, погибнув, защитили свою столицу. Когда Спарта начала новое восхождение, оно было стремительным. В освоенном человеком космосе вновь овладели искусством межзвёздных перелётов. Технология Поля Лэнгстона сохранилась в записях многих имперских библиотек — факт важный, поскольку открыли Поле благодаря немыслимой череде трагедий в различных сферах человеческой деятельности. Технология Поля не должна была кануть в лету.

Благодаря Полю Лэнгстона и Движителю Олдерсона из пепла Первой Империи восстала Вторая. Правительство знало, что недостатки Первой Империи привели к войне и что эта война не должна повториться. На этот раз надлежало объединить всё человечество: пусть не останется планеты вне имперского союза и пусть не будет среди этих планет такой, что могла бы бросить вызов императору и сенату. Если ради обретения человечеством мира несколько планет должны погибнуть, да будет так.

Клятва была дана, и, в то время как другие миры строили торговые суда, Спарта восстановила военный флот и отправила его в космос. Началось объединение человечества силами фанатиков — молодых женщин и мужчин. Империя распространила своё влияние в окрестностях Круциса и вновь проникла за Угольный Мешок, действуя убеждением, обманом, захватом, а порой карательными мерами, где это требовалось.

Нью-Чикаго одним из первых примкнул к Империи Человека. Мятеж и последовавший переворот явились большой неожиданностью. И вот теперь капитан Объединённой республики Герб Колвин, начальник патрульного заградительного крейсера, ждал ответных действий Империи. В неотвратимости кары он не сомневался и уповать мог единственно на то, что «Дерзкий» будет к этому готов.

Усевшись в просторное кожаное кресло перед своим столом, капитан крутил в стакане питьё и посматривал то на фото жены, то на экран. Кресло было трофейное, из захваченного дворца верховного губернатора Нью-Чикаго. (За Союз!) Такое кресло, сделанное из импортной кожи, могло принести небольшое состояние, если расстараться и найти хорошего покупателя. Комитет государственной безопасности не понимал ценности такого предмета обстановки.

Колвин оторвал взгляд от фотографии Грейс и, воззрившись на розовую звезду, плывущую в смотровом экране, задумался об имперских кораблях. Когда Империя нагрянет, появятся ли её корабли здесь? В том, что Империя приближается, сомневаться не стоило.

С момента отбытия от Нью-Чикаго «Дерзкий» в целом значительно улучшил свои качества. Корабельные инженеры полностью автоматизировали техническое обслуживание корабля — ведь звездоплавателям Республики не пристало выполнять работу, которую можно поручить роботам. Подобно нью-чикагским кораблям и части кораблей Империи, «Дерзкий» был автоматизирован по типу торгового судна. Колвин задумался. Корабли-торговцы — суда не военные и в сражениях не участвуют. Капитану торгового корабля не нужно беспокоиться о том, что в корпусе его судна появится пробоина. Капитану «торговца», если честно, незачем волноваться из-за того, что в любой миг ту или иную часть его оборудования могут вывести из строя. Торговцу не приходится делать мгновенный выбор, от которого зависит, будет его корабль сражаться дальше или сгинет во вспышке слепящего жара.

Однако ни один робот не мог справиться со сложным комплексом проблем системы контроля повреждений, и даже если бы такого робота можно было сделать, ничто, в общем-то, не мешало ему погибнуть в бою первым. В своё время Колвин водил торговое судно и тогда ещё не видел причин оспаривать политику Республиканского флота, а теперь, имея опыт командования крейсером, начинал понимать, почему Империя не спешила полностью автоматизировать свои корабли и загружала команды рутинными задачами: мытьём коридоров и заменой воздушных фильтров, выскабливанием котлов на кухне и осмотром внешнего корпуса. Команды имперских военных кораблей брюзгливо сетовали на бесконечность мелких дел во время вахты, зато никогда не сидели сложа руки. За шесть месяцев полёта «Дерзкий» стал гораздо лучше, чем был, когда покидал причал с командой бойцов, готовых выполнить свою миссию. Кто они теперь? Колвин откинулся в удобном кресле и обвёл взглядом каюту. Чересчур уютная. Даже капитану — в особенности капитану! — сейчас оставалось лишь заниматься обустройством своего жилища, и Колвин уже сделал в этом плане всё, о чём только можно мечтать.

С командой дело обстояло и того хуже. Матросы устраивали драки, гнали в укромных местах самогон, играли и делали ставки. Тот, кто не мог себе этого позволить, умирал со скуки. Всё это отражалось на дисциплине. Взысканий в виде внеочередных нарядов не было, никого не заставляли драить медь или чистить котлы, как могли бы поступить со своими провинившимися матросами имперские шкиперы.

Колвин задумался о второй порции виски, но зазвенел сигнал тревоги.

— Капитан слушает, — отозвался Колвин.

На экране появилось раскрасневшееся лицо.

— Корабль, сэр! — доложил офицер связи. — Пока не могу указать размеры, но он определённо идёт от красной звезды.

Во рту у Колвина мгновенно пересохло. Все эти месяцы ожидания он не ошибался… но от сознания собственной правоты легче не становилось.

— Хорошо. Дайте сигнал «К бою!». Всю команду по боевым постам. Идём на перехват.

Лейтенант Сусаск повернулся к кому-то на мостике, и капитан на секунду замолчал. На «Дерзком» зазвенели сигналы тревоги.

— Лейтенант, отправьте сообщение флоту.

— Есть, сэр.

Когда Колвин выскочил из своей каюты, сирены трезвонили уже по всему кораблю. Матросы — диковинные силуэты в боевом снаряжении — шныряли по стальным коридорам. Корабль прекратил вращение и теперь менял курс для погони за пришельцем. Сила тяжести упала и постоянно менялась. Колвин, хватаясь за стенные поручни, словно обезьяна, стал пробираться к рубке.

Команда уже дожидалась его.

— Капитан на мостике! — выкрикнул дежурный офицер. Подчинённые помогли Колвину надеть скафандр и закрепили шлем. Не успел капитан пристегнуться ремнями к креслу, как динамики ожили:

— ВСЕМ ПРИГОТОВИТЬСЯ К УСКОРЕНИЮ. ОБРАТНЫЙ ОТСЧЁТ ПЕРЕД УСКОРЕНИЕМ.

— Идём на перехват, — скомандовал Колвин. Компьютер опознал его голос и исполнил команду.

Стрелка указателя силы тяжести подскочила до верхней отметки, и тяжесть вдавила капитана в кресло. Стрелка двинулась обратно и стабилизировалась на отметке три g.

На мостике было полно народу. Удобное противоперегрузочное ложе Колвина возвышалось посреди просторного помещения мостика. Впереди, у отключённых сейчас пультов, сидели трое рулевых, готовые принять управление кораблём, если вдруг откажет главный боевой компьютер. По бокам от рулевых сидели двое вперёдсмотрящих. Позади — посыльные и связисты, готовые исполнить волю капитана, когда он того от них потребует.

И ещё один человек.

Он сидел у Колвина за спиной и не был его подчинённым. «Дерзкий» принадлежал капитану Колвину. И команда принадлежала Колвину, но эту власть он делил с политофицером Джерри. Присутствие политофицера намекало на сомнения в верности Колвина политике Республики. Джерри отрицал это, как отрицал это и Комитет государственной безопасности, но они были не в силах разубедить Герба Колвина.

— Готовы к схватке с врагом, капитан? — спросил Джерри.

Тонкие черты вечно улыбающегося лица Джерри сейчас были расплющены ускорением.

— Да. Сейчас приступим, — ответил Колвин.

А что ему оставалось? Вопрос Джерри наверняка предназначался для записи.

— Какого класса вражеский корабль?

— Возмущения гиперпространства как раз только сейчас начали достигать наших приборов, мистер Джерри.

Колвин изучил экраны. Вместо космоса, на фоне которого вражеский корабль оставался чёрным невидимым пятном среди звёзд, на экране виднелись колонки цифр и графики, скорее всего оценочные данные, менявшиеся на глазах.

— Думаю, это крейсер примерно того же класса, что и мы, — сказал Колвин.

— Точь-в-точь?

— Не совсем, — ответил Колвин. — Он оснащён межзвёздными двигателями. Зато у нас больше места для водорода. Неприятель тяжелее нас, следовательно, нагрузка на его двигатели выше, а ещё у «Дерзкого» больше топлива. К тому же они вряд ли вооружены лучше нас. — Капитан изучил оценочные графики и кивнул. — Да, похоже на то. Это у них называется «линкор планетарного класса».

— Сколько до начала атаки? — пропыхтел Джерри.

Из-за ускорения каждое слово давалось ему с трудом.

— От нескольких минут до часа. Они только что легли на курс после отключения гипердрайва. Жаль, чёрт возьми, что он так далеко, выскочи они поближе, мы бы давно их накрыли.

— А почему мы сами не подошли ближе? — спросил Джерри.

— Потому что нам неизвестно, где трековая линия, — ответил Колвин.

«И потому, что мои слова записывают». Лучше говорить внятно и чётко и убрать из голоса сарказм.

— Я запрашивал оборудование для сканирования, но ничего доступного не оказалось. Поэтому нам приходится определять точку Олдерсона, полагаясь исключительно на оптические наблюдения. С таким оборудованием, как у нас, вряд ли кто-то сумел бы лучше рассчитать точку выхода.

— Понятно, — отозвался Джерри.

С трудом двинув рукой, политофицер прикоснулся к выключателю, соединившему его с сетью главного интеркома.

— Звездоплаватели Республики, командование приветствует вас! Свобода!

— Свобода! — крикнули в ответ.

По оценке Колвина, откликнулась от силы половина команды, но судить наверняка было трудно.

— Вы знаете, как важен предстоящий бой, — продолжал Джерри. — Мы защищаем тылы нашей Республики, и на этом рубеже мы одни. Многие полагают, что нам не следовало лететь сюда, что Империя никогда не попытается пройти этим путём к нашему дому. Однако появление вражеского корабля в очередной раз подтверждает мудрость нашего правительства.

«Не забыл подлизаться?» — усмехнулся про себя Колвин. Джерри явно рассчитывал на то, что, если удастся пережить эту баталию, его ждёт повышение по службе.

— Империи не поработить нас! Наши намерения чисты, наше желание — сохранить независимость! Империя хочет захватить нашу родину. Империя хочет править всей Вселенной вечно. Космофлотцы, мы сражаемся за независимость!

Колвин взглянул через мостик на вперёдсмотрящего и поднял бровь. Тот в ответ пожал плечами. Герб кивнул. Трудно сказать, какое действие возымела речь политофицера. Предполагалось, что Джерри хороший оратор. Красноречие принесло ему место в младшей лиге союза Комитета государственной безопасности, управляющего Республикой.

Над самым ухом у Колвина раздался тихий сигнал. На корме размещалась рубка старшего помощника капитана и вспомогательный пульт управления, на случай, если что-нибудь приключится с главным мостиком.

Согласно приказу Республики, политофицеру во время атаки полагалось слышать все распоряжения капитана и все донесения, но Джерри знал корабль недостаточно хорошо. Командор Грегори Халлек, заместитель Колвина, внёс изменения в систему интеркома. И теперь голос помощника (ровный, с чуть гнусавым выговором уроженца Чикаго) звучал по прямой связи:

— Шкипер, посоветуйте ему заткнуться и дать нам возможность драться.

— Все переговоры записываются, Грег, — напомнил Колвин.

— Шкипер, пусть он оставит свои речи для горожан, — отозвался Халлек. — Лучше скажите, какие у нас против них шансы?

— В этом бою? Вполне есть шанс.

— Отлично. Нам бы такую же уверенность в исходе всей войны…

— Страшно, Грег?

— Есть немного. Сможем ли одолеть такую силу?

— Мы сумеем одолеть Империю, — ответил Колвин.

— Ну это вряд ли, ведь они могут согнать сюда весь свой флот. Хотя, если мы одержим верх в паре-другой стычек, Империя, возможно, и оставит нас в покое. Они не смогут отозвать корабли со всех фронтов. У них чересчур много врагов. Время работает на нас… только бы удалось продержаться сколько нужно.

— Да, полностью согласен. Надеюсь, наши старания не пропадут даром. Ну, поехали.

«Уж точно мы будем не зря стараться, — подумал Колвин. — Зачем всему человечеству одно правительство?

Ведь настанет день, и к власти придёт плохой император. Или сразу три императора окажутся претендентами на один трон. Лучше сейчас не допустить этого, чем оставлять внукам в наследство сложности».

В наушниках снова послышался сигнал прямой связи.

— Вам следует взглянуть на это, шкипер, — доложил Халлек. — По-моему, у нас проблема.

На экране появились новые данные. Колвин нажал на подлокотнике очередную кнопку. На экране возникло лицо лейтенанта Сусака.

— Передайте флоту, — приказал Колвин. — Эта штуковина больше, чем мы думали. Бой предстоит тяжёлый.

— Есть, — отозвался Сусак. — Но мы выстоим!

— А как же, — отозвался Колвин.

Он прочёл новые данные на экране и нахмурился.

— В чём дело, капитан? — спросил Джерри. — Что вас встревожило?

— Есть причина, — ответил Колвин. — Мистер Джерри, это имперский военный линкор. Первого класса, я бы сказал.

После этих слов, обращённых к политофицеру, Колвин ощутил холод в животе.

— Ну и что?

— А то, что это один из лучших их кораблей, — объяснил Колвин. — Манёвренность не меньше нашей. Вооружения, брони, топлива — больше. Нам придётся драться всерьёз.

— Выпустить челноки слежения. Приготовиться к атаке, — приказал Колвин.

Он был уверен (хотя видеть этого не мог), что на имперском корабле происходит то же самое. Челноки слежения были вооружены довольно скромно, но в случае огневого столкновения становились бесценными выносными наблюдательными пунктами.

— Не слышу в вашем голосе уверенности, — заметил Джерри.

Колвин проверил положение переключателя интеркома. Никто, кроме Джерри, его не слышал.

— Да, уверенности у меня нет, — ответил он. — Послушайте, понимаете вы это или нет, но преимущество у неприятеля. Его команда наверняка уже оправилась от полёта в гиперпространстве.

«Ах, если бы нам необходимое оборудование… Но сейчас бессмысленно думать об этом».

— Что же будет, если этот корабль справится с нами?

— Найдутся корабли, которые сумеют их остановить, в особенности если нам удастся его потрепать. Но в нашем флоте нет ни одного корабля, способного драться с линкором один на один и победить.

Он помолчал, чтобы сказанное было усвоено.

— И мы тут не исключение?

— Не исключение. Мне и в голову не приходило, что за Угольным Мешком объявится военный корабль такого класса.

— Любопытное замечание, — хмыкнул Джерри.

— Совершенно верно. Империя направила сюда один из лучших своих кораблей. Более того, они не поленились отыскать проход в тылу. Нашли новый олдерсоновский маршрут. От красного карлика к нам, и к карлику тоже надо было как-то попасть.

— Похоже, они хорошо подготовились, — заметил Джерри. — Когда мы улетали, Комитет как раз разрабатывал систему планетарной обороны.

— Пожалуй, она им понадобится. Прошу прощения… — Колвин прервал связь и сосредоточился на экране боевых действий.

Главный компьютер предлагал ряд стратегических манёвров; каждый из них при благоприятном стечении обстоятельств мог дать хороший результат. Конечно, вероятность, определяемая компьютером, была всего лишь оценкой. На борту имперского корабля опытный капитан; он сделает всё, чтобы свести успех стратегии противника к нулю. Колвин тем временем будет занят тем же самым. Теория игр и компьютерная стратегия редко учитывали все уловки, какие в силах изобрести человеческий разум. По мнению компьютера, единственным шансом «Дерзкого» было отступить, пожертвовав всеми челноками слежения. Колвин изучил на экране поле битвы.

— Сближение для атаки! — приказал он.

Компьютер убрал все прочие траектории и предложил несколько новых вариантов. Колвин подтвердил свой выбор. Компьютер снова предложил несколько вариантов, и так до тех пор, пока корабельный мозг в точности не уразумел, чего именно хочет его хозяин-человек. Но для корабля диалог завершился намного раньше — торпеды покинули шахты, водородные бомбы по случайным траекториям уклонения были отправлены в сторону противника. Тонкие лучи лазеров протянулись к неприятельским торпедам, наполнив космос мерцающими нитями яркого света. «Дерзкий» бросился на врага. Фотонные пушки корабля открыли огонь, окатывая имперский линкор огненными энергетическими потоками.

«Не сбавлять темпа, не сбавлять», — твердил себе капитан.

Если удастся ослепить врага, уничтожить его внешние антенны, оставив имперское судно внутри своего Поля Лэнгстона, непроницаемого для его команды, тем самым лишив его шанса засечь «Дерзкий», сражение можно считать выигранным.

В наушниках раздался гнусавый голос Халлека:

— Похоже, всё идёт отлично, босс.

— Точно.

Яростная атака корабля меньшего класса застала вражеский линкор врасплох. Но и надежда была только только на эффект внезапности…

Вспышка белого света окатила «Дерзкий», залив его экраны оранжевым огнём, который в несколько мгновений рывками изменился на жёлтый. В тот же миг все сенсоры «Дерзкого» за пределами Поля Лэнгстона превратились в пар, и он ослеп — как и его противник. Однако челноки слежения «Дерзкого» были ещё целы и передавали на борт данные о положении неприятельского корабля, продолжая направлять торпеды.

— Мостик, это контроль повреждений.

— Слушаю, Грег.

— Попадание в район базы данных. Я уже занялся заменой элементов, но вам лучше некоторое время пользоваться вспомогательным компьютером.

— Уже переключился.

— Отлично. У нас ещё парочка повреждений, но, думаю, с ними я справлюсь.

— Не подкачай.

Экраны вновь ожили. За границы Поля Лэнгстона на антеннах были вынесены новые сенсоры. Колвин нажал кнопку на подлокотнике своего кресла.

— Связь. Задействовать челнок номер три.

— Есть!

Имперский корабль начал манёвр уклонения. Линкор первого класса на секунду сбросил ускорение и изменил курс, потом снова включил двигатели, теперь непрерывно меняя тягу. Колвин покачал головой.

— У них железная команда, — шепнул он Халлеку. — От такой тряски кишки должны повываливаться.

Новый удар сотряс «Дерзкий». Торпеда прошла сквозь заградительный огонь республиканского крейсера и взорвалась почти у самого корпуса. Поле Лэнгстона, опалесцируя от радиации, сумело вобрать в себя энергию взрыва и распределить её по всему объёму, но дорогой ценой: в месте бомбового удара возникла перегрузка, сила взрыва прогнула обшивку корабля. Поле Лэнгстона было истинной бронёй. Внешняя оболочка крейсера была из обычного металла, предназначенного лишь для того, чтобы сдерживать атмосферное давление. Если по нему хорошенько ударить, то…

— Новое попадание — в кормовой торпедный отсек номер два, — доложил Халлек. — Повреждения небольшие, но полностью разнесло продовольственный сектор кают-компании. Придётся какое-то время питаться исключительно протокарбом.

— Если нам это вообще понадобится…

Почему больше нет попаданий во врага? На своём экране Колвин видел имперский корабль, передача велась с челнока номер два. Поле имперского крейсера налилось оранжевым светом, по нему проходили жёлтые волны и образовалось три ярких зеленоватых пятна: возможно, там Поле было пробито. Но неизвестно, что на корабле империи располагалось в этих областях. Нечто жизненно важное, хотелось надеяться Колвину…

Поле его собственного корабля было жёлтым с зелёными разводами. Между двумя сражающимися звездолётами метались полосы бледного света. Когда всё закончится, будет время вспомнить, до чего красиво иногда космическое сражение. Экраны залил свет, и шансы Колвина на успех снова упали… впрочем, неизвестно ещё, насколько можно доверять компьютеру. Он потерял челнок номер три, номер один тоже замолчал.

«Дерзкий» вновь поразил цель, и Поле имперского линкора налилось пурпуром. Последовало ещё одно попадание. Защита имперских озарилась жёлтым, потом зелёным; пока неприятель остывал, а цвет смещался в сторону красного, новое попадание превратило зелёное свечение в голубое.

— Торпеды! — выкрикнул Колвин, но главный компьютер уже засёк вражеские ракеты. Стая небольших снарядов устремилась в сторону ослеплённого врага.

— Непрерывный огонь! — крикнул Колвин. — Выпустить всё, что есть!

Если удастся не дать врагу прозреть и засечь положение «Дерзкого», они получат возможность безостановочно поражать неприятельское Поле зарядами, накачивая его энергией, пока одна из торпед не прорвётся к корпусу. Если торпед хватит, дело выгорит.

— Непрерывный огонь!

Свечение, закрывающее имперский линкор, налилось синевой; цвет этого сияния постепенно менялся на фиолетовый.

— Господи, мы сейчас их одолеем! — вскрикнул Колвин.

Враг снова предпринял манёвр уклонения, но лазеры наведения «Дерзкого» неотвязно следовали за ним, высвечивая среди звёзд раскалённое Поле имперского корабля. Потом экраны погасли.

Колвин в ярости заколотил по клавишам. Тщетно. «Дерзкий» ослеп.

— Глаза! Куда он нам попал?

— Не знаю, — голос Сусака дрожал от страха. — Шкипер, есть проблемы с сенсорами. Я отправил ремонтников наружу, но они не отзываются…

Халлек подал голос:

— Один из имперских челноков подобрался к нам и ударил торпедами.

Ослеплены.

Колвин смотрел на индикатор цвета защиты. Ярко-оранжевый и жёлтый, зелень тоже присутствует. Колвин приказал начать последовательность манёвров случайного уклонения, и по коридорам разнёсся сигнал, оповещающий о резких ускорениях. Неприятель наверняка тоже ничего не видит. Теперь весь вопрос в том, кто прозреет первым.

— Мне нужны глаза, немедленно! — распорядился Колвин.

И сам поразился спокойствию своего голоса.

— Я работаю над этим, — ответил Халлек. — Здесь у меня есть минимальная возможность для наблюдений. Я постараюсь определить местонахождение врага.

— Найди их и нацель пушки, — скомандовал Колвин. — Что с компьютером?

— У меня нет никаких данных о тяжести повреждений автоматики, — ответил Халлек. — Мои ребята восстанавливают внутреннюю связь, ещё один отряд я отправил на корпус, разобраться с антеннами, — но никому неохота вылезать наружу и работать там.

— Что значит «неохота»? — взревел Колвин.

Кого волнует, чего хотят и чего не хотят матросы? Ведь корабль в опасности!

«Дерзкий» продолжал идти курсом случайного уклонения; ускорение, торможение и невесомость непрерывно чередовались. Рывок, ускорение, остановка, поворот, рывок…

— По нам снова попали. — Сусак был перепуган не на шутку.

— Грег! — крикнул Колвин.

— Больше маневрировать не могу. Принимайте управление, шкипер.

Смертоносный огонь не прекращался и настигал «Дерзкий» после каждого манёвра, хотя крейсер вертелся словно жук на булавке. Отчёт о повреждениях звучал как некролог.

— Частичная пробоина, повреждён вспомогательный двигательный отсек. Три пробоины в районе пятого бака с горючим, утечка водорода в космос. Пробоина в районе комнаты отдыха.

Когда Поле запылало невыносимо голубым огнём, компьютер заглушил двигатели. «Дерзкий» мёртвым грузом повис в пространстве. Корабль продолжал двигаться со скоростью более ста километров в секунду, но манёвры и ускорение теперь были ему недоступны.

— Что-нибудь видите? — спросил Колвин.

— Секундочку, — ответил Халлек. — Вот. Ай-яй-яй. Антенна не продержалась и полсекунды. Имперский весь жёлтый. Он у нас за кормой, на четверть румба, и продолжает обстрел. Хотите, повернусь к нему главным двигателем? Можно попробовать ударить по ним реактивной струёй.

Колвин окинул взглядом экраны.

— Нет. Нужно беречь энергию.

Капитан ещё секунду рассматривал экраны, потом провёл рукой по ряду кнопок. Все системы «Дерзкого», не имеющие жизненно важного значения, были отключены. Для поддержания Поля Лэнгстона необходима была энергия, и чем больше энергии Поле поглотило извне, тем больше энергии требовалось изнутри для предотвращения распада Поля с излучением всего накопленного. Местные перегрузки приводили к прожогам, локальному исчезновению Поля, в результате чего пучки высокоэнергетических фотонов выжигали дыры в корпусе. Само Поле было близко к полному разрушению, а в этом случае накопленной в нём энергии сейчас хватит, чтобы испарить «Дерзкий». В космосе полное поражение означает мгновенную лёгкую смерть. На экранах полыхало тёмно-синее зарево, а у «Дерзкого» не оставалось энергии на то, чтобы вести ответный огонь или запустить двигатели. Каждый эрг был необходим для элементарного выживания.

— Нам придётся сдаться, — объявил Колвин. — Подготовьте сообщение.

— Я запрещаю!

Да, Колвин на несколько минут забыл о политофицере.

— Я запрещаю! — снова крикнул Джерри. — Капитан, вы отстранены от командования. Командор Халлек, приготовьтесь к атаке! Мы не позволим неприятелю ступить на нашу территорию!

— Я не могу выполнить ваш приказ, сэр, — осторожно ответил Халлек.

После, при расшифровке записи, помощника капитана обвинят в предательстве — а сам Колвин стал изменником в тот миг, когда отдал приказ сдаться.

— Вам придётся атаковать, капитан, — тихо сказал Джерри. — Посмотрите на меня, Колвин.

Герб Колвин повернулся и увидел в руке Джерри оружие.

Пистолет, но не ультразвуковой и не стреляющий отравленными стрелками, как у тюремной охраны. Ничем таким боевую броню не взять. Это было пулевое оружие. Похожее на небольшой ракетомет, но скорее всего пулевое. Замечательно подходящее для условий космоса.

— Подготовьте сообщение о сдаче, — повторил Колвин.

И указал на Джерри. Политофицер обернулся, но было поздно — старшина-рулевой прижал его руку с оружием к боку. Старшина-посыльный при мостике одним прыжком перемахнул через кресло и выхватил из руки политофицера пистолет.

— Да я вас расстреляю! — завизжал Джерри. — Вы предали всё. Наши дома, наши семьи…

— Предпочитаю быть расстрелянным за сдачу корабля, — ответил Колвин. — Кроме того, имперские, скорее всего, шлёпнут нас обоих. Как предводителей предателей, сами понимаете. Но у меня есть возможность спасти команду.

Джерри промолчал.

— Мы всё равно что мертвы, Джерри. Единственная причина, по которой имперские ещё не добили нас, такова: мы до того беспомощны, что их капитан больше не хочет тратить на нас торпеды, а даёт шанс сдаться. У него ведь есть возможность уничтожить нас в любую секунду.

— Но можно же повредить их корабль. Можно забрать его с собой или сделать так, чтобы его добил наш флот.

— Я бы это сделал, будь оно возможно. Но мы не способны стрелять. Не знаю, быть может, наши торпеды прорвались, а может, и нет. В любом случае, их оказалось недостаточно, поскольку имперские продолжают нас обстреливать. Теперь у них времени сколько угодно, чёрт подери! А нам нечем дать ответный залп, у нас нет энергии, чтобы запустить двигатели, и посмотрите на экраны! Фиолетовый цвет! Вы что, не понимаете, болван? Нас загнали в угол! Ещё чуть-чуть, неверный расчёт имперских — и, если Поле где-нибудь ослабнет, нас мигом не станет.

Джерри трясло от ярости.

— Может, вы и правы.

— Я знаю, что я прав. Как успехи, Сусак?

— Сообщение отправлено, — отрапортовал офицер-связист. — Нас пока не прикончили.

— Хорошо.

Что тут ещё скажешь…

Корабль в обстоятельствах «Дерзкого» — с экранами, ослепшими из-за перегрузки, под непрерывным градом торпед врага, чьё положение невозможно определить, — совершенно беспомощен; вдобавок «Дерзкий» получил тяжёлые повреждения. Располагая временем, можно было бы постепенно излучить энергию Поля в космос. Крейсер мог бы выдвинуть новые антенны и определить дислокацию противника. Экраны остыли бы, и к «Дерзкому» вернулась бы способность двигаться и вести огонь. Крейсер Республики уже получил серьёзные повреждения, но неприятель этого не знал.

Сдача в плен — дело сложное и требует соблюдения особого щепетильного ритуала. Как и всё связанное с подачей сигнала о готовности к сдаче, сама процедура была абсолютно надуманной: природа не наделила человека рефлексом сдачи в плен, у этого биологического вида не заложена в сознании информация о том, что спасение от смерти после неизбежного поражения всё-таки возможно. Среди высших форм жизни человек в этом отношении стоит особняком. Олени-самцы никогда не дерутся до смерти. Едва один олень начинает проигрывать, он сдаётся, и противник позволяет побеждённому оставить поле боя. Самцы трехшиповой колюшки, рыбки семейства карповых, воюют за самок, но видят, когда противник готов сдаться. Сиамские бойцовые рыбки никогда не преследуют неприятеля после того, как тот перестаёт растопыривать жабры.

Но человек развивался как животное вооружённое. В отличие от эволюции других видов, эволюция человека была тесно связана с использованием орудий труда и оружия; оружие позволяет убивать на гораздо большем расстоянии, за пределами досягаемости. В руках поверженного противника оно по-прежнему способно таить опасность. Как говорят шотландцы, первым делом отбрось подальше меч врага, ведь он может выхватить его, даже стоя на коленях.

«Дерзкий» выдвинул единственную антенну, простейшую, способную передавать только радиосигнал. Появление любых других сенсоров могло быть воспринято как проявление враждебности и повлечь за собой полное уничтожение. Имперский капитан проследил за действиями «Дерзкого» и передал инструкции.

Между тем последнюю волну торпед перенаправили мимо «Дерзкого». Колвин торпед не видел. Но понял, что те отозваны, когда пришло сообщение следующего содержания: имперский корабль высылает офицера принять командование.

Колвин почувствовал, что напряжение отпускает его. Не найдись у них доброволец на эту роль, «Дерзкий» могли уничтожить.

Что-то массивное ударило в корпус. Шлюз уже был подготовлен к встрече посланника. Вошедший офицер держал в руках увесистый предмет — бомбу.

— Гардемарин Хорст Стейли, имперский военный линкор «Макартур», — доложил офицер, появившись на мостике. Колвин увидел голубые глаза, светлые волосы, юное застывшее лицо — маску спокойствия: его обладатель не доверял себе и опасался проявления каких-либо эмоций. — Я принимаю командование этим кораблём, сэр.

Капитан Колвин кивнул.

— Передаю вам корабль. Вам понадобится вот это. — Он протянул мальчишке микрофон. — Благодарю за то, что пришли к нам.

— Да, сэр.

Стейли громко сглотнул и вытянулся по стойке «смирно», словно его капитан мог его видеть.

— Докладывает гардемарин Стейли, сэр. Нахожусь на мостике, неприятель сдаётся.

Парень несколько секунд слушал ответ, потом повернулся к Колвину.

— Могу я попросить, чтобы мы остались на мостике вдвоём, сэр, а все остальные ушли? Прошу передать экипажу, сэр, что, если кто-нибудь появится на мостике, прежде чем наша морская пехота займёт посты по всему кораблю, я взорву эту бомбу. Вы готовы исполнить мой приказ?

Колвин снова кивнул.

— Старшина, уведите мистера Джерри. Остальные тоже свободны. Очистить мостик.

Старшина-рулевой повёл Джерри к дверям мостика. Внезапно политофицер вырвался и кинулся на Стейли. Заломив гардемарину руку за спину, политофицер заорал:

— Скорей, заберите у него бомбу! Да шевелитесь же! Капитан, я держу его, освобождайте корабль!

Стейли, выдираясь из рук политофицера, тянулся к кнопке взрывателя, но никак не мог её достать. Микрофон выпал из его рук. Гардемарин кричал, но его не было слышно.

Колвин осторожно взял бомбу из прижатых к бокам рук Хорста.

— Тебе это не понадобится, сынок, — сказал капитан. — Старшина, заберите арестованного и уведите его, наконец, с мостика.

На губах капитана замерла, словно примёрзла, улыбка — резкий контраст с потрясённым и разгневанным выражением лица гардемарина и торжествующим — Джерри.

Матросы оттащили политофицера, и Хорст Стейли освободился, но сбежать отсюда возможности не было, и он просто повис в пространстве. Внезапно он понял, что старшина держит напавшего на него политофицера, а тот вопит во всё горло…

— Мы сдаёмся, мистер Стейли, — медленно повторил Колвин. — Теперь всем тут командуете вы. Вот, держите вашу бомбу… только она вам не понадобится.

Примечания

1

Из стихотворения американском поэта Эдвина А. Робинсона «Ричард Кори». (Здесь и далее прим. перев.)

2

Ущелье Копрат имеет глубину свыше 5 км, длину около 500 км и ширину около 120 км. Оно вдевятеро длиннее и в пять раз глубже Большого Каньона на реке Колорадо в США.

3

Имеется в виду, очевидно, г. Мак-Кинли в США, высота над уровнем моря 6194 м.

4

Рассказ написан в соавторстве с Брендой Купер.

5

Понятие, введённое в астрономию астрофизиком Франком Дайсоном. По его мнению, цивилизация, достигшая определённого уровня развития, вынуждена (прежде всего из-за роста численности населения) создавать вокруг своей звезды полую сферу, построенную из материала больших планет и удалённую от неё на расстояние одной космической единицы. В более широком смысле — область в пространстве, в пределах которой обнаруживаются следы деятельности такой цивилизации.

6

Да, мой капитан! (фр.)

7

Количество тепла, которое поступает к поверхности планеты.

8

Гало — здесь имеются в виду кольца вокруг планет или звёзд.

9

Рассказ написан в соавторстве с Джерри Пурнелем.

10

Рассказ написан в соавторстве с Джерри Пурнелем.

Content

Ларри Нивен
РАССКАЗЫ
Часть 1

Внесерийные рассказы

В траурном обрамлении

Сходящаяся последовательность

Заноза

Весь миллиард путей

Прохожий

Изменчивая луна

Дырявый

Игрушка

От сингулярностей я нервничаю

Из цикла «Энвил Светц»

Бег иноходца

Левиафан

Синица в руке

Волк в машине времени

Смерть в камере

Из цикла «Таверна „Драко“»

Риск — дело благородное

Из цикла «Мана»

Незадолго до конца

Стеклянный кинжал

I

II

III

IV

V

VI

VII

Загадай желание

Из цикла «Берсеркер»

Падение капли слезы

Из цикла «Уолкер и Кинен»

Лёд и зеркало

Из цикла «Мошкиты»

Свет Мошки

Рефлекс

Примечания