Карина Тихонова

Прогулки с Хальсом

Пролог

Москва, июль 1982 года

Поздние летние сумерки скрадывали скромную обстановку. В комнате находились двое молодых людей: яркий блондин и жгучий шатен. Оба высокие, подтянутые, с обаятельными белозубыми улыбками. Они даже одеты были почти одинаково, в модные потертые джинсы и белоснежные рубашки апаш. Расшатанный паркет скрипел под ногами блондина, беспрерывно ходившего из угла в угол. Темноволосый сидел на стуле, как в седле, положив подбородок на высокую спинку, и с усмешкой наблюдал за приятелем.

— Успокойся и сядь, — сказал он в третий раз.

— Тебе хорошо говорить! — огрызнулся тот. — А если она действительно явится и устроит скандал? Что делать?

Его приятель пожал плечами.

— Ничего! Раскрой глазки пошире и похлопай ресничками! Можно подумать, это впервые!

Блондин наконец остановился и почти рухнул на жесткий диван. Обхватив голову, он отчаянно взлохматил волосы.

— Ты не забыл, что у меня завтра свадьба?

— Забудешь такое! — отозвался его приятель. — Я, между прочим, свидетель этого позора! Ай-яй-яй, как нехорошо! Молодой красавчик продался тетке, по возрасту годящейся ему в матери! Как я буду людям в глаза смотреть? — Тут он сменил тон и приказал: — Прекрати рвать на себе волосы, а то облысеешь и тетка Вера передумает с тобой расписываться.

— Она и так передумает, если все узнает, — угрюмо отозвался блондин и уставился в окно невидящим взглядом.

Темноволосый вздохнул, поднялся со стула и пересел на диван к другу, погладил его по голове, сложил губы трубочкой и сочувственно просюсюкал:

— Ну, мой маленький, не расстраивайся, теткой больше, теткой меньше, какая разница?

Блондин с силой отпихнул его.

— Пошел вон! Тебе хорошо говорить, ты в стороне останешься! А я уже настроился…

— На красивую жизнь? — поднял брови приятель. — Не хочется снова на помойку, правда?

— Да что ты об этом знаешь? Можно подумать, ты там хоть раз был!

Темноволосый парень нахмурился и подпер подбородок кулаком.

— Зря ты так, — сказал он. — Меня это тоже касается. С теткой Верой я тебя познакомил, не забыл? И если что-то пойдет не так, она меня живьем скальпирует. Ладно, не дергайся, давай прикинем, что делать. Думаешь, Лиза действительно явится на свадьбу?

— Она так сказала.

— Хреново, — пробормотал темноволосый, но тут же просиял и поднял указательный палец: — Есть! Придумал!

Блондин с надеждой повернулся к нему.

— Ну говори, не тяни душу!

— Изолируем ее на денек-другой.

— Как это? — не понял блондин.

— Очень просто! Попрошу отца организовать высадку десанта. Он выделит человека, способного держать язык за зубами. Тот запрет Лизу в комнате на весь день и покараулит, чтобы чего не вышло. Ну а после свадьбы вы с теткой Верой сразу отбудете в свадебное путешествие, и все — концы в воду!

Блондин слушал с напряженным вниманием.

— Думаешь, это возможно? — спросил он. — Николай Егорович и вправду поможет?

— Мой генерал своих в беде не бросает!

— Слушай, это выход, — оживился блондин и тут же споткнулся на полуслове. — Да, но… мне придется ему все рассказать…

— С какой стати? — возразил приятель. — Скажу, что девица тебе последний год проходу не давала, что приклеилась намертво, что ей нужна московская прописка… В общем, проведу политзанятие. Старик подобных девиц на дух не переносит. У него непрерывные кошмары на почве моего предполагаемого брака с корыстной провинциалкой. Говорю тебе, это надежный ход!

Блондин замялся, нерешительно поглядывая на друга.

— Не знаю… А что будет после свадьбы? Мы же не на всю жизнь уезжаем, только на месяц!

— Через месяц Лизы в Москве уже не будет. Диплом получен, комнату в общаге придется освободить. Уедет в свой Владивосток как миленькая и займется чем-нибудь общественно полезным. Что ты трясешься? Главное, чтобы свадьба прошла нормально! Ну что, я поговорю с отцом?

— Только осторожно! — умоляюще попросил блондин. — Пускай с Лизой обращаются аккуратно. Ну ты понимаешь…

— Само собой! — Темноволосый парень и поднялся с дивана. — Не звери какие-нибудь, этикету обучены. Ладно, я побежал, а ты готовься к торжеству.

Блондин схватил его за руку.

— Подожди! — Он секунду поколебался. — Думаешь, я поступаю правильно?

— Конечно, нет! — ответил приятель, не раздумывая. — Если бы ты был порядочным человеком, то женился бы на Лизе, а не на тетке в два раза старше тебя! Прописал бы молодую жену на своих двадцати метрах, и жили бы вы долго и счастливо: ты, молодая жена, шестеро детей и мама в однокомнатной клетушке! Заманчиво, а?

— Значит, ты на моем месте поступил бы так же?

Темноволосый парень вместо ответа сверкнул белозубой улыбкой и пошел к выходу. На пороге он отвесил приятелю глубокий шутовской поклон:

— Позвольте вас пригласить в нормальную человеческую жизнь! Принимаете приглашение?

Блондин поднялся с дивана.

— Принимаю!

— До завтра.

Темноволосый вышел из квартиры и захлопнул за собой дверь.

Глава 1

Москва, август 2007 года

Приближающаяся осень напомнила о себе мелким занудным дождем. Антон Азаров оглянулся, прикинул, не вернуться ли обратно в теплый уют книжного магазина. Но тут его взгляд упал на рекламный плакат с собственным изображением, и он отказался от этой идеи. Встреча с читателями закончилась на высокой патетической ноте, и ослаблять впечатление не хотелось. К тому же ему было лень отвечать на новые вопросы.

«Дурак, какого черта не взял машину!» — выругался Антон и еще раз взглянул на низкое тяжелое небо. Деваться некуда, нужно идти. Ничего, не растает, до дома не больше двадцати минут ходьбы. А если поторопиться, можно дойти и за пятнадцать.

Антон прикрыл макушку новой книгой, которую только что представлял читателям, и вышел из-под навеса. Сначала он двигался быстро, потом задумался и перешел на привычный размеренный шаг. Рука с книгой как-то незаметно опустилась, но Антон не обратил на это внимания. Воздух был теплый, мелкие дождинки ничуть не мешали думать.

Встреча с читателями прошла так же, как десятки других встреч — ни лучше, ни хуже. Раньше, когда он только начинал издаваться, такие мероприятия его приятно волновали. Сейчас Антон воспринимал их как часть работы. Не очень приятной, но необходимой.

Самое скучное, что он заранее знал, какие вопросы ему зададут. «Зачем вы об этом пишете?» — спрашивали Антона на каждой встрече. Писатель, работающий в жанре ужаса, просто обязан быть готовым к такому вопросу!

Антон раздражался, когда слышал осточертевшую фразу. Он прекрасно понимал, что ему, как у психотерапевта, предлагают лечь на кушетку и рассказать, как в детстве его на три дня заперли в темном погребе, как мучительно он привыкал к горшку и каковы были его первые сексуальные страхи. Черт, ну почему автора ужастиков всегда спрашивают об одном и том же?! Никого не интересует, как привыкали к горшку Артур Хейли или Оксана Робски, потому что «отели», «аэропорты» и «как выйти замуж за миллионера» — темы, которые кажутся публике совершенно нормальными. Но вот человек, пишущий о призраках и монстрах… Нет, ребята, с ним что-то не так. Вызывайте «скорую».

Год назад издательство организовало встречу с читателями. Ядро десанта составили авторы популярных жанров — детективов и любовных романов. Ну а Антона пригласили в качестве экзотического пополнения армии наемников пера. И еще, конечно, потому, что его книги последние несколько лет неплохо продавались. Так вот, на этой конференции какая-то девица из зала задала ему все тот же осточертевший вопрос: «Какого черта вы пишите на эту тему?»

Антон подготовился заранее, взял микрофон и начал оправдываться. Рассказал трогательную историю, как в детстве за ним увязалась бродячая собака, а потом на его глазах эту собаку сбила машина. История была вымыслом и чистейшим плагиатом, Антон прочитал ее на страницах какой-то детской книжки. Он надеялся, что детей на конференции не будет, а взрослые, даже если и читали эту бредятину, давно ее позабыли. Оказалось, что прав он был только наполовину. Зал принял историю благосклонно, но одна из тучных дамписательниц, сидевших на сцене, неожиданно воскликнула: «С тех пор вы только об этом и пишете!»

Читатели радостно зааплодировали. Нашлась ячейка, куда можно впихнуть автора ужастиков вместе со всеми его уродцами… а заодно и мотив. Антон Азаров написал романы о кровососах и уничтожил человечество чумой, неизвестной науке, потому что в детстве на его глазах машина сбила бродячую собаку. Все в порядке, ребята, вызов «скорой» отменяется.

Антон усмехнулся, вспомнив этот случай. Преподаватели журфака МГУ попадали бы обморок, если бы студент Азаров принес им подобное сочинение! Да ему и в голову не приходила такая глупость. В те благословенные беззаботные времена они с Мариком Халецким зачитывались сумеречным романом ирландца Брэма Стокера под названием «Дракула» и первыми книгами тогда еще мало кому известного писателя по имени Стивен Кинг. Если бы преподаватели застали их за этим непристойным занятием, то оправдание было наготове: Марик и Антон совершенствуют свой английский. Возразить против этого было нечего, в конце семидесятых — начале восьмидесятых интерес к иностранным языкам перестал выглядеть крамольным.

Итак, начало всему положили малопочтенные писатели Брэм Стокер и Стивен Кинг, а малопочтенные фильмы ужасов укрепили интерес к жанру. Кассеты в Москву привозил сводный брат Марика Халецкого, профессиональный дипломат. Книги привозил тоже он, но запрещал брату выносить их из дома. Правда, кто его слушал… Романы перечитали все знакомые Марика и Антона, более-менее владеющие английским языком. На просмотр фильмов записывались за две недели вперед, как на нелегальную маевку. Собирались в свободной от предков квартире, облепляли чудо современной техники — японский телевизор с видеомагнитофоном — и впадали в нирвану при звуках знакомого, чуть гнусавого голоса Володарского. Хорошее было время.

Именно тогда Антон впервые увидел фильм под названием «Франкенштейн». И с удивлением узнал, что мрачный и стильный готический роман написала… девятнадцатилетняя англичанка!

Женщина, работающая в жанре ужасов, выглядит еще хуже, чем мужчина. Правда, Мэри Шелли немного оправдывало то, что книга была написана на спор. В 1816 году известный английский поэт Перси Шелли с супругой, лорд Байрон и его врач Джон Полидори путешествовали по Швейцарии. Сильный дождь задержал их в отеле на берегу Женевского озера. От скуки компаньоны решили написать небольшие рассказы в стиле готических драм с привидениями и исполнили задуманное. Труднее всего пришлось миссис Шелли, оказавшейся новичком среди профессиональных литераторов. Байрон сочинил короткий рассказ под названием «Вампир», доктор Полидори не написал ничего. Однако когда компания закончила путешествие и вернулась в Англию, в свет неожиданно вышел роман Джона Полидори под названием… «Вампир»! Говорят, сюжет подозрительно напоминал рассказ Байрона, написанный на берегу Женевского озера.

Может, лорд Байрон и простил бы своему доктору небольшое литературное воровство, но роман Полидори начал пользоваться огромным успехом у публики. Байрон потребовал от доктора признания в плагиате, доктор отказался. Отношения между ними были разорваны навсегда. Байрон отправился в Грецию сражаться с турками и был убит.

Антону нравилось представлять лорда Байрона «дедушкой» Дракулы. В романе Стокера граф тоже упоминает, что сражался против турок. А если вспомнить зловещие слухи, которыми была окутана при жизни личность Байрона и которые сам поэт тщательно культивировал… Воистину, неисповедимы пути биографов вампиров! Впрочем, плагиатор Полидори не остался безнаказанным. Окрыленный успехом «Вампира», он забросил врачебную практику и начал писать романы в стиле ужасов. Ни один из них не имел успеха. И однажды, подсчитав свои карточные долги, доктор поступил как истинный джентльмен: пустил себе пулю в лоб. А роман Мэри Шелли «Франкенштейн» начал свое победное шествие во времени и пространстве.

Если женщине удалось проделать такой фокус, почему бы его не проделать мужчине? Первые литературные опыты неожиданно вернули Антона в детство, когда они с деревенскими мальчишками собирались вокруг костра и шепотом рассказывали друг другу страшилки о черном-черном человеке, живущем в черном-черном доме. Сухое дерево трещало и плевалась огненными искрами, мальчишки сидели, тесно придвинувшись друг к другу, и напряженно слушали рассказчика. И хотя окончание истории было известно, как таблица умножения, все равно не могли сдержать испуганного визга. А потом шли домой всей компанией, держась за руки, и вздрагивали от каждого шороха.

Ну а вскоре… Вскоре начался период литературной свободы. Антон познакомился с роскошной прозой Лавкрафта, причудливым изощренным миром Питера Страуба и открыл континент Стивена Кинга. Брэдбери, Кларк, Саймак и Азимов тоже читались с интересом, но после книг братьев Стругацких американская фантастика не произвела на Антона такого сильного впечатления, как ужастики. Им не было аналогов в российской прозе.

Почему жанр не прижился в отечественной литературе? Ответ находился молниеносно: потому, что ужасов хватало в реальной жизни. Интерес к страшилкам возникал лишь в период относительного благополучия, а такие периоды в русской истории можно перечесть по пальцам.

— Антон Аркадьевич!

Антон вздрогнул и оглянулся. Оказалось, что он идет по самому краю тротуара, а рядом медленно ползет серая «десятка». Опустилось тонированное стекло и из окошка выглянула улыбающаяся женщина. «Знакомое лицо, — машинально отметил Антон. — Где я видел эту барышню?»

— Вы меня не узнаете?

— Нет, почему же, — забормотал Антон. — Мы, кажется, встречались на читательской конференции…

Девушка рассмеялась, заглушила мотор.

— Садитесь, я вас подвезу.

Антон поднял голову и обнаружил, что дождь усилился. Предложение выглядело заманчиво, но он на всякий случай уточнил:

— Вам по дороге?

— По дороге, по дороге, — успокоила его девушка. — Мы с вами живем в одном доме. Вы на седьмом этаже, а я на пятом. Вспомнили?

Антон смутился. Черт, память дырявая, как решето. Конечно, он видел эту барышню в лифте! Даже здоровался с ней! Помнится, Марик говорил, что ее родители дипломаты, а сама девочка учится в какой-то финансовой академии. И откуда он все знает? Впрочем, на то он и Марик, чтобы выяснять подноготную симпатичных девиц в радиусе километра от дома. Антон давно потерял интерес к этому виду спорта.

— Вы садитесь или нет? — спросила девушка с некоторым нетерпением.

Антон открыл дверцу и уселся рядом с ней. В салоне было тепло и уютно, негромко играла музыка. Антон поискал, куда положить книгу, но так и не нашел. Плотный переплет намок, страницы разбухли. Пропала книжка. Обидно, что девица встретилась с ним только сейчас, когда до дома не больше пяти минут езды. Как же ее зовут? Марик говорил, только Антон не обратил никакого внимания.

— Лена, — представилась барышня, уловив его замешательство.

— Да-да, — поспешно откликнулся Антон. — Я помню.

Барышня насмешливо приподняла бровь, но от комментариев воздержалась. Антон положил мокрую книгу на колени. Брюки промокли насквозь, терять было нечего.

— Вы возвращаетесь с занятий? — спросил он, когда молчание стало неловким.

Лена кивнула, не отрывая взгляда от лобового стекла, залитого дождем. Антон сделал над собой еще одно усилие:

— На каком вы курсе?

— На третьем.

— Интересно учиться?

Лена удивленно взглянула на него, Антон смутился и замолчал. Идиотский вопрос, но ничего другого в голову не лезло. За последнее время он утратил умение вести легкую беседу с барышнями. Особенно с барышнями. Если бы кто-то сказал ему об этом двадцать пять лет назад, Антон просто обхохотался бы. Тогда барышни были совсем другие, не чета современным. А может, изменились вовсе не барышни, а сам Антон?

Он не успел ответить на этот вопрос. Машина миновала будку охранника и вползла в подземный гараж. Дом, в котором они жили, был новым и имел все мыслимые удобства: подземную парковку, механическую прачечную и обширный чердак для сушки белья. Не говоря о спутниковой антенне, отдельном кабеле для Интернета и вполне приличном ресторане на первом этаже.

Антон дождался, когда Лена закроет машину, и пошел следом за ней к лифту. Погибшую книгу он нес под мышкой, обернув в носовой платок, но Лена все равно ее заметила.

— Что читаете?

Антон нажал кнопку вызова лифта и пропустил ее вперед в кабину.

— Я автор этой книги.

— Вы писатель?!

С одной стороны, Антона позабавило ее изумление. Приятно, конечно, когда симпатичная барышня смотрит на тебя широко раскрытыми глазами. С другой — плохо то, что симпатичная барышня только сейчас узнала в своем соседе известного писателя. Антон считал, что его физиономия давно примелькалась публике.

— Я пишу книги, — подтвердил он.

— А можно мне посмотреть?

Антон развернул книгу и неловко протянул соседке. Лена пошевелила пальчиками с красивым маникюром, словно примериваясь, с какой стороны взяться за мокрый переплет. Антону стало стыдно.

— Простите, она, кажется, погибла. Если хотите, зайдем ко мне. Выберете книгу, которая вам больше понравится.

— С удовольствием, — откликнулась Лена.

Двери кабинки распахнулись. Антон вышел на площадку, отпер свою дверь и посторонился. Лена вошла в просторную прихожую. Не осмотрелась вокруг, не издала восхищенного возгласа при виде пятидесятиметрового пространства, стены, выложенной грубым камнем, и темной пасти электрокамина. Что же, не удивительно. Девочка из обеспеченной семьи, она к красивым интерьерам давно привыкла.

Антон проводил гостью в кабинет, указал на полку со своими книгами и предложил:

— Выбирайте.

Лена прищурилась, рассматривая книжные томики.

— В каком жанре вы пишите?

— Я сочиняю ужастики, — честно ответил Антон.

В некоторых рафинированных кругах сделать такое заявление было все равно, что повесить себе на шею табличку с надписью «дворняжка». Если родители девочки принадлежат к таким кругам, она вряд ли захочет читать его книги. Но Лена внезапно оживилась и стала похожа на нормальную девушку, а не на Снежную королеву.

— Правда? Я обожаю Стивена Кинга!

— Я тоже. — Обрадованный Антон улыбнулся.

— Можно я возьму две книги?

Польщенный Антон снял с полки четыре томика, подошел к письменному столу и подписал их.

— Спасибо, — поблагодарила Лена, принимая книги.

— Не тяжело? — спросил Антон. — Давайте я донесу книги до вашей квартиры.

— Когда мои родители вернутся в Москву, они будут рады с вами познакомиться, — спокойно ответила Лена, и Антон оторопел.

Во-первых, он ничего «такого» не имел в виду, просто хотел проявить хорошее воспитание. Во-вторых… Черт возьми, он уже отвык от подобных светских штучек! Девочка преподала ему хороший урок, отодвинув на приличную дистанцию. Молодец девочка! Видно, что наставления родителей-дипломатов не пропали даром!

Лена вежливо улыбнулась на прощание и вышла из кабинета. Антон проводил ее до двери. Странно, еще минуту назад он жаждал остаться один, а сейчас не отказался бы поболтать с этой барышней еще немного. Но пригласить Лену на чашку чая не осмелился. Открыл гостье дверь, попрощался и остался один.

Снова один.

Первый раз за много лет Антон с раздражением ощутил, что одиночество его «достало».

Харлем, август 1610 года

Суд над ведьмой

Трое друзей шли по улице и радостно хохотали. То, что мужчины друзья, было понятно с первого взгляда, хотя трудно себе представить более разных людей. Один выглядел намного старше других. Лет сорок, не меньше, уверенно определил бы любой прохожий. И ошибся бы: мужчине давно исполнилось пятьдесят. Но он смеялся громко и заразительно, а морщинки, веером расходившиеся вокруг лукавых глаз, казались не отметинами возраста, а наградой веселого хмельного бога Бахуса. Весельчак Виллем — так звали его друзья, и не было кабатчика, который не считал бы особой честью выставить старину Виллема из заведения после двенадцатой кружки пива.

Невысокий коренастый мужчина, шедший посередине, выглядел старше своих неполных тридцати лет. Хотя он хохотал так же громко и искренне, как весельчак Виллем, глаза его не переставали пытливо и проницательно обшаривать прохожих. Мужчину трудно было назвать красивым, но отчего-то взгляды женщин останавливались на нем гораздо чаще, чем на весельчаке Виллеме или на высоком красавчике, третьем члене компании. Красавчик был очень молод, с его щек еще не сошел нежный юношеский пушок. Он поглядывал на взрослых спутников с обожанием и некоторым смущением, словно не верил, что ему позволили присоединиться к такому блестящему обществу.

Костюмы мужчин тоже выглядели по-разному. Весельчак Виллем, как обычно, разоделся щеголем. Со свойственной голландцам любовью к жилетам, он напялил целых три, и все были разноцветные, праздничные, нарядные. Широкие штаны доходили до колен, из-под них торчали пестрые чулки. Деревянные башмаки весело цокали по камням мостовой, из кармана штанов свисал край огромного носового платка — особый шик моды.

Мужчина, шедший посредине, предпочитал темные неброские тона. Серая суконная рубаха, сверху коричневый кафтан без рукавов, скромные темные штаны, а на них… позвольте, да на них краска! Да-да, яркое масляное пятно, посаженное кистью маляра… или художника? «Пожалуй, художника, — решил бы проницательный человек, заглянувший в глаза неаккуратного прохожего. — Трудно представить, как мужчина с такими глазами отрешенно и сосредоточенно красит стену дома».

Третий, самый молодой, выглядел аккуратно и скромно, как и подобает человеку среднего достатка. Его одежда словно только что вышла из-под заботливой женской руки.

Друзья миновали узкую улочку и вышли на набережную канала, покрытую гладкими деревянными брусьями. Добрый город Харлем строился и хорошел: жизнь кипела повсюду, куда ни кинешь взгляд. Мимо то и дело с грохотом проносились повозки, нагруженные разным товаром, изредка проезжали нарядные легкие двуколки и франтоватые всадники на красивых лошадях. «Поберегись!» — кричали кучера, и друзья поспешно отскакивали с мостовой на узенькие тротуары. Недавно муниципалитет принял решение разделить улицу на две части: одну — для прохожих, другую — для экипажей, всадников и торговых повозок. Проезжую часть выкладывали гладкими камнями, подгоняли их так плотно и ровно, как только могли. Экипажи и повозки катили по такой дороге почти без тряски, и это было восхитительным ощущением. Правда, горожане все еще предпочитали верховую езду наемным двуколкам, но отцы города смотрели в будущее. Самой большой проблемой движения оставались мосты. Крутой подъем и не менее крутой спуск требовали от возниц и лошадей огромного напряжения сил. Недавно один умелец придумал ловкий трюк: посадил повозку на полозья, смазанные жиром. Такие сани легко преодолевали подъем, зато спуск превращался в сплошной кошмар. Сани летели вниз, калеча лошадей и опрокидывая груз. Однако умелец не растерялся и придумал еще один фокус — деревянный «башмак», который опускался под полозья на спуске и тормозил движение. Конечно, все это требовало от кучеров терпения, сноровки и умения, но голландцы такой народ, которому подобных качеств не занимать!

Друзья остановились у моста, наблюдая за кучером на новых санях. Было видно, что тот знаток своего дела. Как только лошади преодолели подъем, кучер соскочил со своего места и побежал рядом с санями, заглядывая под уклон. В нужный момент он ловко стукнул по боку саней, опуская деревянный «башмак». Сани дернулись, но не остановились, лишь замедлили ход. Как только повозка съехала на гладкую мостовую, кучер снова ударил сани в бок, и «башмак» поднялся на свое место. Кучер как ни в чем ни бывало прыгнул на свое место и подхватил вожжи. Прохожие, с интересом наблюдавшие за его действиями, дружно зааплодировали. Возница приподнял шляпу и вежливо раскланялся. Он заслужил эти аплодисменты, ведь сани не только не перевернулись, но даже ни разу не остановились!

— Здорово! — воскликнул весельчак Виллем, когда сани скрылись из виду. — Настоящий мастер, а, Франс? Впрочем, ты с сегодняшнего дня тоже мастер, и мы должны это отметить, или пускай меня больше не пустят ни в один кабак!

Невысокий мужчина в серой суконной рубахе согласно кивнул:

— Конечно! Выбирай место, Виллем, я угощаю! Сейчас отведем Дирка домой и отправимся кутить!

Молодой красавчик вздрогнул и испуганно посмотрел на Франса.

— Меня домой? Почему? Ты же обещал взять меня с собой!

— Ты еще маленький, чтобы ходить по кабакам, — назидательно заметил Франс. В его темных глазах плясали веселые чертики, но огорченный Дирк их не заметил.

— Ну конечно! Я всего на семь лет младше тебя!

— Зато выглядишь как настоящий голландец в отличие от этого черномазого урода! — утешил его весельчак Виллем. — Не слушай Франса, он тебе завидует! Даже трудно поверить, что вы родные братья. Признавайся, Франс, видно, какой-то цыган прятался у твоей мамаши на чердаке за девять месяцев до твоего рождения!

Друзья снова расхохотались, и Дирк с облегчением перевел дух. Франс пошутил, никто не собирается отправлять его домой. Дирк обожал и боялся старшего брата, ходил за ним по пятам, как привязанный. «Хвостик-Дирк», — так прозвал его отец, наблюдая за обоими сыновьями.

— Мать мне голову оторвет, если ты явишься домой пьяный, — сказал Франс.

— А я переночую у тебя, — робко возразил Дирк. — Твоя жена позволит мне остаться?

Франс легонько щелкнул брата по носу.

— Главное, чтобы я тебе это позволил! Не забывай, кто в доме хозяин!

Весельчак Виллем подтолкнул Франса в бок.

— Ишь, как ты заговорил, став мастером! Подожди, мой друг, тебе еще нужно продать свою первую картину! Вот тогда и посмотрим, какой ты художник!

Франс свел брови. В самом деле, с чего он так возрадовался? Кончились нелегкие годы ученичества, но впереди трудные годы на пути к признанию.

Тяжела дорога, ведущая к успеху, не многим дано пройти ее до конца. Франс Хальс учился у известнейшего художника Харлема Кареля ван Мандера. Попасть к такому учителю — большая удача. Голландцы говорят: «Выбирая учителя, ты выбираешь свою судьбу». Франсу повезло: учитель не только передал ему свои знания, но помог выучиться грамоте, приохотил к чтению книг и долгим размышлениям над прочитанным. Когда ученичество наконец закончилось, ван Мандер, следуя традиции, позволил Франсу дописывать свои картины и стал делить с ним деньги, полученные от продажи. Картины учителя продавались хорошо, Франс смог жениться и содержать семью на свою часть заработка. И вот сейчас, спустя семь лет, он выдержал последний экзамен перед строгими судьями: отвечал на вопросы и выполнял практические задания. Оценка единогласная: отныне Франс Хальс равноправный член гильдии живописцев и имеет право продавать свои собственные работы!

Лестно, конечно. Только не стоит забывать, что имя Кареля ван Мандера известно всей Голландии, а имя новоиспеченного мастера — горстке его друзей. Будут ли картины Франса Хальса продаваться так же хорошо, как картины его учителя? Это вопрос.

— Не бойся, — негромко сказал весельчак Виллем, уловив невеселые мысли друга. — Ты художник Божьей милостью, Франс, и добьешься успеха. А если нет, пусть меня больше не пустят ни в один кабак!

Франс с признательностью взглянул на него. Добрый старина Виллем Бейтевег, совершенно лишенный зависти! Редкое качество для профессионального художника! Положение любимчика учителя имеет свою оборотную сторону, и Франсу приходилось постоянно сталкиваться с неприязнью других учеников. Иногда, придя в мастерскую, Франс обнаруживал, что его рабочий холст изрезан или размалеван цветными полосами. Или, наоборот, почти готовая картина размыта водой, которую кто-то неловко выплеснул из чашки на станок. Множество раз его кисти оказывались вымазанными в птичьем помете, который трудно и противно отмывать, а краски на мольберте смешаны в одно неаппетитное месиво. Товарищи невинно смотрели ему в глаза, и Франс понимал: если он хочет добиться успеха, то должен пройти через все. Поэтому он менял изрезанный холст, тщательно отмывал измазанные кисти и молча сносил упреки учителя за испорченную картину. Франс рано усвоил главную добродетель художника: терпение, терпение и снова терпение. Он привык к молчаливой недоброжелательности собратьев и очень удивился, когда старина Виллем, увидев его картину, воскликнул: «Виват, Карель! Ты нашел золотоносную жилу!» А увидев картину Дирка, только молча и весело похлопал его по плечу. Дирк не обиделся: он прекрасно понимал, что талант художника в их семье достался Франсу. Он увязался за братом скорей по привычке, чем из любви к искусству.

Отец не одобрял выбора сыновей. Не потому, что считал ремесло живописца хуже любого другого, нет. Просто не понимал, как можно рассчитывать на фортуну в таком серьезном деле, как заработок?!

— Мы, суконщики, можем заработать до четырехсот гульденов в год, — говорил Михель Хальс. — Заработок верный, только знай себе трудись! А сколько зарабатывают живописцы?

— Учитель получает шестьсот гульденов за одну картину, — возражал Франс.

Дирк молчаливо кивал, поддерживая брата.

— И это средняя цена! За большое полотно, заказанное магистратом, он запросил одну тысячу двести гульденов и получил их!

— Так это учитель, глупый! Ему платят не за картины, а за известность, за славу, за имя!..

— Я добьюсь того же! — упрямился Франс. — Учитель говорит, что у меня есть талант!

Михель безнадежно махал рукой и заканчивал спор. Старший сын уродился упертым, словно мул. И в кого он такой? Все Хальсы испокон веков были суконщиками: и отец Михеля, и дед, и прадед… Михель с детства знал, как станет зарабатывать себе на хлеб, ему и в голову не приходило ослушаться старших. А Франс что ни слово — то поперек, что ни слово — то по-своему! Понатаскал домой разных книжек, трясется над ними, как курица над золотыми яйцами. Или целыми днями простаивает перед холстом. Друзья-суконщики только переглядываются: Франс то читает книжки, то малюет красками, когда же он, наконец, начнет работать? Михель вздыхал, не зная, что на это отвечать. Виноват он перед Господом, мало порол старшего сына. Впрочем, может, прав господин ван Мандер и у Франса в самом деле есть талант? Если так, то конечно… Хотя кто знает, улыбнется ли сыну капризная госпожа Удача?

Франс покачал головой, вспомнив вечные домашние споры. Им с Дирком достался добрый отец, ничего не скажешь. Обычно будущее детей предопределено заранее, а Михель отпустил сыновей, позволил им идти своей дорогой. И Франс мысленно пообещал доказать отцу, что был прав. Для этого существовал только один способ: добиться успеха. Ибо как гласит голландская пословица, «успех — залог добродетели».

— Франс!

Дирк потряс брата за плечо. Тот оторвался от размышлений и огляделся. Надо же, пока он погружался в думы, они успели выйти на городскую площадь! Как и в других голландских городах, почетное место здесь занимал крытый рынок — символ процветания Нидерландов. Торговля так и кипела: продавцы зазывали покупателей, вдоль рядов то и дело проходили бдительные инспекторы муниципалитета, проверяли качество товара. Не дай бог, если обнаружится протухшее мясо или несвежая рыба! Негодного продавца высекут прямо на площади в назидание другим да еще приговорят к крупному штрафу!

Площадь обрамляли здания ратуши и собор Святого Бавона — главный собор Харлема. Голландские зодчие отказались от готических образцов архитектуры и строили свои церкви круглыми. Учение Кальвина, вытеснившее католическую религию, запрещало украшать церкви статуями и картинами: изображение Бога кальвинисты считали святотатством. И голландские живописцы поневоле обратились к бытовым сюжетам, которые нравились их покупателям — состоятельным горожанам, крестьянам, ремесленникам. Простые люди становились главными героями полотен, да и по праву: малочисленная нация, сумевшая добиться независимости от могущественной Испании, гордилась своими победами.

Взгляд Франса упал на большой плакат, прикрепленный к стене ратуши.

— «Суд над ведьмой из Олдервальде», — прочитал он вслух, поднял брови и обернулся к Виллему: — Что это такое? Новое представление? Давайте посмотрим!

К удивлению Франса, весельчак Виллем не поддержал друга:

— Нет, Франс, не стоит. Право, ничего интересного.

Франс молча подхватил его под локоть и потащил к распахнутой двери. Виллем выругался себе под нос. Зная характер Франса, нельзя было говорить «нет»! Нужно было согласиться и тут же прикрыть ладонью ленивый зевок! Ровно через десять минут они уже сидели бы в уютном кабачке и обмывали пополнение славной гильдии живописцев Харлема!

Впрочем, сопротивляться было поздно. Франс тащил толстяка Виллема вверх по лестнице, за ними неотвязно следовал хвостик Дирк. Друзья одолели подъем и оказались на галерее, полукругом обрамлявшей зал. Зрителей было так много, что они с трудом нашли себе местечко возле самых перил.

Внизу развернулось торжественное действие, похожее на театрализованное представление. В центре зала за длинным столом сидели люди в черных плащах с капюшонами: церковный совет Харлема в полном составе. Перед судьями стояла темноволосая худенькая женщина в традиционной крестьянской одежде, и публика со страхом разглядывала маленький горбик под белой рубашкой обвиняемой. Прокурор зачитал обвинение, и к допросу приступил церковный совет.

— Неельте Аринсен из Олдервальде, таково твое имя, женщина? — спросил председатель суда.

Женщина подняла голову и тихо ответила:

— Да, ваше преподобие.

— Ты слышала, что говорил почтенный господин прокурор? — Да, ваше преподобие.

— Сознаешься ли ты в тайном колдовстве и знании черной магии?

— Нет, ваше преподобие.

Женщина говорила негромко, но в зале царила такая тишина, что каждое слово слышалось отчетливо. Впрочем, после этого ответа по залу пронесся приглушенный возмущенный гул. Председатель совета ударил серебряным молоточком в оловянный гонг и обвел публику строгим взглядом.

— Тихо, там! — выкрикнул секретарь суда, подняв голову.

Шум на галерее мгновенно смолк.

— Благодарю вас, — сказал председатель суда секретарю и продолжил допрос: — Значит, Неельте Аринсен, ты отрицаешь обвинение целиком?

— Да, ваше преподобие.

Председатель суда перебрал бумаги, лежавшие перед ним на столе.

— Тогда как ты объяснишь расположение родинок на твоем теле? — Он поднес лист поближе к лицу, близоруко сощурился и зачитал отрывок обвинения: «…образуют своим расположением след когтей лукавого, которым метятся его слуги от рождения…» — Председатель положил бумагу на место и сурово взглянул на обвиняемую. — Тебя осматривали перед тем, как привести сюда? Да? Тогда почему ты отрицаешь очевидное?

— Я такова, какой меня создал Бог, — тихо, но твердо ответила женщина. — Отчего Богу было угодно отметить мое тело родинками, знает только он.

— Ваше преподобие! — выкрикнул секретарь, напоминая, как следует обращаться к главе церковного суда.

Женщина промолчала, и мужчины, сидевшие за столом, мрачно переглянулись.

— Ну хорошо, — продолжил председатель церковного совета после паузы. — Оставим первый пункт обвинения. Но тут говорится, что тебя взвесили, и взвешивание показало малое число. Женщины твоего возраста должны весить гораздо больше. Известно, что ведьмы и колдуны всегда весят меньше, чем добрые христиане. Как ты это объяснишь?

— Я… — Женщина судорожно вздохнула, но заставила себя договорить: — В детстве я упала с крыльца дома и сильно ушибла спину. После этого почти перестала расти, зато у меня начал расти горб…

Она умолкла и опустила голову.

Публика заговорила в полный голос: горб на спине — неопровержимое доказательство принадлежности к темным силам! Все ведьмы горбаты! Надо же, до чего доходит бесстыдство этой колдуньи, она говорит о своем уродстве, не дожидаясь вопросов судьи!

Председатель снова с силой ударил молоточком в гонг, дождался наступления тишины.

— Ты хитра, женщина. Я хотел спросить о… твоем горбе, но ты меня опередила. Значит, твой ненормально малый вес и горб — следствие падения с крыльца?

Видимо, женщина сумела взять себя в руки, потому что ее голос зазвучал с прежней твердостью:

— Это так, ваше преподобие. Еще жива повитуха, принимавшая роды у моей матери. Она может подтвердить, что я родилась без всяких уродств и была крещена на шестой день после рождения, как и полагается доброй христианке.

— Вот за эти шесть дней дьявол до тебя и добрался! — крикнул кто-то из зрителей.

Плечи женщины вздрогнули, но она не обернулась, а председатель суда на этот раз отчего-то не ударил молоточком в гонг.

— Хорошо, предположим, что все так. Тогда как ты объяснишь эту запись? — Председатель порылся в кипе документов, достал нужный лист и громко прочитал, чеканя каждое слово: — «Целебное средство производится из смертного пота, собранного со лба повешенного или умершего в жестоких мучениях, смешанного с двумя унциями человеческой крови, несколькими каплями топленого свиного сала, льняного масла и пряными добавками…» — Председатель выдержал эффектную паузу, обвел зал торжествующим взглядом и, подняв указательный палец, возвестил: — Эта бумага была найдена в доме обвиняемой! Я говорю правду, Неельте Аринсен, или ты снова заявишь, что это ложь?

Женщина обхватила себя руками за плечи. Она сильно дрожала.

— Отвечай!

Голос председателя прокатился по залу многократным эхом. Обвиняемая еще крепче обхватила себя руками и прошептала:

— Это так, ваше преподобие, бумага моя.

— Ага! — Председатель суда торжествовал. — Наконецто мы добрались до правды! Ответь мне, женщина, для чего тебе понадобилось это средство?

— Я хотела избавиться от своего уродства, — прошелестела обвиняемая.

— Не слышу!

Обвиняемая подняла голову и отчаянно выкрикнула:

— Я хотела избавиться от своего уродства! Поймите, я ведь женщина! Мне тяжело быть… не такой, как остальные люди!

Председатель откинулся на спинку кресла. Его лицо искажала гримаса отвращения.

— Ты лжешь! С помощью этого колдовского зелья ты отравила скотину в своей деревне!

— Но моя скотина подохла так же, как и соседская! — возразила женщина.

— Это ловкий трюк, чтобы соседи не догадались, кто навел порчу на их скот! — сказал прокурор, первый раз вмешиваясь в ход судебного процесса.

Председатель суда поблагодарил его красноречивым взглядом.

Повисло тяжелое молчание. Женщина дрожала все сильней, обхватив себя обеими руками. Ее горб притягивал и завораживал взгляды зрителей.

Председатель суда шепотом посовещался с членами совета и громко объявил:

— Неельте Аринсен, мы предлагаем тебе пройти последнее испытание. Как известно, ведьмы и колдуны не могут утонуть. Мы опустим тебя в чан с освященной водой, и если ты останешься на поверхности… — Председатель суда не договорил, да этого и не требовалось. — Ты согласна?

— Да, ваше преподобие, — ответила женщина, не раздумывая.

Зрители изумленно переглянулись. Что за чудеса? Ведьма не боится освященной воды? Да она от одной мысли о ней должна забиться в корчах!

— Принесите все необходимое, — распорядился прокурор.

Секретарь суда вскочил со своего места и выбежал из зала. Через несколько минут в дверь вкатили громадную чашу. Служители установили ее в центре зала и начали наполнять водой. Священник приблизился к Неельте, выставив вперед распятие, словно оружие. Под этим прикрытием двое мужчин уложили обвиняемую на пол, связали большие пальцы ее рук с большими пальцами ног. Женщина скорчилась в странной и неудобной позе. Служители наполнили чан освященной водой и столпились в дверях, жадно ожидая, что будет дальше. Священник прочел короткую молитву, Неельте подняли с пола и понесли к чану.

Члены суда приподнялись со своих мест, а вслед за ними начали вставать со скамей зрители. Раздался всплеск, разлетелись в разные стороны брызги, и по залу прокатился единодушный вздох: женщина не ушла под воду, а осталась на поверхности!

— Она же очень худая, — вдруг нарушил тишину Франс.

Виллем поспешно толкнул друга в спину.

Впрочем, это замечание осталось незамеченным. Зрители и члены суда, как завороженные, не могли отвести глаз от чана. Бесконечно долго длилось тягостное молчание. Наконец председатель подал знак. Двое служителей под прикрытием распятия вытащили обвиняемую из воды.

— Не развязывайте ей руки! — крикнул испуганный женский голос.

Председатель успокоил всех красноречивым жестом: вытащил из-под плаща распятие и выставил его перед собой. Зрители лихорадочно схватились за цепочки на шее, и через минуту зал ощетинился многочисленными распятиями.

— Неельте Аринсен, хочешь ли ты что-нибудь сказать напоследок? — торжественно спросил председатель. Его рука с распятием заметно дрожала.

Несчастная подняла лицо, по которому стекали то ли капли воды, то ли слезы, и обвела зрителей отчаянным умоляющим взглядом. Ответом была гробовая тишина и выставленный частокол распятий. Она опустила глаза и едва заметно качнула головой.

— Уведите ее, — распорядился председатель.

Священники, лица которых были прикрыты капюшонами, вывели обвиняемую из зала, и зрители вздохнули с облегчением. Распятия снова спрятались под рубахи.

— Заседание окончено, — объявил председатель. — Приговор будет оглашен публично ровно через неделю. Идите, и да хранит вас Бог!

Виллем подхватил под руку оцепеневшего Франса и буквально выволок его на улицу. Лицо Франса было бледным, нижняя губа прикушена почти до крови. Дирк осмелился спросить:

— Что с ней сделают?

Виллем промолчал, а Франс глухо ответил:

— Сожгут на костре.

— Только за то, что она не утонула? — спросил Дирк и тут же умолк, увидев, как лицо брата исказила мучительная гримаса.

— Я же говорил, не стоит сюда заходить, — пробормотал Виллем, но Франс его не услышал.

— Я хорошо помню, как родители бежали из Антверпена, — сказал он. — Дирку повезло, он родился здесь, в Харлеме. Он не видел, как ночью в Антверпене жгли на кострах… живых людей. Но это делали испанцы, испанцы, будь они прокляты! Почему же здесь…

Франс не договорил и отвернулся. Виллем покачал головой.

— И ты решил, что Бог поместил плохих испанцев на одном берегу, хороших голландцев на другом и пустил между ними реку? Это было бы слишком просто, друг мой.

Франс резко повернулся к другу.

— Но надо же что-то делать! Это какое-то безумие! Объясни, за что осудили эту несчастную? За родинки? За то, что она упала с крыльца и у нее вырос горб? За то, что она такая худая и не может утонуть? За что?!

Виллем сухо кашлянул, прикрывая рот кулаком.

— В Олдервальде подохла вся скотина, — сказал он. — Люди остались без средств к существованию и хотят найти виноватого. Лучше всего человека, не похожего на остальных. Почему бы и не эту женщину?

— Ты правда так думаешь? — Франс прищурился.

— Это не я, это они так думают. — Виллем кивнул на зрителей, выходивших из ратуши. — И что прикажешь с ними делать? Раскроить глупые головы и вложить в них свои мозги? Сжечь на костре? Посадить в тюрьму за невежество и суеверия?

Тут он осекся, потому что глаза Франса вспыхнули ненавистью. Виллем оглянулся. По площади торжественно шествовал церковный совет, возглавляемый председателем суда. Виллем быстро шагнул вперед и заслонил друга.

— Не гляди так, слышишь, Франс, не надо!

Минуту Франс боролся с искушением выкрикнуть проклятие вслед людям в темных плащах, а потом резко повернулся и пошел прочь. Дирк побежал было за братом, но Франс с яростью бросил через плечо:

— Оставь меня в покое!

Дирк застыл на месте. Красивое лицо обиженно вытянулось и стало почти детским. Виллем тронул приятеля за локоть:

— Пускай побудет один. Пойдем-ка, друг Дирк, повеселимся.

Дирк взглянул на весельчака Виллема и почему-то подумал, что тот не такой уж веселый малый, как всем кажется.

Неельте Аринсен сожгли на городской площади через месяц после объявления приговора. Она держалась с мужеством и достоинством. Когда священник отказался дать ей распятие, Неельте выдернула из вязанки хвороста два прутика и сложила их крестом. Зрители, собравшиеся поглазеть на казнь, были удивлены: ведьма прочла молитву как настоящая христианка и умерла, сжимая в руках подобие креста из деревянных прутьев. После казни зеваки расходились угрюмые, не глядя друг другу в глаза. Они испытывали не радость, а гнетущую тяжесть, словно стали свидетелями чего-то позорного, темного, недостойного.

Церковники уловили настроение толпы. Это был последний колдовской процесс в Нидерландах.

Глава 2

Москва, август 2007 года

Лена стояла перед большим зеркалом и сосредоточенно разглядывала свое отражение. Не любовалась, трезво оценивала достоинства и недостатки, выискивала самые мелкие и незаметные изъяны, чтобы тут же начать их устранять. Она не имеет права жить в иллюзорном мире, как отпрыски богатых и влиятельных людей. Недавно одна сенаторская дочка во всеуслышание заявила, что у нее, как у всех красивых девушек, возникает много проблем с мужчинами. Лена поразилась, услышав эту фразу. Оказывается, есть люди, у которых напрочь отсутствует чувство реальности! Сенаторская дочка глазела в зеркало и не видела длинного лошадиного лица, врожденного косоглазия и подбородка, похожего на орудие пролетариата — булыжник. Она видела красивую девушку.

Впрочем, на то она и сенаторская дочка, чтобы безнаказанно говорить глупости. Лена себе такой роскоши позволить не могла.

Она смотрела на свое отражение и почти не замечала густых блестящих волос, гладкой кожи, широко расставленных серых глаз, пикантного курносого носа и красиво очерченных губ. Она видела, что кожа после жаркого лета стала сухой, веснушки, с которыми велась война не на жизнь, а на смерть, снова проступили на носу, на талии образовалась лишняя складка, и нужно провести повторное отбеливание зубов. Вот что она видела в зеркале, и зрелище ее вовсе не умиляло.

Привычку к трезвой самооценке Лена усвоила с детства. «Человек должен быть четко ориентирован», — говорила мама и была трижды права. Отношения, которые сложились между ними, можно было смело назвать деловыми. Сантименты, смешное сюсюканье и прочие глупости исключались буквально с пеленок. В пять лет Лена научилась читать, в шесть самостоятельно ходила в детский сад, благо он находился рядом с домом, в семь разогревала обед и мыла посуду за собой и мамой.

Маме было некогда с ней курлыкать, она занималась делом. Четко ориентированная женщина хотела получить хорошее образование, уехать из этой раздолбанной передрягами страны, жить в собственном доме и иметь покладистого мужа.

Вообще-то, на первом месте стоял муж, но вовсе не потому, что маме требовался устойчивый семейный статус. Правильно выбранный муж должен был обеспечить жене условия для достижения главных целей: получения образования и финансовой независимости. Потом с мужем можно было распрощаться.

Впрочем, один раз четкое ориентирование маму все же подвело. После того как первый кандидат в мужья уехал из города, не попрощавшись, все проблемы мама решала сама. Результатом этого принципа было большое белое пятно на том месте, где у других людей семейная история. Лена ничего не знала о своем отце, и разговоров на эту тему мама не одобряла. Не потому, что ей было больно вспоминать о мужском предательстве, просто она не считала нужным даром тратить время. Постепенно Лена научилась смотреть на вещи под рациональным углом и перестала терзаться обидой и любопытством.

Случайная поломка компаса не завела маму в тупик. Она блестяще окончила юридический факультет университета и вскоре приобрела репутацию лучшего юриста города. С каждым годом работы у мамы становилось все больше, а дома она бывала все реже. На воспитание дочери времени почти не оставалось, да этого и не требовалось: Лена уже занималась делом.

Приоритет отдавался английскому языку. Лена ходила к частному преподавателю три раза в неделю, а в промежутках между занятиями добросовестно выполняла домашние задания. Мама не придавала большого значения предметам вроде черчения или физкультуры, но требовала отличных оценок по русскому языку и литературе.

— Ты должна уметь общаться с людьми на самом высоком уровне, — внушала она дочери. — Не распыляйся на пустяки, занимайся основными вещами.

Лена приняла это как руководство к действию. Ее табель выглядел вполне прилично: пятерки по тем предметам, которые мама считала главными, четверки по всем остальным. «Все правильно», — говорила мама, быстро просматривая годовую ведомость. Лена облегченно переводила дух. Мамины слова означали, что ее компас не вышел из строя и стрелка указывает нужное направление.

По выходным Лена отправлялась в гости к бабушке с дедушкой. Мамины родители жили в небольшом одноэтажном домике на окраине города. Повзрослев, Лена часто удивлялась, как у таких милых и мягких людей могла вырасти столь четко ориентированная дочь? Бабушка с дедом напоминали старосветских помещиков Гоголя. Они обожали единственную внучку и охотно позволяли ей бездельничать Но уроки мамы, внушенные с детства, оказались сильнее искушений. Прогуляв целый день, Лена ложилась в постель, обкладывала себя учебниками по русскому, литературе, английскому и добросовестно отрабатывала прогулы. Никто не заставлял ее заниматься, никто не стоял над душой: просто иначе она не могла уснуть.

В десять лет Лене поставили на зубах уродливые железные скобки. Одноклассники попадали от хохота, когда Лена явилась в школу с этим украшением. Каждый ее выход к доске становился событием: скобки заставляли девочку отчаянно шепелявить, и одноклассники беспощадно ее передразнивали. Однажды Лена не выдержала. Пришла домой, расплакалась, выложила маме всю правду и умоляла снова отвести ее к врачу, чтобы снять с зубов это уродство.

— Значит, девочки над тобой смеются? — переспросила мама.

— И мальчики тоже, — подтвердила Лена, стараясь не шмыгать носом слишком громко.

Мама кивнула.

— Ничего страшного. Посмотрим, что они скажут, когда вам исполнится шестнадцать лет.

Лена похолодела от ужаса. Шестнадцать лет! Значит, ей предстоит таскать во рту металлолом и терпеть насмешки еще целых шесть лет! Мама ее успокоила — сказала, что скобки снимут гораздо раньше, когда искривленные зубы выправятся.

— Вот увидишь, твои одноклассники запоют совсем другую песню, — пообещала мама в заключение. — Потерпи, ты мне еще спасибо скажешь.

Лена вздохнула и смирилась с неизбежными мучениями. Скобки сняли через два года, а еще через два, когда Лене исполнилось четырнадцать, она уже считалась самой красивой девочкой в школе. На зависть одноклассницам, у нее были ровные белоснежные зубы и очаровательная улыбка. Насмешки мальчишек прекратились как по мановению волшебной палочки. Глядя на себя в зеркало, Лена понимала: мама снова оказалась права. Впрочем, она уже тогда смотрела на себя трезвым оценивающим взглядом и, как ледокол, прокладывала путь среди айсбергов и ледяных торосов. Школа была окончена с отличными и хорошими оценками, средний балл вполне позволял поступить в приличный вуз. Лена подумала и выбрала московскую финансовую академию.

Поступить удалось с первого раза. Мама крепко, по-деловому пожала дочери руку, поздравила с поступлением и объявила потрясающую новость: она выходит замуж за немецкого архитектора и переезжает в Бонн! Новость Лену просто огорошила.

— Значит, я останусь одна? — спросила она.

К этому времени бабушка с дедом умерли, завещав свой домик единственной внучке.

— Лена, ты уже взрослая, — сухо ответила мать. — Я сделала для тебя все, что могла. Мне пора подумать о собственной жизни.

Лена понимала, что это справедливо. Мама вырастила дочь и правильно ее сориентировала. Пора пускаться в самостоятельное плавание.

Немецкий жених приехать в Россию не пожелал, посчитал это слишком опасным мероприятием. Лена познакомилась с отчимом на свадьбе. Она надеялась, что ей удастся «зацепиться» и остаться в благополучной европейской стране, но мечты оказались мечтами. Отчим сразу четко сориентировал Лену: он не намерен содержать падчерицу, у него есть свои дети и обязательства перед этими детьми. Лена не обиделась. Она давно научилась оценивать обстоятельства с практической стороны.

Что же, не удалось войти в одну дверь, значит, нужно искать другую. Тем более что новую дверь искать не пришлось. Она отворилась сама.

Двоюродная сестра мамы, тетя Эля, разыскала Лену перед началом учебного года. Лена как раз раздумывала, как ей лучше поступить: вселиться в общагу или скооперироваться с какой-нибудь четко ориентированной девушкой и снять квартиру? Но тут на горизонте неожиданно возникла Элла Казицкая, и все устроилось как нельзя лучше.

Десять лет назад двоюродная тетка удачно вышла замуж и переехала в Москву. Нефтяная компания, в которой работал ее муж, начала осваивать крупное месторождение в одной восточной стране, и супругу тети Эли предложили возглавить новый филиал. Контракт был подписан на пять лет. В Москве оставалась без присмотра новая большая квартира, в которой Казицкие только что сделали ремонт. Тетя Эля предложила Лене ключи с условием, что она будет вести добропорядочный образ жизни.

Лена чуть не захлопала в ладоши от радости. Как говорила Ирина Муравьева в известном фильме: «Тебе выпал шанс!» Отличная квартира в престижном доме! Лучших декораций для постановки сериала под названием «Ищу приличного мужа» не придумаешь!

Лена переехала в теткину квартиру, осмотрелась и четко сориентировалась на новой местности. Открывался сезон охоты на перспективных московских мальчиков, а для этого следовало приискать себе достойных предков. Лена вдумчиво занялась составлением генеалогии. Банкиры и депутаты отпали сразу: такими суммами на представительские расходы она не располагала. Нет, профессия предков должна выглядеть престижно, интеллигентно и при этом не пахнуть большими деньгами. Лена долго перебирала разные варианты, пока, наконец, не сообразила: дипломатия! Вот то, что ей нужно!

Лена быстро прокрутила в голове все достоинства этой легенды. Во-первых, она объясняет, почему родителей постоянно нет в Москве. Во-вторых, легенду подтверждает отличное знание английского языка. В-третьих, у Лены имелся приличный стартовый капитал, чтобы продержаться в сериальной роли не меньше пяти лет.

Прежде чем продать дом бабушки и деда, Лена по привычке спросила разрешения у мамы.

— Это твое дело, — ответила та. — Только учти, что покупать тебе новое жилье я не собираюсь.

Лена не обиделась. В самом деле, на что обижаться? Уезжая, мама переоформила на нее отличную трехкомнатную квартиру в центре Волгограда. Ее Лена и оставила в качестве пути к отступлению. Если планы не осуществятся… хотя нет, такого быть не может. Но все равно квартира — это неприкосновенный золотой запас, стабилизационный фонд на случай непредвиденных осложнений. Другое дело — дом. Содержать его в порядке у Лены не было ни сил, ни времени, ухаживать за садом она тоже не умела. Решительно дом был обузой. Лена продала его в тот момент, когда цены на землю достигли своего пика. Так у нее появилась стартовая сумма для постановки небольшого реалити-шоу.

Итак, лагерь разбит. Теперь следует хорошенько осмотреться и выбрать нужного мужчину.

Полгода ушло на «обнюхивание» однокурсников. Лена предпочитала больше слушать, чем говорить, о себе сообщала немного: «Родители работают по контракту за рубежом». Эта фраза могла означать все что угодно: от чистки рыбы в Норвегии до руководящих должностей в крупных концернах. Такая осторожность была вызвана причиной. Во-первых, Лене не хотелось метать бисер… ну, вы понимаете. И еще она не хотела заранее открывать свои карты. Блеф должен сработать за очень короткое время, незачем давать противнику дополнительный шанс на выигрыш.

Однокурсников Лена разделила на две категории: выпендрежники и молчуны. Выпендрежники были пустышками, хотя безудержно хвастали состоятельными предками. Их Лена отмела в сторону почти мгновенно. Молчуны тоже делились на две категории: хорошо и скромно одетые. И то и другое еще ничего не значило: система распродаж давно докатилась до московских магазинов. Требовалась основательная разведка.

Однажды Лена засекла своего однокурсника Валерика Рудина, садившегося в дорогую иномарку. Опытный взгляд заметил шофера в форменных костюме и фуражке, а также двух крепких парней, сопровождавших Валерика от ворот академии до машины. «Ага!» — подумала Лена.

То, что парень не хотел «светить» перед однокурсниками дорогую машину, говорило в его пользу. Хорошее воспитание в нынешнее время редко совмещается с хорошими деньгами. Лена быстренько записала номер машины и обратилась в частное детективное агентство с просьбой собрать досье на ее обладателя. С нее содрали почти две тысячи долларов, но Лена о них не жалела. Она вытащила козырную карту.

Отец Валерика Рудина занимал должность вице-президента крупного коммерческого банка. Как и мама, Лена не считала поиск мужа конечной целью своей жизни. Муж — это только трамплин в небеса, стартовая планка, с которой начинается путь к независимости и преуспеванию. На роль планки Валерик Рудин подходил по всем параметрам. Теперь следовало умненько воспользоваться полученной информацией.

Как поступила бы на ее месте дура? Подошла бы к Валерику на перемене, подмигнула и прошептала: «Я все знаю!» Лена дурой не была, поэтому подобный сценарный ход даже не рассматривала. После упорных размышлений она решила: Валерик должен открыться сам. Только как его подтолкнуть? Лена раздумывала так долго, что чуть не прозевала окончание учебного года, но решение все-таки нашла.

Прекрасным июньским днем однокурсники разбежались готовиться к экзаменам. У ворот Валерика уже поджидали два крепких парня, но Лена не обратила на них никакого внимания. Она быстро нырнула в проходной двор и вышла с противоположной стороны дома. Дождалась появления Валерика и пошла ему навстречу, размахивая сумочкой и разглядывая витрины магазинов. Возле нужной машины она вдруг споткнулась, вскрикнула и упала на тротуар. Каблук с хрустом сломался, да и немудрено: Лена расшатывала его весь вечер. Она попыталась встать, окинула прохожих беспомощным взглядом и… увидела протянутую ей руку.

— Сильно ушиблась? — спросил Валерик.

— Не знаю.

Лена поднялась на ноги и тут же ахнула от боли. Упала она очень даже удачно, налицо ссадина и испорченная обувь. Лена достала из сумочки носовой платок, приложила к разбитому колену и пробормотала себе под нос:

— Как же мне теперь до дома добраться?

Существовало несколько вариантов ответа, в том числе один неправильный. Валерик мог попросту остановить для нее такси. Это было бы крахом отлично разработанной операции. Но Лена знала, что в душе самого скромного и хорошо воспитанного мужчины обитает самодовольный павлин.

— Я тебя подвезу, — вызвался Валерик.

— Да? — удивилась Лена. — Ты на машине?

Вместо ответа Валерик распахнул дверцу джипа, стоявшего рядом. Лена окинула иномарку равнодушным взглядом, осторожно забралась на заднее сиденье и назвала адрес. Когда машина остановилась возле дома, огороженного высокой чугунной решеткой, Валерик не сдержал легкого удивления:

— Ты здесь живешь?

— А ты считаешь, что в таком доме можно снять комнату? — ответила Лена вопросом на вопрос.

Валерик засмеялся.

— Прости, что не приглашаю, — добавила сухо Лена тоном благовоспитанной барышни. — У нас очень строгая домработница. Спасибо, что подвез.

Она оперлась на предложенную Валериком руку, выбралась из машины и, прихрамывая, пошла к подъезду. Перед тем как войти, Лена оглянулась. Валерик стоял у машины и наблюдал за ней. Лена приветливо махнула рукой и скрылась за дверью. Оказавшись в подъезде, она наконец сняла с губ приклеенную улыбку и облегченно перевела дух. Все прошло как по маслу.

Теперь ей осталось только одно: скрестить пальцы и надеяться на удачу.

Глава 3

Москва, август 2007 года

Проводив соседку, Антон сварил себе кофе и вернулся в кабинет. Включил компьютер, заглянул на свой сайт и быстро просмотрел послания от читателей.

Новостей было немного. Неизвестная барышня с ликованием сообщала об ошибке, обнаруженной в его романе (почему-то у таких посланий неизменно ликующий тон!). Второе послание пришло от умственно ослабленного адвентиста седьмого дня. Адвентист называл Антона новым воплощением Антихриста и объявлял, что за все свои миллионы он не сможет купить в аду глотка воды.

Антон пожал плечами (на фиг Антихристу вода?!) и отстучал ответ. Поздравил барышню с открытием, пожелал ей дальнейших читательских успехов. Адвентисту отвечать не стал, чтобы не провоцировать рецидив нервной болезни. После чего нацепил наушники, включил громкую музыку и погрузился в работу.

Чем бы вы ни занимались — вышиванием, бисероплетением, росписью керамики или бальными танцами, всегда найдется человек, который постарается внушить вам чувство стыда за сделанное. Неодобрение избранного общества — вещь не слишком приятная, но если вы хотите всерьез заниматься делом, ваши дни в избранном обществе можно будет сосчитать по пальцам. Эту простую истину Антон усвоил очень давно и научился вовремя затыкать уши. Возможно, к литературным трудам Антона Азарова привела кривая дорожка, но она уже пройдена и вернуться обратно невозможно.

— Как вы считаете, писателем нужно родиться? — спросила его одна журналистка.

Этот вопрос задавали часто, и у Антона выработалась схема ответа.

Он не верил, что писателем (моряком, физиком, священником) можно родиться. Антон считал, что писателем (моряком, физиком, священником) можно стать лишь в результате сознательных усилий. Конечно, должен быть талант, но талант — это всего лишь тупой нож. Преуспевшего человека отделяет от талантливого тяжелая работа и долгая кропотливая учеба. Тупой нож ничего не разрежет, пока к нему не приложат силу. Чем больше прикладывается сил, тем острее становится нож. Отточив его до блеска, человек превращается в профессионала. Все очень просто. Но это только на первый взгляд.

Чем старше становился Антон, тем отчетливей понимал: с самого детства кто-то начал вести с ним игру «в слова». Иногда игра казалась праздничным фейерверком, иногда оборачивалась ночным кошмаром. А иногда кошмар с фейерверком переплетались так тесно, что отделить одно от другого не удавалось. Антон оглядывался в прошлое и видел туманный ландшафт, поверх которого торчали тупые или острые верхушки воспоминаний.

Самое размытое воспоминание детства было связано со словом «отец». Его Антон помнил смутно, хотя предпочел бы не помнить вообще. Отец работал на заводе и считался высококлассным слесарем, что не мешало ему регулярно напиваться каждый вечер. «Приняв на грудь», он впадал в мрачную нирвану, садился на диван и, не моргая, смотрел на сына. Антон навсегда запомнил отвисшую нижнюю губу, с которой капала слюна, и тускло мерцающий взгляд исподлобья. Все. Ничего другого о своем отце он рассказать не мог. Фотокарточки, хранившиеся в семейном альбоме, Антон рассматривал с недоумением. Они казались ему праздничной декорацией, вроде новогодней елки, увешанной гирляндами цветных лампочек. Человек с отвисшей нижней губой и симпатичный, чисто выбритый мужчина в парадном костюме упорно не желали совмещаться в одно целое.

Рядом со словом «отец» в памяти невольно возникало слово «уложить».

— Отец скоро придет с работы, нужно будет его уложить, — говорила мать соседке, отказываясь от приглашения на чай.

— Погуляй, пока я уложу отца, — говорила она Антону.

— Вчера я не уложила его вовремя, и он проспал, — говорила она по телефону какому-то незнакомому человеку по имени «мастер».

Слово «уложить» ассоциировалось у Антона с борьбой. «Уложили на обе лопатки» — в этом словосочетании было что-то торжествующее и постыдное одновременно. Отец все время оказывался на лопатках, значит, он все время проигрывал. Антон стыдился его и никогда не ставил рядом со словом «отец» слово «любовь».

Вторым значимым словом после «уложить» было слово «доигрался». Антон не понимал, почему мать плачет, произнося это слово. Оно означало безопасность и покой, потому что отец внезапно пропадал из их жизни. Каждый раз Антон надеялся, что отец потерялся окончательно, но он с тупым упорством находил обратную дорогу. Какое-то время после отсутствия отец возвращался домой трезвым, но веселей от этого никому не становилось. Трезвый отец превращался в брюзгу и хама, постоянно ругался с матерью и часто наказывал сына. Потом он снова напивался, и цикл повторялся с неприятной монотонностью: отвисшая нижняя губа, тусклый взгляд исподлобья, «погуляй, пока я уложу отца» и слово «доигрался», произнесенное матерью сквозь слезы.

В шесть лет Антон понял кое-что важное: одно и то же слово может означать разные вещи. Однажды соседка забарабанила в их дверь кулаками вместо того, чтобы позвонить. А когда мать открыла, произнесла знакомое слово: «Доигрался!» На этот раз слово вползло в дом смертоносной зловещей змеей.

То, что происходило дальше, Антон не помнил: его забрала к себе мамина подруга. Из бесконечных перешептываний он понял, что отец, возвращаясь домой пьяным, попал под машину. Одним словом, он «доигрался».

Антон сильно испугался, потому что не знал, какой теперь станет их жизнь. Оказалось, что жизнь стала лучше некуда. Покой и безопасность поселились в доме навсегда. Антон этому радовался и не понимал, почему мать носит черное платье и плачет по ночам.

Рядом со словом «мама» само собой возникало слово «защита». Антон редко видел ее после смерти отца: маме приходилось много работать, чтобы «тащить семью». Ему не нравилось слово «тащить», услышанное от соседки. Оно подразумевало сопротивление и борьбу, словно Антон не старался всеми силами помогать матери, а был ее противником. Антон сердился и выражал свой протест единственным доступным способом: старался быть Хорошим мальчиком.

Сначала для этого требовалось немного: убирать игрушки на свои места, не терять пуговицы от штанишек и не дотрагиваться до спичечного коробка.

Когда Антон пошел в школу, забот прибавилось. Он должен был получать хорошие отметки, иначе мама огорчалась, проверяла после работы домашнее задание сына и «тянула» его из троек.

Впрочем, такое случалось редко, потому что учиться Антону нравилось. Когда он принес домой годовой табель, набитый пятерками, мама вся засветилась. Антон впервые видел, чтобы человеческие глаза включились как лампочки. Это было странное зрелище, но оно ему понравилось.

— Ты у меня Хороший мальчик, — сказала мама и поцеловала Антона.

Антон обрадовался. Мерзкое слово «тащить» медленно уносилось течением прочь из их жизни. Но вскоре оказалось, что обрадовался он зря.

Однажды мама посадила его на стул рядом с собой и заговорила рассудительно, как со взрослым. Антон слушал внимательно, боясь вздохнуть. Мама объяснила, что ей придется уехать на заработки. Что это означало, Антон не понял, но мама объяснила: в Другом Месте платят больше денег.

Антон испугался. Если мама уедет в Другое Место, то заберет с собой слово «защита». Зачем им деньги, если из жизни снова уйдут покой и безопасность?

— Мам, а если я не буду есть мороженое, ты останешься? — спросил он дрожащим голосом.

Мама погладила его по щеке и покачала головой. Антон обещал отказаться от новых игрушек, от кино и от… от чего угодно! — но все было напрасно. Мама все-таки уехала, а в их квартире поселился ее брат.

Дядя Леша был довольно странным человеком, так считали все знакомые. Слово «странный» в устах взрослых почти всегда носит неодобрительный оттенок, но в этом случае они делали исключение.

Дядя Леша жил в деревне и ненавидел город. Маме пришлось потратить много сил, прежде чем брат согласился поселиться в ее московской квартире. Пока Антон раздумывал, какое слово должно стоять рядом с именем дяди, его нашла соседка по этажу.

— Рукастый мужчина, — сказала она другой соседке.

Новое слово загнало Антона в тупик. Он долго мучился неизвестностью, а потом плюнул на приличия и попросил объяснения у дяди Леши. К этому времени Антон вполне привык к его обществу и даже стал находить его приятным. Дядя Леша не приходил домой пьяным, не впадал в мрачную тоску, не смотрел пугающим тусклым взглядом исподлобья — ничего такого. Мать устроила его сантехником в ЖЭКе, и там на дядю Лешу «молились». (Еще одно странное слово, смысл которого Антон не понимал.)

Услышав вопрос, дядя Леша не удивился и не обиделся, чего втайне опасался Антон.

— Рукастый? — переспросил он. — Это значит, что я могу починить все, что сломалось. Понимаешь?

Антон кивнул. То, что дядя Леша может починить все на свете, Антон прекрасно знал и без соседки. Сломанные игрушки, побывав в его руках, превращались в новенькие, вечно протекающие трубы переставали течь, а сгоревшие утюги возвращались в строй. Незамужние соседки то и дело зазывали непьющего и умелого холостяка в гости, но, к их огорчению, дядя Леша всегда брал с собой Антона.

— Не хочу их обнадеживать, — говорил он племяннику.

Антон спросил, что это значит, и дядя Леша объяснил, что он не хочет жениться. Антон обрадовался. Слово «женитьба» вызывало неприятную ассоциацию: отвисшая слюнявая губа и тусклый мрачный взгляд исподлобья. Антон был уверен, что после женитьбы дядя Леша обязательно превратится в подобие его отца, а кому оно нужно, такое подобие?

Жизнь с дядей текла легко и приятно. Антон хорошо учился, чтобы мама, вернувшись домой, могла им гордиться. По письмам, приходившим два раза в месяц, можно было изучать географию Советского Союза. Мама убирала хлопок в Узбекистане, чистила рыбу на консервном заводе в Благовещенске, работала буфетчицей в порту Петропавловска-Камчатского, а потом отправилась в Тынду строить БАМ. Что такое БАМ, Антон не понимал, но слово ему нравилось. Оно казалось праздничной хлопушкой в новогоднюю ночь.

Мама появлялась дома в конце учебного года: уставшая, похудевшая, немногословная. Она привозила множество сумок и чемоданов, и почти все они были набиты подарками для Антона.

— Ну, что скажешь? — спрашивала мама, прежде чем открыть сумку. — Заслужил подарок или нет?

Это был ритуал. Антон доставал табель, подавал его матери и с интересом наблюдал, как включается свет в ее глазах. Мать с гордостью скользила пальцем по ровным строчкам сплошных пятерок и ставила внизу корявую подпись. А потом… потом начинался большой летний праздник.

Лето Антон любил больше всего на свете. Дядя Леша увозил их с матерью в деревню, а лучшего места на земле не было. Если бы Антон знал тогда слово «рай», оно показалось бы ему вполне уместным.

Они жили в большом деревянном доме. Комната Антона находилась на самом верху, под чердаком, и называлась «мансарда». Вместо окна в стене была прорезана дверь, выходившая на небольшой балкончик. В комнате вкусно пахло деревом, половицы издавали таинственный скрип, а по ночам под балконом трещали цикады-сверчки.

Антону нравился старый дом. Правда, воду приходилось таскать из колодца, но это выглядело в сто раз интересней, чем добывание воды из-под крана. Занятий в деревне было не меньше, чем в городе. После завтрака дядя Леша неторопливо обходил соседей, помогал им чинить сломанные вещи, а потом с упоением копался в саду. Мама готовила вкусную еду и убиралась в доме. Антон с утра до вечера носился вместе с соседскими мальчишками: они купались, ловили рыбу, варили уху в чугунном котелке, бегали в лес собирать землянику… В общем, Антон был очень занят и возвращался домой только поздно вечером. Мама и дядя Леша сидели на просторной веранде и пили чай из самовара. Антон быстро ужинал, падал на кровать и мгновенно засыпал. А утром просыпался с новым предвкушением праздника.

Однажды мама опустила ведро в колодец и обнаружила, что он высох. Лето в том году выдалось жаркое и засушливое, вода часто уходила глубоко под землю. Дядя Леша воткнул лопату в разрыхленную грядку и сказал Антону:

— Пойдем, выкопаем для мамы новый колодец.

— А как ты узнаешь, где копать? — спросил Антон.

Дядя Леша срезал с яблоневого дерева раздвоенную ветку и показал племяннику.

— Вот кто найдет воду, — ответил он. — Яблоня для этого подходит лучше всего, хотя может сойти и береза.

В двенадцать лет Антон был уже слишком большим мальчиком, чтобы верить в Деда Мороза, фей или лозоискательство. Поэтому он ничего не ответил, только подумал, что дядя Леша странный человек. Тогда он не стал задумываться, что означает это слово, а странность заключалась в том, что его сорокалетний дядя не утратил детского умения удивляться и верить в чудеса.

Искать воду таким образом Антон согласился, хотя был настроен скептически. Дядя Леша зажал в обеих руках раздвоенный конец яблоневого прута и начал бродить вокруг дома. Время от времени прут в его ладонях слегка вздрагивал, и тогда дядя замирал на месте. Подождав немного, он качал головой и говорил:

— Кое-что здесь есть, но немного. Поищем еще.

Антон снисходительно кивал. Он был уверен, что это просто спектакль, но ему было интересно, как проделывается фокус. Они обошли дом с четырех сторон, и на небольшой лужайке возле забора прут вдруг сильно задрожал.

— Ага! — закричал дядя Леша. — Смотри, Антоша, он сейчас опустится!

Еще один шаг, и прут не просто опустился — он повернулся и указал прямо вниз. Дядя снова вернул прут на место. «Отличный трюк!» — подумал Антон.

— Здесь много воды, — сказал дядя. — Неси лопату, Антоша, будем копать.

— Дай мне попробовать, — попросил Антон. Он все еще был уверен, что это просто фокус, и сгорал от желания лично убедиться в обмане.

Дядя дал ему прут, показал, как его держать (запястья повернуты вверх, большие пальцы прижимают развилку).

— Держи крепко, — сказал он. — Иначе прут запросто сломает тебе руки.

Антон отошел на несколько шагов и начал возвращаться к тому месту, где стоял дядя Леша. Он шел очень медленно, ощущая легкую вибрацию в ладонях. А когда подошел к дяде вплотную, прут внезапно ожил и «нырнул» вниз. Антон ахнул и с трудом удержал его в руках — такой теплой тяжестью налилась легкая яблоневая ветка!

— Ага! — закричал дядя Леша. — Получилось! Я же говорил! — И он рассмеялся от радости.

Антон не сразу пришел в себя от удивления. Ему отчетливо запомнилось ощущение тяжести, словно вода находилась не под землей, а волшебным образом перетекла в яблоневый прутик.

Дядя Леша отобрал у него яблоневую ветку, и Антон в растерянности уставился на свои ладони. Только что они были полны теплой живой тяжестью, а сейчас это ощущение вдруг исчезло. Руки опустели.

— Я хочу еще! — потребовал он,

Дядя Леша, хитро прищурившись, отдал ему прут.

— Понравилось? — спросил он.

Антон не ответил. Для описания этого чувства у него не было слов.

Он повторил фокус четыре раза. Прут натер мозоли на ладонях, но радости от этого не убавилось. Антон стоял рядом с дядей, держал в руках тяжелую живую ветку и хохотал. Вместе с ним хохотал дядя. С крыльца на них смотрела мама и тоже смеялась, прикрывая ладонью глаза от солнца. В тот же день они с дядей Лешей вырыли новый колодец. Яблоневый прут не обманул: вода оказалась очень близко, и ее было столько, что хватило бы всей деревне.

Это был самый лучший день в жизни Антона.

Харлем, сентябрь 1611 года

Воскресная проповедь

Госпожа Хальс не любила воскресенье. В этот день к мужу всегда приходят гости из общества под названием «Виноградная лоза». Название ее пугало: чего уж греха таить, Франс любит крепко выпить. Но муж объяснил, что он и его друзья состоят членами камеры риториков. Слово «риторика» напугало госпожу Хальс еще сильнее, потому что она не понимала его смысл. Муж снова терпеливо растолковал: риторики занимаются изящной словесностью, устраивают шутливые ученые диспуты, ставят веселые театральные пьесы. Госпожа Хальс поджала губы, но сдержалась и промолчала. Франс водится с комедиантами, прости господи! Легко ли с этим смириться?! Ведь комедианты лишены церковного спасения и обречены гореть в аду до скончания века! Впрочем, участь художников немногим лучше. Взять хотя бы Франса: чего ей стоит вытащить мужа на воскресную проповедь! Он целыми днями простаивает перед своими проклятыми холстами и нетерпеливо отмахивается от увещеваний!

— Вспомни, Франс, святая церковь осуждает греховное увлечение искусством, — втолковывала мужу госпожа Хальс. — Докажи, что художники такие же добрые христиане, как все остальные!

На это муж отвечал коротко и ясно: если он начнет доказывать, что он добрый христианин, у него не хватит времени доказать, что он хороший художник. Госпожа Хальс хотела было спросить, что же из двух вещей для него важнее, но взглянула на мужа и испугалась. Потому что заранее угадала ответ.

Вот и сегодня Франс с утра застрял в своей проклятой мастерской. А ведь госпожа Хальс еще за ужином завела разговор о воскресной службе и почти вырвала у Франса обещание пойти с семьей в церковь, как полагается добропорядочному отцу семейства. Если он и на этот раз останется дома, пересудов не миновать. Госпожа Хальс и так уже ловила на себе настороженные взгляды соседей, а пастор в прошлое воскресенье попенял ей за то, что муж давно не был на исповеди.

Госпожа Хальс прикрикнула на детей, чтобы они сидели смирно и не пачкали нарядную одежду, выглянула в окно и увидела, что к дому приближается брат мужа. Слава Богу, у нее появился помощник! Дирк не имеет большого влияния на Франса — хотя кто имеет на него влияние! — но все-таки может поговорить с братом по-мужски.

— Сходи к нему, скажи, что мы ждем, — попросила госпожа Хальс после того, как поздоровалась с родственником.

Дирк бросил нерешительный взгляд на лестницу, ведущую в мастерскую.

— Он работает?

— Если это называется работой! — не сдержалась госпожа Хальс.

Она гордилась своим отцом, работящим каменщиком. Никто не мог упрекнуть ее родных в праздности, поэтому ей было трудно понять взрослого мужчину, который до сих пор не оторвался от своих разноцветных картинок. Детское занятие.

Дирк поежился, но все же собрался с духом и начал подниматься по ступенькам. Госпожа Хальс подошла к лестнице, взялась за перила и с надеждой проводила его взглядом. Она услышала стук, открылась и закрылась дверь, зазвучал голос Дирка, ему ответил голос Франса. Через минуту снова хлопнула дверь, и повеселевший Дирк, насвистывая, начал спускаться по ступенькам.

— Ну? — шепнула госпожа Хальс.

— Франс идет за мной, — ответил Дирк так же шепотом.

— Он переоделся в новый костюм?

— Переоделся.

Госпожа Хальс незаметно перекрестилась. Надо же, как легко все обошлось на этот раз, даже страх берет! Впрочем, в последнее время муж старается не волновать жену, ведь она скоро должна родить. Кстати, нужно не забыть купить на обратном пути три локтя тонкого полотна для рубашечек и чепчиков…

Тут мысли разлетелись в разные стороны, потому что муж спустился из мастерской и поцеловал ее в щеку. Госпожа Хальс поправила ему воротник, одернула камзол и осталась довольна — Франс выглядит ничуть не хуже любого соседа. Жаль, что он наотрез отказывается от яркого сукна, требует, чтобы жилеты, камзолы и плащи шили из темных тканей. Конечно, повседневная одежда не должна быть яркой, но воскресная — совсем другое дело! Сколько выдумки она потратила, пытаясь незаметно подсунуть мужу яркий воскресный жилет, — все напрасно! Франс, обычно рассеянный и непритязательный, немедленно заметил пеструю вещь и швырнул ее обратно в шкаф. Хорошо, что не в окно, от него можно ждать чего угодно. И зачем она вышла замуж за художника? Более нелепого занятия для мужчины и придумать нельзя!

На улицу вышли все вместе, как и полагается дружной семье. Впереди шел Франс с женой, позади Дирк вел за руку двоих детей. Узенькая улочка в воскресенье приобретала веселый оживленный вид. Госпожа Хальс подтолкнула мужа, указала подбородком на пестрые праздничные жилеты соседей. Франс пожал плечами и ничего не ответил.

Несколько минут ушло на поклоны и взаимные приветствия. Сегодня госпожа Хальс с легким сердцем смотрела соседям в глаза: вот и она направляется на воскресную службу в сопровождении мужа. Франс ведет себя как ангел, даже не верится, что это он. Если бы муж еще слушал службу, а не раздумывал бог весть о чем… но нет, это уже слишком. Нельзя требовать от человека так много, довольно того, что он согласился соблюдать приличия.

И не успела госпожа Хальс порадоваться, как накликала беду.

— Чем нас попотчуют сегодня? — спросил муж, оборачиваясь к брату. — Проповедью о дьяволе с длинными волосами? — С этими словами он сильно дернул Дирка за длинную прядь.

Госпожа Хальс похолодела, сильно сжала локоть мужа и шепнула:

— Тихо, соседи услышат!

Франс засмеялся. Страшный человек, ничего-то он не боится, ни Божьего суда, ни Божьего гнева!

В последнее время пасторы обрушились на модников, отпускающих длинные волосы. И есть за что! Где это видано, чтобы у мужчины волосы доходили до плеч, а то и опускались ниже! Добропорядочные голландцы всегда стригли волосы кружком, так, чтобы виднелись мочки ушей. Говорят, моду на длинные завитые локоны привезли из Франции. Вот и муж отпустил волосы до плеч, как она ни умоляла его подстричься. Правда, Франс не гонится за модой, ему все равно, длинные волосы или короткие, главное, чтобы не мешали работать. Дирк, который во всем подражает Франсу, немедленно отпустил такие же длинные лохмы и начал их завивать. Ну, Дирку простительно, что возьмешь с двадцатилетнего парня? Но Франс взрослый мужчина, отец семейства!..

— Подумай, какой пример ты подаешь детям! — стыдила мужа госпожа Хальс.

На что Франс по обыкновению коротко и непочтительно отвечал, что у детей имеется своя голова на плечах. А если она пуста, то какой бы пример ни подавали родители, заполнить пустоту им не удастся. Вот и разговаривай с таким отцом!

— Не боишься, что тебя не пустят в церковь? — допытывался Франс у брата, оглядываясь назад.

— Тогда тебя тоже не пустят! — нашелся Дирк. — Твои космы длиннее моих!

— Вы бы еще парики надели, бесстыдники! — вспылила госпожа Хальс и тут же перекрестилась. Свят, свят, свят, негоже в праздничный день поминать изобретения дьявола!

Франс снова засмеялся. Смех смехом, а ведь некоторые их знакомые начали носить парики с косичками! Да разве можно смотреть на это без содрогания?! Можно ли представить себе каменщика, кладущего кирпичи, в парике с дурацким бантиком?! Правы проповедники, сто раз правы! Правда, в последнее время церковные проповеди приняли такой жесткий оттенок, что Генеральные Штаты вынесли специальное постановление: священникам воздержаться от упоминаний о длинных мужских волосах и париках. Неужели достопочтенные господа депутаты потихоньку примеряют французские изделия из чужого волоса? Невозможно даже представить подобную картину! О где вы, старые добрые нравы?

Размышляя о грустных вещах, госпожа Хальс не заметила, как они дошли до церкви. Пастор Елизарий приветствовал прихожан у входа. Скользнул неодобрительным взглядом по волосам Франса и Дирка, вздохнул… и вежливо поздоровался. Да и зачем зря тратить слова, если прически доброй четверти прихожан выглядят столь же непристойно?

Войдя в церковь, госпожа Хальс решительно направилась к свободной скамье в последнем ряду. Неизвестно, что взбредет в голову мужу на этот раз, лучше, чтобы он не попадался пастору на глаза. Госпожа Хальс усадила детей по одну сторону от себя, мужа по другую и скомандовала Дирку:

— Сядь туда!

Указанная скамья находилась в противоположном ряду, довольно далеко от них. Муж обменялся с братом разочарованным взглядом, а госпожа Хальс решительно поправила чепчик. Ей было жаль Дирка, сидевшего в одиночестве, но она, слава богу, научена горьким опытом. В позапрошлое воскресенье муж с братом шептались и хихикали без остановки всю проповедь. Наверняка пастор запомнил это проявление невнимания и неуважения.

Прихожане заняли свои места, пастор закрыл двери церкви и направился к алтарному возвышению. По его знаку все поднялись. Началось чтение молитвы.

Франс, лишенный общества брата, слушал молитву внимательно и вовремя произносил «аминь». Госпожа Хальс окончательно успокоилась и начала наблюдать за детьми. Подсказывала им, когда нужно произносить благочестивое слово, незаметно одергивала, если дети начинали шалить.

Наконец молитва была прочитана. Прихожане снова уселись на деревянные скамьи, покрытые лаком, а пастор тихонько кашлянул, прочищая горло, и начал негромко и размеренно:

— Братья и сестры! Радуюсь при виде ваших добрых лиц! Но еще больше ликует сердце мое, сливаясь со множеством сердец, обращенных к Богу! Ибо для чего же еще служит храм Господень, как не для обращения мыслями и сердцем к Спасителю нашему, принявшему смертные муки ради рода человеческого…

Растроганная госпожа Хальс украдкой покосилась на мужа. Франс слушает. Слава богу, кажется, и ему открылись искры мудрости, сверкавшие в каждом слове их пастора!

— Но братья и сестры, — тут голос пастора Елизария стал грозным, — к радости моей присоединяется немалая скорбь. Ибо не все, приходящие в храм, открывают сердца свои Богу. Есть заблудшие души, которые предпочитают спасительной молитве сладость греховных признаний! И приходят такие люди в храм Божий лишь для того, чтобы во время молитвы обмениваться улыбками и взглядами, которые ввели в искушение прародителя нашего Адама и праматерь Еву!

По залу пробежал легкий шепот, а госпожа Хальс с одобрением кивнула. Все так, истинно так! Многие молодые люди в последнее время настолько потеряли стыд, что приходят в церковь лишь ради знакомства! Способ простой и незатейливый: девушка, уходя из церкви, оставляет на скамейке свой молитвенник, а юноша дожидается ее возвращения. Говорят, что некоторые бесстыдницы вкладывают в молитвенники записочки, в которых назначают свидания своим кавалерам! Даже подумать страшно: любовные записочки в молитвеннике! До чего доходит развращенность нынешнего поколения!

Госпожа Хальс снова покосилась на мужа. Франс сидел, опустив глаза, и она не смогла понять, о чем он задумался. Впрочем, задумался — уже хорошо.

Значит, до его сердца доносится спасительное слово, исходящее из уст служителя Божьего. Ах, если бы Франс почаще ходил с нею в церковь! Может, и удалось бы вернуть его душу на путь праведный!

Так думала госпожа Хальс, не зная, что мысли мужа бродят далеко от спасительной молитвы и благочестивых назиданий. Слова пастора вызвали в памяти Франса другие воспоминания, одновременно мучительные и сладкие.

Как-то раз в мастерскую господина ван Мандера заглянул его друг, английский посланник Уильям Темпл. Между учителем и насмешливым англичанином завязалась непринужденная беседа. Франс сделал вид, что полностью поглощен работой, однако ушки навострил и услышал фразу, вполголоса произнесенную сэром Темплом: «Среди голландцев встречаются любезные кавалеры, но нет пылких влюбленных». Учитель согласился со своим другом, а Франс нет.

Сколько же ему тогда было лет? Семнадцать? Да, кажется не больше семнадцати. Боже, что это было за время! Неизвестно, чего ему тогда хотелось больше: заигрывать с девушками или постигать таинства ремесла живописца!

Из разговоров других учеников Франс узнал, что на острове Тексель можно славно развлечься с дочерьми рыбаков. Нравы там вовсе не такие строгие, как в других провинциях, девушки милы и обходительны и не отказываются от любовных игр. Неизвестно почему, но этот разговор запал Франсу в душу. Он потерял покой и сон, начал совершать досадные и глупые промахи в работе. Учитель как-то раз строго отчитал его за испорченный холст, к немалому восторгу других учеников, но Франс и бровью не повел. Да, определенно он тогда сошел с ума.

Остров Тексель… В памяти возник небольшой островок, застроенный скромными домиками, возле которых сушатся рыбацкие сети. На берегу выстроилась в ряд целая флотилия: лодки большие и маленькие, новые и старые, свежевыкрашенные и с облупившимися бортами… Каждая лодка могла поведать о достатке своего владельца так же красноречиво, как их хозяева после третьей кружки пива. Пиво в кабачках Текселя подавалось только двойное: другое рыбаков «не забирало». Франс сидел в углу и внимательно разглядывал крепких немногословных людей с красными обветренными лицами. Даже странно, что среди таких простых грубоватых мужчин могли появиться столь изящные женщины. Девушки на острове Тексель были пригожими и веселыми, нарядно одевались и напропалую кокетничали с молодыми кавалерами. Отцы уходили в море ранним утром, а возвращались поздним вечером. Домашние занятия отнимали так мало времени, что оставшееся девать было некуда. И девушки посвятили его самому интересному предмету — выработали правила любовных ухаживаний.

Правил было так много, что Франс поначалу в них запутался. Чтобы познакомиться с приглянувшейся девицей, следовало вечером сунуть под ее дверь какой-нибудь цветок или веточку вербены. Если девушка готова была принять ухаживание молодого человека, она ставила веточку в стакан с водой, а стакан помещала на самое видное место — на подоконник. Это значило, что кавалер может нанести визит своей избраннице. Если цветок или цветущая веточка на следующий день валялись возле двери, это означало отказ. Однако отказ мог быть просто кокетством. Пригожие девицы взяли за правило по нескольку раз отвергать ухаживания своих кавалеров, чтобы еще больше разжечь их любовный пыл.

Существовало еще множество других тайных знаков, говорящих о согласии принять ухаживание. Если приходивший в дом юноша нравился девушке, она вставала со своего места ему навстречу и поправляла чепчик. Если же кавалер не считался достойным внимания, девушка брала каминные щипцы и, отвернувшись от него, мешала уголь в очаге. Все было понятно без слов: здесь незадачливому ухажеру можно не задерживаться.

Франсу понравилась веселая и озорная игра, придуманная молодежью острова. В погожий воскресный день юноши и девушки отправлялись на берег моря. Парни подхватывали девушек на руки, забегали по колено в воду, затем поворачивались и бежали обратно. Карабкались на верхушку песчаной дюны, отпускали девушек, а те с хохотом скатывались по песку вниз. Та девушка, которая первая поднималась на ноги, считалась королевой праздника, а парень — его королем. Франс стоял в стороне, с любопытством наблюдая за веселой возней. Девушки с визгом съезжали с песчаных холмов, их юбки задирались, обнажая крепкие загорелые ноги в чулках с подвязками.

— Что же ты стоишь?! — крикнула ему одна девица, отряхивая юбку. — Иди к нам!

Франс смутился, но его уже схватили, затормошили, затолкали в веселый круг молодежи.

— Ну-ка, покажи нам, каковы парни у вас в Голландии! — выкрикнул кто-то из толпы.

Франс, недолго думая, подхватил на руки первую попавшуюся девицу и побежал к морю. Следом за ним с гиканьем устремились другие парочки. Франс вбежал в море и почувствовал, как его башмаки наполнились прохладной соленой тяжестью.

— Не торопись, — шепнула девушка. — Самое трудное — подняться наверх. Вытряхни воду.

Франс выбежал из моря и потряс сначала одной, а потом другой ногой. Бежать сразу стало легче, хотя он успел сильно отстать от остальных парочек. «Проиграл!» — мелькнула было тоскливая мысль, но тут же улетучилась. Другие юноши не позаботились вылить воду, и когда они начали подниматься на дюну, башмаки, полные воды, потащили их обратно. Франс обогнал своих соперников и первым оказался на верхушке холма. Задыхаясь, он отпустил девушку и шепнул: «Быстрее!». Его охватил бешеный веселый азарт.

Девушка ловко съехала вниз с песчаной горки, вскочила и быстро отряхнула разноцветную юбку. Следом с веселым визгом скатывались ее подружки, но Франс понял: они выиграли!

Победу отметили в прибрежном кабачке. Трактирщик с ног сбился, таская на стол кувшины с пивом и нехитрую закуску. Пили девушки наравне с парнями, но самое удивительное, что ни те ни другие при этом не пьянели. Франс, напротив, мгновенно захмелел от непривычно крепкого пива и задремал, положив голову на колени своей новой подружки. Проспал он долго, почти до вечера. А когда открыл глаза, увидел, что остался один. Веселая компания разошлась.

Франс сел, протер кулаком глаза. Добродушный трактирщик поставил перед ним кружку пива, но Франс отчаянно замахал руками:

— Нет-нет! Я больше не могу!

— Ну как знаешь, — не стал спорить трактирщик, забрал кружку и поспешил к другим посетителям.

Хмурый Франс подпер кулаком подбородок и попытался вспомнить лицо девушки, которая сегодня была его подружкой. В памяти остался легкий цветочный запах, руки все еще ощущали теплую тяжесть ее тела, а шея — прикосновения ее ладоней. Больше ничего. Франс дождался, когда трактирщик окажется поблизости, и поманил его к себе. Тот подошел, склонился над столом с хитрой понимающей усмешкой.

— Скажите, как имя той девушки, что сидела возле меня?

— Что, никак приглянулась? — спросил трактирщик.

У Франса жарко полыхнули щеки, и трактирщик сжалился над смущенным юношей.

— Хорошая девушка, дочь шведа Якоба Ларсена. Они живут тут уже давно, лет двадцать. Да вон и ее отец, — с этими словами трактирщик кивнул на сурового рыбака, сидевшего за соседним столом. — Работящая семья, никто о них худого слова не скажет. Их дом находится прямо за моим кабачком, на крыше флюгер в виде рыбы. Найдешь сразу, на острове только два флюгера. Второй на доме Йена Схаута, сделан в виде лошадиной головы. Его отец, видишь ли, служил конюхом у штатгальтера Вильгельма…

Но Франс не стал больше слушать, сорвался с места и бросился прочь из кабачка. Вслед ему несся добродушный смех трактирщика.

Приземистый одноэтажный домик Якоба Ларсена, похожий на все остальные, венчал скрипучий железный флюгер. Франс несколько раз прошелся мимо, бросая тревожные взгляды на начищенный дверной молоточек. Войти? Нет, невозможно, ведь он не знаком с хозяевами! Как же ему поступить?

Тут взгляд Франса упал на маленькую цветочную клумбу под окнами дома. Недолго думая, он сорвал яркий бутон тюльпана, положил его на крыльцо и отправился назад, в кабачок, где ему отвели маленькую комнатку на втором этаже.

Следующий день принес с собой тревожное ожидание. Франс шел к дому Аннеты (он узнал у трактирщика имя девушки) и гадал, что же его ждет? Выброшен цветок на дорогу или стоит на окне, заботливо помещенный в стакан с водой?

На окне цветка не было, и Франс приуныл. Подошел к крыльцу, поискал вокруг, но и там ничего не обнаружил. И что же все это значит? Поистине хитры и изощренны правила любовных игр на этом острове!

Разгадка нашлась лишь вечером, когда веселая компания молодых людей, с которой Франс познакомился накануне, дружной гурьбой ввалилась в кабачок. Новые знакомые загалдели, приветствуя Франса, но тот молчал, не в силах отвести взгляд от корсажа Аннеты. К нему был приколот слегка увядший, но все еще яркий цветок тюльпана.

Наконец новые друзья расселись за столом, и Франс осмелился взглянуть девушке в глаза. Она ответила ему смелым веселым взглядом. Нельзя сказать, что дочь шведа Якоба Ларсена была красавицей, но кожа ее свежа, щеки румяны, стан строен, а волосы, перехваченные лентой, густой волной спадают за плечи. Парень, сидевший рядом с Франсом, толкнул его в бок:

— Это твой цветок?

— Мой, — признался Франс, не отрывая взгляда от Аннеты.

Та, улыбаясь, глотнула пива и облизнула губы розовым кошачьим язычком. Франса бросило в жар.

Собеседник хлопнул Франса по плечу.

— Поздравляю! Значит, сегодня тебя ждет открытое окошко!

Франс с трудом оторвался от лица Аннеты и изумленно взглянул на парня.

— Как это?

— Очень просто! Девушка будет ждать твоего прихода в своей комнате!

Неизвестно почему, но Франса снова обдала жаркая удушливая волна.

— А… разве так можно?

— Отчего же нельзя? — очень удивился парень. — Все так делают!

— Но разве родители позволяют своим дочерям…

— Позволяют, — оборвал его парень. — Возле девушки всегда стоит оловянный котелок и лежат каминные щипцы. Если ты не понравишься Аннете, она ударит щипцами в котелок. Тогда родители войдут в комнату и выбросят тебя в окошко. — Парень подмигнул и завершил: — Так что советую тебе ей понравиться.

То, что происходило дальше, Франс почти не помнил. Его мысли плыли над дымом рыбацких трубок, над ровным гулом голосов и веселыми раскатами молодого смеха. Напротив мерцали глаза Аннеты, и ему казалось, что более прекрасных глаз он никогда не видел и уже никогда не увидит.

А потом наступила теплая августовская ночь. Франс незаметно выскользнул из кабачка и пошел вдоль берега, слушая, как шумит морской прибой. Нетерпение билось в сердце, толкало к заветному домику, лишало разума. И Франс не выдержал.

Окошко оказалось открытым, как и говорил его новый знакомый. Франс забрался в темную комнату, и его встретили нетерпеливые объятия. Теплые руки обвили его шею. Хрупкий лунный свет замерцал на молочной белизне кожи, трепетные губы коснулись его губ. Мир закрутился в бешеном водовороте и утащил Франса в темную трясину, имя которой «желание». Тишину в ту ночь не нарушил ни единый звук…

Госпожа Хальс незаметно наступила мужу на ногу. Франс очнулся, огляделся и встал со скамьи. Служба окончена, пора расходиться по домам. Дирк стоял у двери и призывно махал брату рукой.

Госпожа Хальс была довольна: муж выглядел серьезным и задумчивым. Она задержалась возле пастора и с чувством поблагодарила его за прекрасную проповедь. Елизарий Лотий наклонил голову и не удержался от легкой довольной улыбки.

— Я заметил, что даже ваш супруг слушал меня с таким вниманием, как никогда раньше.

— Это была прекрасная речь! — с жаром повторила госпожа Хальс. — Я надеюсь, что Франс… что он теперь будет чаще приходить в церковь. Уверена, ваши слова запали ему в самую душу!

— Дай-то Бог!

С этими словами пастор благословил госпожу Хальс и закрыл двери церкви.

Глава 4

Москва, сентябрь 2007 года

Вернувшись с занятий, Лена раздраженно швырнула сумку на пол, уселась на диван в гостиной и мрачно задумалась.

Валерик не появляется на занятиях уже вторую неделю. Что это значит? Конечно, он мог заболеть или уехать, но почему не позвонил Лене? Ведь их отношения казались ей такими прочными!

После того памятного дня, когда Валерик подвез ее домой, события покатились в нужном направлении гладко, как по рельсам. Несколько дней Лена сидела дома, «зализывала раны» и ликовала. Все получилось! Принц привез принцессу к воротам ее замка и понял, что они люди одного круга!

«Остынь, — потребовал холодный рассудительный голос, похожий на мамин. — Ты выиграла одну битву, основные сражения еще впереди!»

Лена прекрасно понимала, что сделан только первый шаг, но все равно не могла сдержать ликования, приобщившись к древнему ордену тайных охотниц. Она расставила ловушку для намеченного мужчины, и он в нее угодил! Блестящий результат для скромной дебютантки!

Четыре дня, проведенные дома, показались вечностью. Лена надевала наушники, включала диск с уроком английского и тщательно чистила произношение. Приличные девушки должны разговаривать на «ройял инглиш», а не на американской тарабарщине, прячущейся под псевдонимом «бизнес-инглиш». К тому же приличной девушке следует усвоить разницу между простонародным языком — «кокни» и языком образованных людей. Неизвестно, какая у Валерика мать, нельзя ударить лицом в грязь перед будущей свекровью. Лена слушала кассеты, перебирала гардероб и готовилась к предстоящим культпоходам в театр и на выставки. А куда еще может повести мальчик из хорошей семьи приличную девушку? В ночной клуб, на танцульки? Фи, как это пошло!

Гардероб соответствовал образу. Оказавшись в Москве, Лена быстро усвоила простую истину: здесь телегу нужно готовить летом, а сани — зимой. То есть очень глупо покупать зимние вещи осенью, а летние — весной. Стоит немного подождать — и начнется волшебный фейерверк распродаж. Отличные фирменные тряпки можно будет приобрести буквально за бесценок.

Соблазны караулили на каждом шагу, но четкое ориентирование спасло Лену от банкротства. Она составила список и, сжав зубы, прошлась по магазинам в поисках самого лучшего по самой низкой цене. Ничего вычурного, ничего экстравагантного. Пара строгих костюмов (один брючный, второй с юбкой до колен), пара простых и элегантных платьев, к ним соответствующая обувь и хорошая бижутерия. Лена некоторое время ломала голову над сложным вопросом: покупать дорогое нижнее белье или нет? Вопрос относился не только к практической, но и к этической стороне дела.

Подумав, Лена решительно вычеркнула из списка покупок название магазина «Дикая орхидея». Никаких амуров до свадьбы! Девушка из приличной семьи, воспитанная в строгих правилах, такой вольности не допустит! Лена не сомневалась: добрый старый консерватизм Валерику понравится. Мальчик, прятавший дорогую иномарку от глаз менее состоятельных однокурсников, способен оценить такую позицию!

На консультацию перед экзаменом она явилась в джинсах и рубашке. Валерик одевался с неброской элегантностью, и Лена постаралась взять его за образец. Джинсы были куплены в дорогом бутике, а рубашка сшита на заказ у известного модельера. Волосы собраны в хвост, на лице минимум косметики, на губах приветливая улыбка. Лена поздоровалась с Валериком так же, как со всеми однокурсниками, о происшествии — ни слова. «Золотой мальчик» немного изменился в лице, и она сочла это хорошим знаком. Видимо, парень был уверен, что она каким-то образом выделит его из общей массы. Еще чего! Не дождется! Дочки дипломатов слишком хорошо воспитаны, чтобы бросаться на шею денежным мешкам!

Неделя прошла в напряженном ожидании. Валерик к ней не подходил, Лена, естественно, тоже держалась в стороне. Днем она весело улыбалась, а по ночам изводила себя сомнениями. Неужели она совершила ошибку? Может, стоило мимоходом поблагодарить Валерика за помощь? Может, стоило лишний раз улыбнуться? Может, может, может…

Лена затыкала уши и накрывала голову подушкой, чтобы заглушить предательский голос. Она все делает правильно, главное, проявить выдержку. Осада ведется по всем правилам, крепость не может не сдаться.

На экзамене по английскому языку они с Валериком оказались в одной пятерке (случайно, как вы понимаете), и Лена выложила на стол припрятанный козырь. Англичанка открыла рот, слушая блестящий монолог с безукоризненным произношением.

— Вы учились в спецшколе? — спросила она, поставив в зачетке «отлично».

— Нет, просто я некоторое время находилась в языковой среде, — скромно ответила Лена.

Она забрала зачетку, попрощалась с преподавательницей и покинула академию до того, как Валерик сел отвечать. Нечего лезть парню на глаза, пускай сначала переварит новое впечатление.

Валерик переварил. Перед началом следующего экзамена он уже ждал Лену возле ворот. Не успела она нацепить на лицо приветливую, ничего не выражающую улыбку, как он выпалил:

— Давай куда-нибудь сходим после экзамена!

Лена удивилась ровно настолько, чтобы это выглядело естественно.

— Куда?

Валерик молча развел руками. Лена радостно отметила, что мальчик выглядит изрядно обалдевшим. Похоже, она произвела нужное впечатление. Тьфу-тьфу! Она умница, она все делает, как надо!

— Не знаешь? — перевела Лена этот жест. — Ну тогда сначала подумай, куда нам пойти. Родители не разрешают мне бесцельно шататься по улицам.

С этими словами Лена чинно процокала каблучками мимо Валерика. Сердце в груди выбивало мелкую барабанную дробь, как перед началом смертельного номера. Теперь одно из двух: либо пан, либо пропал. Либо Валерик обидится и плюнет на такую недотрогу, либо… она сорвет банк. На последний экзамен Лена шла, с трудом переставляя несгибающиеся, как у куклы, ноги. Возле ворот ее никто не ждал. Это был конец.

Сидя в аудитории, Лена мысленно послала тысячу проклятий сначала в свой адрес, а потом в адрес самолюбивого идиота по фамилии Рудин. Что за мужики пошли, прости господи! Шарахаются от малейшего препятствия, ни силы, ни выдержки, ни воли! И она тоже хороша, нужно было соглашаться с первого раза, а не строить из себя принцессу Турандот!

«Ну, ничего, ничего, — успокоила себя Лена. — Что сделано, то сделано. Я учту все свои ошибки и в следующий раз их не повторю. Как там говорил Наполеон? „В каждом поражении содержится крупица будущей победы“… М-да… Кретин был этот Наполеон, как и все мужики!»

Экзамен был сдан на «отлично», как и все предыдущие. Компас твердо указывал нужное направление, и никакие душевные волнения не могли сбить Лену с ее курса.

Она вышла из аудитории, растопырила пять пальцев, приняла поздравления и незаметно огляделась. Валерика не было видно.

— Ну, всем пока! — сказала Лена с еще более ослепительной улыбкой, чем обычно. — Увидимся осенью, хорошо? Ни пуха, ребята!

— Может, подождешь нас? — предложил кто-то из однокурсников. — Сходим в кафешку, прогуляемся по городу, отпразднуем начало каникул…

«Какие, на фиг, праздники?» — чуть не сорвалось у Лены с языка. Злость, обида и разочарование клокотали в душе ядовитой смесью, но она снова мило улыбнулась:

— Не обижайтесь, ребята, я неважно себя чувствую. Ладно, я удаляюсь, а вам счастливо сдать и хорошо погулять! Все, пока-пока!

И она побежала вниз по лестнице. Сейчас Лене хотелось только одного: добраться до дома, упасть на кровать, заколотить кулаками по матрасу и заорать что-нибудь нецензурное. Она метеором пронеслась по двору, выскочила за ворота, обогнула угол дома… и остановилась, тяжело дыша. Знакомая черная машина ждала на прежнем месте. Валерик выбрался из салона, подошел к Лене и смущенно предложил:

— Ты не хочешь сходить на выставку китайского фарфора? У меня есть пригласительный билет на две персоны.

Лена с трудом восстановила дыхание и небрежным жестом убрала за ухо выбившуюся прядь волос. Еще вчера предложение сходить на выставку китайского фарфора показалось бы ей несусветной глупостью, а сегодня прозвучало небесной музыкой.

Тем не менее ответила она сдержанно:

— Китайский фарфор? Интересно, конечно, хотя я бывала на таких выставках… — Валерик изменился в лице, и Лена поторопилась добавить: — Ну ладно, давай сходим. Все равно сессия кончилась.

«Покатило, — думала Лена полчаса спустя, рассматривая тоненькую расписную керамику. — Господи, покатило! Что делать дальше? Как поддержать к себе интерес? Я должна быть умной или так себе, средненькой собеседницей? О чем с ним говорить?»

Поскольку план кампании не был продуман до мелочей, Лена решила вести себя сдержанно. Впрочем, Валерик тоже не стремился к откровенности. Разговор вертелся вокруг любимых и нелюбимых преподавателей и смешных случаев, происшедших в далеком детстве.

«Парень-то не торопится сокращать дистанцию, — подумала Лена, когда они вышли из музея. — Значит, я должна вести себя так же. Господи, почему он такой идиот? Мы же расстанемся на два месяца!»

Втайне она надеялась, что после посещения музея Валерик предложит сходить куда-нибудь еще, но он не предложил. Усадил Лену в машину, отвез домой и, уже прощаясь, спросил:

— Ты куда-нибудь едешь летом?

Мысли Лены лихорадочно заметались в поисках правильного ответа. Если она ответит «нет», это будет выглядеть так, словно Лена готова принять любое предложение Валерика. Разве он остается в Москве? Сомнительно, чтобы папа не вывез семью на какой-нибудь приличный морской курорт.

— Еду, — ответила Лена, с сожалением откладывая планы кампании на два месяца. — А ты?

— Я тоже уеду, — ответил Валерик. Лена поздравила себя с правильным ходом. — Но я подумал, что ты можешь ко мне присоединиться. Обычно я отдыхаю в Мексике. Там есть очень интересные места, тебе понравится…

— Не сомневаюсь, — вежливо оборвала Лена. — К сожалению, родители вряд ли мне это позволят.

Валерик переступил с ноги на ногу.

— Ну тогда… пока!

— Пока, — ответила Лена и пошла к подъезду.

Неожиданно Валерик схватил ее за руку и сердито сказал:

— Могла бы спросить у меня номер телефона!

Сердце Лены снова провалилось в колодец, но на этот раз от радости.

— Мне кажется, ты мог бы проявить инициативу, — мягко ответила она.

— Да, наверное, — согласился Валерик. Взглянул ей в глаза и добавил: — Ты такая правильная…

Лена насторожилась. Что это значит? Может, она переигрывает и становится смешной? Но не успела она открыть рот, как Валерик признался:

— Даже странно, что сейчас есть такие девушки.

Такие девушки! Лена возликовала. Она не ошиблась, выбрав самый жесткий и консервативный стиль поведения! Валерик повёлся!

— Прости, меня так воспитали, — чуть извиняясь, сказала она. — Я понимаю, что выгляжу смешно…

— Ты выглядишь неотразимо, — перебил ее Валерик, покраснев от собственной смелости. Торопливо достал из кармана визитку и протянул Лене. — Вот. Это мои домашний и мобильный номера. Звони, я буду ждать. Может, продиктуешь мне свой телефон?

Они обменялись номерами и попрощались. Лена немного поколебалась, не чмокнуть ли парня в щечку? Все же он был ужасно милый! Но инстинкт подсказал ей этого не делать.

Вернувшись домой, еле сдерживаясь от радости, Лена села на диван и глубоко задумалась. Впереди два месяца, и она не должна потерять даром ни одного часа. Для начала нужно записаться в спортзал. Нет, с фигурой пока все в порядке, просто фитнесс-клуб сейчас модная тема разговора. Задача номер два: сходить к косметологу и довести кожу до состояния полного совершенства. Проклятые веснушки так и лезут наружу, стоит немного побыть на солнце!

Задача номер три: проверить зубы. И вообще не мешало бы сходить к врачу и пройти полное обследование. Мало ли где раздастся звоночек, а она должна встретить возвращение Валерика во всеоружии.

Имелась еще задача номер четыре, самая сложная. Лена сходила в фотосалон и заказала свои фотографии на фоне мировых достопримечательностей. Фотомонтаж получился просто отличный. Лена сидела на ступеньках Дворца дожей, гуляла под зонтом по бульвару Оперы, махала ручкой с одного из этажей Эйфелевой башни, позировала на пляжах Акапулько (пускай Валерик не думает, что он один отдыхает в Мексике!). Фонтан Треви, Колизей, собор Саграда Фамилия, Прадо, конные памятники конкистадорам… Лена рассортировала снимки по странам, пересчитала наличные и отправилась в книжный магазин. Она должна была хорошенько подготовиться к экзамену по вранью — самому важному экзамену в своей жизни.

По легенде ее любимым музеем был Лувр. Неугомонные французские короли без конца пристраивали к зданию новые крылья и галереи, и бедная Лена с утра до ночи зубрила сложную планировку дворца. К концу августа она могла пройтись по музею с закрытыми глазами. Пришлось кое-что прочитать о Прадо, галерее Уффици и мимоходом пробежаться по другим культурным центрам. Лена выбрала для себя любимую художественную школу (малые голландцы), любимого скульптура (Микеланджело) и любимого архитектора (Антонио Гауди). Следовало проработать «музыкальный вопрос», но у Лены просто не хватило на это времени. Поэтому она накупила множество дисков с хоралами Баха и решила, что это будет ее любимый композитор.

Лето прошло с большой пользой, время было потрачено с высокой отдачей. Лена стояла перед зеркалом и оценивала себя со стороны: фигура — пятерка. Лицо — пятерка. Зубы — пятерка.

Она подошла к книжному шкафу, медленно провела пальцем по многочисленным книжным корешкам. Память цепко держала в голове нужные сведения. К бою готова. Умница.

Лена включила хоральную прелюдию Баха, легла на диван и закрыла глаза. По комнате медленно поплыли тягучие звуки органа. Очень подходящая музыка для начала боевых действий.

Глава 5

Москва, сентябрь 2007 года

Сегодня был удачный день. Антон успел отстучать до обеда восемь страниц, перечитал написанное и получил удовольствие. Неплохо. Конечно, текст нуждается в чистке, но сегодня явно его день.

Один дотошный журналист задал Антону вопрос, сколько он работает? Антон ответил, что пишет каждый день, исключая свой день рождения и первое января. Журналист скривил губы и сказал, что не верит. «И отлично, — ответил Антон, — главное, чтобы я сам в это верил».

Конечно, он соврал, потому что не хотел изображать себя трудоголиком, лишенным иных радостей, кроме общения с компьютером. А правда была в том, что Антон писал каждый день, включая первое января и день рождения. Когда тебе стукнуло сорок семь лет, стараешься этот проклятый день не замечать. Кошмарный период застоя пришелся на девяностые годы. Антон сутками сидел перед телевизором, пачками поглощал чипсы и неуклонно набирал вес. Последний проблеск мысли на новом демократическом ТВ с прощальным вздохом вылетел в катодную трубку. Леденящие душу кошмары вроде выпусков новостей сменялись бессовестными слезовыжималками, вроде мыльных опер, или концертами приблатненной музыки. Чередование холодного с горячим напоминало душ Шарко — самую популярную процедуру клиники неврозов. Книги Антона Азарова почти не продавались, критики напоминали свору голодных бродячих псов, ищущих, кого бы сожрать, а слово «гонорар» стало казаться научно-фантастическим термином. Антон не нуждался в средствах, деньги в его понимании были подтверждением писательской востребованности. Так вот, в то проклятое время писатель Антон Азаров был практически никому не нужен. Ему казалось, что так будет вечно, но тут неповоротливое колесо фортуны тяжко заскрипело, задергалось и начало движение вверх.

Российская история может выдержать сравнение разве что с российскими дорогами. Отгремели грозы дефолта, отбушевали шторма шоковой терапии, и неожиданно настало короткое затишье. Население страны, десятилетие бредущее в темноте по ухабам политических и экономических кризисов, робко высунуло нос из укрытия и вдруг увидело, что оно живет в демократическом государстве со стабильно развивающейся экономикой. Из правительственного штаба поступило мнение, что дышать трудно, но можно, из лагеря оппозиции поправили, что дышать можно, но трудно. Наблюдая за бодрой возней политических оппонентов, население сделало вывод, что воздух снаружи все-таки есть, и отправилось на разведку. Выяснилось, что климат снаружи умеренно континентальный, кое-где даже распустились цветочки, и вид у них был такой, словно они обалдели от собственной наглости. Некоторые граждане получили возможность лечить нервный срыв на Гавайях, многие — в Анталии и на Кипре, страна пережила строительный бум, а российские банкиры, наконец, изобрели ипотеку.

Все эти перемены отрадно повлияли на книжный рынок. Издатели перестали автоматически хвататься за бланк контракта, как только на их стол ложились рукописи любовных романов или иронических детективов, начали задумчиво поигрывать пером, оценивая рискованные жанры, и бормотать «черт его знает, может, и пронесет». Капризное колесо фортуны потихоньку потащило Антона из трясины на твердую почву приличных тиражей.

С тех пор он писал каждый день и радовался тому, что может это делать. Иногда работа шла легко, как сегодня, иногда Антону казалось, что он сидя перекладывает навоз лопатой. Но все равно несколько часов, проведенных на виртуальной игровой площадке под названием «сочинительство», были самой большой радостью. Когда Антон не мог писать, у него начинали шалить нервы и пропадал сон.

Антон придвинул к себе клавиатуру, взял наушники, и… в этот момент кто-то позвонил в дверь. Он тихо выругался. Закон подлости, иначе не скажешь. Сначала хотел проигнорировать незваного гостя, но потом с сожалением отодвинул стул и пошел открывать. Антон вовремя сообразил, что никакие коробейники с мешками сахара и картошки не могут просочиться через охрану в парадное. Выходит, явился кто-то свой.

Антон заглянул в глазок и распахнул дверь. В квартиру тут же ввалился Марик Халецкий, как всегда, улыбающийся и довольный жизнью. Антон не помнил, чтобы его друг хотя бы раз впал в депрессию. Марик родился стопроцентным оптимистом, и это было единственное, чему Антон завидовал. Сам он легко поддавался унынию и часто страдал от приступов хандры.

— Привет! — бросил Марик, сбрасывая с плеча спортивную сумку, из которой торчала ручка теннисной ракетки. — Чем занимаешься?

— Работаю, — ответил Антон. Он надеялся, что Марик проявит понимание и отправится домой, но у того были явно другие планы.

Марик недовольно скривился и пошел на кухню. Антон услышал, как чмокнула дверца холодильника и звякнула ложечка в чашке.

— Тебе не надоело? — спросил Марик, повысив голос. — Рабыня Изаура на проводе! Сколько можно работать? Когда ты в последний раз ходил в спортзал? А на свидание? У тебя вообще девушка есть? Хочешь, познакомлю с классной барышней?

Антон вошел на кухню, прислонился к дверному косяку и сунул руки в карманы. Отвечать не стал, да Марик и не нуждался в ответе. Он говорил просто потому, что любил поговорить.

— Я начинаю опасаться за твое психическое здоровье, — продолжал Марик, наливая в кружку кипяток. — Кроме колбасы больше ничего нет? Безобразие! Холодильник совершенно пустой!

— Иди в ресторан, — посоветовал Антон.

— Еще чего! Я своим здоровьем дорожу в отличие от тебя! Скоро ко мне явится Анечка, она обещала приготовить нечто невероятное.

— Анечка? — переспросил Антон, но тут же понял, что речь идет об одной из многочисленных девушек Марика. — А-а-а… Понятно. Ты не прозеваешь ее приход?

Марик сел за стол и откусил половину бутерброда.

— Не волнуйся, сейчас уберусь, — невнятно промямлил он. — Я по делу пришел. Да сядь ты, ради бога! У меня шея болит!

Антон послушно примостился на другом конце стола и с интересом посмотрел на друга. Марик обладал странной способностью не меняться с годами. Он говорил, что возраст существует сам по себе, а он — сам по себе. В общем, что их пути-дорожки не пересекаются. Похоже на правду. Нынешний мужчина, который был гораздо ближе к пятидесяти, чем к сорока, отличался от студента Халецкого только легкой сединой, с трудом пробившейся сквозь густые темные волосы. На загорелом улыбчивом лице — ни единой морщинки, на животе — ни единой складки. Можно позавидовать, но Антон не стал этого делать. Он знал, что Марик тратит уйму сил и времени, чтобы держать себя в форме. Если бы Антон следил за собой, то выглядел бы не хуже друга.

— Значит, так, — начал Марик, отпивая кофе. — Послезавтра у отца годовщина. Ты помнишь?

Антон беспокойно шевельнулся. Он совсем забыл, что близится годовщина со дня смерти Николая Егоровича, вот стыд!

— Конечно, помню! — соврал он.

— Вот и славно. Сбор назначен на три часа. Поминки устраивает Егор, его адрес ты, надеюсь, тоже не забыл.

Антон не смог удержаться от тяжелого вздоха. Марик потянулся через стол и ободряюще потрепал его по плечу.

— Всего пара часов — и ты свободен!

— Может, обойдешься без меня? — спросил Антон.

Марик моментально озверел.

— Не будь скотиной, ты почти член семьи! Тетка Вера была троюродной сестрой отца! Прибудешь вовремя, и точка! Друг ты мне или нет, в конце концов?! Хочешь бросить ребенка на съедение крокодилам?

— Ладно, приду, — сдался Антон. — Когда поминки? Послезавтра в три? Я запишу, не волнуйся.

Марик повеселел, допил кофе, подхватил сумку и выскочил на лестничную площадку. Антон со вздохом запер дверь. С одной стороны, удобно, когда лучший друг живет напротив тебя, с другой… не очень.

Квартиру в новом доме ему сосватал Марик. Антон перебрался сюда, потому что старая была полна тягостных воспоминаний, и это здорово действовало ему на нервы. Антон надеялся, что новое пространство будет лишено энергетических флюидов, но надежды не оправдались. Воспоминания переехали на новое место вместе с коробками книг, музыкальными дисками и кое-какой старой мебелью. Плохо дело.

Антон побродил по комнатам, вернулся в кабинет и сел за компьютер. Но вдохновение уже обиделось и «сделало ручкой». Антон добросовестно вымучил еще пару страниц и отправился на прогулку.

Прогулки всегда совершались по одному маршруту: пятнадцать минут пешком до парка, час на скамейке в окружении пенсионеров и голубей и обратная дорога с заходом в магазин по мере надобности.

Парковая скамейка, облюбованная Антоном за уединенное расположение, оказалась свободной. Отлично. Он достал из кармана целлофановый пакетик с воздушным рисом, надорвал упаковку и рассыпал легкие семена. Несколько голубей тут же слетелись на праздничный пир. Антон подбрасывал корм, наблюдал за птичьей возней и раздумывал о своем.

С Мариком он познакомился очень давно, когда им было лет по десять. Антон, как обычно, приехал в деревню на летние каникулы и обнаружил, что компания деревенских приятелей пополнилась еще одним членом. Правда, Марик был гораздо слабее остальных мальчишек, быстро выбивался из сил и почти не принимал участия в общих развлечениях. Обычно он сидел на берегу реки и наблюдал за тем, как его приятели с визгом топят друг друга или плывут наперегонки.

Марика называли «мальчиком из большого дома». Дом, построенный его отцом, действительно был гораздо больше остальных. Иногда Марика называли «генеральским сыном», но это не звучало ругательством. В те времена социальные различия не служили поводом для невыносимого чванства, с одной стороны, и подобострастия, смешанного с ненавистью, — с другой. Марик Халецкий был точно такой же мальчишка, как все его сверстники, разве что немного слабее.

Больше всего десятилетнего Антона удивило то, что у сына генерала Воронина была другая фамилия.

— Почему у тебя не такая фамилия, как у твоего отца? — спросил он.

Марик спокойно взглянул на Антона безмятежными карими глазами.

— Потому, что я незаконнорожденный ребенок.

Антон остолбенел. Слово «незаконнорожденный» было прочно связано в памяти со словом «арестовать».

— Значит, тебя арестуют?

— Да нет, — ответил Марик. — За это не арестовывают.

Антон ничего не понял, но от новых вопросов благоразумно воздержался.

Николай Егорович Воронин происходил из семьи кадровых военных. Антон долго ломал голову над тем, как сыну офицера царской армии удалось пережить годы партийных чисток? Как ни парадоксально, Николай Егорович остался жив потому, что началась война. Лейтенант Воронин, которому исполнился двадцать один год, сразу попал на передовую. Влиятельный ангел-хранитель уберег его от серьезных ран, и войну Воронин закончил уже в чине полковника. После войны он женился на дочери бывшего командующего фронтом и вскоре оказался в Генштабе. В 1948 году у него родился сын, Егор, спустя четыре года — дочь Катя.

Все складывалось благополучно. Тесть помогал зятю, продвигая его по карьерной лестнице. В шестидесятом году Николай Егорович получил генеральское звание и стал самым молодым генералом Советской армии. Но тут в генеральское ребро вселился бес, и примерный семьянин неожиданно совершил страшную глупость: он влюбился.

Аида Халецкая танцевала в кордебалете Большого театра. Антон не знал, каким образом балерина на вторых ролях сумела познакомиться с генералом армии. Но факт оставался фактом: они встретились, и у них «завязались отношения», как выразилась мать Антона.

«Кризис возраста» — так называются конфузы, происходящие с мужчинами после сорока лет. Наверное, это одно из проявлений мужского климакса. Кризис возраста не сказался на мужских способностях и не помешал генералу обзавестись незаконным отпрыском.

Ситуация сложилась хуже не придумаешь. Негодовал тесть, негодовало начальство в Генштабе, негодовала дирекция Большого театра, негодовало общественное мнение. Если бы генерал Воронин открестился от незаконного сына, прекратил связь с танцоркой еврейской национальности, в общем, повел себя как все нормальные мужчины, его бы, в конце концов, простили. Но неожиданно взыграли проклятые дворянские гены. Николай Егорович наотрез отказался вести себя, как все, готов был признать новорожденного Марика, дать ему свою фамилию и… даже уйти в отставку.

Ситуация стала попахивать порохом. Тесть сгоряча предложил зятю убираться из дома к чертовой матери, зять не заставил просить себя дважды и готов был хлопнуть дверью. Но тут вмешалась жена генерала Воронина, до сих пор хранившая молчание. Надежда Ивановна объявила, что прекрасно понимает чувства супруга, позволяет ему видеться с сыном, сколько он хочет, и считает Марика полноправным членом семьи.

Немая сцена.

Когда у мужчин, наконец, отвисшие челюсти встали на место, тесть Николая Егоровича весьма осторожно поинтересовался, как его дочь представляет себе такое… гм… положение дел.

— Это никого не касается, кроме нас, — отрезала Надежда Ивановна. — Если я готова принять все как есть, то остальным и подавно придется это сделать.

Вот так неожиданно разрешилась неразрешимая проблема. Недаром Антон считал Надежду Ивановну самой умной женщиной из всех, кого знал. Одним сильным ходом она спасла семью от развала, сохранила детям отца, себе мужа и прекратила скандальные слухи и толки. Николай Егорович готов был сутками стоять на коленях, преклоняясь перед благородством супруги.

Аида Халецкая уволилась из театра и занялась воспитанием Марика. Генерал содержал обе семьи, тесть, поворчав, смирился, Надежда Ивановна вела себя так, словно ничего особенного не происходит. Знакомые посудачили-посудачили и переключили внимание на свежие сплетни.

Сначала Антон не обратил особого внимания на нового члена компании. Марик почти не участвовал в общих забавах и развлечениях, часто болел и вообще… был хлюпиком. Зато у него имелось то, чего не было у всех остальных пацанов вместе взятых: интеллект. Однажды он дал Антону почитать томик Фенимора Купера. Антон проглотил книгу за одну ночь и обалдел.

С тех пор он почти перестал принимать участие в шумных мальчишеских играх. Сидел рядом с Мариком на пригорке, откуда была видна река и, открыв рот, слушал истории о Всаднике без головы, индейце по имени Твердая Рука и рыцаре Айвенго. Марик пообещал Антону дать почитать эти книги, когда они вернутся в город. А пока друзья по очереди зачитывались одиссеей капитана Блада и историей об острове сокровищ, написанной англичанином Стивенсоном.

Когда Марик заболевал (а это происходило пять-шесть раз за лето), Антон садился возле кровати Марика и читал вслух полюбившуюся им книгу. Генерал на цыпочках входил в комнату сына, делал Антону знак продолжать чтение, садился и слушал так же внимательно, как Марик. Иногда к больному заглядывала Надежда Ивановна, но никогда не задерживалась в комнате надолго. Приносила лекарство, спрашивала мальчика, что тот хочет на обед, и, получив ответ, сразу уходила. Генерал бросал на жену виноватые и благодарные взгляды, словно побитый, но преданный хозяйке пес.

Когда настала пора возвращаться в город, Николай Егорович зашел к матери Антона.

— Зачем он приходил? — спросил дядя Леша, после того, как генерал закрыл за собой деревянную щеколду калитки.

— Предложил перевести Антона в школу, где учится Марик, — ответила мама. — Что скажешь? Хочешь учиться вместе с ним? — обратилась она к сыну.

Антон от радости потерял дар речи. Впервые за десять лет он нашел настоящего друга, и теперь ему предлагают с ним учиться!

— Конечно, хочу! — горячо ответил он.

— Учти, это английская спецшкола! — предупредила мама. — Учиться будет трудно!

Антон махнул рукой. Ради того, чтобы ежедневно видеться с другом, он готов был преодолеть любые трудности.

— Думаешь, это хорошо? — задумчиво спросил дядя Леша. — Не забывай, что Марик — сын генерала. У них с Антоном разные возможности. Сейчас они этого не понимают, а когда вырастут…

— Поговорим потом, — перебила мама, и дядя Леша послушно замолчал.

Антон не обратил никакого внимания на эту маленькую словесную дуэль. Он был счастлив.

Харлем, сентябрь 1611 года

Ночной дозор

Франс спустился из мастерской поздно вечером, пропустив и обед, и ужин.

— Ты голоден? — спросила госпожа Хальс.

— Пожалуй, перехвачу кусок хлеба с сыром.

— Франсина! — громко позвала госпожа Хальс.

Из кухни выглянула служанка.

— Принеси свежий хлеб и отрежь кусок сыра! — Подумав, она добавила: — Да, и налей хозяину кружку пива.

Франс благодарно поцеловал жену в щеку. Госпожа Хальс машинально поправила кружевной воротник его рубашки и вдруг заметила, что муж одет в парадный камзол.

— Куда это ты собрался? Господи, и шпагу подвесил! Только не говори мне, что вы снова будете до утра маршировать по городу!..

Тут вернулась Франсина, и госпожа Хальс прикусила язычок. Негоже бранить хозяина дома в присутствии служанки, Франс и так не пользуется большим авторитетом у прислуги.

— Хорошо, оставь все здесь, я сама нарежу, — сказала госпожа Хальс.

Служанка аккуратно поставила на чисто выскобленный стол кружку с темным пивом, положила каравай свежего хлеба и головку эдамского сыра. Сложила руки на животе и застыла, ожидая дальнейших приказаний.

— Иди, заканчивай уборку, — распорядилась госпожа Хальс, и Франсина удалилась, сделав маленький книксен. Повезло им со служанкой, ничего не скажешь. Пять лет в доме, вынянчила всех детей, крепкая, здоровая, честная, работящая… Тут госпожа Хальс вспомнила, что не договорила с мужем, и повернулась к нему: — Объясни, куда ты собрался?

— Ты сама знаешь, — попробовал увильнуть Франс, торопливо дожевывая хлеб и запивая его крепким пивом.

— Нет, не знаю! Стрелки больше не обязаны патрулировать по ночному городу! Муниципалитет заменил их отрядами полиции! Франс, Франс! Да постой же!..

Напрасно кричала госпожа Хальс. Ее муж быстро управился с сыром, залпом допил пиво и выскочил из дома. Ну что за человек, уму непостижимо! Так и ищет неприятностей на свою голову!

Огорченная госпожа Хальс достала из шкафа оловянную посуду, повязала передник и начала чистить потускневшее олово жесткой сетчатой проволокой. Посыпала блюдо песком и с ожесточением терла, пока сквозь тусклый слой не проглядывал яркий солнечный зайчик. Но даже это занятие, считавшееся одним из самых трудных и неприятных обязанностей домохозяйки, не смогло отвлечь ее от горькой истины.

Франс не любит сидеть дома.

Госпожа Хальс не удержалась и тихо всхлипнула. Жестокая мысль, но дольше скрывать ее от себя невозможно. Когда они в последний раз ходили в гости? Когда сами принимали гостей? Настоящих гостей, а не комедиантов из этой проклятой камеры… как ее… риторики? Когда муж в последний раз выходил с семьей на прогулку? Или просто разговаривал с женой за завтраком, обедом или ужином, обсуждал свои дела и заботы? Когда?!

Госпожа Хальс вытерла глаза тыльной стороной ладони и снова ожесточенно заскребла металлической сеткой по оловянному блюду.

Конечно, она не самая умная женщина на свете. Но уж точно не самая глупая! Имеет глаза и уши, видит, слышит, сравнивает!..

В доме ее отца жизнь шла так же, как во всех домах добропорядочных ремесленников. Вставали на рассвете, мать и дочери готовили завтрак. Отец читал молитву, и семья приступала к трапезе. Отец уходил на работу, а женщины занимались своими делами: чистили, мыли, скоблили дом, играли с детьми, вышивали… А если погода была хорошая, выносили колыбельки на улицу и сидели на скамеечках возле дома, перебрасываясь словечком с проходившими мимо соседями.

Так в хлопотах незаметно проходил день. После работы к ним обязательно заглядывали друзья отца. Приводили с собой жен и старших детей, как положено хорошим мужьям, приносили нехитрые лакомства. Мать накрывала стол в саду, все рассаживались кругом, и начиналось веселье. Каких только историй не наслушалась госпожа Хальс… то есть Анна Мария, сидя рядом с гостями! Отец доставал из шкафа занимательную книжку под названием «Журнал путешествий Бонтекё на Дальний Восток» и читал ее вслух. Удивительная страна Китай! Анна Мария осторожно мыла праздничную посуду из китайского фарфора, рассматривала тоненькие чашки и блюдца, просвечивающие на солнце, и изумлялась: как можно сделать такое чудо?

Когда гости выпивали два кувшина пива, мать приносила песенник, доставшийся ей от бабушки. И гости, отстукивая такт кружками, весело пели хором, заглядывая в книжку, если забывали слова.

Иногда мужчины играли в кости «по маленькой». Женщины обменивались кулинарными рецептами, показывали друг другу вышивание и новые наряды, судачили о моде… А в воскресные дни они всей семьей обязательно выезжали на гулянья в майлы — чудесные зеленые места на окраине Харлема. Катались на лодке, обедали в кабачках, разбросанных в местах отдыха, слушали музыку, танцевали «топни ножкой» или «шляпную плясовую»… Куда они делись, эти прекрасные дни? Госпожа Хальс снова украдкой вытерла глаза.

Франс ведет себя так, словно его отец — славный и добрый человек, работящий ткач — не воспитывал сына должным образом. Спит, сколько захочет: попробуй только разбуди его на рассвете! Как проснется и умоется, мчится в свою проклятую мастерскую, к своим проклятым холстам. И все. До самого вечера ни жена, ни дети его не видят и не слышат, хотя нет… Когда у Франса что-то не получается, он кричит на весь дом и швыряет все, что подвернется под руку. В такие минуты госпожа Хальс быстро выпроваживала детей на улицу: нечего им набираться дурных слов раньше времени.

Иногда Франс ужинает вместе с семьей, но делает это так торопливо, что у госпожи Хальс пропадает вся радость. Никаких задушевных разговоров, расспросов о домашних делах или о работе… А после ужина он снова несется в свою мастерскую либо на собрание гильдии стрелков Святого Георгия, будь она неладна!

Госпожа Хальс спохватилась и быстро перекрестилась. Святой Георгий, прости грешную женщину, верни ей мужа! Ну какой из Франса вояка, он же только кистью и умеет размахивать! Разве мало в городе других мужчин? Да и зачем сейчас, в мирное время, бряцать шпагами? Когда Франс, наконец, наиграется в солдатиков и вернется к своей семье? Разве она плохая жена, разве не справляется со своими обязанностями? Родила мужу троих детей, дома чистота и порядок, на столе полное изобилие… Что же тебе нужно, Франс? Какая женщина способна удержать тебя возле себя?

— Госпожа, довольно!

Госпожа Хальс вздрогнула и посмотрела на Франсину. Служанка пыталась отобрать у нее блюдо, начищенное до солнечного блеска.

— Да в него можно смотреться, как в зеркало! — с восхищением сказала Франсина, любуясь яркими цветовыми переливами.

— Да, давно следовало почистить оловянную посуду, — отозвалась госпожа Хальс и потянулась за кубками на толстых узорчатых ножках.

Франс быстрым шагом добрался до дома, принадлежавшего гильдии стрелков. Стрелки служили добровольно, лишь начальники отрядов получали от городских властей небольшую плату. Впрочем, в этих деньгах никто не нуждался. Начальники стрелковых гильдий, например, их полковник и господин Беркенроде, принадлежат к уважаемым фамилиям. Служба в стрелковой гильдии считается делом чести, а не занятием для заработка.

— Здорово, Франс! — приветствовал опоздавшего капитан отряда Михиль де Валь. — Ты припозднился, мы уже собирались выходить! Ладно, становись в строй.

Франс занял свое место и, повинуясь приказу, повернулся лицом к капитану. Михиль де Валь прошелся вдоль строя, внимательно и придирчиво рассматривая экипировку своих солдат. Красавчик Михиль, так называют его все вокруг. Баловень судьбы, родившийся в состоятельной семье, неотразимый красавец, буян, гуляка, галантный кавалер, задира и дуэлянт — вот далеко не полная характеристика капитана де Валя. Говорят, неисправимым задирой его сделала дружба с музыкантом по имени Грегорио Аллегри, когда Михиль учился в Италии. Рыжий монах вечно балансировал на грани церковного отлучения. Скакал на лошади, как наемный кавалерист, фехтовал, как кирасир, пил, как служитель Бахуса, и не пропускал мимо себя ни одной юбки. А в промежутках между этими занятиями писал удивительную музыку, которую исполняли в присутствии королей и священнослужителей. Говорят, что сам папа Иннокентий уговаривал буйного монаха Грегорио усмирить страсти, вести жизнь размеренную и достойную, какая подобает служителю Божьему. На что монах ответил: «Если Господь вложил в слугу своего переизбыток сил, значит, хотел, чтобы тот сумел с толком их потратить». Папа только руками замахал, чтобы рыжий богохульник проваливал с глаз долой, пока не дождался отлучения.

«И когда он все успевает?» — недоумевал Франс. Однажды рыжий Грегорио побился об заклад: объявил, что сочинит концерт для оркестра быстрее, чем переписчики его перепишут. И выиграл спор, рыжий черт… Свят, свят, свят, не к ночи будет помянут. Франса восхитил такой сумасшедший искрометный талант. Вот это жизнь! Вот это человек! Под стать своему имени![1]

Рота стрелков построилась и двинулась в обход по вечернему Харлему. Впереди шагал знаменосец Якоб Схаут с тяжелым масляным фонарем в руках. Недавно муниципалитет издал приказ, запрещавший горожанам ходить по вечерам без фонаря. Прогулка впотьмах могла стать опасным развлечением. Крутая набережная, не огороженная поручнями, была самой настоящей западней. Многие гуляки падали в канал и тонули раньше, чем ночная стража успевала их вытащить.

Гильдия стрелков возникла в середине прошлого века, когда Нидерланды начали войну за независимость. В каждом городе создавалось добровольное ополчение, куда записывались мужчины, достигшие совершеннолетия. Никаких кастовых различий, никаких привилегий, никаких ограничений: стрелком мог стать любой ремесленник, любой торговец, любой крестьянин, способный держать в руках оружие. Ну и доброе же было время! Отряды стрелков успешно обороняли свои города от нашествия испанской армии, даром что понятия не имели о военной науке! Чего стоит одно сражение возле города Лейден! Горстка вольнонаемных стрелков выстояла против хорошо вооруженной армии испанцев, которой командовал «кровавый» герцог Альба. Да не просто выстояла — разгромила надменных католических рыцарей! Храбрые горожане открыли шлюзы, ограждавшие сушу от моря, вода хлынула в город и смыла с улиц вражеских солдат, всех до одного. То-то был праздник, несмотря на то, что Лейден пришлось восстанавливать почти с фундамента!

Да, стрелки были напоминанием о славном боевом прошлом. Об отрядах лесных партизан — гёзов, о сражениях, победах и поражениях, которые не могли сломить сопротивление… Конечно, Южные Нидерланды все еще находятся под властью испанского короля, но это лишь дело времени. Северные Нидерланды отвоевали право на свободу, и сейчас стрелковые гильдии поддерживают городской порядок. Патрулируют ночные улицы, провожают домой загулявших горожан, подбирают пьяных, проверяют, хорошо ли заперты двери и окна домов, предупреждают хозяев, если они забыли это сделать… Ничего героического, но это нужная, полезная работа.

Недавно муниципалитет заменил вольных стрелков отрядами городской полиции. Начальник полиции — городской бальи — избирается из числа самых зажиточных горожан. Отцы города считают, что таким образом решится проблема взяточничества. Как бы не так! Когда это люди отказывались от денег, если они сами плывут в руки?

Пачкаться лично городской бальи не стал, предоставил это своему заместителю. Бальи второго ранга обложил зажиточных купцов данью «за покровительство». Говорят, что все полицейские обязаны собирать за ночь определенную сумму и относить ее своему начальнику, вот позор! Продажную городскую полицию ненавидели все горожане, зато отряды стрелков, до сих пор хранившие понятия о честной службе, пользовались всеобщей любовью и уважением. Франс вспомнил, как однажды ночью какой-то загулявший горожанин бросился в канал и переплыл на другую сторону, чтобы сдаться отряду стрелков, а не городской полиции.

Отряд неторопливо двигался по ночному Харлему. В последнее время улицы города начали освещаться масляными лампами, крепившимися к углам зданий и к перилам самых опасных крутых мостов. Слабый свет едва рассеивал мрак, да и то лишь в центральной части города. Закоулки по-прежнему тонули в темноте и являлись местом сборищ подозрительных личностей.

Внезапно капитан де Валь поднял руку, и отряд остановился.

— Слышите? — спросил Михиль, обращаясь к своим товарищам.

За углом раздался и тут же оборвался чей-то крик, словно человеку быстро зажали рот. Послышался звук упавшего тела, топот ног и негромкое ругательство.

— Идти на цыпочках! — шепотом скомандовал Михиль и первым двинулся на тревожный шум.

За углом дома Якоб Схаут высоко поднял фонарь. Неяркий свет лампы выхватил из мрака две мужские фигуры, сидевшие на корточках возле поверженного противника. Человек, лежавший на земле, поднял голову, и Франс увидел испуганное молодое лицо с едва заметными усиками над верхней губой.

— Помогите, ради бога, помогите! — закричал юноша, увидев подоспевших стрелков.

— Стоять на месте! — скомандовал капитан Михиль мужчинам, но те, похоже, и не думали бежать.

Они неторопливо поднялись, отряхнули короткие плащи и прикрыли глаза от света. Их фонарь валялся на земле рядом с юношей.

— Кто такие? — спросил капитан брезгливо. — Воры, грабители? — Тут его взгляд упал на лицо одного мужчины, и он насмешливо прищурился: — Ба! Да это же доблестные хранители порядка! Очищаем город от нарушителей, а, лейтенант?

Один из мужчин нагло ухмыльнулся.

— Именно так, капитан, именно так! Мы-то на службе, а что делаете тут вы? Муниципалитет давно упразднил ваши игры в солдатиков за ненадобностью!

Михиль пропустил оскорбительные слова мимо ушей. Он подал руку юноше и помог ему подняться.

— Что случилось, друг мой?

Юноша дрожащими руками отряхнул свой испачканный костюм.

— Сам ничего не понимаю, господа. Я возвращался в свою гостиницу — завтра я уезжаю в Италию, как вдруг на меня набросились эти двое и потребовали отдать им все деньги!

— Ложь! — вспыхнул лейтенант полиции. — Этот человек шастал в темноте без фонаря! Мы попытались его задержать, но он оказал сопротивление и напал на нас…

Михиль де Валь рассмеялся, а за ним дружно расхохотался весь отряд. Как же, «напал»! Да этот хлюпик и за себя-то постоять не в силах! То, что здесь происходит, понятно без всяких объяснений: двое полицейских грабят ночного прохожего, вот и все!

— Вы в самом деле были без фонаря? — спросил Михиль у юноши.

Тот указал на лампу, валявшуюся на земле.

— Вот мой фонарь. Они отобрали его у меня.

— Ах ты, сукин сын!..

С этими словами лейтенант бросился к юноше, но дорогу ему преградил капитан де Валь.

— Может, вы для разнообразия найдете себе равного противника? — осведомился он с весьма оскорбительной учтивостью.

— Прочь с дороги! — огрызнулся лейтенант. — Не забывайтесь, капитан! Я представляю здесь закон, а вы всего лишь воспоминание о «славном боевом прошлом»!

Узкий клинок, выхваченный из ножен, сверкнул в свете фонаря стальным блеском. Михиль де Валь знаком указал лейтенанту на его оружие.

— Я жду, лейтенант. Надеюсь, ваш соучастник не откажется стать вашим секундантом.

Стрелки обступили полицейских. Юноша испуганно прижался к стене.

— Ну?!

Окрик прозвучал как удар бича. Лейтенант вздрогнул, взглянул в глаза знаменитого фехтовальщика и демонстративно скрестил руки на груди. Капитан де Валь опустил шпагу.

— Вы отказываетесь от вызова?

— Вот еще! Очень мне нужно быть убитым! — с наглой прямотой заявил лейтенант. Его напарник торопливо закивал.

Михиль де Валь пожал плечами и неторопливо вложил шпагу в ножны.

— Как угодно, господа. Я хотел дать вам шанс умереть по-мужски. Что ж, вы сами выбрали свою участь.

Он кивнул стрелкам, взявшим полицейских в тесное кольцо. Те немедленно подхватили ночных грабителей и потащили их к каналу.

— Отпустите, негодяи! — надрывался лейтенант, вырываясь из крепких рук. — Вы ответите за это! Завтра же, перед господином бальи!.. Не смейте ко мне притрагиваться! Что вы собираетесь делать, проклятые?

Ответом послужил громкий всплеск, и через секунду вопли зазвучали с удвоенной яростью. Капитан Михиль выхватил из кармана надушенный кружевной платок и прижал его к носу. Франс последовал его примеру и успел как раз вовремя: над водой поплыл резкий отвратительный запах. В Харлеме не было канализации, и жители сливали все нечистоты в городской канал. Муниципалитет пытался очистить илистое дно, но попытки пока не увенчались успехом.

Стрелки покатывались со смеху.

— Поплыли, голубчики, — отрапортовал один.

— Самое для них место! — добавил второй. — Ничего, пускай побарахтаются! В двадцати локтях отсюда есть лестница, ведущая на берег. Авось доплывут!

Михиль оторвал платок от носа и благочестиво перекрестился:

— Аминь.

— Интересно, они умеют плавать? — спросил Франс.

Михиль топнул ногой.

— Ах, черт! Знал, что о чем-то забыл спросить, а, вот о чем… — Он сокрушенно покачал головой и пробормотал под смех товарищей: — Старею, старею… — Капитан повернулся к спасенному юноше. — Что же, друг мой, вот все и кончилось! Дай Бог, чтобы и остальные ваши приключения кончались столь же благополучно! Но я бы посоветовал вам больше полагаться на свою шпагу, чем на милость Господа. Надеюсь, в Италии не перевелись хорошие учителя фехтования? Хотите, порекомендую вам настоящего мастера?

— Это было бы здорово! — Юноша не сводил восхищенного взгляда со своего спасителя. Он обернулся к стрелкам и, поклонившись, добавил: — Благодарю вас, господа!

— Пустяки. — Михиль поднял с земли фонарь и протянул ему. — Но чтобы с вами больше ничего не случилось, мы, пожалуй, проводим вас до гостиницы. Где вы остановились?

— В «Харлемском льве», — с готовностью откликнулся юноша. — Право, господа, не знаю, как вас благодарить. Может, мы заглянем в ближайший кабачок, и вы позволите вас угостить? — Тут он пошарил в карманах и обвел стрелков растерянным взглядом: — Черт возьми, они украли мой кошелек!

Ночную тишину сотряс новый взрыв хохота. Михиль де Валь вытер мокрые от смеха глаза.

— Что ж, ваше любезное приглашение принято, но с условием, что угощать будем мы. Кстати, как вы собираетесь путешествовать дальше? Ведь эти канальи утащили ваши деньги!

Юноша весело махнул рукой.

— Деньги — это пустяки! У меня с собой было не так уж много!

Михиль поднял фонарь повыше, осветил лицо собеседника и пытливо заглянул ему в глаза.

— М-да, — сказал он после секундной паузы. — Могу ли я предположить, что имею дело с художником?

Юноша покраснел.

— С будущим художником, капитан. Я еду в Италию, чтобы научиться ремеслу живописца. Но как вы угадали?

Михиль указал рукой на Хальса.

— Видите вон того господина с черной шевелюрой до плеч? Это — краса и гордость художественной гильдии Харлема. Его имя Франс Хальс. Оно вам, кстати, знакомо?

— О, господин Хальс! — Юноша порывисто затряс руку нового знакомого. — Я мечтал нанести вам визит сразу по приезде в Харлем, но не осмелился сделать это без рекомендательного письма. Позвольте назвать вам мое имя. Оно, конечно, не так известно, как ваше, но может потом, в будущем… Меня зовут Ян Стен. Если вы позволите нанести вам визит по возвращении…

— Я буду очень рад, — перебил Франс, с трудом вырывая руку из цепких пальцев. Славный, хорошо воспитанный мальчик, но уж слишком церемонный! — Мой дом находится на Цветочной улице. Готов принять вас в любое время… и без всяких рекомендаций.

Юноша еще раз поклонился, повернулся к капитану Михилю.

— Что ж, господин капитан, если вы не передумали, я готов идти с вами! Да, но вы так и не объяснили, каким чудом угадали во мне будущего художника?

Михиль, не торопясь, сложил платок и сунул его обратно в карман.

— Очень просто, — ответил он. — Только один человек из всех моих знакомых, говоря о деньгах, употребляет слово «пустяки». — Капитан кивнул на Хальса: — Он.

Франс усмехнулся и взял под руку будущего живописца Яна Стена.

— Раз так, я прошу у капитана разрешения угостить всех своих старых и новых друзей кружкой пива.

— Когда ты так любезно просишь, Франс, я ни в чем не могу тебе отказать, — весело отозвался Михиль, подхватил Яна Стена под руку с другой стороны, и они зашагали хорошо известной дорогой к ближайшему трактиру. Стрелки, пересмеиваясь, потянулись следом за своим капитаном.

Глава 6

Москва, сентябрь 2007 года

В конце третьей недели Лена не выдержала. Набрала номер мобильного телефона Валерика и наткнулась на осточертевшую фразу:

— Телефон абонента выключен или…

Она с размаху сильно впечатала трубку в аппарат. «Или»… Что же могло случиться помимо того, что телефон абонента выключен?

Валерик упорно не является на занятия. Месяц подходит к концу, а по-прежнему не известно, что произошло. «Лучше самая ужасная правда, чем эта проклятая неопределенность», — решила она и позвонила Валерику домой. Сработал автоответчик, и через несколько секунд ей ответил знакомый холодноватый голос:

— Слушаю.

— Добрый день, Жанна Юрьевна, — начала Лена светским тоном. — Вас беспокоит Лена Суздальцева.

— Что вам угодно?

Будущая свекровь всегда разговаривала так, словно ее только что достали из контейнера с жидким азотом и процесс разморозки еще не завершился. Валерик проговорился, что когда-то, очень давно, его мать работала администратором в гостинице. Лена решила, что Жанна Юрьевна блестяще освоила профессиональный тон советского администратора. «Свободных мест нет», — слышалось в каждой фразе, которую произносили уста госпожи Рудиной. Но сейчас из телефонной трубки повеяло таким осязаемым холодом, что у Лены по рукам поползли мурашки.

— Пожалуйста, попросите к телефону Валерика.

— Валерия нет дома, — ответила будущая свекровь, подчеркнув полное имя сына.

— А когда его можно будет застать?

— Не знаю, — ответила будущая свекровь и разъединила связь, не прощаясь.

Лена уронила трубку на пол. Сомнений нет: ее не допускают к Валерику. Что произошло? Нашлась другая, более перспективная партия, чем дочь дипломатов? Или случилось самое худшее, и легенду рассекретили? Сколько сил, сколько умения, сколько выдумки было вложено в этот проект! Неужели все полетело к черту?

Лена легла на диван, сунула под голову подушку и закуталась в шерстяной плед. Ее слегка лихорадило. То ли начало простуды, то ли нервный срыв. Нет, никаких нервных срывов она себе позволить не может — слишком большая роскошь. Выходит, простуда. Ладно, простуда — это ерунда. Гораздо больше ее волновал другой вопрос: что же произошло за время летних каникул?! В памяти вереницей прошли прошлогодние воспоминания. Лена сосредоточилась и попыталась понять, где была допущена ошибка.

Все позапрошлое лето Валерик регулярно звонил ей с мексиканского побережья. Лена никогда не перезванивала, да этого и не требовалось. Валерик быстро привык к их легким приятельским беседам и уже не мог без них обходиться.

Когда он вернулся в Москву, Лена выглядела «на миллион долларов», как выражаются практичные американцы, и рвалась в бой. Они с Валериком договорились встретиться в небольшом уютном кафе, неподалеку от академии. Светло-бежевое платье с открытыми плечами и легкой разлетающейся юбкой подчеркивало ровный золотистый загар, который Лена приобрела на собственном балконе. Как говорится, «дешево и сердито». На этот раз она не стала собирать волосы в привычный конский хвост. Пепельно-русый водопад струился по плечам и падал за спину. Ослепительная белозубая улыбка. Минимум косметики. Хорошие духи с легким провоцирующим запахом. Ухоженные руки. Скромные, но дорогие босоножки. В общем, увидев ее, Валерик несколько изменился в лице.

— Ты выглядишь просто изумительно!

— Да? — равнодушно отозвалась Лена. — Спасибо. Ты тоже хорошо загорел.

Валерик коснулся рукой облезшего носа и сконфуженно засмеялся. Лена торопливо перевела разговор на нейтральную тему.

Они просидели в кафе до вечера, а потом пошли бродить по городу. На этот раз Валерик не стал брать машину с телохранителями, и Лена сочла это добрым знаком. Парень не хочет, чтобы им мешали, значит, видит в ней не просто добрую приятельницу. Хотя это было понятно и раньше.

Первого сентября Валерик ждал Лену у ворот. Они пришли в аудиторию вместе, словно это было в порядке вещей. Валерик сел рядом с Леной, предварительно спросив:

— Не возражаешь?

Лена подумала, что сейчас было бы неплохо слегка покраснеть.

— Не возражаю.

С этого дня они уходили из академии только вдвоем. Вместе занимались в библиотеке, вместе обедали в небольшом ресторанчике, вместе ходили в спортзал… В общем, расставались только вечером.

Умная женщина замечает в своем избраннике достоинства и игнорирует недостатки. Замечательных качеств у Валерика было немало. Во-первых, парень хорошо воспитан. Вовторых, очень неглуп. В-третьих, лишен врожденной наглости «золотых детишек». В-четвертых, у него приятная улыбка. В-пятых, он умеет интересно рассказывать и внимательно слушать. В-шестых… она готова в него влюбиться.

Последний пункт напугал Лену почти до обморока. Она заранее внушила себе, что потенциальный муж — всего лишь достойный противник, которого нужно обыграть. Идиоту понятно, что чувства в таком поединке становятся помехой, а не подмогой. Лена старалась не терять бдительности и отмечала каждый промах, сделанный Валериком за день:

1. Причесался за столом.

2. Разговаривал с однокурсницей, сидя на подоконнике.

3. Не отодвинул стул для Лены в ресторане.

4. Иногда употребляет в речи вульгаризмы.

5. Пришел на занятия плохо выбритым.

Найти более серьезные промахи не получилось. Одно из двух: либо Валерик ведет себя почти безукоризненно, либо она не способна воспринимать его объективно. Неужели влюбилась? Ах, как это некстати!

Вопрос о родителях по-прежнему висел в воздухе вопросительным знаком. Правда, Валерик иногда упоминал слово «банк», говоря о работе отца, но Лена не уточняла, кем он работает: охранником или управляющим. Они по-прежнему расставались возле ее подъезда: никаких приглашений в гости, никаких «забегай на огонек». Старая преданная домработница, образ которой Лена вдохновенно создала год назад, имела четкие инструкции своих хозяев и не потерпела бы их нарушения. Никаких компаний, никаких мальчиков!

Валерик не проявлял недовольства. Наверное, он, как большинство мужчин, интуитивно полагал: если вход в девичью башню закрыт для него, следовательно, он закрыт и для всех других.

Перед Новым годом Валерик пригласил ее на юбилейный вечер известного актера. Лена обрадовалась, потому что любила этого артиста.

— Странно, что я не видела афиши, — сказала она.

— Их не развешивали, — ответил Валерик после секундного колебания.

Лена поняла, что ее пригласили на закрытую вечеринку. Сердце тревожно екнуло, но она приняла приглашение спокойно, словно привыкла к подобным мероприятиям с самого детства. Валерик протянул ей пригласительный билет.

— Пускай он будет у тебя.

— Хорошо, — радостно согласилась Лена, не представляя, сколько проблем ожидает ее впереди. — Пускай будет.

Вернувшись домой, она достала из сумочки пригласительный билет и прочитала его от начала до конца. Ничего особенного в тексте не было, но Лена наслаждалась каждой буквой до тех пор, пока не дошла до постскриптума, написанного мелким шрифтом: «Дамы в вечерних платьях».

Лена перечитала это короткое предложение четыре раза, выронила билет и побежала в спальню. Распахнула створку гардероба, перебрала ряды вешалок и в ужасе упала на кровать. Оказывается, вечернего платья у нее нет.

Любая женщина поймет, какую катастрофу способна повлечь за собой подобная «мелочь». Во-первых, найти подходящее вечернее платье — та еще работенка. Не станешь ведь покупать на распродаже дешевую тряпку псевдоитальянского происхождения! А платья от классного дизайнера стоят дорого. Даже очень дорого.

Во-вторых, к такому платью нужны подходящие туфли. У Лены имелось несколько пар от хороших производителей, но сможет ли она найти платье, подходящее по цвету и фасону? Нормальные женщины делают наоборот: подбирают туфли под платье, а не платье под туфли! «Кретинка! — выругала себя Лена в отчаянии. — Почему я этого не предусмотрела?»

Конечно, ее подвела проклятая практичность. Покупая новые вещи, Лена рассчитывала носить их не только в праздники, но и в будни. Консервативные английские пиджаки с брюками и юбкой идеально смотрелись бы на любой театральной премьере. Но устроителям праздника потребовалось вечернее платье, а самый дорогой английский костюм даже отдаленно на него не смахивал!

Лена вскочила с кровати, ринулась в коридор и подняла с пола пригласительный билет. Время, сейчас самое главное время! Сколько у нее в запасе? Трое суток? Мало, катастрофически мало! Ведь ей требовалось найти не просто нарядное платье, а платье особого фасона!

Драгоценностей у Лены не было практически никаких. Золотая цепочка и колечко с второсортным аметистом в счет не шли. Подобные финтифлюшки можно нацепить, отправляясь на дискотеку, но не на закрытое мероприятие, где соберутся люди, знающие, что почем. Лену могло спасти только платье, не требующее украшений. Найти такое платье в бутиках, рассчитанных на выпендрежную гламурную публику, не так-то просто.

Прошел день, затем второй, а подходящее платье все еще не было найдено. Лена совсем было отчаялась, но в самый последний момент ее спас кутюрье Слава Зайцев. В его Доме мод Лена нашла именно то, что искала: платье, сшитое с гениальной обезоруживающей простотой. А главное достоинство было в том, что подобное платье не требовало украшений!

Лена облеклась в бледно-зеленое льняное кружево, взглянула на свое отражение и испугалась. Девушка, которую она увидела в глубине Зазеркалья, была слишком хороша для Валерика Рудина. Такая девушка здорово смотрелась бы на красной дорожке Каннского кинофестиваля в сопровождении известного голливудского плейбоя.

— Не все сразу, — пробормотала Лена, рассматривая себя и не находя ни одного изъяна. — Настанет время и для Канн. Сначала на повестке дня более скромный праздник жизни.

Вопрос с сумочкой и туфлями решился в том же Доме моды. Лена вернулась домой с ворохом покупок, и только тут сообразила, что возникла еще одна проблема: у нее нет шубы.

На зиму Лена запаслась симпатичной курточкой с огромным воротником из чернобурки. Смотрелась куртка демократично и нарядно, идеально сочеталась с джинсами и свитерами и не требовала особого ухода. Для морозных дней Лена держала наготове длинную дубленку с капюшоном. Так себе одежка, но в ней было тепло. Вот и все, чем Лена располагала на сегодняшний вечер.

«Катастрофа, — подумала она, рассматривая дубленку. — С таким платьем можно носить только норковую шубу!»

У любой другой девушки на ее месте давно опустились бы руки. Но Лена взглянула на часы, достала из тайника свой «стабилизационный фонд» и помчалась в ближайший меховой магазин.

Шуба, которая ей нравилась, висела на витрине. Лена иногда задерживалась у сверкающего стекла и с вожделением разглядывала манекен в черной норке, отделанной соболем. У этого мехового шедевра существовал лишь один изъян: цена в десять тысяч долларов. Лена наметила ее в качестве свадебного подарка, но события покатили снежным комом, и шуба потребовалась немедленно.

Она не могла позволить себе такую трату. Десять тысяч долларов составляли почти треть стабилизационного фонда, а впереди еще годы учебы! Поэтому Лена придумала план и изложила его в душной подсобке, набитой какими-то коробками и сумками. Хозяин магазина — толстый лысый коротышка с восточными маслеными глазами — терпеливо выслушал странную клиентку.

— Я не могу купить эту шубу, — сказала Лена. — Но я хочу взять ее напрокат на один вечер. Оставлю в залог полную стоимость и заплачу за аренду. Если я испорчу мех, деньги останутся у вас. Идет?

Толстяк сложил ладони на животе и покрутил большими пальцами. Он молчал так долго и изнурительно, что Лена взмолилась:

— Прошу вас, поскорей! У меня мало времени!

Толстяк шмыгнул носом, обшарил Лену взглядом и решился:

— Идет! Сколько заплатишь за аренду?

— Сто долларов, — быстро предложила Лена. Толстяк засмеялся, и она закричала: — Двести, двести! Больше не дам, можете не терять время! Да или нет?!

Толстяк вздохнул и согласился. Когда формальности были закончены, в запасе у Лены оставалось только два часа. Она схватила пакет с шубой, выскочила из магазина и помчалась приводить себя в порядок.

Валерик приехал вовремя, Лена ждала его приезда в прихожей перед большим зеркалом. «Это не я, — думала она, не в силах оторвать взгляда от своего отражения. — Это мне снится». Зазвонил телефон. Она вздрогнула и сняла трубку.

— Я приехал, — отрапортовал Валерик. — Ты готова?

— Конечно, — ответила Лена. — Мы же договорились! — Она аккуратно положила трубку на место, бросила в зеркало последний оценивающий взгляд, вышла из квартиры…

На этом воспоминания оборвались, потому что Лена, наконец, погрузилась в беспокойный болезненный сон. Она проспала до самого вечера, но лучше себя не почувствовала. Наоборот: болезнь окрепла и набрала силу. Лена сунула под мышку градусник, а когда вытащила, то не поверила своим глазам: тридцать девять!

Она приподнялась с подушки и тут же упала обратно. В голове перекатывалось громадное пушечное ядро, отчаянно ломило кости.

Осенний сезон гриппа можно было считать открытым досрочно.

Глава 7

Москва, сентябрь 2007 года

Антон готовился к поминкам с неприятным предчувствием. Общество, которое собиралось за столом, выглядело несовместимым с жизнью. Можно сказать еще сильней: каждый член компании являлся частью взрывного устройства под названием Большие разборки.

По традиции они собирались в доме старшего сына генерала Воронина — Егора. Кроме него, обязательно будет присутствовать сестра Егора, Катя. Рядом с ее именем у Антона с детства возникало слово «языкастая». Определение точно подобрала одна деревенская кумушка.

— Ох и языкастая же девка! — сказала она матери Антона. — Просто моровая язва, а не генеральская дочка!

Внешне Егор и Катя были точными копиями своих родителей. Сын похож на папу, дочка — на маму. Подобные умилительные вещи очень любят дамы, пишущие любовные романы, но на самом деле дети не унаследовали от родителей ничего, кроме внешности. Они были пустышками, оболочками, лишенными внутреннего содержания.

Егор — полнокровный и крупный, как Николай Егорович, — не обладал спокойным внутренним достоинством отца. По окончании института Николай Егорович пристроил сына в советское консульство в Болгарии. Егор по сей день руководит там визовым отделом, и все прекрасно понимают, что потолок карьеры достигнут. Самого Егора это ничуть не смущает и не расстраивает. Он знает, как перекладываются бумажки, а больше от него ничего и не требуется.

Катя неплохо рисовала, и Николай Егорович отправил ее в художественное училище. Организовал дочери несколько персональных выставок в заведомо дружественных «братских странах», выпуск авторского альбома, изданного большим тиражом, кресло председателя на нескольких художественных конкурсах… В общем, Катя двигалась по карьерным ступенькам гораздо уверенней брата. Антон мог бы уважать такую целеустремленную женщину, если бы не ее отвратительный стервозный характер. Внешне похожая на мать, Катя не имела даже десятой доли ее выдержки и стойкости. Особенно сильно это проявилось в отношениях со сводным братом.

Появление Марика Егор принял спокойно и сонно, потому что мужчины почти всегда относятся терпимо к подобным вещам. Зато Катя приняла сводного брата с обостренной женской ревностью и не упускала случая уколоть его незаконным происхождением. Когда скандал обострялся, Надежда Ивановна уводила дочь в свою комнату, закрывала дверь и вполголоса вправляла ей мозги. Неизвестно, что говорила дочурке умная женщина, способная спрятать огромную ненависть в маленьком кулаке, но на какое-то время после материнских назиданий между детьми генерала Воронина устанавливалось хрупкое перемирие. А потом Катя срывалась еще более ожесточенно, чем раньше.

Сейчас, когда Катерине стукнуло пятьдесят пять, а Марику — сорок семь лет, их отношения приняли язвительно-учтивый характер. Катя научилась облекать свои «шпильки» в цивилизованную форму, Марик научился достойно парировать. Внешне эти словесные поединки выглядели невинно и даже забавно, но Антон не сомневался: Катя до сих пор ненавидит чужака, вторгшегося в их тесный семейный мирок.

Неприятный день предстоял Антону сегодня, но ничего не поделаешь. Он обулся, окинул взглядом свое отражение в зеркале. С тоской подумал: «Разнесло», — и вышел из квартиры. Нечистая совесть отклонила предложение вызвать лифт и погнала Антона вниз по лестнице.

Внизу кто-то из соседей позвякивал ключами. Антон дошел до пятого этажа и увидел свою недавнюю гостью, которой подписал несколько книг. Дочка дипломатов, как ее… Лена!

— Добрый день, — произнес Антон, улыбаясь.

Лена повернулась, и улыбка медленно сползла с его губ. Девушка выглядела ужасно. Бледное лицо, огромные тени под глазами, растрепанные волосы… Однако она ответила вежливо, хотя и очень тихо:

— Здравствуйте…

Антон замедлил шаги:

— У вас все в порядке?

— Да, все хорошо, — отозвалась Лена.

Она заперла дверь, сделала шаг к лифту, но вдруг неожиданно покачнулась и медленно присела на ступеньку. Антон сел рядом с ней.

— Вам плохо?

Лена с трудом разомкнула белые губы:

— Тошнит… И голова раскалывается.

Антон приложил ладонь к ее пылающему лбу. Все ясно, у девочки высокая температура.

— И куда вы собрались в таком состоянии?

Лена посмотрела на него больными воспаленными глазами.

— В аптеку… И в магазин.

Антон встал, подхватил ее под руку и поднял со ступеньки.

— Сейчас вы вернетесь домой, ляжете и вызовете врача, — сказал он. — В аптеку и магазин схожу я.

Лена без всяких возражений протянула список покупок и кошелек.

— Спасибо.

Антон взял бумажку, отмахнулся от денег и побежал вниз. Он услышал, как открылась и громко захлопнулась дверь.

«Почему она живет одна? — размышлял Антон по дороге в магазин. — Родители озабочены своей карьерой, но должен же кто-то присматривать за дочкой! Проблемный возраст, и вообще, мало ли что! Неужели родителям все равно? Странно, очень странно».

Он быстро купил все, что было указано в списке. Подумал и добавил бонус: большой спелый ананас, гроздь бананов, яблоки, персики и виноград. Высокая температура обычно отбивает аппетит, а фрукты отлично помогут продержаться до тех пор, пока она не упадет.

Антон вернулся домой с полными пакетами, поднялся на пятый этаж и позвонил. Ждать пришлось долго. Наконец Лена отперла замки и приоткрыла дверь, не снимая цепочку.

— Вы вызвали врача? — спросил Антон.

— Сколько я вам должна? — в свою очередь спросила Лена.

— Ерунда, — попробовал отмахнуться Антон, но она монотонно повторила:

— Сколько я вам должна?

Антон поставил пакеты и достал чеки из аптеки и магазина. Утаил лишь один, из фруктового отдела. Лена изучила чеки и отсчитала ему всю сумму до копейки. Вот ведь характер! Честное слово, должны быть границы даже у такого похвального качества, как принципиальность! Не девушка, а робот-андроид!

Антон неловко сунул полученные деньги в карман и предложил:

— Давайте я отнесу пакеты на кухню.

Лена сняла цепочку, открыла дверь и указала на пол в прихожей:

— Поставьте здесь.

— Они тяжелые!

— Поставьте здесь.

Антону все это изрядно надоело. Здесь, так здесь. Он поставил пакеты у порога, сунул Лене бумажку с номером своего телефона — мало ли что? — и, не дожидаясь благодарности, побежал вниз. Дверь немедленно захлопнулась.

«Язва!» — мысленно припечатал Антон. Спустился в гараж, вывел машину и поехал на поминки. Ну и денек ему сегодня выпал!

Конечно, он сильно опоздал. И конечно, Катя не оставила его опоздание без внимания.

— Уж прости, что отвлекли тебя от творчества, — сказала она сладко. — Кстати, прими мои поздравления. Последняя книга — просто блеск!

Антон удивился:

— Ты прочитала мою книгу?

Катины глаза насмешливо сверкнули, и Антон с досадой понял, что прокололся.

— Я — нет, — ответил она, с наслаждением подчеркивая местоимение. — К сожалению, уже вышла из нужного возраста. Твой последний шедевр прочитал мой десятилетний внук и очень, очень его хвалил!

Егор, сидевший во главе стола, не сдержал легкой ухмылки. Он никогда не ввязывался в подобную полемику, но слушателем был благодарным.

— Да, Дима очень развитый мальчик, — согласился Антон. — Даже удивительно, в кого он такой умный?

— Один-один, — подвел итоги Марик.

Антон украдкой бросил на Катю оценивающий взгляд. Стареет Катерина, стареет… Нельзя сказать, что она растолстела, возраст обозначился иначе. Катя стала выглядеть рыхлой, другого слова не подберешь. Внешне — вылитая Надежда Ивановна и все-таки не она. Глядя на Катю, Антон невольно вспомнил слова их школьного учителя физкультуры.

— Короткая дыхалка, — говорил Владимир Иванович о тех, кто хорошо пробегал стометровку, но сходил с длинных дистанций.

То же самое можно сказать о Кате. Если что-то шло не так, как она планировала, Катя немедленно психовала и бросала дело на полдороге. К примеру, затеяла организацию международной выставки детских рисунков — хорошее, благородное дело! Нашла спонсора, утрясла все бумажные формальности. Тут спонсор неожиданно взбрыкнул и отказался финансировать проект. Ну и бог с ним, нашла бы другого! Но Катя немедленно распсиховалась и перебросила проект на чужие плечи. И что? Выставка получила благожелательные отклики в прессе, объехала полмира, собрала миллион долларов на благотворительные цели, а ее организатор удостоился престижной премии ЮНЕСКО. Спрашивается, кто оказался в дураках? Катя, конечно, снова психанула, но что она могла поделать?

И вот так во всем. Там, где требовались выдержка, суровая самодисциплина, настойчивость и терпение, Катя пасовала. Ее хватало только на короткий победный штурм, а если штурм захлебывался, Катя немедленно отступала.

— Ну и чем ты занимаешься? — спросила Катя, на этот раз избрав мишенью Марика. — По-прежнему светским конферансом?

Егор незаметно наступил Кате на ногу.

— Ох, прости! — спохватилась Катя. — Я хотела сказать, ты по-прежнему работаешь аукционистом?

— Должен же человек как-то зарабатывать себе на жизнь! — простодушно ответил Марик.

Катя ядовито фыркнула. Моровая язва, а не генеральская дочка, верно заметила их деревенская соседка.

После окончания университета Николай Егорович пристроил Марика на должность спецкора центрального телевизионного канала. И страну подыскал приличную — Англию. Что и говорить, языком Марик владел блестяще, оценки по специальности имел высокие, но через полгода руководство телеканала отказалось от его услуг. Марик добросовестно изучил английский образ жизни, но только не в тех областях, которые принято было показывать по телевидению.

Генерал Воронин снова тряхнул связями и пристроил сына на должность «не бей лежачего» в редакции одной малотиражной газеты. Он продержался на плаву до начала девяностых, а потом Николай Егорович умер, и Марика оттуда поперли. Он ничуть не расстроился и быстро пробился в новые «светские» круги. Сейчас Марик успешно проводил аукционы по продаже эксклюзивных наручных часов, ювелирных изделий, украшений, дорогих машин, коллекционных вин, антиквариата и других игрушек богатых людей.

В роли аукциониста Марик смотрелся блистательно; Антон даже подозревал, что его друг нашел свое призвание. У него имелся не только хорошо подвешенный язык, но и много других козырей: привлекательная внешность, хорошее чувство юмора, обаяние и умение играючи, с шутками-прибаутками взвинтить цену до небес.

— Я же по матери еврей, что вы хотите? — скромно комментировал Марик свои успехи на этом поприще.

Платили за проведение подобных мероприятий щедро, работа Марику нравилась, так что менять ее он пока не собирался.

— Что же, и на том спасибо, — отозвалась Катя. — Я думала, ты давно распродал отцовскую коллекцию.

— Не только не распродал, но даже пополнил, — отозвался Марик.

Катя положила ложку и изумленно уставилась на сводного брата.

— Ты… пополнил коллекцию? Прости, чем? Вырезками из «Плейбоя»?

Марик снова не поддался на провокацию.

— Я купил у Антона его Хальса.

На этот раз Катя подавилась по-настоящему. Схватила салфетку, прижала ее к губам и с трудом откашлялась.

— Купил автопортрет Хальса? — переспросила она и повернулась к Антону. — Это правда?

Антон молча кивнул. Катя переглянулась с Егором.

— С ума сойти! — сказала она с благоговейным ужасом. — Это же одна из лучших его работ! Ей же цены нет!

Коллекция генерала Воронина насчитывала около пятидесяти отличных полотен из разряда «перемещенных ценностей». Среди трофеев Николая Егоровича было несколько гравюр Дюрера, пара мадонн Лукаса Кранаха Старшего, один Вермеер, несколько работ Хуана Эрреры Старшего и множество картин, которые относились к голландской школе шестнадцатого века. Очевидно, бывший владелец коллекции был большим поклонником этой школы. Примерная стоимость картин по самым скромным оценкам составляла почти шестьдесят миллионов долларов.

Когда после смерти Николая Егоровича огласили завещание, в благородном семействе началась самая настоящая свара. Больше всех неистовствовала Катя. Она считала, что профессия дает ей приоритетные права на обладание коллекцией. Надежда Ивановна к тому времени тяжело болела и не могла принять участие в драке. Егор, поворчав, смирился.

Конечно, Катя была сама виновата в том, что картины достались Марику. Не фига было задирать сводного брата по поводу и без повода на глазах у отца. Марик в таких случаях выглядел невинной жертвой, и сердце Николая Егоровича обливалось кровью. Чувство вины перед внебрачным сыном и подтолкнуло генерала к составлению подобного завещания.

Наверняка Надежда Ивановна предвидела такой поворот. Когда Антон ловил ее задумчивые взгляды, устремленные на Марика, по его рукам ползли ледяные мурашки. Казалось, Надежда Ивановна прикидывает, с какой стороны лучше подойти, чтобы снять у пасынка скальп. Впрочем, Марик пользовался в доме отца огромными, неслыханными привилегиями. Ему разрешалось не прикасаться к учебникам, в то время как Егор и Катя по три часа в день долбили пройденный материал. Марик мог питаться одними фруктами и пирожными, а в Катю и Егора почти насильно заталкивались супы и овощи…

Антон задумчиво покачал головой. Да, умная женщина была Надежда Ивановна, ничего не скажешь. Она наносила сокрушительные удары по интеллекту и здоровью пасынка, ничем не выдавая своей ненависти. Катя — всего лишь бледное материнское подобие.

— Разве Вера разрешила тебе продавать ее картины? — спросила Катя.

Антон с раздражением отбросил в сторону смятую салфетку.

— К твоему сведению, я уже достиг совершеннолетия!

Егор торопливо поменял тему:

— У Веры был отличный вкус!

— К сожалению, не во всем, — тут же отпарировала Катя.

Егор сделал вид, что не понял намека:

— Состоятельная была женщина…

— Да, к сожалению, — снова влезла в разговор Катя. — Это ее и погубило.

Антон не выдержал. Поднялся из-за стола и сухо сказал:

— Прошу прощения, мне пора идти.

— Конечно, конечно! — подхватила Катерина. — Прости, что заговорила о Вере. Мы понимаем, как тяжело тебе о ней вспоминать…

Антон не дослушал. Вышел из-за стола, не обращая внимания на умоляющий взгляд Марика, быстро обулся и хлопнул дверью.

Харлем, сентябрь 1611 года

Веселое общество

Отряд стрелков добрался до трактира за каких-нибудь пятнадцать минут. По дороге спасенный юноша не умолкал ни на секунду.

— Но, господа, какое счастье, что вы подоспели вовремя! А как будет благодарен вам мой отец! Он известный амстердамский пивовар, и если вы когда-нибудь посетите этот славный город, прошу вас быть нашими гостями!

Михиль учтиво склонил голову:

— Благодарю. Значит, ваш отец варит пиво?

Юноша смутился и покраснел.

— Я, конечно, понимаю, в этом занятии нет ничего возвышенного…

— Ну что вы! — перебил собеседника Михиль. — Пивоварня — превосходное и доходное занятие! Я имел в виду совсем другое. Теперь я понимаю, почему вы называете деньги «пустяками».

— Я ненавижу деньги! — горячо воскликнул юноша.

— Надеюсь, это чувство останется без взаимности, — ухмыльнулся Михиль.

— Вы что-то сказали, капитан?

— Нет, мой друг, ничего особенного. Не торопитесь, мы уже пришли.

Перед ними высилась стена, сложенная из крупных грубых камней. Трактир «Золотой гусь» считался одним из лучших кабачков Харлема. Здесь подавали отличное пиво, а к нему фирменное блюдо — лосося под зеленым соусом. Владелец «Золотого гуся» два года назад патрулировал ночной город вместе с отрядом стрелков и в любой момент открывал широкий кредит бывшим сослуживцам. К их чести нужно заметить, что все долги неукоснительно погашались.

Михиль де Валь распахнул дверь, и на улицу вырвался залп громкого смеха, смешанный со звуками музыки. Горожане называли «Золотого гуся» «музыкалкой», потому что по вечерам здесь играл небольшой оркестр. Под аккомпанемент флейты, лютни, скрипки и барабана завсегдатаи трактира могли потанцевать или спеть любимую песню. А то и просто послушать музыку, предварительно заплатив музыкантам за исполнение.

Публика в трактире собиралась разношерстная. Днем его посещали уважаемые граждане Харлема, чтобы пропустить по кружечке пива и потолковать о делах, а ночью приходили завсегдатаи попроще: моряки, перекупщики, крестьяне, торговцы средней руки. Веселье иной раз принимало буйный характер, но трактирщику Курту довольно было разок ударить кулаком по столу, чтобы мгновенно успокоить гуляк. Кулак у Курта был толщиной с небольшой пивной бочонок, а ростом бывший стрелок выделялся даже среди самых рослых солдат. К тому же все хорошо знали, что трактир частенько посещают сослуживцы Курта. Портить отношения со стрелками не желали самые отчаянные повесы.

Михиль учтиво пропустил Яна Стена вперед. Юноша вошел в большой зал с низким сводчатым потолком и с любопытством огляделся вокруг. Здесь было на что посмотреть.

«Золотой гусь» мог вместить одновременно сотню человек. Стены зала были выложены сверкающей фаянсовой плиткой с изображениями птиц и животных. С толстых деревянных балок под потолком свисали длинные металлические цепи. На их концах крепились небольшие забавные безделушки: игрушечные кораблики, деревянные куклы, фарфоровые китайские болванчики, африканские уродцы, сделанные из странного черного камня… Моряки взяли за правило привозить из разных стран сувениры для Большого Курта, как называли хозяина трактира. Курт аккуратно подвешивал подаренные безделушки на цепочки и охотно рассказывал новым гостям, кто и откуда их привез.

Веселье не стихало здесь ни днем, ни ночью. Возле небольшого помоста, на котором сидели музыканты, лежали сборники песен. Был здесь песенник для моряков «Колесница Нептуна», песенник для крестьян «Веселый поющий селянин», сборник песен торговых людей «Новый амстердамский Гермес». Одним словом, репертуар на все вкусы.

Сейчас музыканты вдохновенно исполняли шутливые любовные куплеты, которые не рискнули бы спеть днем, перед более чопорной публикой:

Я звал тебя моей морковкой,

Когда жениться обещал,

Здоровьем клялся кошки дохлой,

Ах, ловко ж я тебя поймал!

При этом солист совершал недвусмысленные телодвижения, вызывавшие в зале бешеный хохот. Изрядно нагрузившиеся гуляки стучали кружками, топали ногами и нестройно подхватывали припев:

…Здоровьем клялся кошки дохлой,

Ах, ловко ж я тебя поймал!

Большой Курт, увидев гостей, расплылся в широкой улыбке и радостно бросился навстречу товарищам.

— Здорово, Курт, — обнял его капитал де Валь. — Как идут дела?

— Благодарение Богу, неплохо. Куда вас усадить, господин капитан?

Михиль окинул зал быстрым оценивающим взглядом.

— Пожалуй, мы втроем сядем вон в том углу. Усади остальных ребят, где они сами захотят. Да, за пиво сегодня платит Франс!

— А закуска за счет заведения, — быстро подхватил Курт.

Михиль поблагодарил бывшего стрелка кивком и, придерживая шпагу, начал пробираться вдоль стены к свободному столику. Ян следовал за капитаном, шествие замыкал Франс. Как только они уселись, трактирщик поставил на стол два больших кувшина с темным пивом, три сверкающие оловянные кружки и большое блюдо с жареными каштанами.

— Желаю хорошо провести время, — сказал Большой Курт, дружелюбно подмигнул Яну и удалился.

Михиль разлил пиво по кружкам.

— За вашу удачу, друг мой!

Ян молча отсалютовал капитану, сделал большой глоток, но тут же поперхнулся и сильно закашлялся.

— Что случилось? — встревожился Михиль.

— Я думаю, господин Стен не привычен к двойному пиву, — ответил Франс, хлопая ладонью по спине будущего живописца.

— Да, это мы не сообразили, — согласился капитан. Он сделал знак Курту, но Ян оттолкнул руку Франса и запальчиво воскликнул:

— Дело вовсе не в этом! Просто… просто это пиво очень пенистое. Не нужно заказывать другое, я люблю… двойное.

Михиль переглянулся с Франсом. В глазах капитана замерцали лукавые искорки.

— Что же, в таком случае помоги вам Бог. Господин Стен, только один вопрос перед тем, как вы допьете свою кружку. Во сколько завтра отходит ваш дилижанс?

— Кажется, в десять утра, — недоумевая, ответил юноша. — А что?

Михиль пожал плечами.

— Да так, ничего особенного. Просто мы хотели бы вас проводить.

— Буду счастлив! — отозвался Ян, зажмурился и поднес кружку к губам.

Заинтересованный Михиль замер, не сводя с него глаз. Послышались звуки крупных глотков, голова Яна медленно запрокидывалась, пока не показалось перевернутое оловянное дно кружки. Ян с треском впечатал пустую кружку в стол, вытер с подбородка густую пену и потребовал: — Еще!

— Браво! — воскликнул Михиль.

Между тем Большой Курт положил перед Франсом несколько листов картона. Поставив рядом тарелку с холодными угольями, он вытер руки о передник и спросил:

— Сойдет?

— Вполне, — отозвался Франс.

Заинтригованный Ян повернулся к своему соседу.

— Простите, господин Хальс, может, это, конечно, не мое дело…

— Называйте меня Франс, — перебил его собеседник.

Ян вопросительно взглянул на капитана. Тот кивнул:

— Не робейте, друг мой! Мы все его так называем!

— В таком случае прошу вас называть меня Яном, — решил юноша и вновь повернулся к своему новому другу: — Франс… зачем вам картон и угли?

— Иногда я делаю зарисовки для моих будущих картин, — охотно объяснил Франс.

Ян обвел глазами полупьяную публику и удивленно приподнял брови:

— Здесь?! В трактире?!

— А почему нет? — спокойно откликнулся Франс. — Перед вами жизнь такая, какая она есть, без прикрас. Господин ван Мандер, мой учитель, говорит, что настоящее искусство должно быть правдивым.

Ян не осмелился возразить, лишь неодобрительно поджал губы. Видимо, мальчику втолковали, что низко изображать жизнь такой, какая она есть. Художники-маньеристы, процветавшие в Голландии полвека назад, провозглашали, что настоящее искусство должно показывать жизнь такой, какой она должна быть. А все низменное — вроде кабацких пирушек — оставлять за гранью, отделяющей искусство от жизни.

Ян допил вторую кружку, икнул и громко заявил:

— Я хочу спеть свою любимую песню!

— Спойте, друг мой! — поддержал его капитан. — Мы будем вам подпевать!

Ян выбрался из-за стола и, пошатываясь, побрел к деревянному помосту. Михиль проводил его озабоченным взглядом и наклонился к Франсу:

— Нужно проследить, чтобы мальчик завтра сел в дилижанс.

— Я уже об этом подумал, — отозвался Франс. — Заберу-ка я его к себе домой, а утром провожу до дилижанса.

— Только не забудь, что сначала он должен забрать свои вещи из «Харлемского льва», — напомнил капитан.

— Разбужу его не позже восьми утра.

Между тем Ян взобрался на помост и обратился к публике с речью:

— Друзья! Я счастлив, что нахожусь здесь среди вас! Завтра мне придется покинуть ваш… ваш вос-хи-тительный город… ик… но я никогда не забуду благородных людей, которые преподали мне… ик… урок… урок…

Тут он запутался и умолк, слегка пошатываясь на ослабевших ногах.

— Песню! — крикнул кто-то из зала. — Спой нам песню!

Ян повернулся на голос.

— Вы просто читаете мои мысли, — сказал он. — Я хочу спеть мою любимую песню… Обычно мы поем ее в День святого Николая, но сегодня у меня тоже праздник… ик… В общем, подпевайте мне все…

Публика радостно засвистела и затопала ногами. Ян склонился к музыкантам, о чем-то с ними пошептался. Флейтист заиграл вступление, и Франс задумчиво улыбнулся. Эту песню пели дети на улицах Харлема перед Рождеством. Он хорошо помнил слова:

Николай, святой угодник,

Приезжай-ка в Харлем к нам!

Здесь немало кавалеров

И богатых милых дам…

Церковь сурово осуждала «языческие» праздники, вроде Нового года, но поделать ничего не могла: уж больно радостными были эти зимние деньки. Взрослые горожане с готовностью подхватывали песню вслед за детьми, а потом дарили маленьким музыкантам сласти. По улицам водили оленя с серебряными колокольчиками на широких рогах, а следом за ним в санях ехал сам святой Николай с большим заплечным мешком. В эти дни все жители города ненадолго превращались в детей — приходили к замерзшему пруду, катались на коньках, устраивали битвы со снежками, строили ледяные крепости. Трактирщики тоже не дремали: разводили огонь у края катка, чтобы можно было погреть замерзшие руки, и ставили брезентовые палатки с угощением. Новогодние праздники рождали в сердце каждого взрослого сладкую ностальгию по детству.

Вот и сейчас публика расчувствовалась. Кто-то, всхлипывая, подпирал щеку кулаком, кто-то жалостливо выводил припев следом за солистом, кто-то успел уснуть, положив голову на стол. Когда Ян закончил петь, зал разразился шумными аплодисментами.

— Клянусь, наш маленький друг умеет расположить к себе, — сказал капитан де Валь, наливая пиво себе и Франсу. — А, вот и вы, Ян! Мы только что говорили о вас! Еще пива? Позвольте, я за вами поухаживаю.

Ян упал на деревянную скамью и пролепетал неповинующимся языком:

— Господа, клянусь, вы поразили меня в самое сердце! Я вечно буду помнить ваше благородное гостеприимство! Давайте потанцуем! Музыканты!.. Плясовую!..

С этими словами он уронил голову на стол и захрапел.

— Вот и хорошо, — отозвался Михиль, отхлебывая пиво. — Пусть немного поспит. Одного не могу понять: как папаша-пивовар отпустил этого ребенка одного в такую даль?

Франс хотел ответить, но не успел. Дверь трактира распахнулась, и на пороге появились новые посетители. При виде одного из них — немолодого краснощекого толстяка в богатом кафтане — капитан прищурился.

— Ба! — сказал он негромко. — На ловца и зверь бежит! Господин бальи собственной персоной! Франс, узнаешь?

Франс оглянулся и кивнул. Харлем был большим городом — целых сорок тысяч жителей! — но этого человека здесь знали все. Бальи второго ранга, начальник полицейских, которых в городе прозвали «отрядом грабителей». Ненавистный бальи, которого не пускали ни в один приличный дом!

— Подумать только, что в руках этого мерзавца завтра окажутся деньги нашего маленького друга! — задумчиво продолжал Михиль. Тут его взгляд скользнул по белокурой спутнице бальи, и брови капитана поползли вверх: — А это что за прелесть? Какого черта она делает рядом с этой заплывшей тушей? Франс, ты знаешь, кто она? Нет? Ну ладно, придется спросить Курта.

Большой Курт, не торопясь, шел навстречу новым гостям. Он поприветствовал их учтиво, усадил на свободные места, выслушал заказ и удалился.

— Курт! — окликнул его Михиль.

Трактирщик поспешил на зов.

— Кто эта дама?

— Это госпожа Вриенс. — Курт многозначительно улыбнулся.

— Неужели та самая?! — изумился Михиль. — Вот это да! Сладкая вдовушка!

Супруг госпожи Вриенс, почивший год назад, был известным городским фабрикантом. На его доме гордо красовалась табличка: «Господин Вриенс, владетель масла». Товар господина Вриенса поставлялся во многие европейские города по суше и морю. Дела его шли так хорошо, что пожилой фабрикант решил заняться благотворительностью: выстроил три дома для престарелых и бедняков, назвав их «Вера», «Надежда», «Милосердие». Проповедники славили имя щедрого коммерсанта и молили Господа послать ему долгую жизнь. Но Господь распорядился иначе и послал на пути господина Вриенса хорошенькую дочку пекаря Эмму Шрауб. Свадьбу сыграли через месяц после знакомства, а спустя еще полгода господин Вриенс скончался от внезапного сердечного припадка. Говорят, что на лице покойника застыла такая глупая счастливая ухмылка, что священник отказался отпевать его в открытом гробу.

Теперь сладкая вдовушка была самой богатой женщиной в городе и самой завидной невестой. В предложениях недостатка не было, но Эмма Вриенс не торопилась расстаться со своей свободой. Ее часто видели на городских гуляньях в компании богатых кавалеров, однако ни один из них до сих пор не приобрел жениховских прав.

— Я просто не могу на это смотреть, — пробормотал Михиль. — Это зрелище оскорбляет мой взор. Франс, нужно что-то делать! — С этими словами капитан сорвался с места и направился к столу, за которым сидели бальи и его очаровательная спутница. Стрелки подталкивали друг друга в бок, кивали на своего капитана: то-то начнется потеха!

Михиль склонился перед хорошенькой вдовушкой и несколько раз взмахнул шляпой с пышным пером. Та ответила церемонным кивком и лукавым взглядом. Бальи с трудом приподнялся, чтобы поприветствовать капитана. Михиль де Валь принадлежал к одному из самых богатых и уважаемых родов Харлема, ссориться с ним было бы глупо.

Михиль поцеловал руку даме и замешкался, словно не зная, что делать дальше. Бальи закряхтел и с большой неохотой указал ему на скамью. Капитан тут же сел напротив красотки, и завязалась легкая непринужденная беседа.

Франс усмехнулся. Михиль есть Михиль. Пропал толстяк. Да и кто бы не пропал на его месте?

Между тем трактирщик подал новым гостям кувшин пива и закуску — жареные баварские колбаски. Судя по багровым щекам бальи, это был уже не первый кувшин за сегодняшнюю ночь. Однако он с готовностью подставил кружку, и Михиль наполнил ее до краев, не прерывая застольной беседы. Франс заметил, что себе капитан плеснул чуть-чуть, на самое донышко. Ай да Михиль! Ай да лис!

Между тем Большой Курт по знаку Михиля принес кости. Понятно, сейчас начнется игра, в которой у старого волокиты нет ни одного шанса. Игроки бросали кости, и проигравший должен был поставить кабацким завсегдатаям столько кружек пива, сколько ему выпало очков.

В этой игре Михилю всегда и неизменно сопутствовала удача. Говорят, что удача в игре и любовных делах ходят разными тропами, но капитан де Валь доказал обратное. Ничего удивительного! Удача ведь тоже женщина!

Франс подвинул к себе плотный лист картона, взял уголь и начал делать набросок. Сценка, представшая перед ним, напоминала акт из комедии Шекспира «Фальстаф». Эту пьесу в Харлем привезла труппа английских актеров. Посетители большой весенней ярмарки чуть животики не надорвали, наблюдая, как веселые молодые проказницы дурачат старого волокиту.

Вот и сейчас проказница-вдовушка начала украшать наряд своего кавалера: повесила ему на шею связку толстых колбасок и копченых селедок, сунула в руку лисий хвост. Бальи с пьяной нежной улыбкой следил за своей спутницей, а посетители за его спиной рыдали от смеха. Мальчишка-прислужник подобрался к толстяку сзади и сделал над его головой рожки. Это вызвало новый взрыв хохота. Даже музыканты оставили свои инструменты и с нетерпением ожидали, чем окончится веселый спектакль.

После шестой кружки пива голова бальи со стуком упала на деревянный стол, а его прелестная спутница поднялась с места. Михиль быстрым шагом подошел к Франсу и шепнул, кивая на Яна:

— Проследи за ним, а я провожу даму. Господин бальи любезно оставил у входа свой экипаж. Да, еще одно! — Михиль оглянулся на белокурую вдовушку, делавшую ему знаки от двери: — Извинись перед нашим другом, если утром мы с ним не увидимся.

С этими словами Михиль де Валь легко повернулся на каблуках и, придерживая шпагу, поспешил к дверям. Стрелки затопали ногами, провожая своего капитана. Прежде чем выйти, Михиль отсалютовал гулякам приподнятой шляпой и скрылся.

Часы на городской ратуше пробили четыре раза. Музыканты начали складывать свои инструменты в кожаные чехлы, гуляки, способные держаться на ногах, в обнимку покидали трактир. Близилось утро, а с ним и конец веселья.

Госпожа Хальс ворочалась на постели, ожидая возвращения мужа. Каждый раз, когда Франс уходил на всю ночь, ее душу терзало беспокойство. Нельзя сказать, чтобы ночной Харлем был таким уж опасным местом, нет… Но мало ли что может случиться!

Часы пробили пять раз, и чуткий слух госпожи Хальс уловил на улице знакомый голос. Она поднялась с кровати, набросила на себя домашний халат и поправила чепец. Похоже, Франс с кем-то разговаривает. Интересно, кого он притащил в дом на этот раз? Госпожа Хальс вышла в переднюю комнату, сняла засов и распахнула дверь, не дожидаясь стука. Она выглянула наружу, пробормотала: «Пресвятая Богородица!» — и поспешно отступила назад.

Муж с трудом протиснулся в дверь, таща на плече какого-то незнакомого юношу. Переступив порог, он бережно встряхнул своего спутника, поставил его на ноги и прислонил к стене.

— Вот и мы, Анна! — сказал он весело. — Вижу, ты меня заждалась?

Потрясенная госпожа Хальс издала неопределенный звук, пытаясь ответить и не спуская с вошедших глаз.

Муж старался держаться прямо и очень четко выговаривал слова. Напрасный труд. Ей достаточно было разок взглянуть на Франса, чтобы с точностью назвать количество выпитых кружек. Сегодня их было не меньше восьми.

— Кто это? — спросила госпожа Хальс, кивая на еле живого юношу. — Держи его, он падает!

Франс подхватил парня, сползающего вниз по стене, встряхнул и снова поставил на ноги.

— Видишь ли, Анна, — начал он, тщательно выговаривая слова, — это мой друг Ян Стен. Он художник.

Госпожа Хальс закрыла глаза и тихо застонала сквозь стиснутые зубы.

Художник!.. Еще один художник на ее голову! Что будет с домом, если в нем поселятся ДВА ХУДОЖНИКА?! За что ей все это, Пресвятая Дева?!

Муж не обратил на ее стон никакого внимания и продолжал:

— Завтра утром Яну необходимо уехать. Я бы просил тебя, душа моя, разбудить нас не позже восьми… А, Ян, ты уже проснулся? Я тут говорю жене, чтобы она разбудила нас не позже восьми!

Оживший юноша отлепился от стены и сделал попытку поцеловать даме ручку. Госпожа Хальс поспешно отпрянула, и гость свалился бы на пол, если бы Франс не подхватил его сзади.

— Госпожа Хальс! — с чувством воскликнул гость, повиснув на локте Франса. — Какая честь для меня находиться в вашем… ик… гостеприимном доме! Я всего несколько часов знаком с вашим мужем, но он… ик… поразил меня в самое сердце!

С этими словами гость все-таки свалился на пол, а следом за ним свалился Франс.

— Охотно верю, — сухо произнесла госпожа Хальс, наблюдая за свалкой. — Со мной он проделывает это каждый день. Вы сможете подняться сами, или вам помочь?

Ответом ей послужило громкое пыхтение. Тут, к счастью, появилась заспанная служанка Франсина со свечой. Госпожа Хальс взглядом указала ей на копошащиеся тела. Служанка передала госпоже свечу и ловко отделила мужчин друг от друга. Разобравшись, кто есть кто, она схватила за шиворот своего хозяина и одним рывком подняла его на ноги.

— Слава Богу, — пробормотала госпожа Хальс.

Франс отпихнул служанку, не спеша поправил сбившийся воротник, помог подняться гостю, прислонил его к стене и как ни в чем не бывало поверулся к жене:

— Так вот, душа моя, нам необходимо немного отдохнуть. Ночь выдалась на редкость тяжелой. Может, ты откроешь гостевую комнату… — Тут он столкнулся с супругой взглядом и торопливо договорил: — А, впрочем, бог с ней, с гостевой! Я думаю, мы отлично устроимся на старом матрасе в мастерской!

— Я тоже так думаю, — только и смогла бросить госпожа Хальс. Не затевать же скандал в присутствии гостя! Пускай даже художника!

Франс подхватил юношу под мышки, тот уже мирно уснул, стоя возле стены, и потащил его вверх по лестнице. Госпожа Хальс скрестила руки на груди и проводила спотыкающихся мужчин долгим сумрачным взглядом.

— Разбуди нас не позже восьми! — напомнил Франс с верхней ступеньки.

Госпожа Хальс услышала, как открылась и захлопнулась дверь мастерской. Вслед за этим раздался грохот падающих тел, негромкое бормотание, и все стихло. Она посмотрела на служанку. Франсина ответила ей скорбным взглядом и поджала губы: что тут скажешь?!

— Вот что, Франсина, — сказала госпожа Хальс. — Набери ведро холодной воды из бочки в погребе и поставь его у двери мастерской. Прямо сейчас поставь, а то забудешь.

— Хорошо, госпожа, — отозвалась служанка. — Когда прикажете разбудить хозяина?

Тут госпожа Хальс улыбнулась.

— Не беспокойся, я сама это сделаю! — ответила она спокойно.

Глава 8

Москва, сентябрь 2007 года

Лена заперла дверь, подхватила один пакет и почти волоком притащила его на кухню. Выложила на стол связку бананов, огромный ананас, несколько спелых персиков, сочную виноградную гроздь, яркие красные яблоки и удивилась. Ничего подобного в списке не было. Выходит, автор ужастиков Антон Азаров проявил инициативу. Интересно, кто его просил? Решил пожалеть бедную девочку? Лена разозлилась. А что, если она купит и подарит писателю Азарову теплый фланелевый жилет? Подарок в самый раз для мужчины ревматического возраста!

Лена хихикнула, вернулась в прихожую и притащила второй пакет. В нем было именно то, что она заказывала. Отлично. На улицу можно не выходить дня три-четыре, не меньше. Лена оторвала от грозди один банан, вернулась в гостиную и легла на диван. Ах, как не вовремя свалилась на нее эта проклятая болезнь!

Она плотнее закуталась в плед и закрыла глаза. Валерик, Валерик, будь ты проклят, Валерик! Неужели так трудно позвонить и сказать прямо: «Ты мне не нужна, подлая врушка! Пошла вон!»

Да, интересно было бы услышать из уст Валерия Рудина подобный текст. До сегодняшнего дня он произносил другие слова. Взять хотя бы то, что он сказал на юбилейном вечере известного артиста…

Лене припомнился «Первый бал Золушки», оказавшийся триумфом. Когда она небрежным движением плеч стряхнула на руки Валерику умопомрачительную норковую шубку, разговоры вокруг немедленно смолкли. Лена и бровью не повела. Дождалась возвращения Валерика и взяла его под руку, не замечая обалдевших мужских лиц. И каких лиц! Лена могла назвать по имени почти каждого приглашенного, столько было вокруг известных людей!

Женщины смотрели вслед с фальшивым пренебрежением, однако эти взгляды радовали Лену гораздо больше, чем восхищение мужчин. Вокруг то и дело мелькали фотовспышки, но Лена не обращала на них никакого внимания. Она поддерживала непринужденную беседу со своим очарованным спутником.

— Кажется, я в тебя влюбился, — неожиданно сказал Валерик.

Лена кокетливо засмеялась:

— Ты уверен? Может быть, тебе это только кажется?

Она знала, что выглядит лучше всех. Кудесник Слава Зайцев придумал специально для Лены изумительное платье, никакая другая женщина не смогла бы его надеть. Но больше всего Лена была благодарна своей фее-крестной.

Милая мамочка! Если бы не она, никогда Лена не оказалась бы на этом празднике жизни, в компании известных людей, под руку с сыном президента банка! Какое счастье, что ее верно сориентировали с самого детства! Какое счастье, что Лена оказалась такой хорошей ученицей!

Полчаса до начала юбилейного бенефиса показались Лене вечностью. Ей приходилось жестко контролировать каждый свой шаг и при этом выглядеть просто и естественно. Неплохая задачка для дебютантки. Но Лена справилась. Зато полтора часа, проведенные в зале, промелькнули как одно мгновение. Это была передышка, привал после трудного пути, и Лена наслаждалась заслуженным отдыхом. Правда, ее все время не покидало беспокойное смутное ощущение чужого взгляда, сверлящего затылок. Ну, сверлит и пускай сверлит. Лена была уверена, что выглядит безукоризненно со всех сторон.

Когда в зале зажегся свет и отгремели аплодисменты, Валерик шепнул ей на ухо:

— Я хочу тебя кое с кем познакомить.

Лена улыбнулась и кивнула, хотя все внутри сжалось от страха. Она поняла, что предстоит самая ответственная часть работы: встреча с родителями.

Интуиция не обманула. В большом фойе их ждали мужчина и женщина. У Лены екнуло сердце.

— Познакомьтесь, это Лена, моя однокурсница. Леночка, это мой отец, Андрей Петрович.

Лена непринужденно подала ему руку. Лицо банкира осталось непроницаемым, но в карих выпуклых глазах читалось явное одобрение.

— А это моя мама, Жанна Юрьевна, — продолжил Валерик.

Лена вежливо кивнула, но руку не протянула. Согласно правилам хорошего тона, старшая женщина должна подавать руку младшей, а не наоборот. Жанна Юрьевна от рукопожатия уклонилась, ограничилась легким ответным кивком.

Госпожа Рудина (иначе не скажешь) выглядела так, как должна выглядеть жена богатого человека: женщиной без возраста. Ей можно было дать тридцать пять лет, а можно и все пятьдесят. Холеное лицо с туго натянутой кожей без единой морщинки производило неприятное впечатление восковой маски, зато глаза были цепкими и острыми, как буравчики.

— Очень приятно. — Жанна Юрьевна окинула Лену взглядом профессионального снайпера. — Валерий много о вас рассказывал.

Лена изо всех сил сохраняла вежливую улыбку. Ее нервы были напряжены до предела. Одно неверное слово, один неверный шаг… и все! Она решила открыть рот лишь тогда, когда молчать будет невозможно.

— Мы с мужем хотим пригласить вас к нам на дачу. — Жанна Юрьевна изобразила улыбку.

Муж и бровью не повел, но Валерик, неискушенный в притворстве, бросил на мать изумленный взгляд. Ясно. Приглашение — чистейшая импровизация. Очевидно, Жанна Юрьевна признала Лену достойной сторонницей (или достойной противницей?) и решила познакомиться с ней поближе.

— Благодарю, я с удовольствием приеду, — ответила Лена.

В любом случае лобовой атаки не избежать, чем скорей она состоится, тем лучше. После сегодняшнего триумфа Лена была уверена в своих силах как никогда.

— Прекрасно, — холодно откликнулась будущая свекровь. — Валерий привезет вас в пятницу после занятий. До встречи.

Госпожа Рудина взяла мужа под руку и величественно удалилась. Лена незаметно перевела дух. Ей показалось, что стало легче дышать.

На следующее утро Валерик, как обычно, ждал ее у ворот. Он бросился ей навстречу и с разбегу поцеловал в щеку. Наверное, с вечера готовился, бедный мальчик. Лена отметила первый шаг к сближению, улыбнулась и приветливо поздоровалась.

— Отец от тебя в полном восторге! — выпалил Валерик на одном дыхании.

— Правда? — удивилась Лена, подумав: «Еще бы он был не в восторге, старый козел! Я достаточно потрудилась для этого!»

— Отец говорит, что в тебе видна порода.

— А что сказала твоя мама? — не удержалась Лена и тут же прикусила язычок.

— Мама? — Валерик стрельнул виноватым взглядом. — Видишь ли, мама довольно сдержанный человек. Она… не склонна к посешным выводам.

Лена понимающе кивнула.

Валерик поторопился добавить:

— Но я уверен, что ты ей понравишься! То есть понравишься еще больше…

— Первая пара — семинар? — перебила Лена и после утвердительного ответа перевела разговор на нейтральную тему.

Ясно, мамочка готовится к бою. Жанна Юрьевна будет сильным противником. Эту женщину невозможно очаровать красивой внешностью, обаять хорошими манерами или огорошить отличным знанием иностранного языка. Нужно сориентироваться в правильном направлении, прежде чем садиться с ней за игровой стол. Именно этим Лена и занялась, когда вернулась домой. Села на диван, сложила руки на коленях и сосредоточилась.

Итак, будущая свекровь решила собственноручно прощупать будущую невестку. Понятное желание, Лена тоже не отдала бы единственного сына в руки неизвестной авантюристки. Правда, Жанна Юрьевна пока не знает, что Лена авантюристка, но она это… чувствует. Да, определенно чувствует. В таких ситуациях женская интуиция работает лучше, чем мужская. К тому же она наверняка испытывает подсознательную антипатию к более молодой и привлекательной женщине. Может, не стоило выглядеть так ослепительно? Может, стоило прикинуться скромной серой мышкой? Если бы знать заранее!

Ладно, что сделано, то сделано. Игра началась, карты сданы, давайте посмотрим, каковы шансы на выигрыш.

Одобрение господина Рудина Лена считала слабым козырем. Нестарый и все еще привлекательный мужчина сделал стойку при виде красивой девушки — подумаешь, важность! Стоит Жанне Юрьевне фыркнуть, и это одобрение развеется как дым. В подобных вопросах женщины выступают тяжеловесами, а мужчины — легкокрылыми мотыльками. Господин Рудин — козырная шестерка, не более того. Какие еще козыри выпали Лене в этой партии?

Валерик. Конечно, Валерик — ее главный козырь. Но сможет ли он преодолеть родительское вето, если оно будет наложено? Валерик производит впечатление мягкого и доброго мальчика. Ничего удивительного. Ему не пришлось пробивать себе путь в этой жизни, родители отвоевали сыну право быть мягким и сентиментальным. Интересно, где кончаются границы его мягкости и сентиментальности? Ладно, поживем — увидим. Пошли дальше.

Самые главные и неотразимые козыри Лены — это внешность, обаяние, умение держаться с естественным достоинством. И конечно, отличные мозги. Эти козыри перекроют слабые карты, выпавшие ей от рождения: отсутствие отца и скромный социальный статус матери. Лена еще раз взвесила свои шансы на выигрыш и решила: с такими картами можно блефовать.

Она тщательно продумала свой внешний вид. Решила сбалансировать блистательный светский выход и уложила в спортивную сумку джинсы, пару свитеров, скромное платье, которое можно надеть вечером. Уложив вещи, Лена отправилась в «Дикую орхидею» и с тайной радостью потратила почти десять тысяч на фирменное нижнее белье. Не для Валерика, упаси боже! Лена не сомневалась, что будущая свекровь обязательно проверит все, что не видно вооруженным глазом. Англичане говорят, что настоящую леди можно узнать по хорошей обуви, а выскочку — по дешевому нижнему белью. Лена решила не давать будущей свекрови такого шанса.

Косметика и дезодоранты тоже подверглись тщательному отбору. Духи Лена решила с собой не брать: во-первых, у нее не было достаточно дорогих марок, а во-вторых, выходные на природе предполагают активный отдых. Дорогие изысканные духи будут выглядеть неуместно, а хороший дезодорант придется в самый раз.

Подумав, Лена присоединила к отобранным вещам несколько дисков с хоралами Баха, CD-плейер и наушники. Такая вот небольшая, но симпатичная деталь: девушка слушает хорошую музыку, но никому не навязывает свой хороший вкус.

Всю ночь с четверга на пятницу Лена зубрила столовый этикет. Кто знает, может, будущая свекровь решит подложить ей свинью и составит экзотическое меню? Эту брешь Лена успешно закрыла, прочитав книгу от начала до конца.

Неплохо бы попрактиковаться заранее… А, ладно! Она девушка сообразительная, как-нибудь выкрутится!

Когда тебе всего двадцать один год, бессонные ночи на внешности почти не отражаются. В этом Лена убедилась утром, придирчиво разглядывая свое отражение в зеркале. Тени под глазами едва заметны, их скроет легкая косметика. Все остальное в полном порядке. Маникюр свежий, волосы чистые и гладкие, веснушки отправились в зимнюю спячку. К взлету готова.

Бои начались сразу по прибытии на дачу.

— Господи, мы же почти никогда не пользуемся парадным входом! — пробормотал Валерик, окинув взглядом двери, в которые запросто могло войти стадо индийких слонов.

Лена ступила на минное поле с легкой беззаботной улыбкой. Жанна Юрьевна впилась в лицо будущей невестки пристальным взглядом, но Лена выдержала его не дрогнув. Поздоровалась с хозяевами, уронила вежливое замечание по поводу живописных окрестностей. Ошеломить будущую невестку госпоже Рудиной не удалось, зато почти удалось ее испугать.

В столовой, которая была в два раза больше трехкомнатной волгоградской квартиры, их ждал роскошно сервированный стол. Меню было составлено с такой заковыристой изобретательностью, что Валерик снова не сдержался:

— По какому поводу парад?

— Валерий, у нас гостья, — ответила Жанна Юрьевна и улыбнулась Лене с леденящей кровь приветливостью.

Лена ответила будущей свекрови теплой искренней улыбкой. На языке вертелась ответная колкость — типа того, что на столе нет ничего особенного, — но Лена не позволила себе сорваться. Наоборот, окинула стол восхищенным взглядом и скромно попросила разрешения переодеться. Горничная в темном форменном платье и кокетливом кружевном переднике проводила Лену в ее… апартаменты, иначе не скажешь. Две смежные комнаты с эркером и камином были обставлены красивой и удобной мебелью, вид из окна открывался восхитительный. Еще один залп из бортовых орудий авианосца под названием «Жанна Рудина».

— Вам что-нибудь нужно? — спросила горничная.

Лена покачала головой. Сейчас ей было нужно собраться с мыслями.

За столом она сидела в скромном нарядном платье, которое на всякий случай прихватила с собой. Платье было сшито из искусственного шелка и практически не помялось в дороге. Манеру поведения Лена продумала заранее, как и скромный внешний вид. Она как бы уступила будущей свекрови пальму первенства. К Андрею Петровичу, сидевшему справа, Лена почти не обращалась, лишь отвечала на его вопросы. «Это чужая территория, — демонстрировала она всем своим видом. — Я туда ни за что не пойду».

Что она ела, Лена не помнила. Она находилась в постоянном напряжении, как бы не ошибиться с приборами. Больше всего Лену беспокоили маленькие щипчики, лежавшие справа от тарелки. Она помнила, что с их помощью едят гадостное блюдо — улиток. Когда подали эскарго под чесночным соусом, Лена испугалась, как бы ее не вытошнило прямо в тарелку. К тому же Лена никогда не держала в руках эти проклятые щипцы и не знала, как с ними обращаться. Но она и тут не растерялась: задала Валерику какой-то вопрос, и пока он отвечал, краем глаза следила за действиями соседа по столу. Затем под леденящим взглядом будущей свекрови храбро взяла щипцы и изящно повторила маневр. Вкуса улиток Лена не ощутила: его перебил чесночный соус. И слава богу, а то мог случиться большой конфуз.

После обеда они с Валериком катались на снегоходе, гуляли в зимнем лесу, болтали и смеялись. День был чудесный, окрестности выглядели сказочно, но ни на одну минуту Лену не покидало ощущение пристального взгляда, сверлящего ее затылок.

Бой продолжился вечером у камина. Сначала Лена завела разговор о театральных премьерах — они с Валериком побывали во многих театрах за прошедшие полгода! Будущая свекровь тему не поддержала, и Лена аккуратно свернула разговор на Дни высокой моды в Милане. Жанна Юрьевна слегка оживилась и продемонстрировала сдержанный интерес. Лена дала ей высказаться, а сама в это время незаметно перевела дух. Когда будущая свекровь замолчала, Лена тут же призналась, что ничего не смыслит в этом вопросе и вообще… родители не балуют ее слишком дорогими вещами.

Слово «родители» Лена произнесла сознательно. Это был первый залп ее батареи, открывающий новую битву. Ответная атака не заставила себя ждать.

— Лена, где работают ваши родители? — тут же спросила Жанна Юрьевна.

— Жанночка, ну ты уж как-то сразу… — мягко упрекнул жену Андрей Петрович.

Ага, «упрекнул». Высказался и уставился на Лену выпуклыми карими глазами, ждет ответа. Что ж, ответ подготовлен заранее.

Лена решила не бравировать словом «посол». Такую дезинформацию легко проверить. Она выбрала родителю должность попроще, но все же достаточно солидную.

— Мой отец работает в российском посольстве. Он атташе по культуре, — произнесла Лена, глядя будущей свекрови прямо в глаза. Жанна Юрьевна быстро моргнула. Интересно, что это означает? «Одобрямс» или «осуждамс»?

— В какой стране работает ваш отец? — с интересом спросил Андрей Петрович.

Похоже, будущие родственники начали обстрел с двух сторон.

— В Германии, — не задумываясь, ответила Лена. Она решила, что эта страна ничем не хуже любой другой. Даже лучше, потому что Лена один раз там побывала.

— Скажите, а чем занимается ваша мама? — спросила Жанна Юрьевна.

Лена объяснила, что ее мать возглавляет частный благотворительный фонд. Организует выставки и концерты, дает возможность молодым талантам проявить себя перед публикой. К тому же у фонда большая стипендиальная программа и множество филиалов в разных странах… Лена слушала со стороны свой спокойный, немного вкрадчивый голос и поражалась: неужели она так гладко и непринужденно врет? Неужели она такая дрянь?

Легенду приняли благосклонно. Будущие родственники молча переглянулись, и Лена без труда перевела этот взгляд: «Не бог весть что, но вполне прилично». Так во все времена переглядывались разбогатевшие торгаши, когда сыновья приводили домой прекрасных девушек из небогатых дворянских семей. Лена надеялась, что будущие родственники не станут проверять информацию, а поступят как благородные люди: поверят даме на слово.

Поздним вечером Валерик проводил Лену до дверей ее комнаты, оглянулся и быстро поцеловал ее в щеку. Лена улыбнулась и «держала лицо» до тех пор, пока не закрыла дверь на ключ.

Оставшись одна, она тихо застонала — таким огромным было облегчение. Села прямо на пол, сняла с губ приветливую улыбку, взлохматила волосы и просидела, сгорбившись, почти полчаса. Потом с трудом поднялась, не раздеваясь, упала на кровать и тут же уснула.

Глава 9

Москва, сентябрь 2007 года

Звонок в дверь оторвал Антона от работы. Сначала он решил не обращать внимания и не открывать, но звонок повторился, терпеливый, уверенный, словно посетитель знал, что хозяин дома. Антон тихо выругался, отодвинул клавиатуру и снял наушники.

Заглянув в глазок, он удивился. Может, не открывать? Но тут незваная гостья нажала на звонок и не отпускала кнопку до тех пор, пока Антон не забренчал ключами. Он распахнул дверь и раздраженно спросил:

— В чем дело?

Перед ним стояла бабушка-попрошайка, которую Антон часто видел возле супермаркета. Похоже, место было хлебным. Обычно Антон выгребал из кармана всю мелочь и пересыпал ее в протянутую трясущуюся руку. Оборванная старушка вызывала брезгливость, жалость и смутное чувство вины… хотя почему он должен чувствовать себя виноватым? Потому, что вовремя позаботился о собственной старости, а эта женщина — нет? Глупости, незачем брать в голову. В конце концов, он ей не сын!

Антон благородно отдавал бабушке все деньги, какие были в кармане, и на этом считал свой долг выполненным. Но один раз он заметил, как спрятал в бумажник пятьдесят рублей, а мелочь переложил в карман. Выходит, не такой уж он благородный, раз жалеет для старушки пятьдесят рублей.

Чтобы отделаться от угрызений совести, Антон заставил себя отдать бабушке спрятанную купюру. Она тихо ахнула, и Антон торопливо удалился. Ему не хотелось выслушивать благодарность, которую он не заслужил.

И вот, пожалуйста. Правильно говорят: ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Бабушка выследила щедрого благодетеля и собирается сесть ему на шею.

— В чем дело?! — повторил Антон чуть строже.

Бабушка оперлась на палку, протянула руку и жалобно заныла:

— Сынок, помоги чем можешь! Со вчерашнего вечера еще ничего не ела!

Седая голова с лохматыми космами слегка тряслась. Антон вздохнул, повернулся к вешалке и начал копаться в кармане куртки. Как назло, совершенно нет мелочи! Сто рублей, конечно, не великие деньги, но что, если бабушка начнет таскаться к нему каждый день? Интересно, как она умудрилась просочиться через охрану в парадном? Обнаглели господа охранники! Жильцы платят бешеные деньги, чтобы их не беспокоили, а эти гады мышей не ловят! Ладно, сейчас он выпроводит бабушку, спустится вниз и устроит им…

Здесь его мысли разлетелись в разные стороны, потому что теплые руки обвили его сзади, и знакомый вкрадчивый голос шепнул на ухо:

— Молодой человек, у меня сдачи нет.

— Лина! — воскликнул Антон почти с испугом. Он освободился из объятий, обернулся и увидел знакомую улыбку. — Господи! Не может быть!

Лина засмеялась, поднялась на цыпочки и чмокнула его в щеку. Седой парик валялся на полу, рядом с ним Лина бросила грязную тряпичную сумку.

— Привет! Неужели правда не узнал?

Антон приложил руку ко лбу и тоже засмеялся.

— Ну ты даешь! Знал, что ты отличная актриса, но чтобы такое придумать! Зачем тебе понадобился этот жуткий прикид? Новая роль?

Лина взъерошила каштановые кудряшки и потянулась.

— Сейчас расскажу, — пообещала она. — Только грим сниму. Ты не представляешь, как от него портится кожа. Свари кофе, пожалуйста. И сделай пару бутербродов с икрой, желательно с черной.

Она достала из сумки дорогую фирменную косметичку и удалилась в ванную. Антон проводил взглядом стройную фигурку в жутких тряпках и отправился на кухню выполнять поручение.

Лина… Вообще-то по-настоящему ее звали Полина, но она терпеть не могла, когда ее называли Полей. Может, и правильно, потому что это простоватое имя совершенно не подходило к изысканной некрасивости ее лица. Впрочем, «некрасивость» — сказано неточно. Антон всегда заходил в тупик, когда пытался подобрать нужные слова.

Лина обладала странным типом лица, в котором правильные черты не образовали гармонии. Яркие серые глаза, небольшой, чуть курносый нос, изящно прорисованные губы, высокие скулы — все эти почти идеальные детали выглядели… неумело сложенными. Но ее лицо было удивительно подвижным, «пластилиновым» — как говорила сама Лина. Когда она разговаривала или просто слушала собеседника, лицо ни на минуту не прекращало свое движение: удивлялось, смеялось, сердилось, сочувствовало… В какой-то момент все детали приходили в нужное положение и лицо становилось таким красивым, что Антону хотелось воскликнуть: «Замри!» Но он молчал, потому что понимал: движение остановить невозможно, как невозможно остановить жизнь.

Странно, но некрасивость Лины привлекала его гораздо больше, чем самая изысканная красота. Почему? Бог его знает. Может, потому, что в ней чувствовалась индивидуальность, непохожесть на других. А может, потому, что Антона в последнее время тошнило от смазливых мордашек. Стоило приблизиться к киоску «Роспечати», и все, караул! Начинался показ жуткого сериала под названием «Мордашки атакуют!» Они были повсюду: именитые и безымянные, на страницах глянцевых журналов и газет, на обложках и разворотах, везде, везде сплошные мордашки! После посещения киоска Антону хотелось только одного — соленый огурец!

Он сварил ароматный кофе и открыл шкафчик, чтобы достать чашки. Лина неслышно подкралась сзади, снова обняла его и шепнула:

— А может, ну его, этот кофе?

Антон засмеялся и освободился из ее теплых рук.

— Лучше не надо.

— Как хочешь, — легко согласилась Лина.

Она обошла Антона, села на табурет, тряхнула мокрыми волосами. Жуткие тряпки из образа бабушки-попрошайки остались в ванной, Лина завернулась в большое полосатое полотенце. На мгновение Антон почувствовал, как у него екнуло под ложечкой… и еще кое-где.

«Может, и правда, к черту кофе?» — подумал он. И тут же с отчаянием ощутил, что его «не пускают».

Странное дело. Физически он «мог», запрет существовал на другом, подсознательном уровне. Антон разлил кофе по чашечкам, поставил перед Линой тарелку с бутербродами. Она недоуменно подняла брови:

— Это что такое?

— Икра заморская, баклажаная, — ответил Антон.

— Заморскую с кофе жри сам, а мне давай что-нибудь попроще! Если нет черной, сойдет красная! — Лина оттопырила нижнюю губу и пробормотала: — Блин, шпарю прямо по Стендалю!

Антон распахнул дверцу холодильника и продемонстрировал пустые полки.

— Ты что, на диете? — поинтересовалась Лина.

— Я питаюсь в ресторане.

— И охота тебе мотаться?

— Ресторан на первом этаже. Очень приличное место, готовят неплохо и цены вполне умеренные. Если ты очень голодная, я позвоню, закажу что-нибудь…

Он взял телефонную трубку, но Лина удержала его.

— Да ладно, не суетись, стройнее буду. Сядь, дай на тебя посмотреть.

Антон сел напротив Лины. Та подперла щеку ладонью и задумчиво скользнула взглядом по его лицу.

— Антошка, ты совсем седой. Только не говори, что жизнь тяжелая. Вон как вширь разнесло… Не стыдно?

Антон пожал плечами.

— Работа сидячая. Зато ты выглядишь просто прекрасно.

Он не кривил душой. Женщине, сидевшей напротив, нельзя было дать больше тридцати лет. И как это ей удается? Ведь Лина младше их с Марком всего на семь лет. Значит, ей сейчас… Антон мысленно прикинул и даже немного испугался. Не может быть! Неужели Лине стукнуло сорок?!

Лина с Мариком познакомилась на какой-то светской тусовке семь лет назад. Роман начался сразу — стремительный, бурный, сумасшедший. Надо отдать Лине должное: она быстро сумела обработать самого закоренелого холостяка Москвы. Буквально через два месяца Марик сделал предложение, а еще через месяц сыграли свадьбу.

«И что он в ней нашел?» — поражались смазливые девочки, которых Марик называл «одноразовыми». Ответ был простым, как одноклеточное животное: с Линой не скучно, вот что. Она Женщина с большой буквы.

Николай Егорович брак не одобрил, но мешать не стал. Лишь принял меры предосторожности, за которые Марик теперь ежедневно говорил отцу «спасибо». В частности, приложил к завещанию дарственную на коллекцию картин. Это значило, что никто, включая Лину, не мог потребовать «свою долю». Лина просто взбесилась, когда узнала об этой маленькой детали.

— Как дела у моего бывшего? — спросила она.

— Нормально, — осторожно ответил Антон.

Лина и Марик непрерывно цапались из-за коллекции, и он не желал оказаться между двух жерновов.

— Правда, что ты продал ему Хальса? — спросила Лина небрежно, делая глоток кофе.

Антон поставил чашку на стол.

— Откуда ты знаешь?

— Катерина обнародовала информацию на поминках.

— Ты была на поминках Николая Егоровича? — снова изумился Антон. — А почему я тебя не видел?

— Потому, что ты сбежал за полчаса до моего прихода, — ответила Лина, взяла бутерброд с «заморской икрой», откусила большой кусок. — Катерина пригласила меня, чтобы подложить Марику увесистую свинью. — Она сунула в рот остаток бутерброда и невнятно договорила: — Ей это удалось.

Антон с трудом сдержал смех.

— Слушай, когда кончатся ваши бесконечные свары? Отпусти душу на покаяние! Марк оставил тебе свою старую квартиру. Неужели этого мало?

— Мало! — отрезала Лина. — Этот кобель носился по бабам как наскипидаренный! Разве я не имею права на моральное удовлетворение?

— Ну предположим, ты тоже не святая…

Тут Антон быстро схватил чашку с остывшим кофе, глотнул и закашлялся.

— Рада, что у тебя хватило совести покраснеть, — заметила Лина. — Да ладно, не переживай! Мы, актерки, ко всему привычные!

Было, никуда не денешься… Лина подловила Антона в момент очередного домашнего кризиса. Когда же это случилось, дай бог памяти… Точно! Пять лет назад!

Марк, как обычно, носился по своим вечеринкам. Они с Линой уже балансировали на грани разрыва, но Антон себя не оправдывал. Он не имел права поддаваться на подобные провокации.

С другой стороны… Ну переспали разок, что тут такого? На дворе сексуальная революция! Ни Антон, ни Лина никаких серьезных планов друг на друга не имели. Тем более что Вера была еще жива… Тут Антон поспешно шикнул «брысь!», и мысли испуганно разлетелись в разные стороны.

— Та-а-ак, — насмешливо протянула Лина, не спуская глаз с его лица. — Терзаемся угрызениями совести. Я права?

Антон посмотрел ей в глаза.

— Есть немного. Скажи, а ты совсем не чувствуешь себя виноватой?

— Я прекрасно себя чувствую! — отрезала Лина. — Чего и тебе желаю!

Антон отнес пустую чашку в раковину, взял губку и начал не спеша отмывать коричневый налет с тонких фарфоровых стенок.

— Антон!

Он оглянулся.

Лина смотрела на него в упор.

— У тебя кто-нибудь есть?

Антон почувствовал, как у него краснеют уши. Это была больная тема, очень больная. Обсуждать ее не хотелось, тем более с Линой.

— Марк говорит, что ты завязал с бабами, — безжалостно продолжала она. — Это правда?

Антон закрыл кран, поставил чашки в сушку и вытер руки. Он твердо решил стать глухонемым.

— Нет, правда, — не отставала Лина. — Ты же красивый молодой мужик! Богатый, успешный… Марк говорил, что в молодости ты ему сто раз дорогу перебегал. Скажи честно, с чего ты вдруг в монашество ударился?

Антон молчал, стараясь не поворачиваться к Лине. Он открыл кухонный шкафчик, перебрал посуду, словно что-то искал, протер дверцу с внутренней стороны. А когда, наконец, повернулся, обнаружил, что Лина стоит совсем рядом. Сброшенное полотенце валялось на полу.

Она закинула руки ему на шею и прижалась всем телом. Ее глаза удивленно расширились.

— Ого! Антоша, у тебя, оказывается, все в порядке! Тогда в чем дело? Пошли в спальню.

— Я не могу, — прошептал Антон.

Лина, глядя ему в глаза, опустила руку, проверила еще раз и уверенно сказала:

— Можешь!

— Это всего лишь физиология.

— Тебе нужно что-то еще?

Антон молчал, с отчаянием чувствуя, как превращается в камень. Лина постояла еще немного, тесно прижавшись к нему, потом передернула плечами, подняла и накинула на себя полотенце.

— Очень глупо. Мы же взрослые люди.

— Прости, — сказал Антон. Он был согласен с Линой, это очень глупо. Но сделать ничего не мог.

Лина села и закинула ногу на ногу. У нее было прекрасное тело: стройное, сильное и одновременно легкое. Тело амазонки. Антон хорошо помнил все его заманчивые изгибы, прохладную гладкую кожу под своими ладонями, возбуждение, которое туманило голову. Лина отличная умелая любовница, с ней не скучно даже после того, как все закончится. Антон все это помнил, но поделать ничего не мог. Дурацкое положение, правда.

Зазвонил телефон, и Антон обрадовался звонку, как никогда раньше.

— Слушаю!

— Добрый день, — прошелестел смутно знакомый женский голос. — Антон, это Лена, ваша соседка.

— Лена? — переспросил он с удивлением. Тут же поймал насмешливый взгляд Лины и поспешно отвернулся. — Ах, да, Лена… Как вы себя чувствуете?

— Более или менее. Я хотела поблагодарить вас и извиниться. В прошлый раз я вела себя по-свински. Дело в том, что у меня была высокая температура, и я почти ничего не соображала…

— Пустяки, — великодушно перебил Антон. — Я все прекрасно понимаю. Врача вызвали?

— Врача? — переспросила Лена. — Нет, не вызвала. Да это не нужно, я знаю, что принимать. Еще раз спасибо, и извините меня.

С этими словами она разъединила связь. Антон положил трубку на место и повернулся к Лине.

— Ничего не говори! — предупредил он.

Но Лина чихать хотела на его предупреждения.

— Твоя новая пассия?

— Лина!

— Хорошенькая? Где работает?

— Лина!

— Сколько ей лет?

— Лина, умолкни! — не выдержал Антон. — Это… совсем не то, что ты думаешь. Лена — моя соседка с пятого этажа. Девочка загрипповала, я сходил в аптеку и в магазин. Она поблагодарила за помощь. Вот и все.

— Вот и все, — повторила Лина. — А где ее родители? Почему они не заботятся о больной дочери?

Антон вздохнул.

— Все-все! — заторопилась Лина. — Я тебе не жена, знаю, помню! Обычное бабье любопытство. Ладно, попытаюсь еще раз прорваться к моему благоверному. Антон, будь другом, набери его номер, проверь, он дома? Может, у Марка очередная баба, поэтому он меня не пускает?

Антон покачал головой.

— Уволь. Мое дело сторона.

— Как хочешь.

Лина сбросила полотенце, потянулась и неторопливо отправилась в ванную. Обычный жест римской патрицианки, купающейся в присутствии рабов. Вернулась она через несколько минут одетая в кошмарный старушечий наряд. Грим накладывать не стала, да этого и не требовалось. Жуткие тряпки в сочетании с париком состарили ее на двадцать лет.

— Новая роль? — спросил Антон.

Лина кивнула.

— Кстати, как ты в таком виде прошла мимо охранников?

— Я заехала в гараж, а оттуда поднялась на лифте, — объяснила она. — Марк как настоящий джентльмен внес мою машину в гостевой список. Ладно, Антон, не буду тебя задерживать, у меня мало времени. Было приятно повидаться.

С этими словами она открыла дверь и подошла к квартире Марика. Антон услышал долгий звонок, но чем кончится дело, ждать не стал. Запер дверь и вернулся за компьютер.

Харлем, октябрь 1615 года

Проклятие Хальса

Дирк мчался по улице, и деревянные башмаки чуть не соскакивали с его ног. Увидев длинный шест с желтым концом, выставленный возле одного из домов, он замедлил бег и на ходу перекрестился. Слава Создателю, наконец-то он нашел хирурга! Он взлетел на крыльцо, схватил дверной молоточек и отчаянно застучал в дверь.

— Мэтр, откройте! Прошу вас, откройте!

Дверь распахнулась, и служанка в опрятном белом переднике изумленно вытаращилась на растрепанного раннего посетителя.

— Мне… нужен… господин врач, — задыхаясь, пробормотал Дирк.

Навстречу ему уже спешил пожилой мужчина в круглых очках. Дирк немедленно вцепился в рукав коричневого камзола и потащил врача к выходу:

— Прошу вас, скорее! Моя невестка, госпожа Хальс, она… она…

— Что случилось? — спросил хирург, осторожно освобождая свой рукав из холодных нервных пальцев.

— Она… не может родить! — с рыданием выпалил Дирк.

— Давно начались роды? — быстро спросил хирург.

— Вчера вечером.

Врач, не теряя времени на дальнейшие вопросы, схватил сумку с инструментами и поспешил следом за Дирком.

В доме Хальсов царила тихая паника. Повивальная бабка встретила появление «грамотея» недовольной гримасой. Уплывала возможность получить вознаграждение за услуги. С другой стороны, может, и к лучшему. Если, не дай бог, что случится, пускай «грамотей» за все и отвечает. Роды оказались такие трудные, что она порядком устала. И ведь не первого ребенка принимает у госпожи Хальс, до этого все шло гладко!..

— Принесите в комнату горячую воду и чистые полотенца, — отрывисто приказал хирург, скрываясь в спальне.

Франсина бросилась выполнять приказание. Дирк сел рядом с братом. Франс был страшно бледен, похоже, он здорово напуган. Да и кто бы на его месте не испугался? Все шло очень плохо, не так, как раньше. Повитуха сначала упорно отказывалась от помощи врача, а потом нехотя согласилась. И то только потому, что не выдержала мучений роженицы.

— Как она? — спросил Дирк шепотом.

Франс разомкнул бледные губы:

— Не знаю. Кажется, без сознания.

Дирк сунул ладони между колен и втянул голову в плечи. Холодно в доме, а печку затопить некому, Франсина и без того с ног сбилась. Может, заняться самому? Хоть какое-то дело.

— Я затоплю печь, — сказал Дирк брату.

Франс кивнул, не поворачивая головы. Дирк поднялся со стула и на цыпочках отправился во внутренний двор.

«Неужели Анна умрет? — думал он, набирая аккуратно сложенные поленья. — Нет, только не это! Господи, помоги Анне Марии, она ведь добрая, богобоязненная женщина, хорошая жена и заботливая мать! Господи, спаси ее!»

Повторяя про себя слова молитвы, Дирк разжег огонь в печи, приготовил легкий завтрак. Никто в доме ничего не ел с прошлого вечера, а силы им еще понадобятся.

Он положил на поднос нарезанный хлеб, сыр, поставил кувшин пива с кружками и отнес его в переднюю комнату. Первый этаж дома состоял из двух жилых помещений: передней и задней комнат, разделенных узким коридором. Во многих голландских домах передняя комната служила одновременно торговой лавкой; здесь ремесленники выставляли на продажу свои товары. В задней комнате обычно устраивали спальню. Из коридора по деревянной лестнице можно было попасть в мастерскую Франса, расположенную между первым этажом и чердаком. Рядом с мастерской находилась гостевая комната. Маленькая кухня, спрятанная под лестницей, давно перестала вмещать разросшуюся семью. Франс начал поговаривать о новом доме, и вдруг такая беда…

— Может, что-нибудь съешь? — шепотом спросил Дирк.

Франс не ответил. Дирк чуть поколебался, а потом решился: взял хлеб, откусил большой кусок сыра, торопливо зажевал. Стыдно, но переживания этой ночи не вытеснили низкое чувство голода. Насытившись, он привалился спиной к стене и замер.

Прошло не меньше двух часов, как дверь задней комнаты наконец открылась. Франс вскочил с места, Дирк последовал его примеру.

Из спальни вышел хирург, и Дирк с ужасом увидел, что его руки по локоть в крови. Кровь была даже на засученных рукавах рубахи.

Франс шагнул вперед, попытался что-то спросить, но не смог издать ни звука. Хирург бросил на него короткий взгляд исподлобья и сказал, избегая лишних слов:

— Ребенок умер.

— А Анна? — вырвалось у Дирка. — Она жива?

Франс молчал, но его глаза обожгли врача надеждой и страхом. Хирург заколебался.

— Она… жива…

— Слава Создателю! — воскликнул Дирк, но врач тут же перечеркнул его неуместный восторг.

— Я хотел сказать — еще жива. Госпожа Хальс потеряла чрезвычайно много крови. Будем надеяться на милость Создателя, но…

Врач развел руками.

Прошло два долгих дня. Мертвого младенца похоронили, исполнив все церковные требования. Анна Мария все еще не пришла в сознание, и Дирк с ужасом понимал, что, скорей всего, уже и не придет.

Детей забрала к себе добрая соседка, подруга госпожи Хальс. Франс спал на полу спальни, рядом с кроватью жены, Дирк — в передней. Врача поместили в гостевых покоях, но он почти каждый час наведывался к постели больной. Франс встречал его умоляющим жалким взглядом, но видел лишь непроницаемую маску без тени надежды.

На исходе вторых суток Анна Мария пришла в себя. Открыла глаза, обвела комнату долгим взглядом, тихо прошелестела:

— Франс…

Дирк поспешно растолкал брата. Франс — страшный, небритый, с всклокоченными волосами — сел на край постели и положил руку на холодную ладонь жены. Госпожа Хальс с усилием улыбнулась, бледные губы ее дрогнули, словно она пыталась что-то сказать…

— Что? — спросил Франс и низко наклонился к ней. — Что, Анна?

Госпожа Хальс сделала еще одно мучительное усилие, но вдруг по ее лицу пробежала судорога и голова упала набок. Открытые глаза, смотревшие в одну точку, медленно погасли.

Врач осторожно опустил веки умершей. Минуту в комнате стояла тишина, а затем Франс упал лицом на подушку, где лежала жена, и громко разрыдался.

Дирк выскочил из комнаты. Горло сжимала слезная судорога, и он боялся, что не сумеет себя сдержать. В последнее время Анна немного прихварывала, но разве можно было подумать такое… Начало сбываться проклятие той женщины! Оно, наконец, догнало Франса!

Дирк вышел из дома и сел на скамеечку возле дверей. Следом за ним вышел врач. Он положил руку на плечо Дирка и тихо сказал:

— Я попрошу пастора заняться подготовкой похорон.

Дирк с трудом заставил себя кивнуть. У него больше ни на что не осталось сил.

Врач немного постоял рядом, поискал слова утешения, но не нашел, и медленно пошел прочь по опавшей листве. Восходящее солнце позолотило верхушки домов, птицы давно начали свою хлопотливую жизнь. А Дирк смотрел перед собой пустыми невидящими глазами и вспоминал прекрасный погожий день, когда впервые услышал страшную фразу. Мать сказала отцу:

— Она его прокляла.

Отец на мгновение замер, потом махнул рукой и перекрестился.

— Авось, не сбудется, — сказал он. — Девица-то сама не без греха.

Десятилетний Дирк не понял, что означает слово «проклятие», но понял, о какой девице идет речь. Отец с матерью говорили о ней целыми днями, стоило Франсу уйти в мастерскую господина ван Мандера.

— Рыбацкая дочь! — восклицала мать. — Подумать только, Франсу придется жениться на дочери рыбака!

— Почему это он должен на ней жениться? — возражал отец. — Мало ли было таких случаев — и ничего! Нужно было строже следить за девушкой, сама знаешь, дочери рыбаков любят гульнуть…

— Да, но она беременна!

— Кто сказал, что это ребенок Франса? — не соглашался отец. — Может, у нее был еще кто-то!

— Она говорит, никого…

— Мало ли что она говорит!

Когда Франс возвращался, разговоры на эту тему немедленно прекращались. Дома воцарялось гнетущее напряженное молчание, которое исчезало только следующим утром.

— Что мы должны ему сказать? — спрашивала мать.

— Только одно: что он обязан жениться.

— Но ты же этого не хочешь.

— Именно поэтому мы должны толковать ему днем и ночью, что он обязан жениться, — объяснил отец. — Ты прекрасно знаешь характер нашего сына. Если его заставлять, он обязательно поступит наоборот.

Дирк слушал, затаив дыхание. Родители не обращали на младшего сына почти никакого внимания, не таились от него. Наверное, считали, что он слишком мал. Как бы не так! Дирк прекрасно понял, что Франс «сделал девушке ребеночка». Мальчишки на улице давно объяснили ему, что это значит! Вот только, кто эта девушка? Родители называли ее «рыбацкой дочерью», а по имени — никогда.

Дирку очень хотелось посмотреть на эту девицу. Еще больше ему хотелось, чтобы Франс женился. Свадьба — это здорово! Готовится множество всяких лакомств, стол накрывают на сто человек, не меньше, устраивают танцы и разные игры, веселье длится несколько дней подряд! А потом у девушки рождается ребеночек, и все повторяется снова: праздник, угощение, игры, танцы… Почему родители не хотят, чтобы Франс женился? Это же так весело!

Однажды, когда брат вернулся домой, отец позвал его к себе, а мать взяла Дирка за руку и повела на улицу.

— Не мешай отцу, — сказала она. — Он должен поговорить с Франсом.

— У нас будет свадьба, да? — не выдержал Дирк.

Мать перекрестилась и пробормотала:

— Упаси Господь от этой напасти…

Дирк ничего не понял, но у матери было такое огорченное лицо, что он не стал ее расспрашивать.

Чем окончился разговор отца с братом, было ясно без объяснений. Шел день за днем, а никаких приготовлений к свадьбе Дирк не замечал. Прошел месяц, другой, и Дирк с огорчением убедился: свадьбы не будет. Постепенно он забыл и о свадьбе, и о девушке, которую называли «рыбацкой дочерью», и о ее ребеночке. Но однажды мать прибежала домой из церкви бледная, с трясущимися губами. Тогда Дирк и услышал слово «проклятие». Он знал, что это плохое слово, потому что отец всегда произносил его, когда попадал молотком по пальцу.

— Она его прокляла…

Фраза, произнесенная матерью четырнадцать лет назад, отдавалась в мозгу многократным эхом. Дирк потряс головой, отогнал наваждение.

До сегодняшнего дня он не верил, что проклятие сбудется. Жизнь Франса складывалась так гладко, так удачно. Сначала господин ван Мандер отправлял к любимому ученику выгодных заказчиков, а потом и вовсе передал ему всю свою клиентуру. Франс занял в гильдии живописцев почетную должность секретаря, ему поручали важную и ответственную работу. Совсем недавно полковник Беркенроде заказал Франсу групповой портрет стрелков гильдии Святого Георгия. Договорились и об оплате: пятьдесят гульденов за фигуру! Столько не платили даже господину ван Мандеру! Анна Мария, наконец, признала, что муж начал зарабатывать хорошие деньги, в доме поселились достаток и благополучие…

Тут мысли Дирка оборвались, он глубоко вздохнул и украдкой вытер глаза.

После смерти их родителей Анна заботилась не только о муже и детях, но и о Дирке. Бранила, если он являлся домой слишком поздно, чистила его одежду, наряжала перед воскресной церковной службой, расспрашивала о делах — в общем, вела себя скорей как мать, чем сестра. Бедная Анна! Неужели Господь заставил ее расплачиваться за грехи Франса?

— Сосед, это правда?

Дирк поднял голову. Господин Йенс, живший напротив, испуганно таращил круглые глаза. Дирк молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

— Вот несчастье, вот несчастье! — зачастил господин Йенс. — Сначала младенец, за ним мать… Да что тут говорить, словами горю не поможешь. Что я могу для вас сделать?

Дирк с трудом попытался сосредоточиться. От Франса сейчас никакого толку, наверняка он все еще сидит у постели Анны и плачет. Между тем время идет, нужно начинать скорбные хлопоты.

— Добрейший сосед, вы меня очень обяжете, если дадите знать старшине гильдии живописцев о нашем несчастье, — сказал Дирк.

Сосед кивнул.

— Конечно, конечно! Сейчас же бегу! Наверное, по дороге нужно зайти к писцу, заказать поминальные приглашения?

— Да, спасибо, — поблагодарил Дирк.

Господин Йенс поспешил прочь, качая головой и приговаривая: «Ах, беда, вот, беда!» Дирк заставил себя подняться со скамейки и вернулся в дом.

В комнате тихо плакала Франсина. Верная честная Франсина, прослужившая Хальсам много лет. Дирк осторожно положил руку на плечо служанки и шепнул:

— Не надо. Мы должны держаться. Франс не справится сам.

Франсина вытерла красные глаза и шмыгнула носом.

— Пойду позову соседских служанок, — сказала она, не глядя на Дирка. — Надо обмыть мою бедную госпожу.

Дирк кивнул, и Франсина удалилась. Через полчаса явился старшина гильдии живописцев. По традиции похороны и поминки всегда устраивались за счет гильдий. Дирк обговорил с господином старшиной все, что нужно было сделать, и отправился в мастерскую составлять список приглашенных на похороны.

Вечером Дирк, держа перед собой лист, исписанный красивым каллиграфическим почерком, прочитал вслух:

— «Одиннадцатого числа сего месяца, в пять часов утра, вечной и неизменной мудрости нашего всемогущего Создателя было угодно принять в свое Царство, полное благословенной радости, душу моей покойной супруги Анны Марии, которая оставила этот свет, пробыв в постели два дня».

Буквы расплывались перед глазами, и Дирку приходилось то и дело моргать, чтобы дочитать текст:

— «Сим приглашаем вас, уважаемый господин, разделить наше горе, как делили вы с нами радость, и прибыть на похороны, которые состоятся в доме живописца Франса Хальса двенадцатого числа сего месяца в три часа пополудни».

Дирк дочитал текст до конца и кивнул. Хорошо. Составлено по всем правилам, написано красиво, но без излишних украшений и завитушек. Сейчас посыльные разнесут приглашения, и можно будет отдохнуть. Прости, Анна Мария, но если твои непутевые мужчины немного не поспят, то не смогут завтра выстоять поминальную службу.

Дирк отдал последние распоряжения и ушел в мастерскую. Он упал на старый матрас, служивший кроватью, и провалился в тяжелый сон.

Похороны прошли достойно. Сначала пастор Елизарий прочитал молитву, затем произнес трогательную речь о достоинствах и кротости покойной, заставив многих женщин прослезиться.

— Анна Мария Хальс последовала за беспомощным ребенком, как добрая мать, оставив нам благоговейную память о своих добродетелях, — закончил пастор, и женщины зарыдали, уже не скрывая слез.

Дирк взглянул на Франса, стоявшего рядом, и увидел, как по небритой щеке брата пролегла влажная дорожка. Кто-то из приглашенных незаметно подтолкнул соседа в бок: глядите-ка, господин Хальс прослезился! Негоже мужчине так откровенно выказывать свое горе, да что-то и незаметно было раньше большой любви к жене! Прав господин пастор, покойница была сущим ангелом, раз терпела такого мужа. Ни разу не пожаловалась на него соседкам, наоборот, выгораживала своего Франса, как умела. И в церковь-то он не пошел, так как болен, и на прогулку отправился в компании друзей только потому, что не умеет им отказать, и пьет-то он не больше любого голландского мужчины… Да что там говорить, тесны харлемские улочки! Разве можно здесь что-то утаить от зорких соседских глаз?

Похороны завершились поминками, по традиции устроенными в доме гильдии живописцев. Каждая ремесленная гильдия имеет дом с обстановкой, столовыми приборами, посудой, и вот сейчас тот самый скорбный случай, когда все это понадобилось. Стол накрыли хорошо, сама Анна Мария осталась бы довольна. Гости встречали одобрительными взглядами каждое новое блюдо и с аппетитом налегали на еду. Народу собралось так много, что пришлось принести в столовую еще один небольшой стол. Немудрено! На поминки собралась гильдия живописцев в полном составе, пришли соседи Хальсов вместе с женами и друзья из камеры риториков «Виноградная лоза». Дирк сидел напротив Франса, временами бросая на бледное бескровное лицо брата тревожные взгляды. Множество дел не позволили им перекинуться почти ни единым словом. Спал ли Франс этой ночью, ел ли он хоть что-то за три этих ужасных дня?

Сам Дирк держался из последних сил. Хорошо, что дети пока окружены заботой. А что будет потом, когда придется забрать их домой? Какая из Франса нянька? Конечно, Франсина не оставит детей без присмотра, но все же она им не мать… Дирк глубоко задумался, поник головой. А когда очнулся, то увидел, что место Франса пусто. Гости тоже заметили отсутствие хозяина и начали недоуменно переглядываться.

— Где же господин Хальс? — спросил Дирка сосед, сидевший рядом.

— Он сейчас вернется, — коротко ответил Дирк.

Но время шло, а Франс не возвращался. Захмелевший сосед с неприятной фамильярностью заметил:

— Видно, господин Хальс свое отгоревал. Короткий траур, ничего не скажешь.

Дирк с трудом сдержался. Он резко бросил соседу:

— Что вы знаете о моем брате, чтобы его судить? — и встал из-за стола.

Сосед на это лишь едва заметно усмехнулся. Встревоженный Дирк поспешил к выходу.

Мягкие осенние сумерки опустились на город. Дирк негромко позвал: «Франс! Франс!» Не получил ответа и пошел к дому брата. Может, Франс захотел побыть наедине со своим горем? Может, ему нездоровится?.. Вскоре окончательно стемнело.

Подойдя к дому Франса, Дирк поднял голову и увидел свет в одном-единственном окне на втором этаже. Этого он и боялся.

Он толкнул незапертую дверь в темную прихожую, поднялся по скрипучим ступеням. В мастерской ярко сияли свечи, Франс сидел на стуле в центре комнаты и, подперев кулаками подбородок, тяжело смотрел перед собой.

Дирк подошел к брату, дотронулся до его плеча. Франс вздрогнул от неожиданности и поднял голову:

— А, это ты…

— Почему ты ушел с поминок?

— Понимаешь, мне не нравится эта композиция, — невпопад ответил Франс.

Дирк проследил за его взглядом и увидел шесть листов картона, расставленных вдоль стены. Он задумчиво переводил взгляд с одного эскиза на другой.

— Да, я все сделал по правилам, но мне это не нравится. Кто сказал, что фигуры стрелков должны изображаться слева направо, от низшего чина к высшему? Кто это придумал, Рафаэль? Да пусть это придумал сам Создатель, что с того? Почему я должен следовать его правилам, если мои глаза говорят, что это плохо? Левая сторона получается перегруженной, а правая провисает в воздухе. Нет, это очень плохо, просто отвратительно. Нужно все сделать по-другому…

Франс умолк. Дирку показалось, что брат забыл о его присутствии и разговаривает сам с собой. Он хорошо знал этот взгляд: Франс смотрит на человека и одновременно сквозь него.

Внезапно Дирка охватил гнев. Прав был их сосед! Коротким оказался траур в доме Франса Хальса, ничего не скажешь! Недавно Франс плакал, стоя у гроба жены, а через несколько часов позабыл о ее существовании! Неужели слезы были простым притворством? Неужели прав господин пастор, твердивший, что чрезмерное увлечение искусством — грех? Эти проклятые холсты заворожили Франса. Он готов за них душу продать! Дирк грубо тряхнул брата за плечо:

— Очнись, Франс! Сегодня похоронили твою жену!

— Да-да, — рассеянно отозвался Франс, не отрывая взгляда от эскизов, и снял с плеча руку Дирка. — Я помню. Сейчас, одну минуту… Мне кажется, я что-то нащупал…

Дирк сел на пол и тихо заплакал от усталости и бессилия. А когда вытер мокрые глаза и взглянул на Франса, то гнев уже покинул его сердце. Дирк понял: Франс не умеет притворяться. Он такой, какой есть. Его слезы — настоящие слезы, а радость — настоящая радость. Все дело в том, что Франс не способен на долгие чувства. Создатель вложил в его сердце лишь одну любовь — к работе. Вот и все. Почему Господь создал его таким, не нам судить.

Дирк тяжело вздохнул и побрел к двери. Перед тем как выйти, он оглянулся. Пламя свечей трепетало, отбрасывая на стены и потолок причудливые фантастические тени. Франс сидел сгорбившись и словно завороженный смотрел на эскизы, позабыв про все на свете. Дирк покачал головой, вздохнул и бесшумно прикрыл за собой дверь.

Глава 10

Москва, сентябрь 2007 года

Лена положила трубку и плотнее закуталась в плед. Зачем она позвонила писателю Азарову? Бог знает. Наверное, потому, что очень долго оставалась одна со своими воспоминаниями. Ей захотелось услышать живой человеческий голос, вот она и не удержалась. Лена поправила подушку, взяла градусник и сунула его под мышку.

До сегодняшнего дня она даже не подозревала о том, насколько одинока. Четкое планирование дел не позволяло тратить время впустую, и Лена всегда была по горло завалена делами. Подруг у нее не было даже в школе, что уж говорить об академии, где собрался самый разношерстный контингент. Москвички держались особняком от провинциалок, дети состоятельных и влиятельных родителей не торопились сходиться с простыми смертными. За два года, проведенные в академии, Лена четко усвоила главное столичное правило: знай сверчок свой шесток. Поэтому она не стала присоединяться ни к одной из образовавшихся групп, а заняла свою отдельную нишу.

Мама учила ее не доверять женщинам. «Никогда не знаешь, в какой момент ждать удара в спину, — говорила она. — Подруга — это бомба замедленного действия, взорвется в самый неподходящий момент. Держись подальше от подружек». Лена так и поступала. Она никогда не ссорилась с девчонками в классе, просто незаметно отстранялась от них. Точно такой же тактики она придерживалась в академии. Лена была в отличных отношениях со всеми сокурсниками и ни с кем в отдельности. Кроме Валерика.

Она закрыла глаза и снова вернулась к воспоминаниям полугодовой давности. Где же она совершила промах? На чем споткнулась? Нужно обязательно это выяснить, чтобы не повторить ошибку в будущем!

Итак, первый визит к будущим родственникам прошел на «отлично». Конечно, Лене пришлось здорово поработать, но, как говорится, «без труда не выловишь и рыбку из пруда». Тем более хорошего мужа.

Обрабатывая Андрея Петровича и его супругу, Лена не забывала о Валерике. Она нащупала верную тактику, решив держаться спокойно, приветливо, и больше говорить, чем слушать. Валерик был мальчик неглупый, начитанный и очень-очень одинокий. Трудно жить по принципу «положение обязывает», да еще с такими родителями. Господа Рудины общались только с людьми своего круга, и в пределах этого ограниченного пространства Валерик не нашел ни одного близкого человека.

Лена постаралась добиться его доверия. Слушала с интересом, спорила умненько, но без фанатизма. В общем, стала идеальным другом одинокого богатенького мальчика.

Конечно, его взгляды были смешными и далекими от реальности, но Лена никогда не забывала, что она тоже принадлежит к этому кругу. К кругу людей, которые могут позволить себе быть мягкими и немного сентиментальными. Поэтому она тщательно скрывала усмешку, слушая рассуждения Валерика о жизни. Иногда с жаром поддерживала собеседника, иногда позволяла себя не соглашаться, но никогда не давала Валерику почувствовать себя глупее нее.

Все складывалось так гладко, что иногда Лене становилось немного страшно. Неужели она выиграла? Неужели госпожа Рудина оказалась таким слабым игроком? Неужели она сдалась без боя?

Внешне все выглядело благополучно: Лена получила доступ в дом Рудиных, Валерик влюблялся в нее все сильнее, Андрей Петрович не имел ничего против. Как-то раз Лена нашла рядом со своим столовым прибором ключи от новенькой «десятки».

— Что это? — спросила она.

Андрей Петрович объяснил, что это ключи от ее машины. Человек, живущий в Москве, должен уметь водить, иначе он не успеет сделать десятой доли своих дел. Права у Лены есть, а практика — дело наживное.

— Для начала освой машину попроще, а потом посмотрим, — завершил будущий свекор.

— Спасибо, — сдержанно отозвалась Лена, хотя в душе у нее бушевал пожар.

Подарок! Такой подарок можно сделать только будущей родственнице! Выходит, Андрей Петрович уже видит в Лене свою невестку!

Лена взглянула на Жанну Юрьевну, сидевшую напротив, и радость мгновенно погасла. На губах будущей свекрови змеилась легкая, почти незаметная усмешка. Лена поняла, что решающее сражение еще впереди.

Впрочем, госпожа Рудина вела себя очень мило. Иногда приглашала Лену в поход по магазинам или на чашечку кофе в отсутствие мужчин. Лена радостно принимала приглашения, хотя гораздо охотней прыгнула бы с моста в реку. Встречи с Жанной Юрьевной заканчивались одним и тем же вопросом:

— Лена, когда ваши родители будут в Москве?

— К сожалению, это не зависит от их желания, — отвечала Лена.

Жанна Юрьевна кивала, и на ее губах снова возникала тень нехорошей змеиной улыбки. Скверно. Очень скверно.

Лена прекрасно понимала: знакомства с родителями не миновать. Если Валерик настроен серьезно, а это так, все должно быть сделано по правилам. Молодого человека нужно представить родителям будущей жены. Как же ей выкрутиться?

Лена думала об этом днем и ночью. Казалось, еще немного — и на ее голове можно будет вскипятить чайник. Свадьба до знакомства с родителями исключена. Значит, нужно както изворачиваться. Как? Нанять родителей за деньги? Где их взять? В каком-нибудь театре? Чушь, Андрей Петрович не настолько наивен, его жена — тем более.

Можно предъявить будущим родственникам свою мать, но что делать с отцом? Попросить отчима сыграть роль атташе по культуре? Вот смеху-то будет! Законопослушный немецкий архитектор немедленно обратится в полицию с заявлением на падчерицу-аферистку. Может, сделать так, чтобы отец внезапно скончался от сердечного приступа, а мать снова вышла замуж? Вариант выглядел заманчиво, но Лена сомневалась, что мама согласится ей подыграть.

«Что же делать, что же делать?» — стучало у нее в голове. Вокруг сжималась невидимая петля.

— Лена, я хочу познакомиться с твоими родителями, — сказал однажды Валерик прямым текстом.

Сначала Лена подумала, что эта фраза вложена в его уста Жанной Юрьевной. Она засмеялась:

— Зачем тебе это нужно?

— А сама ты не догадываешься?

Лена взглянула ему в глаза и невольно ужаснулась. До нее только сейчас дошло, что она натворила: распалила Валерика до такой степени, что он больше не может ждать. И немудрено. Лена держала дистанцию, как хороший фаворит на скачках, — редкий поцелуй в щечку и больше никаких вольностей! Черт, может, пойти парню навстречу и слегка ослабить оборону? «Не будь идиоткой! — сказал суровый внутренний голос. — Сделаешь глупость, и Валерик на тебе не женится! Стоило тратить вхолостую два года своей жизни?»

В общем, срочно требовались родители, состоящие из плоти и крови, а не из молекул воздуха. Лена решила так: летом она съездит к матери и посоветуется с ней. Мама подскажет, как поступить. Сдав экзамены, она распрощалась с Валериком до осени.

— Это последнее лето, которое мы проводим врозь, — сказал он.

У Лены сладко стукнуло и замерло сердце, но она не позволила себе расслабиться. Она улыбнулась и с легким кокетством ответила:

— Поживем — увидим.

Перед отъездом Лена сообщила господам Рудиным, что уезжает к родителям. Андрей Петрович был само радушие, Жанна Юрьевна, как обычно, выступила в роли ожившего айсберга.

— Надеюсь, в этом году мы с ними познакомимся.

— Я тоже на это надеюсь, — бодро пообещала Лена и поспешно ретировалась.

Уф, прямо гора с плеч!

От нее не укрылась одна небольшая, но многозначительная деталь: Жанна Юрьевна не торопилась представлять Лену своим знакомым. Если она приходила в гости к Рудиным, то больше никого за столом не было. Так сказать, тесный семейный круг. Серпентарий родных и близких.

Как-то раз Лена услышала вопрос соседки Рудиных по даче.

— Лена — девушка Валерия?

— Нет-нет! — поспешно отозвалась Жанна Юрьевна. — Это его однокурсница! Мы не препятствуем Валерику общаться с девушками. Пускай учится.

Лена с трудом удержала на губах веселую улыбку. Вот, значит, как. Выходит, Жанна Юрьевна терпит Лену в качестве спортивного тренажера. Валерик на ней научится всему, чему должен научиться, а потом ему найдут достойную партию. Блеск!

Ночь после этого разговора Лена провела без сна. Ворочалась на кровати и размышляла, какую гадость устроить будущей свекрови. Может, расспросить ее за обедом о ценах на пластические операции? Глупости, ничего подобного Лена, конечно, не сделает. Ну хоть помечтает о приятном.

Визит в Германию принес Лене сплошную головную боль. Во-первых, отчим был явно недоволен тем, что падчерица зачастила в гости. Это же надо, приезжает второй раз за три года и не додумалась снять номер в гостинице! На его недовольство Лене было начихать, гораздо сильнее ее расстроил разговор с мамой. Все произошло так, как она предполагала. Мама отказалась играть роль президента благотворительного фонда с широкой стипендиальной программой. Отказалась притворяться супругой атташе по культуре и его вдовой. Отказалась от всех предложенных вариантов.

— Послушай меня, ты должна рассказать своему парню всю правду, — сказала мама с присущим ей безжалостным здравомыслием.

— Тогда он меня бросит, — возразила Лена.

— Рано или поздно он узнает, что ты его обманула. Какой смысл затевать эту грандиозную аферу?

Лена промолчала. Официальное замужество — вот в чем смысл этой грандиозной аферы. Она рассуждала примерно так же, как Ирина Муравьева в известном фильме: «Сначала нужно выйти замуж. Потом можно поссориться с папочкой-атташе и временно переехать к мужу. Затем она родит Валерику ребенка. А когда все выяснится, поворачивать назад будет поздно! Валерик любит жену, обожает ребенка и жизни без них не представляет… В общем, простит как-нибудь. А если не простит и потребует развода? Ладно, она даст ему развод в обмен на приличные алименты. И останется в Москве, в собственной квартире, молодой, красивой, образованной, хорошо обеспеченной женщиной. Найти второго мужа с такими стартовыми условиями — раз плюнуть!»

Чтобы достичь заветной цели, требовалось всего ничего: предъявить господам Рудиным приличных предков. Ну почему мама так уперлась?

— Потому, что не хочу оказаться в глупом положении, — сухо ответила мать на прямо поставленный вопрос.

— Даже ради меня?

Мама усмехнулась.

— Разве я мало для тебя сделала? Поверь, Лена, это хороший совет. С людьми такого ранга, как Рудины, нельзя играть в подобные игры. Признайся своему парню во всем и молись, чтобы у него хватило мужества остаться с тобой. Тогда его родители ничего не смогут поделать.

Вернувшись в Москву, Лена начала обдумывать разговор с Валериком. Заходила то с одной, то с другой стороны, продумывала каждую фразу, каждый жест, каждую слезинку. Простит или не простит — вот в чем вопрос?

Незаметно пролетел август, настал сентябрь. Лена шла в академию на дрожащих ногах. Оказалось, что волновалась она не напрасно: Валерик на занятия не явился.

Лена позвонила ему сразу после лекций. Мобильник Валерика был отключен. Она позвонила еще раз через неделю и наткнулась на ту же фразу, произнесенную металлическим женским голосом: «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Лена отшвырнула трубку и чертыхнулась сквозь зубы. Валерик ей не перезвонил, мобильник не включил, а когда Лена осмелилась набрать домашний номер, Жанна Юрьевна отбрила ее коротко и ясно.

«Я проиграла», — подумала Лена. И тут же раздался звонок в дверь.

Лена неохотно поднялась и побрела в прихожую. Заглянув в глазок, она очень удивилась, но дверь открыла. На площадке стояла бабушка-попрошайка, которую Лена часто видела возле супермаркета.

— Доченька, помоги, чем можешь, — заныла бабка, протягивая руку. — Я такая голодная!..

— Извините, у меня нет мелочи, — ответила Лена и закрыла дверь.

Может, мелочь и была, но она сейчас не в том положении, чтобы заниматься благотворительностью. Как бы самой на улице не оказаться!

Звонок повторился. Лена рассердилась и решительно распахнула дверь со словами:

— Я же вам русским языком…

Договорить не удалось. Перед ней стояла Жанна Юрьевна и улыбалась знакомой змеиной улыбкой.

— Это вы? — пролепетала Лена.

— Я, — согласилась госпожа Рудина. И спросила с едва заметной иронией: — Можно войти?

Лена посторонилась и пропустила гостью в квартиру. Что еще она могла поделать?

Глава 11

Москва, сентябрь 2007 года

Марик позвонил Антону через полчаса после ухода Лины.

— Моя благоверная убралась? — осведомился он.

— У меня ее нет.

— Ну и слава богу. Вот пластырь на заднице! Никаких сил нет!

Антон прижал трубку плечом к уху и попробовал печатать в этом неудобном положении. Ничего не вышло. Он вздохнул и отодвинул клавиатуру.

— Слушай, а чего она от тебя добивается?

— Хочет, чтобы я отдал ей пару картин.

— Может, отдашь? — осторожно предложил Антон. — У тебя же еще много останется! Зато избавишься от нее раз и навсегда.

— Ну да! — окрысился Марик. — С какой стати я должен отдавать картины моего отца? Обойдется! И потом, Лине опасно протягивать палец. Откусит руку до локтя!

Антон засмеялся. Точная характеристика. В чем в чем, а в неприспособленности Лину заподозрить трудно.

— Какого хрена я на ней женился? — горестно вопрошал Марик. — Вот ведь чертова зараза! Заморочила голову до полной одури!

— Зато есть что вспомнить, — Антон положил трубку.

Марику есть что вспомнить, это правда. Они с Антоном считались самыми крутыми кобелями на журналистском факультете.

Соперничества между друзьями не возникало. Каждый понимал: это всего лишь игра. Девицы выступали в качестве охотничьих трофеев — добыл, отрезал голову и повесил на стенку. А что с ними еще делать, солить, что ли?

Единственный повод для разногласия заключался в вопросе стратегии и тактики. Марик выступал сторонником блицкрига. Быстрый натиск в виде конфет, цветов и шампанского, страстное признание, напор и штурм. Если девице удавалось выстоять, Марик терял к ней интерес и переключался на другой объект. Объективности ради следует заметить, что стойких девиц было немного. Каждая барышня почему-то считала себя умнее предыдущей и мнила, что именно ей удастся оседлать жеребца и поставить его в стойло. Что ж, бабочки летят на огонь, а девушки — на свет опасных игр.

Антон выработал свой метод завоевательных походов. «С женщинами, как с сейфами, — считал он. — Нужно время и подходящий инструмент. Бывают крепкие орешки, бывают хрупкие, но нет таких, которые нельзя разгрызть». Чем больше времени требовалось на завоевание, тем интересней была победа.

До поры до времени все шло прекрасно. Старший брат Марка привозил из-за границы не только книги и видеокассеты, но и замечательные резиновые сувенирчики. Антон с Марком быстро оценили удобство предохраняющего средства и научились им пользоваться. Смешно, но советские презервативы в те далекие времена выглядели очень непрезентабельно. В аптеках их продавали под ханжеским названием «Изделие № 2».

Внешне шансы у приятелей были равными — оба молодые, красивые московские мальчики. Конечно, у Марика имелось преимущество: статус. Генеральский сын, пускай даже незаконный, — это серьезный козырь. К статусу прилагались другие достоинства: обаятельная внешность, хорошо подвешенный язык, легкий веселый характер и чувство юмора. Где бы ни появлялся Марк Халецкий, вокруг него тут же собиралась стайка девиц, хохотавшая над свеженьким анекдотом. Контингент Халецкого составляли девушки с несколько легкомысленным отношением к жизни. Антон охотился исключительно на интеллектуалок.

Вопреки расхожему клише «либо ум, либо внешность», в университете было полно девиц, успешно совмещавших оба достоинства. Антон выбирал самых красивых, самых стойких барышень. Рано или поздно головы интеллектуалок вешались на стену рядом с головами их легкомысленных подружек, и Антон с Марком начинали подсчет трофеев.

Они никогда не задумывались, как относятся девицы к отведенной им роли. Считалось, что игра остается игрой не только для охотников, но и для дичи. Расставание было такой же частью игры, как все остальное. Марику расставание удавалось гораздо лучше, чем Антону. Его возлюбленные барышни редко становились в третью позицию и объявляли Халецкому войну. Антону везло меньше. Умные девушки предъявляли завышенные требования, и расстаться с ними было не так-то просто.

— Бросай своих интеллектуалок! — советовал ему Марик. — На фиг тебе эта головная боль?

Антон соглашался, но вкусам не изменял. Зачем же отказываться от удовольствия? Нужно разработать новую стратегию расставания, вот и решение проблемы!

Стратегия выработалась быстро. Антон знакомил своих бывших пассий с интересными и симпатичными парнями. Иногда метод срабатывал, иногда нет, и Антону приходилось придумывать другой отвлекающий маневр.

— Неужели ты совсем не ревнуешь? — как-то спросила его одна девушка.

Антон удивился. Он никогда не задавался этим вопросом. Странно, но ревность никогда не посещала его душу.

Хотя если вспомнить… Когда Антону было одиннадцать лет, мама приехала домой не одна. Вместе с ней в доме появился высокий полный мужчина, которого звали дядя Леня. Мама объяснила Антону, что познакомилась с хорошим человеком, который хочет на ней жениться.

— Тебе нравится дядя Леня, правда? — спросила мама с надеждой.

Антон промолчал.

Ему не понравился дядя Леня. От гостя пахло табаком и несвежими носками, и этот запах сразу заполонил всю их маленькую опрятную квартирку. Еще Антону не понравилась улыбка нового члена семьи: в ней ощущались брезгливость и внутренний холод. Мама смотрела на сына с тревожным ожиданием. Антон не смог ее огорчить и молча кивнул. Солгал маме первый раз за всю свою короткую жизнь. Виноват в этом был дядя Леня, и за это Антон невзлюбил его еще больше.

То лето осталось в памяти Антона сплошной печалью. Солнечных дней почти не было, дождь лил с неослабевающим усердием, речка взбаламутилась и вышла из берегов. Антон с Мариком сидели дома и читали книги. В то несчастливое лето они постоянно болели: сначала Марик открыл сезон сильной ангиной, потом эстафету подхватил Антон. У него была высокая температура, горло обложило, а при каждом глотке в голове от боли вспыхивала яркая лампочка. Мама сидела возле его кровати и читала вслух, дядя Леня в соседней комнате смотрел телевизор. Антон помнил, что шла какая-то футбольная игра. Время от времени дядя Леня вскрикивал и азартно хлопал в ладоши. Тогда мама понижала голос или совсем умолкала. А когда наставала тишина, продолжала чтение. Антону не нравилось то, что происходит в их доме. Он понимал, что хозяева — они с мамой — загнаны в угол чужаком. Почему мама терпит такую несправедливость? Этого Антон понять не мог.

Наконец игра окончилась. Счет, с которым разгромили любимую команду дяди Лени, привел его в раздраженное состояние. Из комнаты раздался звон разбитой чашки и приглушенные ругательства.

Мама захлопнула книжку, отложила ее в сторону и тихо сказала:

— Я сейчас вернусь.

Антон прислушался, пытаясь уловить, что происходит за стеной. Сначала взрослые говорили тихо. Потом дядя Леня начал повышать голос:

— Плевать я хотел на его горло! Подумаешь, смертельная хворь!

— Тише!

— Не шикай на меня! Я у себя дома!

Антон не выдержал. Соскочил с кровати, ворвался в соседнюю комнату с криком:

— Это наш дом, а не ваш!

Дядя Леня обернулся. Мама шагнула между ним и сыном.

— Убери его отсюда, — приказал дядя Леня.

— Сами убирайтесь! — снова закричал Антон.

Мама попыталась взять его за руку, но Антон вырвался. Его колотило от жара, гнева и обиды. Почему мама терпит этого хама? Неужели все повторится с самого начала: отвисшая нижняя губа, мрачный взгляд исподлобья и постоянное чувство страха, которое Антон успел забыть? Неужели мама хочет такой жизни?

— Заткни ему пасть, — приказал дядя Леня, но мама молчала, переводя взгляд с одного на другого. Раздумье длилось несколько мучительных секунд. А потом она повернулась к дяде Лене и твердо сказала:

— Собирай свои вещи и уходи.

Дядя Леня от удивления раскрыл рот. Антона сильно знобило, но он стоял босиком на полу и ждал. Чего? Этого он объяснить не мог. Просто знал, что не должен оставлять маму наедине с этим человеком. Дядя Леня прищурился и вполголоса поинтересовался:

— Ты хорошо подумала?

Мама не ответила. Дядя Леня ухмыльнулся, открыл гардероб и начал швырять на пол одежду: мамину, Антона… Затем он небрежно сунул свои вещи в чемодан и, не глядя на маму, потребовал:

— Снимай серьги.

Мама вынула из ушей сережки, которые Антон раньше не видел, и положила их на стол. Дядя Леня сгреб серьги огромной волосатой лапой. Достал из верхнего ящика комода шкатулку с деньгами, не торопясь, сосчитал купюры и уложил во внутренний карман пиджака. Все, до единой бумажки.

Подхватил чемодан, бросил на маму равнодушный взгляд и уронил:

— Ну и оставайся одна, дура…

Громко хлопнула входная дверь, и мама вздрогнула. Антону показалось, что за прошедшие полчаса она похудела и осунулась. Он подошел к маме и крепко обнял ее. Минуту они постояли молча, а потом мама подхватила Антона на руки, хотя он был довольно тяжелым, и отнесла в постель. Укрыла одеялом, взяла книжку и продолжила чтение. Антон смотрел на нее и ничего не слышал. Книжка была только ширмой, за которой они с мамой прятали свои невеселые мысли. О чем думала мама, Антон тогда не знал, но он понял главное: маму заставили выбирать между ним и взрослым мужчиной. Мама выбрала Антона. Она его не предала.

Это Антон запомнил на всю оставшуюся жизнь.

Харлем, сентябрь 1617 года

Испанский художник

Франс подозвал Дирка и показал ему неоконченную картину. Объяснил, что нужно сделать, отступил в сторону и полюбовался холстом. Хорошо. На самом деле хорошо, без всяких оговорок. Господин ван Мандер, иногда навещавший любимого ученика, тоже признал правоту Франса. Старый способ многофигурных композиций свое отжил. Франс нашел другое, гораздо более удачное решение.

Дирк принялся старательно доделывать незаконченную работу. Он окончательно отказался от мысли стать художником, остался вечным подмастерьем у брата. Может, для кого-то это выглядело унизительным, а Дирк ничего не имел против. Он поселился в доме Франса и взвалил на себя весь груз бытовых проблем: планировал расходы, следил за порядком, возился с детьми, командовал Франсиной. Франс не интересовался домашними делами при жизни жены, не интересовался ими и после ее смерти. Кто-то должен был ему помочь. А кто захочет это сделать, кроме брата, — единственного близкого человека? Дирк никогда не считал, что отказывается от собственной жизни ради Франса. Он любил брата и восхищался его талантом.

Дирк старательно прорисовывал темный фон в правом углу картины, когда Франсина открыла дверь мастерской и доложила:

— Там вас спрашивают, господин Франс.

— Кто?

Служанка пожала плечами:

— Неизвестный господин. Не велел называть имя, сказал, что это сюрприз.

Франс переглянулся с братом.

— Сюрприз? Ну давай тащи его сюда.

Франсина заспешила вниз по лестнице, стуча башмаками. Франс вытер руки тряпкой, Дирк отложил кисть. Что за таинственный господин явился к ним в гости? Может, выгодный заказчик? В последнее время самые богатые и уважаемые люди города выстраиваются в очередь, чтобы Франс написал их портреты! Не иначе праведница Анна Мария там, на небесах, печется о муже и детях!

Дверь мастерской распахнулась, и на пороге возник симпатичный парень в бархатном костюме, расшитом золотой нитью. Дирк не сдержал гримасы недовольства. Богатый камзол странно смотрится в будний день, и вообще, гость не похож на жителя Харлема. Голландец ни за что не украсит рубашку дорогим испанским кружевом. Костюм гостя явно сшит по чужой моде. Неужели это испанец? Да как он осмелился приехать в страну, которая воюет за независимость от испанского ига?!

Все эти мысли мгновенно пронеслись в голове Дирка. Он нахмурился и открыл рот, чтобы спросить посетителя, что тому угодно. Но тут молодой человек улыбнулся Франсу и шагнул вперед:

— Вы не узнаете меня?

Дирк взглянул на брата и увидел в его глазах радость и недоверие.

— Не может быть! — тихо произнес Франс. — Неужели, правда? Господин Стен, вы ли это?

Молодой человек засмеялся. Франс отбросил в сторону тряпку, которую мял в руках, и пошел навстречу гостю с распростертыми объятиями. Но не успел он обнять гостя, как тут же отстранился и смущенно пробормотал:

— Простите, господин Стен, я чуть не запачкал ваш прекрасный костюм…

Молодой человек не дал ему договорить и крепко обнял Франса, не обращая внимания на пятна краски, которыми был заляпан рабочий наряд хозяина дома. Франс придержал гостя за плечи, с восхищением покачал головой и повернулся к брату:

— Знакомься, Дирк. Это господин Ян Стен, о котором я тебе часто рассказывал. А это мой младший брат, Дирк Хальс.

Гость укоризненно перебил Франса:

— Помнится, раньше вы называли меня просто Ян.

Франс засмеялся:

— Тогда вы не выглядели таким блестящим кавалером, господин Стен.

Ян Стен ответил с подкупающей простотой:

— Поверьте, Франс, и в лохмотьях, и в дорогом наряде я навсегда останусь самым преданным вашим другом и почитателем.

Дирк слегка оттаял. Несмотря на то что гость вырядился по испанской моде, он хороший человек, сразу видно.

— Прошу вас, называйте меня Дирком, — сказал он, крепко пожимая протянутую ему руку. — А я, если позволите, буду называть вас Яном.

— Согласен! — воскликнул Ян Стен. — От всей души согласен! — Он с улыбкой повернулся к Франсу: — Могу ли я засвидетельствовать свое уважение вашей чудесной супруге? Если бы не ее мудрое вмешательство тем злополучным утром, я, пожалуй, не успел бы вовремя сесть в дилижанс… — Ян прыснул, вспомнив ведро ледяной воды, которое госпожа Хальс опрокинула на них с Франсом. Но лица хозяина дома и его брата внезапно омрачились, и Ян встревожился: — Я надеюсь, госпожа Хальс здорова?

— Госпожа Хальс умерла два года назад, — ответил Франс.

От неожиданности Ян развел руками:

— Не знаю, что и сказать… Простите меня. Но почему вы не сообщили об этом печальном событии?

— Я отправил письмо в Рим, но оно вернулось обратно с уведомлением, что вы покинули город, — объяснил Франс. — А вашего нового адреса у меня не было.

Ян кивнул.

— Это правда. Я не мог писать из Испании, потому что письма вряд ли дошли бы до вас…

— Вы жили в Испании? — перебил с интересом Дирк.

— Три года, — коротко ответил Ян. И пояснил, словно это что-то меняло: — Я жил в Севилье, в доме моего учителя, художника Франсиско Пачеко.

Воцарилась неловкая пауза. Дирк силился понять, как мог добропорядочный голландец отправиться во враждебную страну, пускай даже с такой невинной целью?! Как бы Франс не рассердился и не выгнал гостя из дома! Но вместо этого брат кашлянул в кулак и нерешительно спросил:

— И… чему же учит этот живописец?

Дирк удивился. Неужели это произнес Франс? Когда семья Хальсов покидала Антверпен, спасаясь бегством в свободные северные провинции, брат был подростком. Он видел зверства, творившиеся вокруг по приказу испанского короля, и ненавидел даже название этой страны! И вдруг — нате вам! Является какой-то юнец, как ни в чем не бывало объявляет, что прожил в проклятой Испании три года, а Франс спрашивает, чему его научил испанский живописец!

Однако гостя этот вопрос совершенно не удивил. Ян Стен снял шляпу, небрежно бросил ее на стул и начал свой рассказ. Вскоре Дирк увлекся и на время позабыл, что речь идет о врагах, с таким восторгом говорил Ян о доме своего учителя.

Дом дона Пачеко называли в Севилье академией всех искусств. Там собирались самые талантливые люди Испании: писатели, художники, актеры, философы, ученые… Бывал в доме и дон Мигель Сервантес, автор нашумевшей книги о похождениях Дон Кихота — в жизни мелкого, неудачливого служащего.

Дон Пачеко в обучении применял самые простые методы: ставил натюрморт или натурщика и заставлял учеников их писать. Впрочем, обучать на реальной натуре весьма непросто. Самый острый и непокорный художник современности, итальянец Караваджо, насаждал в Италии новую манеру: «Писать то, что видишь и как видишь». Позже это назвали «изображать жизнь в формах самой жизни», и много было вокруг шума и споров, страстей и мук, карьер и чинов, хотя, казалось бы, как это просто — писать то, что видишь! Попасть в мастерскую Караваджо Яну Стену не удалось: великий живописец редко брал учеников. Он посоветовал молодому человеку обратиться к дону Пачеко, который был известен как добросовестный и знающий профессионал. Вот так Ян Стен оказался в Испании.

— Большая ли мастерская у этого художника? — спросил Франс.

— Очень большая, — ответил Ян. — Дон Пачеко известен не только в Испании, и ученики стекаются к нему со всей Европы. Он весьма образованный и гостеприимный человек, его дом открыт для всех. Но особое внимание дон Пачеко уделял моему другу Диего Веласкесу…

Тут Дирк не выдержал и перебил гостя:

— Вашему другу? Вы подружились с испанцем?!

— Да, — подтвердил Ян Стен без тени смущения. — Диего наполовину испанец: его мать принадлежит к знаменитому испанскому роду Веласкес, а отец — португалец из новоиспеченных дворян да Сильва. Говорят, что прадед Диего, командор Веласкес, был губернатором острова Куба. Впрочем, знатная родня не поддерживает отношений с семьей Диего, и это большая удача. В Испании ремесло живописца считается низким занятием, недостойным отпрыска знатного рода.

— Значит, ваш друг талантливый художник? — спросил Франс.

Дирк снова бросил на него изумленный взгляд. Что случилось? Почему брат задает такие дурацкие вопросы вместо того, чтобы прекратить разговор и выставить из дома человека, называющего своим другом ненавистного испанца?! Это все проклятое любопытство художника! Прав господин пастор: чрезмерное увлечение искусством большой грех. Франс позабыл о патриотизме, а ведь недавно служил в отряде стрелков, готовился защищать родной город от испанского вторжения!

Пока Дирк раздувался от злости, Ян вышел из комнаты и вернулся с холстом, свернутым в рулон. Он развернул холст, прикрепил его к подрамнику и отступил назад.

— Смотрите, господа, — сказал он, указывая на картину. — Судите сами, насколько талантлив мой друг.

Братья подошли поближе. Дирк посмотрел на холст и тут же повернулся к Франсу, пытаясь уловить его мысли. Лицо Франса было бледным и напряженным, он внимательно вглядывался в картину — деталь за деталью, сантиметр за сантиметром…

Сюжет Дирку не понравился. Иногда Франс рисовал похожие сценки из трактирной жизни. Например, «Веселое общество», где он изобразил веселую вдовушку Эмму Вриенс, одураченного бальи второго ранга и известного волокиту Михиля де Валя. Эта картина стояла на самом видном месте в мастерской, и Франс категорически отказывался ее продать. Подобные жанровые сценки очень нравятся крестьянам и ремесленникам, украшающим свое жилище. Дирк считал, что искусство — слишком высокая материя, чтобы пачкать ее изображениями кабацких пирушек. Франс никогда не спорил с братом, только сочувственно хлопал его по плечу.

— Диего любит писать бодегоны, — объяснил Ян. — «Бодега» — это испанский трактир для простонародья, отсюда и название картин. Дон Пачеко не одобрял такие сюжеты и часто порицал Диего за то, что он не выбирает более высокие материи.

— А что отвечает на это ваш друг? — спросил Франс.

— Диего говорит, что предпочитает быть первым в делах простых, нежели вторым в деликатных.

Дирк невольно прыснул в кулак и посмотрел на брата. Франс не отрывал взгляда от людей, сидящих за грубо сколоченным деревянным столом, которые были изображены на картине. «И что здесь особенного? — удивился Дирк. Он снова уставился на полотно и нахмурился. — Странная троица. Никаких пьяных физиономий, никаких застольных песен и танцев, шума и веселья… Такое впечатление, словно они находятся на ученом диспуте, а не в трактире!»

На картине двое молодых людей и старик вели между собой немую, но очень выразительную беседу. Юноша явно задал старику вопрос, его товарищ с интересом склонился над столом, ожидая ответа. Выразительная мимика, точные жесты, минимум внешних деталей, максимум выразительности. Чем дольше Дирк смотрел на картину, тем сильнее она притягивала взгляд. Просто наваждение какое-то…

— Браво, Франс! — послышался сзади знакомый голос. — Отличная работа! — На пороге стоял весельчак Виллем и с восхищением рассматривал картину испанского живописца.

За прошедшие годы Виллем Бейтевег почти не изменился. Лишь прибавилось лучистых морщинок возле глаз, да еще сильнее покраснел кончик носа-картошки. Наверное, поэтому его все чаще называли не весельчаком, а стариной. Старина Виллем одевался по-прежнему ярко и празднично. Сегодня на нем были любимые полосатые чулки, а поверх рубашки Виллем напялил два разноцветных жилета. Он слегка растолстел и напоминал гнома.

Виллем приблизился к картине, и восхищение в его глазах сменилось недоумением.

— Франс, да ведь это не твоя работа! — сказал он с испугом. — Дьявол, как я мог так ошибиться? Но это писал настоящий художник, или пускай меня больше не пустят ни в один кабак! Откуда она у тебя?

Франс вежливо представил Виллему своего гостя.

— Ян, познакомьтесь с господином Бейтевегом, моим другом. А это Ян Стен, художник. Он только что вернулся из дальних краев и привез эту картину.

Старина Виллем сердечно затряс руку Яну Стену.

— Ну-ка, дайте мне свою лапку, молодой человек! Горжусь оказанной честью! Давно я не видел такой отличной работы!

Ян смущенно потупился.

— Вы ошиблись, добрый господин. Это не моя картина.

Старина Виллем выпустил его руку.

— Не ваша?.. А чья же?

— Это картина моего друга, Диего Веласкеса, — объяснил Ян. — Мы вместе учились в Севилье, у дона Франсиско Пачеко.

Дирк с надеждой посмотрел на Виллема. Может, он напомнит Франсу, что неприлично восхищаться творениями врага? Но вместо этого старина Виллем наклонился к подрамнику и внимательно осмотрел картину сверху донизу, буквально уткнувшись носом в холст.

— Отличная работа! — повторил он, выпрямляясь. — Заметь, Франс, как этот парень необычно видит мир. Трактирные пирушки его совершенно не интересуют, у него другая философия. Он ищет в людях чувство собственного достоинства и находит его где угодно, даже в трактире… Нет, правда, отличная работа, или пусть меня больше не пустят ни в один кабак! Кстати, Франс, он пишет так же, как и ты, не дожидаясь высыхания красок. Очень интересный прием и очень эффектный. Мало кому он удается.

Дирк бросил на полотно быстрый взгляд. Действительно, испанец работает в той же манере, что и Франс! Странно, ведь они никогда не виделись… Классический способ художественного письма общеизвестен: сначала на холст наносятся основные цвета, а потом, когда краска высохнет, прорисовываются все детали. Делается это для того, чтобы скрыть мазок. Картинка получается гладкой, глянцевой, как атласная ткань. Так учил господин ван Мандер, и Франс следовал установленным правилам. Но однажды картина Франса, которую он должен был показать учителю, оказалась облита водой. Да уж, досталось брату от завистников! Франс не растерялся и начал восстанавливать рисунок, не дожидаясь высыхания красок. То, что получилось в итоге, Дирку не понравилось: сплошная грязь, все мазки наружу, видны и направление кисти, и сила напора… Разве так должна выглядеть хорошая работа? Все равно что швы парадного кафтана, выставленные наружу! Остальные ученики злорадно скалили зубы за спиной у Франса, не могли дождаться головомойки от господина ван Мандера. Учитель подошел к сырому холсту, скривил рот и постоял так примерно минуту. Потом скептическая ухмылка медленно сползла с его губ, лицо разгладилось, а в глазах появилось удивление.

— В этом что-то есть Франс, в этом что-то есть, — несколько раз повторил господин ван Мандер.

Он отошел от картины, но потом часто подходил к ней. Кто-то из учеников начал подражать Франсу, но господин ван Мандер запретил им это делать. Сказал, что рисовать подобным образом имеет право только настоящий мастер. После этой фразы Франса невзлюбили еще больше, если, конечно, это было возможно.

— Отличная работа, — повторил старина Виллем.

Дирк не выдержал:

— Побойтесь бога, господин Бейтевег! Вы восхищаетесь работой врага! Картиной человека, который служит испанскому королю!

Весельчак Виллем с улыбкой похлопал его по плечу.

— Ах, Дирк, Дирк, похоже, ты никогда не вырастешь из коротких штанишек! Запомни, малыш: гении служат вовсе не королям, а своему искусству. — Подумал и твердо добавил: — А этот парень — гений.

— Гений, — эхом откликнулся Франс.

Старина Виллем бросил на него быстрый взгляд и слегка нахмурился. Франс этого не заметил. Он повернулся к Яну Стену с вопросом:

— Сколько лет вашему другу, Ян?

— Восемнадцать, — ответил Стен.

— Восемнадцать, — повторил Франс упавшим голосом.

Дирк и Ян Стен удивленно переглянулись. Франс громко хрустнул пальцами, а затем, словно вспомнив о долге хозяина дома, снова повернулся к гостю.

— Где вы остановились, друг мой? — спросил он любезным тоном. — В «Харлемском льве»? Нет-нет, я категорически протестую против этого! Вы должны немедленно забрать свой багаж и переехать ко мне. Я настаиваю! Дирк проводит вас до гостиницы и поможет перевезти вещи.

Франс и Виллем Бейтевег остались одни. Франс тут же сбросил маску гостеприимного хозяина, повернулся к картине испанского художника и словно забыл, что в комнате он не один. Он вздрогнул от неожиданного вопроса Виллема.

— Завидуешь, а, дружище? — Франс отрицательно покачал головой, и Виллем одобрительно кивнул: — Хорошо. Зависть — это свойство низких душ, лишенных таланта, она разрушает человека изнутри. По-настоящему талантливый мастер никогда и никому не завидует. Но почему ты так мрачен?

Франс с тоской взглянул на друга.

— Ему восемнадцать, — сказал он тихо. — Понимаешь, Виллем, этому парню всего восемнадцать лет, а он уже добился того, к чему я шел тридцать три года! Вот что меня угнетает, а вовсе не зависть!

Виллем понимающе хмыкнул, отошел к окну и скрестил руки на груди.

— Помнишь, Франс, как десять лет назад я посадил в саду саженцы яблонь? Да? Так вот, одни саженцы начали приносить плоды через два года, другие — через пять лет. И лишь одно дерево не давало плодов. Что только я ни делал! Выискивал старинные рецепты, питал корни особой смесью, окапывал и разрыхлял землю каждые десять дней, чтобы дать корням доступ воздуха… Все напрасно! Яблоня не плодоносила, хотя росла и цвела не хуже остальных. Я махнул рукой и перестал заботиться об этом дереве. И вот в конце этого лета оно вдруг дало урожай. Да какой! Больше, чем остальные девять деревьев вместе взятые! — Старина Виллем развел руками и выдержал многозначительную паузу: — То же самое происходит с людьми, Франс. Кто-то плодоносит раньше, кому-то нужно больше времени, чтобы дать урожай. Но поздние плоды ничем не хуже ранних. Я уверен: все, что ты собрал в себе за эти тридцать три года, вернется к людям с удесятеренной щедростью. Ты гений, Франс. Не знаю, благословение это или проклятие, однако ничего тут не поделаешь.

Франс вспыхнул от удовольствия, но внезапно в его душу закралось подозрение.

— Виллем, почему ты мне это говоришь?

— Потому, что я покидаю тебя, друг мой, — ответил Бейтевег. — Я покидаю Харлем и возвращаюсь в Амстердам. Этой ночью мне приснились родители и сказали: «Возвращайся домой, Виллем. Мы хотим, чтобы тебя похоронили рядом с нами…» — Старина Виллем отвернулся и незаметно вытер глаза. А когда снова повернулся к Франсу, на его губах была знакомая ласковая усмешка: — Я возвращаюсь домой, Франс. Не горюй, это совсем не плохо. Мы еще увидимся, дружище, обещаю тебе, или пускай меня больше не пустят ни в один кабак!

Франс медленно опустился на стул, не сводя с Виллема Бейтевега растерянного взгляда.

— Вот еще что я хотел тебе сказать, — продолжал старина Виллем. — Дирк… Меня беспокоит его судьба. Он никогда не будет жить своей собственной жизнью. Будь к нему добр, Франс, он славный мальчик и очень любит тебя. В конце концов, это не такой уж великий труд — принять чужую любовь. А еще ты должен подумать о своих детях и жениться на хорошей доброй женщине. Я знаю, ты любишь своих детей, — торопливо продолжал Виллем, уловив протестующее движение Франса, — но ты не в силах дать им настоящую заботу. Ты играешь с ними, будто они куклы, рисуешь их, пока не надоест, а потом отсылаешь к Франсине. Франсина славная, честная служанка, она хорошо кормит и одевает детей, но они нуждаются в большем. Женись, Франс. Это нужно твоим детям.

Франс молча опустил голову. Старина Виллем отошел от окна и положил руку на плечо друга.

— Еще одно, Франс. Тебе пора отдать ученикам все, чему научили тебя и чему ты научился сам. Уезжай из этого дома, здесь поселилась горькая печаль по Анне. У тебя была хорошая жена, но она ушла, а жизнь-то продолжается. Женись, найди новый дом с большой мастерской, собери вокруг любимых учеников, работай так хорошо, как только сможешь. Не погуби себя, Франс, ты великий художник. Если меня и Кароля ван Мандера помянут в будущем, то только потому, что у нас хватило ума держаться рядом с тобой…

— Виллем… — произнес Франс растроганно.

— Молчи! — приказал Виллем. — Молчи, Франс! Видит бог, я никому не говорил таких слов и тебе никогда бы этого не сказал! Но разлука — великая наставница. Она смиряет гордость. — Виллем повернулся к картине испанского художника, сунул руки в карманы и оценивающе сощурился. — Дай ему бой, Франс! Этот испанский парень хорош, очень хорош, но ты ничуть не хуже! В вас есть чтото удивительно похожее, только не могу понять, что? Может, дар, которым вас наградили при рождении? — Виллем тихо вздохнул и обвел мастерскую долгим взглядом: — Я буду скучать, Франс. Простись за меня с Дирком, пожелай ему удачи. До свидания, друг мой, вспоминай наши веселые дни.

Франс поднялся со стула, крепко обнял старину Виллема и сразу оттолкнул, не глядя ему в глаза. Старина Виллем побежал вниз по скрипучим ступенькам, а взгляд Франса упал на картину, изображавшую веселую пирушку в трактире «Золотой гусь». Помнится, старина Виллем был в восторге от этой сценки!

Франс схватил полотно, выскочил из дома, догнал старину Виллема и сунул подарок ему под мышку. Они снова молча обнялись.

Виллем, не оборачиваясь, зашагал по узенькой улочке смешной подпрыгивающей походкой. Дети бежали за ним, передразнивая забавного дяденьку в ярких полосатых чулках, коротких штанах и двух пестрых жилетах, надетых друг на друга. Чудесный теплый день неспешно двигался к своему завершению. Огромные каштаны роняли тронутые желтизной листья, неяркое осеннее солнце скользило по сверкающим окнам соседних домов, солнечные зайчики весело скакали по каменной мостовой. Соседи, проходившие мимо, бросили Франсу несколько приветливых слов, но он ничего не слышал. Он стоял посреди улицы и смотрел вслед уходящему другу до тех пор, пока тот не скрылся с глаз.

Глава 12

Москва, сентябрь 2007 года

Жанна Юрьевна окинула насмешливым взглядом пустую прихожую и вежливо спросила:

— Куда позволите?

Лена молча указала на арку, ведущую в гостиную. Жанна Юрьевна не стала разуваться, да Лена этого и не ожидала. Все равно женщины, подобные госпоже Рудиной, по грешной земле не ходят.

Несостоявшаяся свекровь вошла в гостиную. Оглядела огромную пустую комнату, в которой не было ничего, кроме дивана, книжного шкафа и письменного стола, и рассмеялась. «Здесь живет дочь профессора Тихомирова?» Фраза из известного фильма осталась непроизнесенной, но Лена невольно вспыхнула, услышав этот тихий смех.

Она никого и никогда не приглашала в гости. И не потому, что тетя Эля запретила это делать. Просто не хотела светить убогую обстановку роскошных с виду хором. «Квартира Портоса», — вот как называла Лена свое жилище. Помнится, этот тщеславный мушкетер тоже никого не приглашал домой. Казицкие, сделав в квартире отличный евроремонт, не успели обзавестись достойной мебелью. Они купили лишь самые необходимые и недорогие предметы обстановки, рассудив, что для Лены и так сойдет. Сейчас Лена, как никогда раньше, ощущала всю непрезентабельность своего жилища.

Жанна Юрьевна аккуратно отодвинула плед и села на диван. Лена прислонилась к письменному столу, пытаясь собраться с силами. Ничего не получилось. Она стояла перед гостьей, как новобранец перед офицером, и ощущала, что на ней мятый спортивный костюм, волосы не причесаны, лицо отекшее, не умытое, зубы не чищены… В общем, что сейчас она выглядит второсортной провинциалкой. Что и требовалось доказать.

— Я вижу, у вашей домработницы сегодня выходной, — сказала Жанна Юрьевна, кивая на полупустую чашку остывшего чая и градусник, лежавший возле дивана.

Лена не ответила. Она уже поняла, что проиграла, и хотела только одного: не дать госпоже Рудиной дополнительного повода для ликования. Поэтому она не спеша стянула с волос резинку, снова собрала хвост и аккуратно перехватила его эластичной бархатной тканью. Вряд ли от этого она стала выглядеть лучше, но, по крайней мере, сделала все, что могла.

— Я навела справки о хозяевах этой квартиры, — продолжала Жанна Юрьевна. — Так что не трудитесь сочинять. Я все знаю.

Лена широко улыбнулась.

— Вы такая умная! — сказала она с восхищением.

Жанна Юрьевна слегка нахмурилась.

— Да, умная, — подтвердила она. — Я с самого начала чувствовала, что вы авантюристка. А вот мужа вы почти одурачили. Вот уж не думала… м-да… — Жанна Юрьевна окинула взглядом Лену с головы до ног и участливо сказала: — Что-то вы побледнели и похудели, красавица. Только не говорите, что соскучились по Валерию!

Лена промолчала. Мысль о Валерике причиняла ей боль и вызывала… чувство стыда. Странно. Почему-то перед его родителями она себя виноватой не ощущала.

— Я пришла к вам только из-за моего сына, — продолжала Жанна Юрьевна. — Вы отлично заморочили ему голову. Ну ничего, вперед умнее будет. Мы с мужем долго думали, что с вами делать? Может, принять меры, чтобы вас отчислили из академии с волчьим билетом? Или перевести в другой институт? Например, в вашем родном Волгограде?

Лена похолодела. Она не сомневалась, что Рудиным вполне по силам вышвырнуть из Москвы наглую авантюристку. И что тогда ей делать? Как жить дальше?

— Мне очень хотелось, чтобы вы получили урок на всю жизнь, но за вас заступился мой сын.

Лена подняла голову. Жанна Юрьевна поджала губы и предупредила: — Не обольщайтесь, Валерий вас презирает. Но он заставил нас с мужем пообещать, что все останется как было. Вы закончите академию, получите диплом… и с богом! Хотите — возвращайтесь в Волгоград, хотите — уезжайте в Германию, к маме с отчимом, хотите — ищите работу в другом месте. А может, вам удастся охмурить другого богатого мальчика, вы девушка талантливая. Предупреждаю об одном: если вы посмеете хоть раз подойти к нашему сыну, то вылетите из этого города навсегда. Вам ясно?

Лена молчала. Ее душила такая лютая ненависть, что она испугалась.

— Я спрашиваю, вам все ясно?! — повысила голос Жанна Юрьевна.

Лена с трудом заставила себя кивнуть.

— Отлично. Да, и еще одно: никаких спектаклей! Чтобы вы не смели давить на жалость! Судя по вашему виду, именно эту роль вы сейчас репетируете. Или… — Тут Жанна Юрьевна встревожилась. — Или вы репетируете что-то другое? Например, беременность? Только не говорите, что аборт делать уже поздно!

Лена с изумлением взглянула на ее испуганное лицо и громко расхохоталась. Вот чего боится вельможная дама! Жаль, что у Лены не хватило смелости рискнуть! Хотя бы ради того, чтобы увидеть ненавистную тетку такой испуганной!

Жанна Юрьевна приподнялась с дивана.

— Почему вы смеетесь? Я угадала? Вы… беременны?

Лена вытерла глаза и рассудительно ответила:

— Это был бы второй случай непорочного зачатия. К вашему сведению, я девушка.

Жанна Юрьевна с облегчением вздохнула и деловито бросила Лене:

— Очень разумно с вашей стороны. Впрочем, современная медицина давно поставила производство девственниц на непрерывный поток.

— Да-да, — подхватила Лена. — А также производство тридцатилетних женщин. Я вижу у вас отличный пластический хирург.

Жанна Юрьевна приняла удар не дрогнув.

— Спасибо. Надеюсь, у вас когда-нибудь хватит денег на хорошего специалиста. Да, чуть не забыла. Ключи от машины, пожалуйста.

Лена достала из сумочки ключ и хотела швырнуть его на пол, но удержалась. Жанна Юрьевна нагибаться не станет, повернется и уйдет. Тогда за ключом явится ее муж, а повторной встречи с господами Рудиными Лена не жаждала. Поэтому она молча опустила ключ в холеную ладонь и произнесла сквозь зубы:

— Надеюсь, это все?

— Я тоже на это надеюсь, — ответила Жанна Юрьевна с лучезарной улыбкой. — Желаю удачи с другим кандидатом, и помните, что я вам сказала. Повторять мы не станем.

С этими словами она вышла в коридор, открыла дверь и тут же захлопнула ее за собой.

Оставшись одна, Лена изо всех сил запустила сумкой в дальний угол комнаты. Сумка шлепнулась на сверкающий паркет, раскрылась и со стуком посыпались всякие мелочи: пудреница, зеркальце, губная помада, лак для ногтей, расческа… Лена стянула бархатную резинку, взлохматила волосы и громко крикнула:

— Сволочи!

Дорога к Валерику заказана. Даже если он ее простит, ничего хорошего не получится. С господами Рудиными опасно играть «на интерес». Если она попытается дернуться, ее сотрут с лица земли.

Ладно. Пускай Валерик катится, куда хочет, невелика потеря. Слабак, дохляк, живущий на коротком родительском поводке! Идиот! Если бы у него хватило сил отстоять свое чувство, из Лены получилась бы отличная жена; красивая, умная, образованная, прекрасно воспитанная! Спрашивается, что еще человеку надо?!

— На фиг такую тряпку! — пробормотала Лена.

Валерик умер, да здравствует… кто может здравствовать вместо Рудина-младшего? Очень глупо, что Лена не подготовила запасной вариант. Это она неверно сориентировалась. Ну ничего, «вперед будет умнее», как выразилась несостоявшаяся свекровь. Кстати о свекрови… Лена удобно облокотилась на подлокотник дивана, закинула ногу на ногу и прикинула варианты. Что, если заняться вплотную Рудиным-старшим? Она Андрею Петровичу сразу понравилась! Лена перестала устраивать его в качестве невестки, зато, возможно, устроит в другом качестве! Вот будет подарочек госпоже банкирше!

Лена с наслаждением обдумала план мести, но потом неохотно признала: все это глупости. Она может предложить Андрею Петровичу себя только в качестве… как бы выразиться деликатнее… Ах, да чего тут хитрить! В качестве содержанки, вот как называется эта должность! Возможно, несостоявшийся свекор откликнется на предложение, только вряд ли ей понравится ее новый статус. Захочет хозяин погладить кошечку — погладит, а не захочет — пнет ногой под хвост.

Что ей остается? Ничего! Принять поражение и начать все сначала, благо впереди три года учебы. Блин, сплошной бег по кругу! Лена схватила чашку с холодным чаем и запустила ее в стену. Чашка со звоном разлетелась, на сверкающем паркете растеклась коричневая лужица, светлая стена покрылась мелкими брызгами. Зато на душе стало чуть легче.

Лена пошарила, чем бы еще запустить в стену, и наткнулась на книжку в переплете. Она с азартом размахнулась… и вдруг остановилась. Это был роман Антона Азарова «Затерянные в тумане». Одна из четырех книг, подаренных ей соседом-писателем. Состоятельным холостяком. Круглым сиротой. Стоп-стоп! Что-то в этом есть!

Лена положила книгу на колени, дрожащими руками поправила растрепанные волосы. Мысль, мелькнувшая в голове, сначала показалась ей абсурдной, а потом… Почему бы и нет?

Лена посидела еще минуту, не отрывая от книги напряженного взгляда. Когда дыхание выровнялось, она открыла томик, аккуратно разгладила страницу и внимательно приступила к чтению.

Глава 13

Москва, октябрь 2007 года

Марик позвонил, когда Антон собирался ложиться спать, и попросил:

— Зайди на минутку.

Антон уловил в голосе друга злость и удивился. Марик почти никогда не обременял себя отрицательными эмоциями. Чтобы вывести его из себя, нужен очень сильный раздражитель. Например, Лина.

Антон не ошибся. Лина сидела в гостиной Марка, закинув ногу на ногу, и курила. Судя по переполненной пепельнице, разговор продолжается не первый час. Бедный Марик! Он терпеть не может запах сигаретного дыма! А Лину ненавидит еще больше!

— Привет, — сказал Антон.

— Здорово, — откликнулась Лина. — Хорошо выглядишь.

Марик вошел в гостиную следом за Антоном и раздраженно бросил:

— Сядь где-нибудь, что ты возвышаешься, как памятник!

Антон вздохнул. Меньше всего ему хотелось становиться участником семейных драм.

— Ты уверен, что мое присутствие необходимо? Может, разберетесь сами?

— Да мы разговариваем уже битых три часа! — взорвался Марик. — Умоляю, подтверди этой дуре, что я не покупал Хальса! Не покупал!

Лина погрозила ему двумя пальцами, между которыми торчала дымящаяся сигарета:

— За «дуру» заплатишь отдельно, учти это. Не ломайся, Антон, присаживайся. Разговор серьезный, сачкануть не удастся.

Антон смирился с неизбежным и выбрал стул у противоположной стены. Подальше от разгоряченных противников.

— Вот так, — одобрила Лина. Она была страшно бледна.

Антон знал этот безошибочный признак гнева.

— А теперь, наш драгоценный друг, повтори то, что ты сказал на поминках в присутствии двух свидетелей по поводу этой мазни…

Лина обернулась и небрежно ткнула сигаретой в сторону большой картины, висевшей на стене. Антон машинально проследил за ее движением, наткнулся взглядом на темный холст и тут же отвел глаза. Он не мог смотреть в лицо человеку, изображенному на портрете. Сам не знал, почему.

— Марик, что происходит?

Марк застонал.

— Что происходит?! Эта мерзавка решила, что если я покупаю такие дорогие картины, значит, у меня водятся денежки! Антон, умоляю, скажи ей правду!

Антон снова вздохнул. Вечные разборки между бывшими супругами! Вот оно, семейное счастье! Господи, как же без него хорошо!

Он повернулся к Лине и терпеливо объяснил:

— То, что я сказал на поминках, — неправда. Марик не покупал у меня Хальса, я его ему подарил. Мы договорились не афишировать мой подарок, чтобы не вызывать ненужных вопросов.

Лина глубоко затянулась, не сводя с Антона прищуренных глаз.

— Значит, так, да? Сдаешь меня, драгоценный друг? Ты же мне сказал, что продал Марку этот проклятый портрет!

— Я сказал тебе неправду, — повторил Антон все так же терпеливо.

Марк вклинился в разговор:

— Три часа ей толкую! Как об стенку горох! Она же ничего не слышит, если это не в ее интересах! Лина, до тебя дошло?! Картину мне подарили! Если ты хочешь включить ее в исковое заявление, Антон подпишет дарственную! И все, привет родителям! Давай топай отсюда!

Лина посмотрела на Антона.

— Подпишешь?

— Конечно, — отозвался Антон, не раздумывая.

Минуту в комнате стояла тишина. Лина докурила сигарету, тщательно затушила окурок и отряхнула платье.

— Хороший у тебя друг, — сказала она, обращаясь к Марку. — Смотрю я на вас, ребята, и налюбоваться не могу. Прямо Кастор и Поллукс после шестимесячной разлуки. Живут рядышком, как два голубка, все у них общее: и радости, и печали, и имущество, и женщины… — Она поймала удивленный взгляд Марика и приподняла брови: — В чем дело, дорогой? Ты не знал, что твой друг спал с твоей женой, пока ты бегал по своим тусовкам? Прости, ради бога, я считала это в порядке вещей. Ты был занят, Антон меня развлекал. Я даже подумала, что вы об этом договорились. Нет?.. Вот странно… — Она пожала плечами и встала.

— А ты стерва, Лина, — сказал Антон, не повышая голоса.

Лина широко развела руками.

— Ну вот, меня же еще и обозвали! А я-то считала тебя настоящим джентльменом. Придется объявить войну на два фронта. Запомните это, ребята, и не говорите, что я вас не предупреждала. Марк, мое предложение в силе ровно неделю. Потом я ужесточу условия. Тотоша… — Она улыбнулась Антону ехидной улыбкой. — Так, кажется, тебя называла покойная супруга? Хорошее имечко, прямо в масть. Ладно, я подумаю, что с тобой делать. Не хочется действовать сгоряча, ты же знаешь, как серьезно я к тебе отношусь. Все, ребята, радуйтесь жизни, пока есть такая возможность. Целую.

С этими словами Лина вышла из комнаты и хлопнула входной дверью. Марик с Антоном остались вдвоем.

Антон смотрел на носки своих тапок и чувствовал бесконечную усталость. Он не знал, как отреагирует Марк на заявление бывшей жены, но прекрасно понимал, что безоблачных прежних отношений между ними больше не будет. Самое обидное, что сердиться не на кого. Сам виноват, идиот.

— Антон, это правда?

Антон молча кивнул. Марк пересел на стул, стоявший рядом с другом, и потребовал:

— Посмотри мне в глаза!

Антон нехотя поднял голову. Лицо Марика выражало растерянность и недоверие, но постепенно они начали темнеть от гнева.

— Ну и сволочь же ты!

— Сволочь, — согласился Антон. — Можешь ударить, если тебе от этого станет легче.

Марик тяжело задышал, сжимая и разжимая кулаки.

— Нет, — сказал он. — Не хочу пачкаться. Мне надо понять, как ты мог?!

Антон вздохнул.

— Бывают минуты, когда думаешь не головой, а… другим местом. Марк, я себя не оправдываю, хотя это случилось только раз, когда вы с Линой были уже на грани развода. Ты отвалил на очередную вечеринку, Линке стало скучно… В общем, я не устоял. — Антон помолчал. — Прости меня, Марк. Честное слово, твоя дружба для меня в тысячу раз дороже любой женщины.

Марк отошел к окну и сунул руки в карманы. Не оборачиваясь, он бросил:

— Уходи. Я должен все обдумать.

Антон поднялся со стула и отправился к себе. На душе было так гадко, что хотелось удавиться.

Он побродил по комнатам, вошел в спальню и сел на кровать. Темнота угнетала. Антон встал, зажег свет во всей квартире, но легче от этого не стало. В ярком свете ламп он почувствовал зябкое одиночество, сознание, что он предал друга, мучило его.

Антон сел за кухонный стол, налил в стакан апельсинового сока, но так и застыл, держа стакан в руках и не отрывая мрачного взгляда от оранжевой жидкости.

Он остался один. Совсем один. Родных у него нет, знакомых практически тоже. Марик — единственный близкий человек, с которым связаны самые лучшие воспоминания детства и юности. Теперь о нем придется говорить в прошедшем времени.

Мысль была горькой, но ничего, кроме привычной душевной усталости, Антон не ощутил. Похоже, его душа погибает медленно, но верно, и гальванизировать этот полутруп уже невозможно. Неизвестно, что страшней: лишиться единственного близкого человека или своей живой души. Интересно когда началось это медленное умирание?

Антон поднес стакан к губам и сделал маленький глоток. Все началось очень давно, двадцать шесть лет назад. Марик пригласил Антона на юбилей отца, там он и познакомился со своей будущей женой.

Гостей было много: человек пятьдесят. Юбилей отмечали с размахом в банкетном зале уже несуществующей гостиницы «Москва». Николай Егорович собрал друзей, сослуживцев и всех дальних родственников, которых Антон прежде не видел. Он поздравил юбиляра и преподнес общий с Мариком подарок — старинную географическую карту. Стол ломился от деликатесов. Справа от Антона сидел Марик, а слева — очень ухоженная дама лет сорока. Смешно, но тогда все дамы старше тридцати казались им с Марком немолодыми.

Антон ухаживал за соседкой не потому, что она ему нравилась, а по долгу мужчины: подливал вино, предлагая закуски, передавал хлеб. Лица женщины он не запомнил, поэтому сильно удивился, когда после застолья Марик подвел к нему даму, увешанную драгоценностями.

— Познакомься, Вера, это мой друг Антон. Впрочем, ты его уже знаешь.

Дама протянула Антону надушенную руку, которую он почтительно поцеловал. А как же иначе, ведь она годилась ему в матери! Запястье дамы обхватывал тяжеленный золотой браслет с причудливым орнаментом и крупными матовыми камнями. Украшения с восточным колоритом тогда входили в моду, но еще ни разу Антон не видел столько золота и драгоценных камней на одной женщине.

— Твой друг очень хорошо воспитан, Маркуша, — прощебетала дама. — Я это заметила еще за столом.

Антон удивленно покосился на Марка. Тот понял правильно и шепнул, почти не шевеля губами:

— Дурак, вы сидели рядом.

Тут до Антона дошло, что Вера — та самая дама, за которой ему пришлось ухаживать. Он быстро сориентировался и сказал, указывая на браслет:

— Чудесная работа. Никогда такого не видел.

Дама кокетливо захихикала. Очень трудный случай, почти клинический. Разговаривать с такими тетками — сплошное мучение. Сами они слова в простоте не вымолвят, сплошное жеманство, намеки и аллегории. А еще такие тетки ждут и жаждут комплиментов. Хорошо, что эта дамочка обвешана украшениями, как новогодняя елка. Хоть какая-то тема для разговора.

— Это подарок моего отца, — сказала Вера. — А ему этот браслет подарила жена индийского магараджи. Он писал ее портрет.

Антон взглянул на даму с большим интересом.

— Ваш отец художник?

Марик расхохотался и хлопнул Антона по плечу.

— Святая простота! Не обижайся, Вера, он не нарочно.

Марик повернулся к Антону и назвал фамилию Федора Коневского — известнейшего советского художника и скульптура. Антон разинул рот, а Вера с Мариком снова расхохотались.

Не знать Федора Коневского было невозможно. Творец, признанный властью, — вот кто был отец Веры. Ради объективности нужно заметить, что талантом бог его не обидел. Федору Львовичу поручались самые значительные проекты того времени: оформление советских павильонов на престижных выставках за рубежом, создание скульптурных бюстов героев труда, партийных деятелей и космонавтов. А еще сильные мира сего выстраивались в очередь, чтобы Федор Львович написал их портреты. Коневский владел удивительным даром писать своих заказчиков в реалистической манере и при этом придавать значительность даже самым тусклым и невыразительным лицам.

Наверное, Федор Львович хорошо помнил древнее предание о трех греческих художниках, которым заказали мозаичное изображение Александра Македонского. Герой потерял в битве левый глаз, и это сильно осложняло дело. Один из художников — Зевкис — изобразил Александра как есть, с кривым глазом, тут же был обвинен в оскорблении величества и брошен в яму. Второй художник — Тимандр — решил польстить царю и изобразил его с двумя глазами. Лесть Александру не понравилась, потому что была слишком уж явной. Художник получил вместо гонорара десять ударов плетью и, почесывая бока, отправился сетовать на несправедливость судьбы. С честью вышел из трудного положения третий мастер. Апеллес изобразил Александра в профиль, здоровым глазом к зрителю. Такая находчивость очень понравилась царю и долгое время служила примером для всех художников, приближенных к тронам: вот как надо и душой не покривить, и правды не сказать!

Коневский мастерски владел даром нравиться высокопоставленным заказчикам. Он умел найти нужный ракурс, поворот головы, угол зрения, с которого лицо выглядело наилучшим образом. Говорят, многие заказчики не могли сдержать приятного изумления, увидев собственное изображение, и их благодарность не имела границ.

Коневский беспрерывно колесил по миру, писал королей, президентов, диктаторов, а также их жен и любовниц. Домой он возвращался с ворохом дорогих подарков. Советское правительство не могло допустить, чтобы признание в родной стране выглядело менее масштабным. Федору Коневскому выделили большую мастерскую в центре Москвы, дали огромную квартиру в престижной высотке на набережной, позволили ездить на иностранной машине и завалили званиями и премиями. Новая знакомая Антона была единственной дочерью человека, которому власть официально разрешила быть богатым. И он имел несчастье ей понравиться.

Вот так все началось. Сначала Антону пришлось пригласить Веру на танец, потом пришлось развлекать ее разговором. А в конце вечера Марик подошел к другу, сунул ему в руки сумочку, расшитую золотой нитью, и шепнул:

— Тетка хочет, чтобы ты ее проводил. Не теряйся, Антошка, тебе выпал шанс!

Антон даже не успел сообразить, о чем идет речь. Да этого и не требовалось. Все уже было решено за него.

Харлем, апрель 1617 года

Работа над ошибками

Дирк привел детей с прогулки и, увидев брата, остолбенел от удивления. Франс был одет в короткий плащ, на плече болтался легкий дорожный мешок.

— Ты уезжаешь? — спросил Дирк.

Франс молча кивнул.

Дирк велел детям бежать к Франсине и снова повернулся к брату:

— Куда собрался, если не секрет? Почему ты не предупредил меня заранее?

Вопрос вырвался сам собой, и Дирк испугался, не успев договорить. Франс мгновенно выходит из себя, когда кто-то пытается контролировать его жизнь или ограничивает его свободу. Поселившись в доме брата, Дирк все лучше понимал праведницу Анну Марию и все глубже проникался к ней запоздалым сочувствием. Нелегкая доля опекать Франса, но кому-то нужно это делать. Самостоятельно брат не выживет: забудет, что нужно есть, спать, зарабатывать деньги… Будет сутками торчать перед своими проклятыми холстами и таращиться на них, как на святые скрижали. Нет, без опеки Франса оставлять никак нельзя. Только нужно сделать так, чтобы он ее не заметил, иначе не миновать скандала.

Дирк съежился, ожидая гневного окрика, но Франс ответил на удивление спокойно:

— Я должен вернуться в рыбацкий поселок на остров Тексель.

Дирк растерянно заморгал.

— Что?.. На остров Тексель?.. Я правильно тебя понял?

— Правильно, — подтвердил Франс все с тем же удивительным спокойствием. — Пора исправлять свои ошибки. Я здорово опоздал, но, надеюсь, не окончательно. Пожелай мне удачи, брат.

Растроганный Дирк крепко обнял Франса и от всего сердца благословил его в дорогу. Постоял на крыльце, проводил глазами крепкую невысокую фигуру в развевающемся темном плаще. Когда Франс скрылся с глаз, Дирк задумчиво покачал головой и вошел в дом.

Значит, Франс решил исправить ошибки своей молодости. Что ж, лучше поздно, чем никогда, как говорит господин пастор. Правда, пастор Елизарий давно махнул рукой на Франса: в церковь тот не ходит, на исповеди не бывает, постов не соблюдает… Пропащий человек, одним словом! Пастор часто выговаривал Дирку за брата, тот принимал укоры, покорно склонив голову. С одной стороны, ему было стыдно за Франса, а с другой… Может, Франс и великий грешник, но он еще и великий труженик. Франсу нечего предложить Господу, потому что всю свою душу он вкладывает в работу. Это, конечно, грех, но почему-то Дирк был уверен: Господь гневается на брата гораздо меньше, чем пастор Елизарий. В конце концов, он сам создал Франса Хальса. Хороший или плохой — какой есть.

После отъезда Виллема Бейтевега Франс заметно изменился. Стал мягче, добрее, начал посещать воскресные службы, чаще возился с детьми. Как-то раз Франс ласково заговорил с Дирком, расспросил, не собирается ли брат жениться, предложил деньги на покупку дома… Дирк так перепугался, что чуть не расплакался. Неужели Франс хочет от него избавиться? Франс успокоил брата, объяснил, что хочет дать Дирку возможность устроить свою жизнь. Дирк удивился: да разве его жизнь не устроена? Разве он не доволен тем, что имеет? Разве стремится к большему? Нетнет, пускай все остается как есть, Дирк вполне доволен и счастлив! Франс кивал, слушая брата, но глаза у него были печальными. Дирк так и не понял, зачем он завел этот ненужный разговор. Может, хотел проявить родственную заботу? Несомненно одно: Франс стал гораздо внимательнее к своим близким. Не позабыл о первом причастии старшей дочери, купил все, что нужно для конфирмации, сам привел ее в церковь. Девочка выглядела прекрасно, словно ее наряжала заботливая материнская рука. Нет, Франс совсем неплохой человек. Просто он живет в другом мире — мире красок и нарисованных людей. Странно, что ненастоящий мир ему гораздо интереснее, чем тот, где живут его дети. Что же, каждому свое. Зато Франсу платят много денег, и он сможет оставить детям неплохое наследство. Конечно, если Дирк позаботится о том, чтобы деньги не уплыли в карманы друзей и знакомых

Дирк нашел Франсину на кухне. Служанка была не одна: с недавних пор к ней зачастила девушка из родной вогезской деревни — Лисбет Рейнирс. Лисбет недавно приехала в город, и Франсина помогала ей найти работу. Дирк поздоровался с девушкой, с улыбкой заметив, что Лисбет никак не отучится краснеть. И одета она смешно, по деревенской моде. Ну ничего, поживет в городе еще пару месяцев, живо забудет свои деревенские привычки. Славная девица, помогает Франсине по хозяйству, да и детей полюбила. Возится с ними каждую свободную минуту, маленького Рейнира вообще с колен не спускает. Ладно, пускай поупражняется, хотя и так видно, что она будет хорошей женой и матерью.

Дирк поднялся в мастерскую, проверил, оставил ли Франс ему работу. Оставил. Незаконченный портрет Исаака Массы ждет на подрамнике. Дописывать придется немного, можно справиться за несколько часов.

Дирк подошел к портрету, взял кисть, но тут же вернул ее на место. Нет, сегодня он работать не будет, слишком о многом надо подумать из-за отъезда Франса. Например, как изменится их жизнь с появлением новой хозяйки… Дирк крикнул Франсине, что вернется поздно вечером, и вышел из дома.

— Куда это он? — спросила Лисбета у Франсины.

— Ушел прогуляться, — ответила та, вытирая передником мокрые руки. — В кабачок, к господину Стену.

— Кто такой господин Стен?

— Это друг господина Франса, — объяснила Франсина. — Он тоже художник, даже ездил учиться куда-то за границу. Не вернулся в Амстердам, к отцу, решил остаться в Харлеме. Купил кабачок «Золотой гусь», понавешал по стенам всяких картин. Господин Франс подарил ему пару своих картинок. Уж не знаю, что в них такого особенного, только люди приезжают со всей Голландии, чтобы на них взглянуть. Ну, приезжают, и слава богу, по крайней мере с голоду мы теперь не помрем. Платят-то хозяину все больше и больше. Говорят, за последний портрет господина Массы он получил аванс в тысячу гульденов! — Франсина покачала головой. — Прямо оторопь берет, как представишь такие деньги…

Лисбет спустила с колен маленького Рейнира и заинтересованно спросила:

— Да неужто за малевание вот таких картинок так хорошо платят?

Франсина хмыкнула.

— Как видишь.

— Может, мне тоже научиться рисовать? — простодушно спросила Лисбет. — Небось служанкой столько денег не заработаешь!

Франсина махнула рукой:

— Милая моя! Господин Франс, почитай, с малолетства этому учился! Я здесь служу больше десяти лет, и все это время он из мастерской почти не выходит. Покойная госпожа его неделями к столу дозваться не могла, я обед в мастерскую носила. Думаешь, он мне хоть раз спасибо сказал? Какое там! Топал ногами и кричал, чтобы его никто не беспокоил. — Франсина снова махнула рукой и завершила: — И не мечтай даже! Состаришься, прежде чем научишься красками малевать! Нет, уж лучше пристроиться служанкой в порядочное семейство. И почет, и уважение, и верный кусок хлеба. И уволить тебя просто так никто не может, разве только в краже уличат. — Тут Франсина сплюнула через плечо и постучала по столу.

Лисбет невольно повторила ее жест.

— Ну, да этого бояться нечего, ты девушка честная. Негоже скакать с места на место, хорошая служанка так не делает. Нужно найти порядочную богобоязненную семью, чтобы не краснеть перед другими слугами за своих хозяев…

— Таких, как твои, да? — перебила Лисбет.

Франсина задумчиво шмыгнула носом.

— Покойная госпожа была сущим ангелом, — признала она. — Дом в порядке держала, ни пылинки, ни соринки… И не ругалась по пустякам никогда, только один раз меня без обеда оставила. И поделом: я тогда поленилась идти на рынок, купила мясо у заезжего торговца. Уж больно цена показалась выгодной. Вот он и обманул меня, дуру, сбыл лежалый товар… — Франсина печально нахохлилась. Ошибка шестилетней давности по-прежнему не давала ей покоя. — Представь: на десять гульденов наказала хозяев! Легко ли такое простить? Ну ничего, госпожа простила, она отходчивая была, добрая.

— А хозяин? — живо заинтересовалась Лисбет. — Небось, он просто так дело не оставил, удержал убыток из жалования?

Франсина рассмеялась:

— Да что ты! Господин Франс деньги никогда не считает, ему это неинтересно! Если бы не его жена, семейство уже давно ходило бы с протянутой рукой. Хозяин-то наш без царя в голове: одолжить денег приятелю — пожалуйста! Угостить кучу голодранцев из камеры… этой, как ее… риторики — ради бога! Поставить пиво в трактире всем пьянчугам — с дорогой душой! — Франсина села рядом с Лисбет и перешла на шепот: — Поверишь, иногда хозяйке приходилось потихоньку вытаскивать у него деньги, чтобы не прогулял с друзьями.

— А он что? — тоже шепотом спросила Лисбет.

— Да ничего! Не замечал даже! Говорю тебе: он никогда не знает, сколько денег у него в кошельке. Не будь я честной женщиной, уже давно бы состояние себя нажила. Молодой хозяин, конечно, старается скопить что-то детям в наследство, только не очень-то у него получается. Недавно господин Стен попросил взаймы тысячу гульденов — хозяин ему тут же отдал все, что было в доме! — Франсина сделала многозначительный жест. — Такто, милая. — Она встала и начала мыть посуду.

Лисбет задумчиво следила за ее движениями.

Она ни разу не видела странного человека, о котором Франсина отзывалась со смесью уважения и досады. Лисбет вообще не могла представить голландца, не умеющего считать деньги. Да разве бывают такие люди? Ее отец, работавший по найму то плотником, то столяром, то каменщиком, трясся над каждым заработанным гульденом. Уж он-то хорошо знал, сколько денег лежит в его кошельке! Как-то раз мать попробовала тайком стащить один гульден на покупку нового чепчика, так отец ее так разукрасил, на всю жизнь закаялась! А тут — тысяча гульденов в мгновение ока выброшена на ветер! Что и говорить: шальные деньги счета не любят. Недаром отец всю жизнь толковал своим детям: «Цените заработанное. Зубами держитесь за хороший заработок!» Хотя в деревне и в городе разное представление о хорошем заработке. Не успела Лисбет приехать в Харлем, как тут же поняла: здесь можно за несколько дней заработать столько, сколько в деревне за целый месяц. И что люди делают с такими деньжищами?

Лисбет вздохнула и обвела взглядом небольшую уютную кухню. Повезло Франсине, все в деревне ей завидуют. Она к каждому празднику посылает матери не только деньги, но и разные подарки. Все соседи сбегаются посмотреть на заморские чашечки, такие тонкие, что и в руки взять страшно, на яркие платки, расписанные странными узорами, на смешные фарфоровые фигурки с длинными раскосыми глазами. Вот что значит попасть в хороший дом! После смерти госпожи Хальс Франсина стала здесь полновластной хозяйкой. Правда, она женщина честная, ни гроша не украдет. Да и грех красть у таких хозяев.

Молодой господин Хальс Лисбет понравился: вежливый, симпатичный, аккуратный, не пристает с глупыми ухаживаниями, не пытается тайком ущипнуть девушку или прижать к стене… Интересно, каков собой его брат? Франсина не смогла толком описать хозяина: не стар и не молод, не красавец и не урод, не высокий, не маленький — попробуй, пойми! Сказала только, что господин Франс похож на цыгана, и что так его называют в дружеском кругу. Лисбет вздрогнула и передернула плечами. На цыгана!.. Да может ли быть что-нибудь хуже этого? Она помнила, как через их деревню проходил цыганский табор. Шумные женщины бесстыдно задирали цветастые юбки, причем на каждой их было не меньше десяти, одна ярче другой! Чумазые дети носились по всей округе и тащили все, что плохо лежало. Ужас! Девушки прятались за занавесками, когда цыганские повозки проезжали мимо окон, боялись дурного глаза. Неужели господин Франс такой же страшный? Хотя мужчины, одетые в белые рубахи с жилетами, темные штаны и высокие удобные сапоги, выглядели неплохо. Они были черноволосы, а глаза — еще чернее и светились в темноте, как угли.

Лисбет не выдержала и прямо спросила Франсину:

— Господин Франс очень страшный?

Франсина, однако, перетолковала вопрос по-своему.

— Страшный? Вот уж не сказала бы. Покойная госпожа вертела им как хотела. Правда, на воскресную проповедь редко могла мужа вытащить, а в остальном отказа не знала. И голос он редко повышает, а если когда и крикнет, то никто не испугается. Любит крепко выпить, ну да этот грех за всяким мужчиной водится.

— А он не бил жену, когда пьяный приходил? — спросила Лисбет.

Франсина, вытиравшая деревянный стол, бросила на собеседницу снисходительный взгляд:

— Да бог с тобой! Много у хозяина странностей, но уж такого за ним никогда не водилось! Говорю тебе, он и голос почти никогда не повышает. Если придет навеселе — сразу поднимается к себе в мастерскую. Ляжет на матрас, проспится, и все дела.

— Добрый, значит? — уточнила Лисбет.

Франсина застыла с мокрой тряпкой в руках.

— Добрый? Не то что бы добрый… — Она наморщилась, ища нужное слово. — По-моему, ему… все равно. — Франсина с облегчением кивнула и повторила: — Да, точно, ему все равно. Хозяину ни до кого нет дела, даже до детей. То есть я не так сказала, — спохватилась Франсина. — Детей он, конечно, любит и к госпоже хорошо относился. Только самое главное для него — его картинки. Госпожа говорила, что он готов за них душу продать, если найдется хороший покупатель. — С этими словами Франсина многозначительно ткнула большим пальцем куда-то вниз.

Лисбет широко раскрыла и без того большие глаза и быстро перекрестилась.

Ну и страшный, должно быть, человек по имени Франс Хальс! Лисбет приходит в дом почти два месяца и ни разу за это время не видела хозяина. Обычно он запирается в своей мастерской и носа наружу не кажет. Только иногда проводит заказчика до лестницы, крикнет Франсине, чтобы дверь отперла… Лисбет каждый раз вздрагивала, когда слышала его низкий, чуть хрипловатый голос. Почему-то в этот момент у нее по рукам ползли ледяные мурашки и возникало желание спрятаться подальше. И как Франсина не боится ему служить? Выгодно, конечно, но уж больно страшно!

— Одного не могу понять, — задумчиво протянула Франсина, — почему женщины от него без ума? Не поверишь, Лисбет, молочница к нам начала бегать два раз в день, утром и вечером. Да как наряжается, мерзавка! И все вертится на кухне, все выспрашивает: «Как поживает господин Франс, да что он кушает, да хорошо ли вы о нем заботитесь…» — Франсина гневно сплюнула и тут же вытерла плевок половой тряпкой. — Бесстыдница! Я терпела, терпела, а потом и сказала ей при соседях, чтобы в другом месте хвостом вертела. Не для нее мужчина, пускай слюнки не пускает. После такой жены, как моя покойная госпожа, хозяин на других женщин и смотреть не желает. Разве какая-нибудь состоятельная бездетная вдовушка захочет с ним судьбу соединить… — Франсина неодобрительно поджала губы. — А по мне — нам и так хорошо. Дети сыты, обуты, одеты, дом в порядке, хозяйство налажено, как часы. Нет, не нужна нам тут новая хозяйка, сами проживем. Так-то, милая… — Она прополоскала тряпки в тазу с водой, развесила их сушиться и приказала Лисбет: — Идем, уложим детей. Они должны поспать после обеда.

Лисбет послушно поднялась со стула и отправилась следом за подругой. Маленький Рейнир уже нетерпеливо подпрыгивал у двери, просился на руки. Лисбет подняла мальчика, прижала его к груди, ласково побаюкала. Бедный крошка! Мать умерла, отцу до него дела нет! Как не пожалеть маленького ангелочка? И она уложила Рейнира в кроватку с особенной нежностью, села рядом и спела ему колыбельную песню.

Дирк вошел в трактир и сел за самый дальний стол. Несмотря на то что посетителей было много, Ян Стен сразу увидел своего друга. Сел напротив, широко улыбнулся, но тут же погасил улыбку.

— Что случилось, Дирк?

Дирк махнул рукой.

— Ровным счетом ничего. Просто Франс решил уехать, и я немного растерялся…

— На остров Тексель? — спросил Ян.

Дирк поднял на него удивленный взгляд. Неужели Франс раскрыл их семейную тайну?

Ян утвердительно кивнул.

— Да, я знаю эту историю. Франс поделился со мной своими мыслями.

— И что ты об этом думаешь? — поинтересовался Дирк.

Ян пожал плечами.

— Кто я такой, чтобы давать советы или, не дай бог, судить другого человека? Тем более гения, как Франс? Я не знаю, что сказать, Дирк. Может, Франс поступает правильно, а может, и нет. Много воды утекло за шестнадцать лет. Кто знает, захочет ли эта женщина бередить старые раны? С другой стороны, Франс поступает честно. Трудно признавать свои ошибки, а он готов это сделать. Нелегко, знаешь ли, с его самолюбием… — Ян смутился и развел руками: — В общем, я не знаю, что сказать. Это его жизнь, ему и решать, что с ней делать.

«Легко сказать — его жизнь! — мрачно подумал Дирк. — Это еще моя жизнь и жизнь его детей! Интересно, что теперь с нами будет? Захочет ли новая хозяйка, чтобы в доме жил брат ее мужа? Если нет, мне придется уйти. Куда?.. Как я буду жить один? Господи, помоги нам! Сделай так, чтобы все были довольны!»

Желание было несбыточным, и Дирк это отлично понимал. Так уж устроена жизнь, что кому-то всегда приходится потесниться. Похоже, Дирк родился неудачником, и потесниться придется ему.

Ян дотронулся до его плеча.

— Не горюй, дружище! Как бы ни сложилась жизнь, Франс никогда тебя не оставит.

— Ты так считаешь? — с надеждой спросил Дирк.

— Я знаю! Франс сам мне это сказал!

Дирк воспрянул духом. Если Франс сказал, значит, так и будет, характер у брата твердый!

— Кружечку пива? — спросил Ян.

— И лосося под зеленым соусом, — добавил Дирк.

Купив у Курта «Золотого гуся», Ян одновременно выкупил и фирменный рецепт, привлекавший в кабачок множество гурманов. В трактире по-прежнему играл маленький оркестр, а с потолка свешивались цепи с разными безделушками. Ян решил изменить название, хотя Дирк уговаривал его этого не делать. Трактир «Золотой гусь» хорошо знают не только в Харлеме, но и в других городах Голландии, разве можно пренебрегать такими вещами, как известность! Но Ян заупрямился. Теперь кабачок называется «Человек науки», и помимо обычной публики сюда зачастили студенты харлемских учебных заведений. А еще Ян развесил в зале картины своих друзей-художников. Хорошо придумано. Выставка постоянно меняется, и люди приходят сюда не только поесть, выпить и послушать музыку, но и посмотреть новые картины. Неизменными остаются лишь три холста на правой стене: бодегон Диего Веласкеса и две жанровые сценки Франса Хальса. Ян говорит, что это его иконостас. Дирк невольно фыркнул и тут же перекрестился. Свят, свят, свят… Прости, Господи, эти художники кого угодно доведут до греха. Ян кажется славным парнем, а на самом деле такой же богохульник, как и Франс. Шутит над святыми вещами, почти не бывает в церкви, вольно высказывается в присутствии пастора. А главное, дружит с проклятым испанцем! Вот этого Дирк понять не мог, как ни старался. Ян говорит, что человечество делится не на испанцев и голландцев, а на плохих и хороших людей. Еще он говорит, что гораздо охотнее подружится с хорошим испанцем, чем с плохим голландцем, — ну разве можно спокойно слушать такой бред?! Самое страшное, что Франс раньше молчал, слушая рассуждения Яна, потом начал кивать, а недавно во всеуслышание поддержал своего приятеля! Дирк прямо не знал, куда глаза девать со стыда!

Еще Ян говорит, что Веласкес гениальный художник, такой же, как Франс. С этим Дирк спорить не стал; так считал не только Ян, но и все остальные члены гильдии живописцев. Приходили, пялились на бодегон по целому часу, а после одобрительно галдели на улице, идиоты.

Ладно, пускай картина висит на стене, если она такая гениальная. Но зачем поддерживать переписку с подданным испанского короля? Да еще с такими трудами, с такими сложностями?! Отправлять почту напрямую в Испанию Ян не может: его тут же выставят из города. Приходится отсылать письма с оказиями или писать итальянским друзьям, а те, в свою очередь, переправляют весточки в Севилью. Точно с такими же предосторожностями приходят ответы. Дирк негодовал, когда Франс выспрашивал у Яна содержание полученных писем. Особенно интересовало брата все, что касалось новых картин испанского художника. Основные цвета, способ смешивать краски, принципы композиции, пропорции лица и тела… Все это, конечно, очень важно, но уж точно не важнее любви к родине! Франс мог бы проявить патриотизм и отказаться от новых знаний, если они получены от испанца! Только брат ни за что не откажется. Один раз он даже намекнул Яну, чтобы тот попросил друга выслать копию новой работы. Черт бы побрал Франса вместе с его картинами!

Дирк вздохнул, взял кружку пива, принесенную расторопным слугой, пригубил. Нет, никогда он не сможет понять Франса. Так и будет всю жизнь разрываться между чувством долга и любовью к брату. Ах, Франс, Франс, в кого же ты такой уродился?

Каждый голландец с детства усваивает правила, ведущие к преуспеванию. Их придумано немного, чтобы не запутаться. Нужно верить в Бога, честно работать, любить своих детей, заботиться о родителях и жене, откладывать каждый заработанный грош на безбедную старость. Круг очерчен с давних времен, и все добропорядочные голландцы следуют протоптанной дорожкой от рождения до смерти. Франс совсем другой. Он постоянно рвется за пределы священного круга, туда, где нет правил, где гуляет неведомая опасность и никогда не стихает ураган. Зачем? Разве плохо жить там, где светло, тепло и уютно? Почему Франс хочет заглянуть в самые темные, самые страшные уголки неведомого? Почему он не такой, как все?

Этими вопросами Дирк задавался не первый раз и никогда не находил ответа. Поэтому он не стал понапрасну ломать голову, допил пиво и сделал знак слуге, чтобы тот повторил заказ. Пиво было свежим и крепким, и настроение Дирка постепенно улучшилось. А когда подоспело фирменное блюдо — лосось под зеленым соусом, Дирк почти развеселился. Попробовал кусочек восхитительно нежной рыбы и показал Яну большой палец. Не все так плохо на свете.

Эта мысль и примирила Дирка с жизнью. По крайней мере, на сегодня.

Глава 14

Москва, октябрь 2007 года

— Ты выдержишь все! — повторила себе Лена сто первый раз, придирчиво вглядываясь в свое отражение. В принципе она осталась собой довольна, только в глазах прячется страх. Лена погрозила страху пальцем: «Исчезни!»

Лена повесила на плечо сумку и вышла из квартиры.

Сегодня после долгой гриппозной недели она впервые идет на занятия. Что и говорить, передумано за эту неделю столько, что можно книгу написать. Отвратительная вещь — болезнь. Особенно когда удача помахала ручкой и сказала «чао». С другой стороны, не все так плохо. За эту неделю Лена сумела составить новый план действий. Сумела переориентироваться на новую цель и даже предприняла некоторые шаги в нужном направлении.

Четыре книги ужастиков позволили Лене сделать осторожный предварительный вывод: Антон Азаров относится к категории мужчин, которые неохотно расстаются с детством. Они цепляются за воспоминания так страстно, что это становится для них важнее сегодняшнего дня. Видимо, Антон Азаров до сих пор ощущает себя мальчишкой, сидящим у костра в окружении приятелей. Лена снисходительно усмехнулась. Разве можно всерьез воспринимать человека, который бесконечно переписывает детскую страшилку под названием «Отдай мою руку!».

С другой стороны, такие люди в глубине души всегда остаются романтиками. Это хорошо. С реалистами вроде господ Рудиных Лена иметь дело больше не желала. Романтизм — благодатная почва, на которой легко приживается цветочек под названием «провинциальная авантюристка».

«Фиг с ними, с Рудиными, — мрачно думала Лена, спускаясь в метро. Ее машину Жанна Юрьевна забрала из гаража в день своего незабвенного визита. — Не такая уж драгоценность их сыночек, на нем свет клином не сошелся. Тряпка слабохарактерная». Ленины раздумья напоминали поговорку «Зелен виноград…», но все же немного успокаивали задетое самолюбие. А когда она внимательно изучила (иначе не скажешь!) книги Антона Азарова и составила новый план кампании, она почти оправилась от горечи поражения.

«Я проиграла потому, что неправильно сориентировалась, — думала Лена. — Во-первых, незачем было связываться с маменькиным сыночком. Эта категория мальчиков никогда не выходит из-под родительского контроля. Даже если бы мне удалось проскочить на красный свет и выйти замуж, Валерик все равно никогда не стал бы самостоятельным человеком. Мамочка руководила бы сыном до самой его смерти… или до моей. Свекровь вроде Жанны Юрьевны обязательно переживет невестку. Из принципа. Она похожа на королеву Елизавету, которая, кажется, поклялась не уступать престол своему сыну. Смешно вечно оставаться принцем Уэльским, — высохшим, унылым и с длинным носом. Нет, это даже хорошо, что у меня ничего не вышло».

Психотерапия приносила ощутимые плоды. Лена чувствовала, как с души падает камень. На этот раз она прицелится гораздо точней, чем раньше, и правильно наведет свои орудия. Нельзя повторять прошлых ошибок.

«Не нужно было придумывать себе несуществующих родителей, — думала Лена. — Это был серьезный прокол, очень серьезный. Слава богу, у меня такая мама, которой стыдиться не приходится. Взрослый мужчина, самостоятельно зарабатывающий на жизнь, не станет зацикливаться на социальном статусе своей девушки. Господи, и куда только я смотрела? Зачем я потратила на подкаблучника целых два года жизни?! Счастье было рядом, всего на два этажа выше! Умный, взрослый, успешный, состоятельный мужик, без всяких дополнительных нагрузок в виде детишек или властной мамочки! И о чем я думала!»

Лена покачала головой и, услышав, что голос в динамике неразборчиво объявил ее станцию, успела быстро выскочить из вагона. Она встала на бегущую вверх ленту эскалатора.

За прошедшую неделю Лена полностью пересмотрела свои взгляды на жизнь. Совершенно незачем иметь общую с мужем профессию. Супруги должны отдыхать друг от друга на работе, а не мозолить глаза круглосуточно. Пускай Антон сидит дома и ваяет свои детские «страшилки», Лена в это время будет делать карьеру в другом месте. С ее умом, образованием, пробивной силой и энергией решить эту задачку труда не составит. Она вскарабкается на вершину незаметно, чтобы у мужа не возник комплекс неполноценности. Сколько семейных пар распалось потому, что мужья не выдержали сравнения с успешными и сильными женами! Нет-нет, Лена ни за что не совершит такую глупость. Она станет всячески поддерживать в будущем муже чувство собственного превосходства, будет восторгаться его детскими книжками, делая вид, что принимает их всерьез. Она даст мужу возможность выговариваться когда угодно и сколько угодно и станет для него такой же незаменимой, как компьютер. С Валериком этот фокус ни за что не прошел бы. У них общая специальность, в которой Лена на голову выше «золотого мальчика». Можно, конечно, плюнуть на карьеру, успех, независимость и прикинуться серой мышкой, но зачем? Она хочет реализоваться, следовательно, ей не подходит такой человек, как Валерик. Со временем у него непременно возник бы комплекс неполноценности. А жить рядом с таким мужем все равно что держать под кроватью взрывное устройство.

Лена дошла до академии, поднялась на второй этаж и на минутку остановилась у окна. Господи, страшно-то как! Сегодня она впервые увидит Валерика после своего разоблачения. «Я выдержу все!» — мысленно приказала она себе, глубоко вздохнула, изобразила на губах приветливую улыбку и распахнула дверь аудитории:

— А вот и я! Соскучились?

Знакомая макушка маячила в дальнем углу аудитории. Валерик наконец появился на занятиях. У Лены тревожно екнуло сердце, но она тут же собралась и на всякий случай приготовилась к худшему.

Наверняка Валерик окатит ее ледяным презрением. Сын такой мамочки должен рано или поздно проявить свои дефективные гены. Плевать! Лена знала, что страшен только первый момент. Потом она выработает иммунитет и станет недосягаемой для любых отравленных стрел.

Лена пошла к своему месту, отметив, что Валерик пересел на противоположный конец длиной скамьи. Вот и хорошо. Иначе пересесть пришлось бы Лене, а ей меньше всего хотелось устраивать демонстративное перемещение перед любопытными однокурсниками. Мама говорила, что подобные жесты — это первый признак глупости и дурновкусия.

Лена села, покопалась в сумке и достала тетрадь с конспектами. Пропущенная неделя — это серьезно, ведь специальность — самая важная вещь на свете. Всякие глупости вроде разбитых сердец и оскорбленного самолюбия даже рядом с ней не стоят… Тут она столкнулась взглядом с Валериком, и все ее защитные укрепления разом рухнули. Лена была готова ко всему, только не к этому.

Валерик выглядел как человек, перенесший серьезную болезнь. Лена думала, что он не ходит на занятия только потому, что не хочет лично выяснять отношения. Визит Жанны Юрьевны подтвердил ее подозрения, и Лена прониклась к Валерику легким презрением. Либо он трус, как все мужчины, либо родители не доверяют ему самостоятельно решать проблемы. И в том и в другом случае Валерик выглядит жалко. Так Лена настраивала себя на предстоящую встречу, но оказывается, она ошиблась.

Валерик несколько секунд смотрел на Лену больными глазами, потом отвернулся, загородился ладонью и начал чертить ручкой в тетради. Лена с трудом перевела дыхание и тоже отвернулась. Никакое ледяное презрение не могло бы ранить ее сильнее, чем тревожный взгляд, молча спрашивающий: «За что ты меня так?»

Лена закусила губу. Черт, еще немного, и она не выдержит, попрется объясняться, а этого делать нельзя. Повторять господа Рудины не станут: вышвырнут Лену из академии и из города. Нет-нет, она должна задавить в себе жалость и держаться стойко! В конце концов, Валерик большой мальчик, как-нибудь переживет!

Она «держала лицо» три бесконечно длинные пары. На каждой перемене шутила, рассказывала анекдоты, громко смеялась. Валерик в общем веселье участия не принимал, сидел в сторонке и пытался не смотреть в ее сторону. Лена раздражалась и от этого веселилась еще демонстративней. Разве он не понимает, что Лене в сто раз хуже, чем ему? Валерик может позволить себе такую роскошь, как разбитое сердце, а Лена нет. У нее нет подушек безопасности вроде богатеньких предков. Лене хотелось схватить Валерика за плечи, хорошенько встряхнуть и крикнуть: «Не я придумала эти глупые правила! Как еще я могла обратить на себя твое внимание?! Разве ты подошел бы ко мне сам?!»

Домой Лена вернулась совершенно разбитая. Почти час ушел на сопли и слезы, потом она внутренне собралась, закрыла глаза и посчитала до ста. Через полторы минуты она встала с дивана спокойная, собранная, холодная. Хорошенько умылась, привела себя в порядок и вышла из дома.

В знакомом детективном агентстве ее встретили как родную. Еще бы! Оторвали почти две тысячи долларов за простейшую справку! Ну да ладно, это дело прошлое. Два года, прожитые в столице, научили Лену уму-разуму. Она обстоятельно изложила новое задание и сразу оговорила: больше пятидесяти долларов в день платить не намерена. Хотите — соглашайтесь, не хотите — всего доброго! Директор агентства недовольно пожевал губами, вздохнул и принял условия ультиматума.

Через неделю перед Леной положили отчет о передвижениях Антона Азарова. Не скажешь, что писатель ведет подвижный образ жизни. Из дома выходит только в магазин и прачечную, ни с кем не поддерживает постоянных отношений. Странно, что у него нет девушки. Может, голубой? Впрочем, зацикливаться на этой мысли Лена не стала. Как говорится, поживем — увидим.

Она еще раз внимательно перечитала отчет. Если погода позволяла, Антон Азаров проводил примерно по часу на одной и той же парковой скамейке. Кормил голубей и думал великую думу. Наверное, придумывал вариации на тему «Отдай мою черную руку!».

План кампании был составлен почти мгновенно. Лена не стала мудрить: то, что сработало один раз, должно сработать и второй. Требуется лишь незначительное дополнение.

Дополнение нашлось у супермаркета, где стайками шныряли беспризорные мальчишки. Пацана лет тринадцати Лена схватила за рукав, когда он попытался незаметно нырнуть в ее расстегнутую сумку. Мальчишка дернулся, но Лена держала его мертвой хваткой.

— Пусти, я ничего не сделал! — заныл пацан, когда понял, что выкрутиться не удастся.

— Стой спокойно и не дергайся, — ответила Лена. — У меня к тебе дело есть. Можешь заработать пару тысяч.

— Рублей? — деловито уточнил нахал, перестав вырываться изо всех сил.

— Ясно, что не евро! Постоишь спокойно пять минут, или мне поискать кого-нибудь поумнее?

Воришка шмыгнул носом и кивнул. Лена отпустила рукав, критически оглядела будущего партнера и сморщила нос. Да уж, видик — лучше не придумаешь. Кажется, зрачки немного расширены… Лена быстро схватила мальчишку за руку и задрала рукав куртки. Ничего не видно, хотя поколение пепси на выдумки хитро. Они могут колоться в любое место: например, в большой палец ноги.

— Колешься? — спросила Лена.

— Не-а, — ответил мальчишка, не раздумывая. — Откуда такие бабки? Иногда клей нюхаю, и все. Да чистый я, не волнуйся, и соображаю нормально. Говори, чего надо?

Лена вздохнула. Ну, была не была, ей выбирать не приходится. Придется принять в команду этот глюк на колесах.

— Слушай меня внимательно… — сказала Лена, отвела пацана в сторону и объяснила, что нужно сделать.

Глава 15

Москва, октябрь 2007 года

Антон отправился на прогулку ближе к вечеру. Работа не клеилась, мысли копошились вялые, как переваренные макароны, а настроение упало ниже критической отметки. Накануне вечером Антон встретил Марика у дверей лифта, и тот не поздоровался. Мало того: не вошел в кабинку вместе с бывшим другом, спустился по лестнице. Антон хотел перехватить его на первом этаже, но не тут-то было. Марк опередил неторопливую кабинку и выскочил на улицу прежде, чем Антон успел открыть рот. На телефонные звонки Марк не отвечал, дверь не открывал. Все. Был у Антона друг и не стало друга.

Жаловаться смешно и нелепо. У Антона есть деньги, любимая работа и комфортный, удобно налаженный быт. Об этом мечтают миллионы людей, а кое-кто готов душу продать за свою мечту. Подписывать контракт с рогатым хвостатым партнером при этом не обязательно. Просто нужно чемто пожертвовать и на что-то закрыть глаза. Антон так и поступил двадцать пять лет назад: пожертвовал любовью и закрыл глаза на последствия своего предательства. «Ну и как самочувствие? — поинтересовался внутренний голос. — Оно того стоило?»

Антон не нашел ответа. Он получил проездной в красивую жизнь — ведь дьявол никогда не нарушает своих обещаний, если верить его рекламе! Зато не получил самого главного — удовольствия от поездки.

После окончания университета Антону неожиданно предложили работу в солидном информационном агентстве. Должность предполагала по меньшей мере пять загранкомандировок в год, но Вера наложила на проект решительное вето. Антон умолял жену согласиться, чуть ли ни в ногах у нее валялся. Это была возможность сделать себе имя, добиться успеха, стать признанным профессионалом, попасть в обойму… Вера слушала, кивала и монотонно повторяла слово «нет». Ей не нужен муж, добившийся независимости. Ей нужен домашний зверек, которого можно кормить с руки. Споры не стихали целый месяц, а потом Вера поставила вопрос ребром: либо — либо. Антон струсил и уволился из агентства.

Он испугался не только за себя. Мама в последнее время сильно сдала и нуждалась в хорошем лечении. Годы, проведенные в погоне за высоким заработком, не прошли бесследно. Стенокардия, аритмия, сахарный диабет — вот небольшой перечень приобретенных заболеваний. Все они требовали квалифицированного лечения и дорогих лекарств. Антон хорошо понимал, что пройдет немало времени, прежде чем он добьется успеха и материального благополучия. Мама может не дождаться.

Антон сдался на выгодных условиях: к услугам матери были самые лучшие врачи, самые лучшие клиники и самые современные лекарства. Как-то раз Федор Львович даже вывез ее на консультацию в Германию. Антон обеспечил матери комфортную безбедную старость, и это в какой-то мере оправдывало его в своих глазах. Ведь после смерти дяди Леши он остался ее единственной опорой.

Мама умерла в девяносто первом году, и оправдывать себя стало труднее. Ничто не держало Антона в опостылевших хоромах возле нелюбимой женщины, но он почему-то не ушел. Почему?

Антон бросил голубям последнюю горсть воздушных семян, сунул руки в карманы и откинулся на спинку скамейки. Какой смысл врать самому себе? Он снова струсил! Страна разваливалась на куски, деньги обесценились, работы не было, вокруг творился сплошной дурдом. А Антон уже привык к определенному уровню, к комфорту, достатку, отсутствию материальных проблем, которые так унижают человеческое достоинство… В общем, привык к роли домашнего кота с гарантированным продовольственным пайком.

Что и говорить, незавидная роль. Семья Веры отнеслась к их браку более-менее терпимо. Во-первых, он был не первой красивой игрушкой, которую она пожелала приобрести. До Антона Вера два раза выходила замуж за красивых и… скажем так, «неустроенных» молодых людей. Оба брака распались по инициативе мужей после того, как они обеспечили свое будущее. Неудивительно, что Антону не предоставили возможности для маневра.

Вера вспоминала «бывших» со смешанным чувством злости и ностальгии. У нее совершенно отсутствовало такое качество, как деликатность. Она вслух сравнивала Антона со своими мужчинами, и сравнения были не в его пользу. Вадик обладал удивительным вкусом и умел носить дорогие вещи. Андрюша разбирался в коллекционных винах. Коллекция галстуков Вадика вызывала зависть у всех московских стиляг. Андрюша мог починить машину самостоятельно, прямо посреди дороги. Оба они были умны, общительны, обаятельны и красиво ухаживали за женой.

Антон слушал эти рассуждения, задыхаясь от стыда. Господи, до чего же он опустился! Где последняя черта, после которой он бросит эту комфортабельную тюрьму, загородный дом, дорогие шмотки, обеспеченное будущее и уйдет в свою старую хрущевку на окраине города? Ответа не находилось.

Жизнь снаружи напоминала бурное штормовое море, жизнь в доме покойного Федора Львовича Коневского — удобную гавань. Антон полнел от безделья, но все равно оставался привлекательным молодым мужчиной. Вера неумолимо старела, и никакая пластическая хирургия не могла скрыть этого печального факта. В середине девяностых Вера потащила Антона в модный круиз по Красному морю. Если бы он поехал один, то, пожалуй, мог бы получить удовольствие от поездки, но в общесте Веры прогулка по морю и историческим окрестностям превратилась в сплошную пытку. Антон вернулся в Москву, заработав стойкое неприятие подобного рода путешествий. Вера начала обдумывать следующий маршрут, и девушка в турагентстве порекомендовала ей вывезти «сына» на горнолыжный альпийский курорт. После этого случая Вера резко сократила число знакомых и почти перестала выходить на улицу. Они остались в доме один на один.

Девять лет жизни протекли в замкнутом пространстве, среди картин, антиквариата и дорогих безделушек. Именно в эти годы Антон начал писать книги. А чем еще мог заняться человек с дипломом журфака, минимальным опытом работы по специальности и массой свободного времени? Вера литературные опыты одобрила. Она уже побывала дочкой известного художника, женой известного актера и перспективного финансиста, но мужа-писателя в коллекции живых игрушек до сих пор не было.

Особого успеха книги не имели и денег не приносили. Вера отмахивалась от этих вопросов — подумаешь, проблема! Федор Львович оставил дочери состояние, которого хватит внукам и правнукам! Одна беда: их у него не было.

Федор Львович активно подталкивал «молодых» к рождению ребенка. Антон проголосовал «за» и выполнял супружеские обязанности с похвальным рвением. Вера нарадоваться не могла на своего образцового мужа. Если бы она только знала, как трудно было Антону настроиться на нужную волну! Но ребенок того стоил, и он заставлял себя спать с женой столько, сколько нужно для его зачатия.

Прошел год, и стало очевидно: ребенка не будет. Врачи констатировали неизлечимую врожденную патологию. Вера тихо радовалась, а Антон молча злился. Ему казалось, что его надули. Подсунули золотой слиток вместо родной души и даже не спросили, согласен ли он на такую замену. Особенно злила его радость, с которой Вера слушала соболезнования врачей. Другие женщины костьми готовы лечь, чтобы родить, лечатся, годами не вылезают из клиник, а эта стерва… Тут Антон пугался и переставал думать на эту тему. Веру нельзя было назвать умной женщиной, но она обладала дьявольской проницательностью. Если жена заподозрит, какие мысли бродят у него в голове, он окажется на улице с большим кукишем в кармане. Желающих на его место — вагон с прицепом!

Антон делал вид, что не замечает облегченных вздохов жены, стискивал ее руку и шепотом утешал в несуществующих печалях. Ненависть распирала его изнутри, как паровой котел с запредельным давлением, и Антон перебрался в отдельную спальню — боялся, что начнет разговаривать во сне. Вера поступок одобрила. Астма, перешедшая в хроническую стадию, уже не позволяла ей жить полноценной жизнью.

В последние годы жена дорожила Антоном гораздо больше, чем в начале их брака. Почему? Постель ей стала почти не нужна, походы в гости, где Вера демонстрировала Антона на зависть подружкам, тоже прекратились. Но она льнула к Антону с назойливостью полусонной августовской мухи и раздражала его до безумия.

Жить с человеком, который не знает слова «нет», та еще работенка. Мать Веры умерла, когда девочке исполнилось пять лет, Федор Львович дома почти не показывался. Воспитанием Веры занимались гувернантки, как сказали бы сейчас. Коневский платил им огромную зарплату, поставив только одно условие: девочка должна получать все, что захочет. Гувернантки дорожили хорошим местом, поэтому с легкой душой предоставляли Вере право делать все, что ей угодно.

Коневский умер в девяносто втором году. Наследство казалось неисчерпаемым, но деньги очень быстро обесценились, и Вера начала продавать картины. Сначала из дома ушел пейзаж Левитана, затем Антон не досчитался отличного полотна Васнецова «Гамаюн — птица вещая». Вера разбазаривала отцовское наследство с редкой глупостью, почти задаром. Она никогда не торговалась — отдавала картины за предложенную цену с высокомерной небрежностью. А на деньги, полученные от продажи шедевров, покупала к завтраку черную икру. Однажды Антон попытался вмешаться и остановить это безумие, но Вера злобно огрызнулась:

— Это мои картины!

Антон задавил закипающую ненависть и посоветовал жене продать что-нибудь из многочисленных золотых побрякушек. Наивный человек! Без них Вера чувствовала себя голой! Утром она надевала золотые браслеты, а к обеду цепляла на морщинистую шею бриллиантовое колье. Наверное, считала, что тяжеловесные ювелирные украшения компенсируют разрушения, вызванные возрастом.

Постепенно из дома уплыли все картины, кроме одной, которую Антон втайне ненавидел, — автопортрета Хальса. Картина висела на самом видном месте гостиной и распространяла вокруг мрачную тяжелую энергетику. Антон сидел за столом напротив жуткого морщинистого создания, увешанного золотом, смотрел, как оно мажет на хлеб куски полотен Левитана и Васнецова, чувствовал затылком взгляд мрачного растрепанного старика с картины и понимал: вот оно, чистилище. Антон посоветовал жене продать Хальса, но Вера заупрямилась. Не потому, что ей нравилась эта картина, а потому, что она была предметом зависти всех общих знакомых…

Тут раздался громкий женский крик, и Антон быстро поднял голову. В трех шагах от него подросток рвал сумочку из рук какой-то девушки. Ремень сумочки лопнул, девушка упала на колени, а мальчишка бегом рванул прочь вместе со своим трофеем.

Антон, не раздумывая, вскочил со скамейки и погнался за воришкой. Рысью добежал до лестницы, шагом преодолел подъем, задохнулся и остановился. Мальчишка перешел на легкую трусцу, показал преследователю язык и скрылся за поворотом. Патрульной машины поблизости, конечно, не оказалось. Обычный закон подлости.

Антон оглянулся. Упавшая девушка сумела подняться и, прихрамывая, дошла до скамейки. Он вернулся к ней и виновато доложил:

— Извините, я не смог его догнать.

Девушка оторвалась от разбитой коленки, вскинула мокрое от слез лицо.

— Лена?! — изумился Антон.

На скамейке сидела его соседка с пятого этажа. Антон с трудом узнал ухоженную барышню. Тушь разрисовала лицо уродливыми подтеками, одна пуговица пальто была вырвана с мясом, вторая болталась на длинной тонкой нитке. Разбитое колено превратилось в сплошную кровавую ссадину, грязные колготки поехали по всей длине. Антон оторвал пуговицу, болтавшуюся на нитке, протянул ее соседке.

— Возьмите, а то потеряется.

Лена всхлипнула и подставила дрожащую ладонь.

— Спасибо, — пробормотала она сквозь слезы.

Антон сел рядом, достал из кармана носовой платок и осторожно приложил к ссадине на колене.

— Нужно прижечь, — сказал он.

Лена снова всхлипнула, и Антон понял, что должен взять ситуацию в свои руки. Девочка пребывает в шоке, от нее сейчас помощи не дождешься.

Антон сбегал в небольшой магазинчик, купил пузырек одеколона, обработал и прижег ссадину. Лена успела немного успокоиться и молча поблагодарила его взглядом.

— Что было в сумке? — спросил Антон. — Деньги? Документы?

Лена сосредоточилась.

— Денег было немного… рублей семьсот… Документы тоже были. Студенческий билет.

— А паспорт?

Лена покачала головой и снова заплакала. Антон осторожно погладил ее по плечу:

— Ну ничего, ничего, могло быть и хуже. Студенческий восстановить гораздо легче, чем паспорт. Семьсот рублей тоже не смертельная сумма, если нужно, я вам одолжу…

Лена перебила его горестным возгласом:

— Ключи! В сумке были мои ключи!

Она заплакала в полный голос, а Антон замер на месте.

Ключи — это серьезно. Бронированную дверь просто так не откроешь, тут требуется мастер. Когда мастер вырежет замки, дверь придется менять. Да, не повезло девочке, ничего не скажешь.

Антон отряхнул ее испачканное пальто и бодро сказал:

— Ничего, что-нибудь придумаем. Поехали.

Лена широко раскрыла мокрые глаза.

— Куда?

— Домой, куда же еще?

Лена послушно встала и тут же негромко ахнула. Упала на скамейку, обхватила ладонями разбитое колено, тихонько запричитала, баюкая боль. Антон нахмурился:

— Больно?

Лена закивала, всхлипывая.

— Давайте-ка съездим в травмпункт, сделаем снимок. Нет-нет, не спорьте! Травма колена очень опасная вещь! Сможете идти сами или…

Тут Антон замялся. Если девочка скажет «нет», ему придется ее нести. Отчего-то эта мысль вызвала ощущение внутреннего дискомфорта. Но Лена покачала головой:

— Я пойду сама. Можно взять вас под руку?

Антон помог ей подняться. Лена крепко уцепилась за его локоть, и ее голова оказалась рядом с его плечом. Растрепанные волосы пахли шампунем, легким парфюмом и еще чем-то неуловимым, приятным… Наверное, запахом уходящего детства. Антон незаметно вздохнул:

— Ну что, пошли? Вот так, умница, вот хорошо… Не торопитесь, нам спешить некуда…

Антон довел Лену до дороги. Остановил частника, усадил ее в машину и сказал:

— В ближайший травмпункт, пожалуйста.

— Может, лучше в поликлинику? — предложил водитель. — Она тут рядом, минут десять езды.

Антон подумал и согласился:

— Поехали.

Харлем, апрель — май 1617 года

Предложение

Дирк закончил отделывать портрет Исаака Массы и отложил кисть, отступил на пару шагов, склонил голову к плечу, полюбовался. Отличная работа, право отличная. Недаром Франсу платят огромные деньги! Получен аванс в тысячу гульденов, а после завершения работы заказчик обязался уплатить еще тысячу. Лишними деньги не будут. Франс привезет будущую жену и своего ребенка. Хотя это уже не ребенок, а взрослый человек. Интересно, кто родился тогда, шестнадцать лет назад, мальчик или девочка? Неважно. Он готов принять новую племянницу или нового племянника с открытым сердцем.

Дирк вымыл руки, почистил кисти и снял грубый холщовый фартук в пятнах краски. Прошла неделя со дня отъезда Франса, а весточки от него до сих пор нет. Может, рыбацкая дочь не пожелала простить непутевого возлюбленного? Может, она давно вышла замуж и сейчас нянчит других детей? До чего сложная штука — жизнь! Особенно когда дело касается отношений мужчин и женщин!

Дирк крикнул Франсине, что идет к Яну Стену. Франсина проводила его до дверей и вернулась на кухню.

— Снова пошел в трактир? — спросила Лисбет.

Франсина утвердительно наклонила голову и начала чистить овощи.

— Не часто ли он туда ходит? — не отставала Лисбет.

Франсина бросила на нее быстрый взгляд.

— Тебе-то что за дело? Или по нраву пришелся молодой хозяин?

Лисбет покраснела. Дирк ей и вправду нравился, но ничего такого она и не думала. Кто она такая? Обыкновенная служанка! А господин Дирк — брат самого Франса Хальса, известного живописца, состоятельного человека! Разве она ему ровня?

Лисбет так и сказала: мол, не для нее завидный жених. Девушка она честная, блюдет себя, как положено, и на господ не засматривается.

— Вот-вот, золотые слова! — одобрила Франсина. — Господин Дирк может выбирать из лучших невест Харлема! Уж хозяин его без денег не оставит: и дом поможет купить, и свадьбу сыграет всем на зависть, и капиталом не обидит. Так что не для нас с тобой такие кавалеры. Ищи среди тех, кто тебе ровня, так оно надежней будет.

Лисбет тихонечко вздохнула.

— А я вообще не собираюсь замуж!

Франсина отложила нож и озадаченно уставилась на нее.

— Зачем мне, в самом деле, такие хлопоты? Вот, например, ты, Франсина. Замуж пока не вышла, и ничего. Живешь в свое удовольствие, матери помогаешь, собираешь денежки на безбедную старость. Уйдешь от господ — сама побарствуешь. Будешь спать до полудня, пить настоящий кофе или чай, заедать его свежими белыми булочками с сыром… Чем не жизнь?

Франсина не ответила, взяла острый нож и ожесточенно заскребла огромную сочную морковь. Ее губы были крепко сжаты, брови нахмурены. Лисбет почувствовала, что подруге очень неприятен этот разговор, и быстро переменила тему.

— Франсина, дома-то никого, кроме нас. Можно я посмотрю на картинки, за которые такие деньги платят? Хоть одним глазком, пока хозяин не вернулся!

Франсина скупо улыбнулась.

— Это точно. Господин Франс никого в мастерскую не пускает. Ладно, иди скорее. Да возьми свечу, а то, упаси бог, уронишь что-нибудь. До картин не дотрагивайся, иначе господин Франс с нас головы поснимает.

Лисбет обрадовалась, взяла свечу, поднялась по скрипучим ступеням, толкнула закрытую дверь и ступила в таинственное темное царство.

Слабый свет свечи тускло осветил просторную комнату, забликовал на картинах, расставленных вдоль стен. Лисбет подняла свечу повыше, повернула голову и тихо вскрикнула. Из полумрака на нее глянуло умное насмешливое мужское лицо. Лисбет попятилась и вдруг сообразила: это же картина! Но до чего же правдиво нарисовано! Глаза словно живые, блестящие, так и следят за незваной гостьей!

Она прошлась вдоль стен, зажигая свечи, расставленные по всей комнате. Конечно, Франсина отругает за такую расточительность, но уж больно хочется рассмотреть все в подробностях. Когда еще выдастся такой случай?

Фитиль последней свечи расцвел узким язычком пламени. Комната озарилась золотистым сиянием, тени на потолке затрепетали, словно живые. Лисбет поставила подсвечник на каминную полку и робко огляделась.

Вдоль стен в беспорядке выстроились готовые картины, картонные наброски, угольные эскизы. В углу высится кипа чистых холстов разного размера, на полу валяется позолоченная рама. Лисбет подняла раму, вытерла ее передником и осторожно прислонила к стене. Разве можно бросать на грязный пол такую дорогую вещь? Непорядок!

Широкий подоконник был заставлен всякой всячиной: тут и две пивные кружки, и пустой кувшин, и тарелка с черствыми краюшками хлеба, и огарок свечи, расплывшийся на блюдце. Еще Лисбет заметила бутыль отличного оливкового масла. Нужно сказать Франсине, чтобы забрала бутыль к себе, на кухню. И вообще, не мешало бы здесь немного прибраться. Вон сколько пыли на полу и подоконнике! Может, тайком от хозяина навести порядок?

Лисбет снова огляделась, прикидывая, с чего начать, и заметила неподалеку от входа старый матрас, набитый сеном. Как-то раз Франсина показала Лисбет комнату, в которой спали господа до смерти прежней хозяйки. Что и говорить, подобной роскоши Лисбет даже во сне не видела! Настоящая кровать с балдахином, на ней куча перин и матрасов, подушки в кружевных наволочках… А бедный господин Франс спит на этом грязном продавленном тюфяке как обыкновенный бродяга. Франсина говорит, ему все равно. Ну разве не странный человек?

На маленьком столике разбросаны кисти разной длины, лежит дощечка с разноцветными красками. Лисбет взяла кисть, тронула влажный пучок волос на конце. Поспешно бросила кисть на место и вытерла пальцы передником.

Она подошла к деревянному подрамнику, всмотрелась в живое энергичное лицо мужчины, изображенного на портрете. Вблизи разводы краски были заметны, но если немного отойти — мужчина выглядел как живой. Лисбет отступила на шаг, прикусила большой палец и сосредоточенно уставилась на портрет. Наверное, это и есть господин, который заплатил тысячу гульденов за кусок грубой дерюги с краской. Видать, богатый господин, раз может потратить столько денег на пустую блажь.

Глаза мужчины насмешливо прищурились. Интересно, в чем секрет их живого блеска? Лисбет вдохнула запах свежей краски, протянула палец, чтобы коснуться картины…

— Не надо трогать руками, — негромко произнес за спиной низкий хрипловатый голос. — Краски еще не высохли.

Лисбет обернулась медленно, словно в полусне. На пороге мастерской стоял невысокий мужчина в дорожном плаще и черной шляпе. Глаза у него были темные и сердитые, а может, так показалось из-за неверного света свечей. Спутанные черные волосы спускались до плеч, под нижней губой небольшая острая бородка. Вот он, господин Франс. Вернулся.

Сердце Лисбет дрогнуло и остановилось. Она стояла перед хозяином дома не шевелясь и трепетала в ожидании неминуемой казни. Однако в глазах господина Франса не было гнева, только усталость. Он расстегнул воротник плаща, снял шляпу и огляделся, примериваясь, куда их положить.

Лисбет быстро перевела дыхание. Господин Франс небрежно бросил плащ со шляпой на матрас и снова вопросительно уставился на незваную гостью. Лисбет перестала дышать.

— Нравится? — спросил вдруг господин Хальс, кивая на портрет.

Она не ответила. Стояла перед черным человеком и трепетала, как птица, зачарованная змеей. Господин Франс нахмурился и громко крикнул:

— Франсина! Иди сюда!

Через минуту лестница заскрипела под торопливыми шагами. Франсина влетела в мастерскую, бросила на Лисбет испуганный взгляд и зачастила:

— Господи, хозяин вернулся, а я и не заметила! Как же вы вошли в дом?

— Через дверь, — ответил Франс, не отпуская Лисбету взглядом. — Если ты не хочешь, чтобы в дом входили незаметно, изволь запирать дверь на замок.

Франсина с силой стукнула себя по голове:

— Забыла! И как меня угораздило…

— Довольно, — оборвал хозяин ее причитания. — Кто эта девушка?

Франсина облизала пересохшие губы, бросая на Лисбет панические взгляды.

— Это Лисбет Рейнирс. Мы с ней родом из одной деревни. Она приехала в город, чтобы найти работу, ну и заглянула ко мне по-соседски. Вы уж не сердитесь, что я разрешила ей взглянуть на картины, в деревне-то такого не увидишь…

— Она что, немая? — снова перебил господин Франс.

Франсина удивилась.

— Немая? Да с чего вы взяли? Слава Господу, язык у нее как у всех нормальных женщин!

Господин Франс усмехнулся.

— Выходит, язык у нее такой же длинный. А почему она не отвечает на мои вопросы?

Франсина подошла к Лисбет, похлопала ее по щеке и озабоченно заглянула в остановившиеся глаза.

— Сомлела, — объяснила она, поворачиваясь к хозяину. — Девушка деревенская, робкая, беседовать с мужчинами не приучена. — Франсина уперлась руками в бока и упрекнула Лисбет: — Ну, чего перепугалась, дуреха? Господин Франс тебя не съест!

— А вот и съем, — ответил страшный черный человек. Дернулся вперед, топнул ногой и рявкнул: — Ам!

Лисбет взвизгнула, сорвалась с места, опрометью скатилась вниз по лестнице и забилась под кухонный стол. Вдалеке заскрипели ступеньки, послышалось ворчание Франсины, и, перекрывая все эти звуки, раскатисто хохотал страшный черный человек, умевший зачаровывать женщин взглядом. Лисбет корчилась под столом, в ужасе зажимала руками уши, но до нее все равно долетали громовые раскаты хозяйского смеха. В сердце стучал маленький тревожный молоточек, и было это жутко и приятно. Вернувшись, Франсина с трудом вытащила девушку из-под стола и отчитала за трусость. Лисбет не проронила ни слова в свое оправдание. А ночью ей приснился страшный сон: словно она пытается убежать от неведомой опасности, но ноги не повинуются, двигаются с трудом, как у древней старухи. Дыхание преследователя становится все ближе, вокруг сгущается мрак и слышится низкий хрипловатый смех…

Лисбет проснулась вся в холодном поту. Зажгла свечку, упала на колени и со слезами молила Пресвятую Деву защитить ее от страшного черного человека. Богородица кротко улыбалась, слушая эти причитания, младенец Иисус смотрел на Лисбет печальными взрослыми глазами. Нет, не поможет ей Пресвятая Дева, поняла Лисбет, и поклялась больше никогда, никогда не переступать порог страшного дома!

Но следующим утром она, как обычно, сидела рядом с Франсиной на уютной кухне и помогала готовить обед. Отчего-то в этот день Лисбет первый раз нарядилась в городское платье и надела туго накрахмаленный чепчик.

— Ну, слава Богу! — сказала Франсина, оглядев наряд подруги. — Сподобилась, наконец, снять деревенские тряпки! — Она заставила Лисбет покрутиться на месте, поджала губы и одобрительно кивнула: — Совсем другое дело! А то ходила как замарашка какая-то…

— Я правда так плохо выглядела? — перебила Лисбет с испугом.

— Ну, неплохо, — смягчила оценку Франсина, — только очень уж смешно. В городе девушки так не одеваются. Вот и господин Франс вчера хохотал до полуночи. — Франсина оглянулась на дверь и шепотом добавила: — Слава Господу, гроза стороной прошла. Я уж не чаяла живой выбраться. А ты тоже хороша! Стоишь, молчишь, как деревенская дурочка! Разве так можно?

Лисбет молча слушала подругу, и сердце ее сжималось. Значит, вчера господин Франс хохотал над деревенской дурочкой аж до полуночи… Ну и хорошо! По крайней мере, не прибил их на месте!

Лисбет привычно взялась за дело. Помогла Франсине убрать кухню, вычистила оловянную посуду, посыпала пол в передней комнате мелким разноцветным песком. Хозяин дома, как обычно, заперся наверху со своим братом. Видать, делом занимаются.

Однако через несколько минут Дирк попросил Франсину принести в мастерскую кувшин свежего пива и хлеб с сыром. Франсина проводила его взглядом, подтолкнула Лисбет локтем и прошептала:

— Разговаривают… Когда господин Франс рисует, то никогда пива не просит. Значит, не получается что-то. Вечером будет злой как черт. Уйдет в трактир и вернется не раньше утра. Ох, грехи наши тяжкие…

И она удалилась в погреб за холодным пивом.

Когда Франсина появилась в мастерской, мужчины тут же прервали разговор. Служанка поставила поднос на маленький рабочий столик и замерла, ожидая новых приказаний.

— Можешь идти, — уронил господин Франс и крикнул вслед: — Дверь закрой плотнее!

Франсина громко хлопнула дверью и тут же прижалась ухом к замочной скважине. Интересно, что за секреты завелись у братьев от старой верной служанки?

— Значит, ты ее не нашел? — спросил Дирк, видимо, продолжая прерванную беседу.

— Нет, — ответил Франс. — Аннета уехала вместе со своими родителями. Куда — никто не знает.

Наступила пауза. Стукнула кружка, послышался звук льющегося пива. Молчание длилось еще пару минут, потом Дирк нерешительно спросил:

— Ты не знаешь, кто тогда родился?

— Откуда мне знать? — раздраженно перебил Франс. — Сказано — семья уехала до рождения ребенка!

— Жаль, — сказал Дирк. — Все же твоя кровь…

— Хватит!

В голосе Франса прозвучала угроза, и Дирк замолчал. Но через минуту не выдержал:

— Что ты думаешь делать?

Франс вздохнул.

— Не знаю. Дети совершенно заброшены. Если бы не ты и Франсина, даже не знаю, что с ними было бы… Им нужна заботливая мать. Значит, я должен найти простую добрую женщину и жениться на ней. Не для себя, видит бог, — для них.

— Ты уже подыскал такую? — спросил Дирк.

— Может быть, — загадочно ответил Франс.

Стукнули ножки стула, послышался звук приближающихся шагов. Франсина отпрянула от двери, скинула деревянные башмаки и на цыпочках спустилась на кухню, раздумывая над тем, что услышала.

Выходит, господин Франс решил жениться и даже нашел подходящую женщину. Не слишком приятная новость. Зачем Франсине новая хозяйка? Она и сама прекрасно ведет дом! Дети обуты, одеты, накормлены, здоровы, да и господа пока на нее не жалуются! Если в доме появится новая хозяйка, она заведет свои порядки. И придется Франсине привыкать к ним или уходить в новую семью. А куда она пойдет после одиннадцати лет добросовестной службы? Разве сможет она покинуть дом, который давно считает родным?

Франсина вернулась мрачная, насупленная. Лисбет уловила сменившееся настроение подруги и шепотом спросила:

— Что случилось?

— Ничего, — отрывисто бросила Франсина. Но через минуту не выдержала и поделилась с Лисбет новостями: — Господин Франс собирается снова жениться. И зачем ему это, понять не могу? Он говорит, ради детей. Вот ты человек посторонний, скажи сама: разве дети в чем-то нуждаются? Дом — полная чаша, только птичьего молока не хватает. Чистота, порядок, вкусная еда… Что еще нужно?

Лисбет машинально кивала, а в голове у нее вертелось: «Господин Франс собирается снова жениться…» Неожиданно новое платье и туго накрахмаленный чепчик стали ей ненавистны.

— А на ком он хочет жениться? — перебила Лисбет причитания Франсины.

— Он не сказал, — с сожалением призналась подруга. — Только намекнул брату, дескать, есть кое-кто на примете. — Франсина вздохнула и пообещала вполголоса: — Ну, ничего. Уж я встречу новую хозяйку! Нечего позорить память моей покойной госпожи. После нее ни одна женщина в этом доме не приживется.

Прошло несколько дней. Лисбет по-прежнему помогала Франсине, хотя сбережения были на исходе. Франсина уже предлагала ей несколько хороших мест, но Лисбет упрямилась: в одном доме слишком много детей, в другом — слишком молодой хозяин, еще начнет приставать, в третьем сварливая хозяйка…

— Ну, милая, так ты никогда работу не найдешь! — сказала Франсина под конец.

Вместо ответа Лисбет подхватила маленького Рейнира и закружила его по кухне. Малыш громко визжал от радости, Франсина смотрела на них со снисходительной улыбкой. А когда Лисбет опустила мальчика на пол и подняла руки, чтобы поправить растрепанные волосы, то увидела в дверях господина Франса. Он стоял, прислонившись к косяку, и следил за ней непроницаемыми темными глазами. Лисбет медленно опустила руки, вытянулась и замерла, не в силах отвести взгляд. Господин Франс усмехнулся, подхватил Рейнира, перекинул его через плечо и понес в мастерскую.

Так прошла неделя. Иногда хозяин спускался вниз, неслышными шагами подходил к кухонной двери и следил за Лисбет. Она чувствовала его взгляд сразу, словно кожу обжигало горячим ветром. Замирала на месте и трепетала, не смея вздохнуть и шевельнуться. Она не понимала, что с ней происходит, и это пугало ее сильнее всего. Разве так бывает, чтобы одновременно хотелось убежать от человека и никогда не уходить от него? Чувство было мучительным и сладким. Лисбет боялась приходить в дом Хальсов и не могла туда не ходить. Да что же это такое? Не иначе кто-то ее сглазил!

В один светлый погожий майский денек Франсина сказала Лисбет:

— Поди-ка, милая, отнеси хозяину обед.

— Я? — всполошилась Лисбет. — Почему я?

— Потому, что он так велел, — ответила Франсина. И понизив голос, подбодрила подругу: — Иди, не бойся. Чует мое сердце, господин Хальс возьмет тебя на работу. Не отказывайся, дурочка, денег-то, небось, уже не осталось. — Франсина сунула ей поднос с едой и подтолкнула к выходу. — Давай быстрее, хозяин не любит ждать.

Лисбет взглянула на нее глазами, полными слез, и, спотыкаясь, отправилась выполнять поручение.

— Не урони! — крикнула Франсина вслед. Проводила подругу озабоченным взглядом и покачала головой.

Нельзя быть такой размазней! Лисбет живет в городе три месяца и до сих пор шарахается от мужской тени! В присутствии господина Франса и вовсе столбенеет, трясется и молчит. Хотя если хозяин решил взять в дом вторую служанку, лучше Лисбет ему не найти. Девушка она честная, добросовестная, никакой работы не боится. Да и Франсине было бы намного легче управляться с хозяйством, оставалось бы больше времени на детей. Может, господин Франс тогда передумает приводить в дом новую жену?

Франсина перечистила все овощи, перемыла всю грязную посуду, вынесла из дома мусор, отполировала окна до зеркального блеска, засолила большой кусок свинины. Прошло почти полтора часа, а Лисбет все не возвращалась. Франсина несколько раз выглядывала в переднюю комнату: может, глупая девица упала в обморок от страха? Нет, вроде не видно. А-а-а, наверное, господин Франс решил ее нарисовать! Тогда понятно, зачем он велел ей подняться в мастерскую.

Франсина села за стол и начала перебирать чечевицу. Вдруг наверху хлопнула дверь, послышались торопливые спотыкающиеся шаги, и в дверях показалась заплаканная Лисбет.

— Пресвятая Дева! — пробормотала Франсина, вставая со стула. Она подбежала к подруге, подхватила ее под руку, усадила за стол и пригладила растрепанные волосы. — Что случилось, милая?

Лисбет громко всхлипнула, и в честную душу Франсины закралось ужасное подозрение. Неужели хозяин… нет-нет, не может быть! Господин Франс на такую подлость не способен!

Тем не менее она наклонилась к подруге и тихонечко спросила:

— Он к тебе приставал?

Лисбет шмыгнула носом и быстро затрясла головой. У Франсины немного отлегло от сердца.

— Тогда в чем дело? Ну говори, не бойся!

— Расспрашивал, — прошептала Лисбет. — Кто родители, да где они… Велел передать отцу, что хочет с ним встретиться.

— Зачем это ему? — удивилась Франсина, но тут же сообразила: — А-а-а! Наверное, хочет знать, кого нанимает на работу. Так, что ли?

Лисбет снова затрясла головой.

— Он… он… — Лисбет несколько раз глубоко вздохнула и решилась: — Он… хочет на мне жениться!..

Тут ее губы задрожали, расползлись, и Лисбет заревела с новой силой. А Франсина так и осталась стоять с открытым ртом, словно рядом ударила молния.

Новость моментально разлетелась по соседям. Все оживленно судачили, не понимая, почему один из самых состоятельных людей Харлема решил жениться на простой неграмотной девушке. Отец Лисбет, поговорив с будущим зятем, вернулся домой еще более изумленным, чем соседи.

— Он не заикнулся о приданом! — объявил он жене. — Даже не спросил, даем мы что-нибудь за дочкой или нет! Ты представляешь, ничего не спросил! — Господин Рейнирс развел руками и хитро подмигнул своему отражению в зеркале: — Ну, не спросил — и хорошо. Стало быть, оно ему не нужно, приданое. Возьмет и так.

Лисбет билась с отцом не на жизнь, а на смерть, пытаясь выпросить хотя бы постельное белье и красивую ночную рубашку. Как бы не так! Практичный папаша велел дочке не мутить воду, идти в чем есть замуж за хорошего человека, раз он берет. Главное приданое девушки — душа, все остальное значения не имеет. А душа у Лисбет чище свежего снега.

Лисбет плакала от стыда и унижения. Неужели она ничего не принесет с собой в дом? Конечно, господин Франс богатый человек, но все равно, все равно… А красивая ночная рубашка? Разве не стыдно новобрачной ложиться в супружескую постель без кружевной обновки? Лисбет пыталась растолковать это родителям. Мать понимала, сочувствовала, но отец был неумолим.

— Нечего из дома деньги тянуть! — огрызнулся он напоследок. — Хорошая дочь думает, что родителям принести, а не что у них отобрать!

На том дело и кончилось. Глаза у Лисбет опухли от слез, предстоящая свадьба казалась ей горше похорон. Но однажды утром господин Франс позвал невесту в мастерскую и сунул ей в руки тяжелый кошель.

— Купи себе все, что полагается, — сказал он. — Да не экономь, выбирай самое лучшее. — И тут же снова повернулся к картине.

Лисбет медленно раскрыла кошель, вытрясла в подол пригоршню новеньких золотых монет, пересчитала и чуть не уронила все на пол. Дрожащими руками она собрала монеты обратно в кошель, подошла к будущему мужу и робко шепнула:

— Господин Франс, вы дали мне двести гульденов.

— Я сто раз просил тебя не называть меня господином, — отозвался будущий муж, не отрываясь от работы. — Достаточно имени. Если тебе не хватит двухсот гульденов, я дам еще. Договорились?

Лисбет ничего не ответила. Горло перехватила судорога, и она боялась расплакаться от облегчения и радости. Будущий муж повернулся к ней и, улыбаясь, добавил:

— Да, вот еще что… Поищи-ка нам новый дом, побольше этого. Пускай Франсина тебе поможет. И ради бога, перестань шарахаться от меня, как от нечистой силы! Может, ты передумала идти замуж? Если так, скажи, не бойся.

Лисбет очень хотелось крепко обнять будущего мужа и поцеловать его в черные глаза, но она не осмелилась этого сделать. Молча покачала головой и пулей выскочила из мастерской.

Глава 16

Москва, октябрь 2007 года

Лена тихо торжествовала. Все получилось именно так, как она планировала! Правда, немного подвел малолетний сообщник. Лена четко объяснила: нужно выхватить сумочку, когда она дойдет до скамейки с одиноким мужчиной. А этот малолетний идиот отчего-то запаниковал и попытался сорвать ремень сумки гораздо раньше. Наверное, испугался, что дядька его поймает.

Ну ничего, может, оно и к лучшему. Незабвенный певец конца света так глубоко погрузился в свою великую думу, что запросто мог ничего не заметить. Лене пришлось хорошенько взвизгнуть, чтобы он выпал из комы и соизволил на нее взглянуть. Дальше все пошло как надо. Лена не сомневалась, что человек такого романтического склада не бросит девушку в беде.

Глядя, как Азаров тяжеловесной рысью гонется за малолетним воришкой, Лена думала: «Надо же, симпатичный мужик, а как себя запустил! Никакого товарного вида! Когда мы поженимся, я за него возьмусь. Посажу на диету, погоняю по спортивным клубам. В общем, приведу в порядок».

Писатель добежал до лестницы, ведущей к выходу из парка, преодолел подъем и остановился. «Все, — поняла Лена. — Дыхалка кончилась». Она достала из кармана пузырек с водой, облила лицо и размазала тушь по щекам. Швырнула пузырек в кусты, захромала к скамейке. Села, наклонилась над разбитым коленом и невольно чертыхнулась. А еще говорят, что снаряд в одну и ту же воронку дважды не падает! Очень даже падает! Она, например, только что второй раз грохнулась на левое колено. Реализм реализмом, но так недолго и инвалидность заработать!

В этот момент писатель вернулся назад. Разговор начался с заранее заготовленной фразы и развивался по сценарию с такой точностью, что Лена ощутила скромную авторскую гордость. Вот что значит четко сориентироваться и хорошо продумать план! Можно смело давать в газету объявление: «Госпожа Елена предсказывает» и подрабатывать ясновидением!

Похищенную сумку Лена купила в ближайшем подземном переходе у замызганной тетки в платке и юбке до земли. Жуткая дешевка, противно даже в руки брать. Хорошо, что мужчины ничего не смыслят в подобных вещах, женщина сразу заподозрила бы неладное. Элегантная девушка не может разгуливать по городу с подобным аксессуаром.

В пустую сумку Лена положила две тысячные бумажки, которые предварительно продемонстрировала своему малолетнему сообщнику. Сначала она хотела подсунуть пацану фальшивые банкноты, но сразу отказалась от этой идеи. Вопервых, где их взять, эти фальшивки, а во-вторых, если мальчишку засекут с фальшивыми купюрами, он укажет на Лену. Конечно, он не знает ни имени, ни адреса, но может ее описать. Лена смирилась с неизбежной потерей и дала команду «вперед». Ну а дальше случилось все, что случилось.

Водитель резко затормозил перед входом в поликлинику и объявил:

— Приехали!

Азаров встрепенулся, вытащил из-за пазухи бумажник. Лена краем глаза обозрела распахнутую внутренность. Неплохо, неплохо… Наличность в ассортименте, тут тебе и рубли, и валюта, а еще она углядела кредитную карту «Визаголд». Хорошо живут популярные писатели, ничего не скажешь.

Антон сунул водителю пятьсот рублей и вылез из машины прежде, чем тот заикнулся о сдаче. Лена недовольно прикусила губу. За такую поездку и пятидесяти рублей вполне достаточно. Либо писатель не знает цены деньгам и прикуривает от них сигары, либо решил пустить девочке пыль в глаза. И в том и в другом случае он продемонстрировал свою слабость. Запомним на будущее.

Через пять минут Лена сидела в кабинете хирурга. Врач вел себя так любезно, что вывод напрашивался сам собой: услуги хорошо оплатили. Выходит, писатель вовсе не жадина и не скупердяй. Отрадное открытие. Скупость — самое отвратительное мужское качество после трусости.

Хирург тщательно прощупал колено, отправил Лену на рентген, дождался снимка и объявил, что все в порядке. Трещины и смещения нет, просто глубокая ссадина. Несколько дней придется посидеть дома, а в остальном, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо…

Антон привез Лену к себе, напоил валерьянкой, выдал чистый халат и проводил в ванную комнату. Пока гостья приводила себя в порядок, он достал из холодильника замороженную пиццу, фрукты, вынул из буфета льняные салфетки, коробку шоколадных конфет и красиво сервировал стол. Заботиться о другом человеке оказалось неожиданно приятно. Антон успел позабыть это ощущение.

Лена появилась на кухне через пятнадцать минут. Банный халат был перетянут бинтом вместо пояса, талия гостьи выглядела неправдоподобно тоненькой. Лицо без следа косметики оказалось таким трогательным и беспомощным, что у Антона екнуло сердце. Бедный, обиженный ребенок.

— Присаживайтесь, — пригласил Антон. — Сейчас мы с вами спокойно пообедаем, а потом подумаем, что делать дальше. Хорошо?

— Хорошо, — послушно отозвалась Лена. Села за стол, но тут же приподнялась и спросила: — Вам помочь?

Антон отрицательно покачал головой и достал из микроволновки горячую пиццу.

— Надеюсь, вы едите полуфабрикаты? Хотя бы иногда?

— Только их и ем, — ответила Лена со слабой улыбкой. — У меня нет времени, чтобы готовить.

Она отрезала маленький кусочек пиццы, подула на него, как ребенок, и отправила в рот. Вот, значит, чем питается популярный писатель. Неудивительно, что его разнесло вширь. Полуфабрикаты — отвратительная замена нормальной пище. Уж лучше бы покупал курицу-гриль. Ну ничего, позже она за него возьмется. А пока что надо вести себя умненько, чтобы ее не объявили персоной нон грата.

Свою роль Лена определила так: растерявшаяся девочка. Не инфантильная, боже упаси! Мужчины терпеть не могут сюсюкающих взрослых дурочек! Она должна выглядеть человеком, пережившим шок. Нужно, чтобы писатель взял инициативу на себя и добровольно предложил то, чего она добивается.

Ванную комнату Лена буквально обнюхала. Ее ожидало радостное открытие: никакого женского запаха! Никаких дезодорантов, футлярчиков губной помады, флакончиков духов и забытых заколок на стеклянной полочке в шкафу! С одной стороны — хорошо, с другой — не очень. Трудно поверить, что взрослый привлекательный мужчина добровольно дал монашеский обет. Неужели известный писатель Азаров и вправду гей?

Лена села на край ванны и начала бинтовать колено, одновременно обдумывая эту идею. Не похож Азаров на гомика. Гомосексуализм — это неизлечимая болезнь, разновидность вырождения крови. От таких людей исходят тревожные больные флюиды, а писатель Азаров излучает здоровую мужскую энергетику. Возможно, в его прошлом скрывается какая-то тайна, типа неразделенной любви.

Особого интереса к себе Лена пока не чувствовала, но это не страшно. Романтики — люди застенчивые, закомплексованные. С ними нужен особый такт, повышенная осторожность, и самое главное — время.

Она с аппетитом доела свой кусок, похвалила пиццу и попросила добавки.

— Когда я нервничаю, то всегда много ем, — объяснила Лена с виноватой улыбкой. — Скажите, ничего, что я такая прожорливая?

Антону нравилась девочка, случайно оказавшаяся в его доме. Нравилась ее непосредственность, открытость, отсутствие кокетства, хорошие манеры. К тому же она чрезвычайно привлекательная девица, чего не скроешь, того не скроешь. Антон уже забыл, как приятно ухаживать за привлекательной барышней. Собственный кусок медленно остывал на тарелке, но Антону было наплевать. Отчего-то он утратил аппетит и испытывал небывалый душевный подъем. Только этого не хватало на старости лет!

Лена доела пиццу, отодвинула тарелку и прямо и открыто посмотрела на Антона. Он спохватился, покраснел, вскочил со стула и начал убирать со стола.

— Давайте я хотя бы посуду помою, — предложила Лена.

— У меня посудомоечная машина, — отозвался Антон, не оборачиваясь. Интересно, почему он так волнуется? Влюбиться в этого ребенка невозможно, значит, волнение вызвано непривычностью обстановки. Потерял навык Антоша, совсем потерял…

Антон сунул грязную посуду в машину, засыпал ее порошком и повернулся к гостье:

— Чай, кофе?

Лена выбрала чай. Антон разлил по чашкам кипяток с ароматной заваркой, сел напротив гостьи и решил, что пора поговорить о деле:

— Лена, вы будете писать заявление?

Она не сразу сообразила, о чем речь, и уставилась на Антона недоумевающими глазами. А когда сообразила, покраснела и смутилась.

— Сколько хлопот из-за меня. Простите, вам, наверное, работать нужно. Я сейчас переоденусь и уйду…

Лена начала подниматься из-за стола, но Антон перехватил ее руку и силой усадил обратно.

— Никуда вы не пойдете, что за глупости, в самом деле! Сядьте, вам говорят!

Лена замерла на месте, и Антон неохотно выпустил ее ладонь. Рука была теплая, мягкая, прикосновение будоражило и волновало:

— Пока мы не примем какое-то решение, вы никуда не уйдете. Хорошо?

Лена помедлила и нехотя кивнула. У Антона отлегло от сердца.

— Отлично. Значит, в милицию обращаться не станем?

— А какой в этом смысл?

— Я тоже так считаю. Даже если они найдут пацана, денег вы наверняка обратно не получите. Семьсот рублей не такая большая сумма, наверняка он уже ее потратил… — Антон остановился, взглянул на Лену и уточнил: — У вас есть деньги? Да? Отлично. Студенческий билет восстановят за несколько дней. Осталось придумать, как попасть в квартиру. Вариантов немного. Придется вызвать мастера, вырезать замок и заменить дверь. Это серьезные деньги и хлопот полно, но…

— Мастер не станет без документа вырезать замок, — перебила Лена. — Мой паспорт остался в квартире. Как доказать, что я там живу?

Антон почесал затылок. Действительно, по инструкции мастер не имеет права высаживать дверь без подтверждения прописки. Что делать? Может, вызвать знакомого слесаря? Вот беда, ни одного нужного знакомства! Надо позвонить Марику: у того наверняка найдется свой человек…

Антон потянулся к телефону, но тут же вспомнил, что Марику он позвонить не сможет. Лена уловила смену настроения хозяина и невольно сжалась. Антон спохватился. Девочка и так натерпелась страху, незачем грузить ее своими проблемами.

— У кого-нибудь есть запасные ключи? — спросил Антон.

Лена встрепенулась.

— Ну конечно! Господи, какой же вы молодец! Вторая связка у родителей… — Лена замолчала и договорила упавшим голосом: — Только они сейчас в другом городе.

— Позвоните и попросите передать ключи с проводником поезда, — предложил Антон.

Лена прикусила губу, не спуская с него глаз.

— Что-то не так? — осведомился Антон. — Ваши родители так далеко, что поезда там не ходят?

Лена замялась.

— Да нет, поезда ходят. Только на это уйдет несколько дней.

— Ну и что? — удивился Антон.

Лена ничего не ответила и обвела кухню печальным взглядом. Антон не понял, что ее смущает.

— Да, конечно, — пробормотала Лена наконец. — Я позвоню. Спасибо вам, Антон… — Она помедлила и начала подниматься из-за стола.

— Куда вы?

Лена пожала плечами.

— Не знаю… Я что-нибудь придумаю. Еще раз спасибо за все.

Антон вскочил со стула и загородил выход.

— Вы с ума сошли? — спросил он сердито. — Куда вы пойдете в таком виде? Колготки порваны, пальто в грязи, нога травмирована… Если вы боитесь оставаться со мной в одной квартире, я уеду к друзьям!

Антона полоснуло по сердцу. Куда он уедет? Разве у него есть друзья? Но он отогнал горькую мысль и решительно направился в прихожую. Ничего, справится. Снимет номер в гостинице, и все дела! Не выгонять же на улицу больного беспомощного ребенка!

Антон сунул ноги в ботинки, достал из шкафа пальто, и тут его руку перехватили теплые пальцы.

— Извините меня, — сказала Лена. — Я совсем не боюсь, просто не хотелось причинять вам столько неудобств. — Она отобрала у Антона пальто, повесила его обратно в шкаф, нагнулась и подала ему тапочки.

У Антона снова екнуло сердце. Движение выглядело таким милым, домашним, уютным… Господи, какое забытое ощущение! Он замер в нерешительности.

— Пожалуйста, не уходите, — попросила Лена. — Давайте допьем чай.

Антон послушно переобулся и пошел на кухню, исподтишка разглядывая тоненькую фигурку в своем огромном пушистом халате. Он испытывал приятное волнение, которое предшествовало дню рождения в далеком детстве. «Заказывай подарок», — говорила мама. Антон часто терялся, потому что желаний было много, а подарок только один. Сейчас он точно знал, что выбрать. Да только — вот беда! — такой подарок ему не по карману. Вернее, не по возрасту.

Глава 17

Москва, октябрь 2007 года

После чаепития Лена достала из пальто свой мобильник. Антон немного удивился.

— Я думал, телефон утащили вместе с сумкой.

— А я сунула его в пальто буквально за минуту до того, — объяснила Лена, не задумываясь. — Разговаривала с приятельницей.

Эту маленькую деталь Лена продумала заранее. Звонить «родителям» с аппарата Антона никак нельзя, ведь звонок ложный. Если не придет счет за переговоры, писатель запросто вычислит вранье.

— Мама обещала передать ключи с первой же оказией, — отчиталась Лена, закончив «разговор». — Она выяснит, когда уходит московский поезд, и перезвонит. Скорее всего, ключи будут в Москве через четыре дня. Максимум через неделю.

— Очень хорошо, — ответил Антон. Он в самом деле обрадовался и сам этому поразился. Совсем недавно присутствие постороннего человека в доме доставляло ему сплошные мучения. — Значит, на неделю вы моя гостья.

Лена стрельнула в него виноватым взглядом.

— Очень неудобно получилось. Понимаете, у меня нет близких подруг, и пойти совершенно не к кому…

— Лена, мы же договорились не обсуждать этот вопрос, — перебил Антон. — Давайте подумаем, что вам купить.

Лена удивленно приподняла брови.

Антон поторопился уточнить:

— Не можете же вы обходиться без зубной щетки, правда? Потом, вам нужны новые колготки, уж простите за откровенность. Запишите размер и все прочее, я попрошу продавщицу подобрать. Что еще? Купить ночную рубашку, или вас устроит моя футболка? Устроит? Хорошо, что еще? Только не стесняйтесь! Если хотите, потом можете вернуть мне деньги. Составьте список, а я пока оденусь.

Лена обрадовалась. Если бы Антон не предложил купить необходимые вещи, ей пришлось бы целую неделю обходиться без дезодоранта. Не могла же она и его сунуть в карман своего пальто вместе с мобильником! Писатель проявил щедрость и такт. Лена добавила ему еще одно призовое очко.

— Вот, — сказала Лена, протягивая Антону исписанный листок. — Только уговор: беру у вас деньги в долг всего на одну неделю.

Антон сунул листок в карман и отправился в магазин. На лестнице не удержался и просмотрел список покупок. Ему было любопытно, какие вещи необходимы современным красивым девушкам? Сильно ли они отличаются от барышень времен его молодости?

На первом месте в списке значится хороший французский дезодорант. Молодец девочка, не экономит на себе любимой. Правильно делает, между прочим. Крем для лица дневной и ночной, тоже известной французской марки. Косметику Лена проигнорировала. Неудивительно. С такой идеальной кожей ей прятать нечего. Смотрим дальше. Колготки, рядом римская цифра два и еще какая-то ерунда… Антон поднес бумагу к глазам и сощурился. 40 ден. А это что такое? Сокращение? От какого слова? Что он ответит продавщице, если она потребует уточнений?

Но продавщица никаких вопросов задавать не стала. Бросила только один взгляд на бумажку и тут же выложила перед Антоном целую пачку колготок в целлофановой упаковке.

— Выбирайте!

Антон запаниковал.

— Что выбирать? Тут же все написано!

— Ну да, — подтвердила продавщица с улыбкой. — Второй размер, сорок ден. Какой цвет носит ваша жена? Какую фирму она предпочитает?

У Антона третий раз за день приятно екнуло сердце. Странно, раньше любое упоминание о жене вызывало у него только раздражение, а сейчас… Додумывать он не стал, потому что побоялся развивать эту опасную тему. Продавщица терпеливо ждала ответа, с ее ярких губ не сходила лукавая улыбка.

— Девушка, я ничего в этом не понимаю, — признался Антон. — Выберите сами, только самые лучшие.

— Приятно видеть такого заботливого мужчину, — кокетливо сказала продавщица. Перебрала упаковки колготок, мимоходом спросила Антона: — Блондинка, брюнетка?

— Кто? — не понял Антон, но тут же сообразил: — А-а-а, блондинка.

— Сколько ей лет?

— Двадцать… два, — быстро соврал Антон. Закомплексованность не позволила остановиться на цифре двадцать.

Продавщица бросила на него оценивающий взгляд и с одобрением констатировала:

— Молоденькая, значит. Молодые девушки любят вот эту фирму. — И она протянула Антону упаковку колготок.

— Давайте две пары, — сказал он. И добавил: — На всякий случай, мало ли что.

Продавщица засмеялась, выбила чек, упаковала колготки и протянула Антону со словами:

— Мне бы такого мужа!

Антон поблагодарил девушку и отправился за другими покупками. Муторный процесс, который он всегда ненавидел, неожиданно стал выглядеть увлекательным приключением. Барометр настроения поднялся выше планки «отличное» и остановился на отметке «сплошное ликование».

Антон прошелся вдоль витрины с женским бельем, бросая тревожные взгляды на нечто кружевное-воздушное, похожее на взбитое облако. Белье Лена не упомянула, но Антон прекрасно понимал, что девочка просто постеснялась. Белье, конечно, нужно, вот только имеет ли право посторонний мужчина делать девушке такие презенты? Грустно признаваться, но не имеет.

Антон немного постоял перед витриной, разглядывая всю эту удивительную красоту. Да, сильно изменилась жизнь со времен его молодости. Тогда девушки носили хлопчатобумажные трусики под названием «мечта пионера» и грубые лифчики с широкими поперечными лямками. Малоэстетичное зрелище, и девушки это понимали. Они раздевались в ванной, а потом тщательно прятали белье от мужских глаз. То ли дело сейчас! Имея такое белье, женщина может экономить на домашних халатах!

Продавщица призывно улыбнулась, и Антон поспешно отпрянул от заманчивой витрины. Жаль, что ему некому сделать подобный подарок. Какое это должно быть удовольствие — купить красивую вещь!

Кстати, о халатах. Девочка должна в чем-то ходить по квартире. Банный халат Антона велик ей на десять размеров, нужно приобрести спортивный костюм. И джинсы. И носочки к ним. И симпатичный свитерок. И кроссовки. И спортивную курточку, чтобы она могла гулять по парку…

Антон увлекся, вошел в азарт и не заметил, как потратил довольно крупную сумму. Денег было не жалко, наоборот — он давно не получал удовольствия от трат. Остановиться заставила мысль, что Лена наверняка захочет вернуть ему деньги. Барышня принципиальная, постороннему человеку лелеять себя не позволит.

Антон огорчился. Сунул покупки в огромный пакет и пошел за продуктами. Обычно он обходился стандартным набором полуфабрикатов, но сейчас накупил кучу разных деликатесов: лососевую икру, дорогой сыр с благородной голубой плесенью, кусок нежно-розовой семги, фрукты, свежие овощи, сырки и творожки с разными добавками… В общем, хватал все, что на глаза попадалось.

Из супермаркета Антон вышел с двумя громадными сумками. В одну были упакованы новые вещи, в другую — продукты. На улице стемнело. Дождь за прошедшие полтора часа разошелся вовсю и поливал город с неослабевающим усердием. Антон огляделся в поисках такси, но все машины были в разгоне. Не повезло, придется идти пешком. Антон поднял воротник, покрепче ухватил ручки пакетов и ускорил шаг. Торопиться было приятно, потому что дома его ждала красивая девушка.

Лена тоже не теряла времени даром. Пробежала по комнатам, осмотрела гардероб и ящики комода в спальне. Женских вещей нет. Поразительно. Установив этот факт, Лена перешла в кабинет. Ноутбук включать не стала, вдруг он на пароле? Ознакомилась с хозяйской библиотекой, просмотрела названия музыкальных сидюшников и видеодисков. Что ж, предварительный диагноз оказался верным: писатель Азаров принадлежит к породе тайных романтиков. Читает он в основном классику, из современных авторов предпочитает Бориса Акунина, Джона Гришэма и Стивена Кинга. Слушает Баха, Вивальди, Моцарта и современные рок-группы типа «ДДТ» и «Пикника». Любит фильмы Спилберга, Мартина Скорсезе, старую военную классику и, конечно, ужастики. В коллекции нет ни одного боевика и очень мало триллеров.

— С вами все понятно, господин Азаров, — вслух произнесла Лена.

Она перемыла чайную посуду, проверила содержимое холодильника и кухонных шкафчиков. Убогий ассортимент. Ну, ничего, сейчас писатель наверстает упущенное, или она ничего не смыслит в мужчинах.

Время шло, а хозяин дома не возвращался. Лена начала нервничать и перебегать от окошка к окошку. Не хватало, чтобы клиент попал под машину, когда она, наконец, ухватила удачу за скользкий хвост! Пару раз звонил телефон, но Лена не брала трубку. На всякий случай посмотрела определитель номера, чтобы выяснить, кто названивает писателю по вечерам.

Когда телефон зазвонил в третий раз, Лена не выдержала. Вдруг с Антоном действительно что-то произошло? Вдруг ей звонят из больницы? Она схватила трубку и сказала:

— Слушаю вас.

На обратном конце провода повисло изумленное молчание. А потом приятный женский голос осведомился:

— Могу я поговорить с Антоном?

— Его нет дома, — ответила Лена.

— Простите, а с кем я говорю?

Лена собрала в кулак всю свою волю и ответила:

— С его секретарем. Что передать господину Азарову?

— С его секретарем, — повторила женщина, неуловимо пародируя интонацию собеседницы. — И давно вы с ним… работаете?

— Что передать господину Азарову? — повторила Лена, словно не расслышав многозначительной паузы.

Женщина засмеялась и дала отбой. Лена пожала плечами и тоже положила трубку на место. Первоначальный вывод об отсутствии женщины оказался неверным. Просто писатель Азаров ревниво оберегает свою свободу и не разрешает захламлять квартиру женскими шмотками. Выходит, у нее есть соперница.

Страха Лена не испытывала. Было бы гораздо хуже, если Азаров оказался гомиком или импотентом, а так — все в порядке. Нормальный здоровый мужчина должен поддерживать отношения с женщиной. Как говорила Ирина Муравьева в известном фильме: «Мы ихних женщин ничуть не хуже!»

Лена включила свет в ванной и внимательно исследовала в зеркале свое лицо. Повернула голову влево-вправо, отогнула пальцем губы, проверила белизну зубов. Собрала волосы на затылке, снова распустила их по плечам, полюбовалась красивым блеском. Что ж, посмотрим, как сопернице удастся выиграть в схватке с молодостью, красотой, умом и железной целеустремленностью. Судя по голосу, дама не первой молодости. Дай бог ей здоровья, бедняжке.

Наконец раздался звонок, и Лена бегом бросилась открывать. Распахнула дверь и тихо ахнула. С писателя ручьем стекала вода, сумки в его руках выглядели устрашающе огромными.

— Господи, Антон, вы же насквозь промокли!

Лена посторонилась, и Антон шагнул через порог. Опустил на пол пакеты и начал расстегивать пальто замерзшими неповинующимися пальцами.

Лена несколько секунд наблюдала за тщетными усилиями, потом отстранила руку Антона и быстро справилась с пуговицами. Помогла снять пальто, повесила его на плечики, подала тапочки. Она еще днем заметила, какое сильное впечатление произвел на писателя этот невинный жест.

Антон, стуча зубами, влез в тапки и перетащил пакеты к кухонному столу.

— Разберитесь сами, а я пока переоденусь, ладно? — попросил он.

— Разумеется!

Антон удалился в спальню, а Лена начала разгружать сумки. Выложила на стол баночку лососевой икры и мысленно облизнулась. Давненько она не позволяла себе подобной роскоши. Похоже, эту неделю можно смело считать курортной.

Разобравшись с продуктами, Лена поворошила сумку с новой одеждой. Почему так много вещей? Она просила купить только колготки! Может, писатель тоже решил немного прибарахлиться?

Лена вытащила из пакета симпатичную спортивную курточку с капюшоном, повертела ее так и сяк. Размерчик-то не писательский. Может, гостеприимный хозяин решил сесть на жесткую диету, а курточку купил в качестве стимула? Ерунда. Даже если писатель Азаров усохнет до сорок четвертого размера, ниже ростом он не станет и руки у него будут такие же длинные. Выходит, курточка предназначается Лене. А еще ей предназначались новые джинсы, спортивный костюм, утепленные кроссовки тридцать седьмого размера, маечка, свитер и несколько пар носков. Все вещи фирменные, качественные и, несомненно, дорогие.

Лена разложила на диване обновки и сосредоточенно нахмурилась. Как это понимать? Писатель пытается ее подкупить, или это бескорыстный красивый жест тайного романтика? Лена дождалась возвращения Антона, кивнула на новые вещи и потребовала объяснений:

— Что это значит?

— Это значит, что вам нужно что-то носить, — ответил Антон. Он успел заранее подготовиться к предстоящему объяснению, но все равно ужасно нервничал. — Спортивный костюм удобно носить дома, но нужно еще и на улицу выходить. В чем вы собираетесь встречать поезд? Знаю-знаю! — перебил Антон Лену, не дав ей высказаться. — У вас есть свои вещи! Лена, вы осмотрели юбку? Нет? Может, она порвана! Поэтому я купил джинсы. На всякий случай.

— А куртку и кроссовки вы тоже купили на всякий случай? — сурово спросила Лена.

Антон кивнул.

— Я подумал, что гулять в спортивной куртке гораздо удобнее, чем в вашем пальто. Его, кстати, тоже нужно сдать в чистку. А кроссовки для вас сейчас предмет первой необходимости. Как вы собираетесь ковылять на таких каблуках с травмированным коленом?

Лена не сразу нашлась что ответить. Про травмированное колено она позабыла. Может, принять подарок? Вещички-то симпатичные, качественные… Однако пришлось отказаться, чтобы не выходить из образа:

— Антон, я вам очень благодарна, но для меня это чрезмерная сумма. Не забывайте, я всего лишь скромная студентка.

— И очень хорошо, — ответил Антон. — Вы будете носить новые вещи до тех пор, пока не попадете домой. А потом я отдам их в интернат. Хорошо?

Лена нерешительно оглянулась на заманчивые обновки.

— Соглашайтесь, — настойчиво повторил Антон. — Для меня это… — Он хотел сказать: «Не бог весть какие деньги», но вовремя спохватился и закончил по-другому: — Мне это будет приятно. Правда, Лена, не будьте чересчур принципиальной. Идите, переодевайтесь.

Лена немного поколебалась, потом подхватила с дивана новые тряпки и, прихрамывая, ушла в спальню. Хорошо, что писатель напомнил ей о травмированном колене. Есть повод не ходить в академию. На повестке дня стоят более серьезные задачи.

Харлем, октябрь 1620 года

Новая хозяйка нового дома

Лисбет переходила из комнаты в комнату нового дома, осматривалась и боялась проснуться. Неужели это она, Лисбет Рейнирс, дочь плотника Питера Рейнирса? Она вот уже два с половиной года жена известнейшего художника Франса Хальса? Неужели она хозяйка нового прекрасного дома, который Франс купил за невероятную, сумасшедшую цену — шесть тысяч гульденов?

Лисбет остановилась у большого зеркала, украшавшего гостиную, заглянула в зеркальную гладь. На нее смотрела молодая женщина в модном платье с ярким расшитым корсажем. Вышивка была сделана серебряной нитью, рукава оторочены узкой кружевной лентой. Это роскошное платье Лисбет теперь носит каждый день, для праздничных случаев у нее есть наряды побогаче. У пояса платья есть крючок, на котором крепятся ключи от погреба, игольник и маленькие ножницы — непременные атрибуты замужней женщины. Тонкий полотняный чепчик накрахмален и тщательно выглажен, поверх платья наброшен теплый халат с длинными широкими рукавами. Дом такой огромный, что топить его — сущее разорение. Франс велел не экономить на дровах, но практичная Лисбет запаслась топливом попроще — торфом. Он стоит гораздо дешевле, а тепла дает не меньше, чем дорогое дерево. Правда, торф, сгорая, испускает довольно неприятный запах, похожий на запах навоза, но если знать некоторые хитрости, можно этого избежать. Тонкостей Лисбет знала предостаточно: в семье отца редко позволяли себе покупать дрова.

Итак, вот ее новый дом, и к этому нужно привыкнуть. Жаль, что Франс переплатил за него ровно вдвое. А все потому, что на крыше свили гнездо аисты. В Голландии это считалось добрым знаком, и любой дом, отмеченный им, немедленно возрастал в цене. Вряд ли Франса прельстило аистиное гнездо с выводком птенцов, скорее всего ему понравилось огромное помещение на втором этаже, которое стало новой мастерской. Все остальное Франса не интересовало: ни отлично устроенная кухня с новейшими приспособлениями, ни сухой глубокий погреб, ни прекрасный внутренний дворик с небольшим, но красивым садом… Лисбет не понимала мужа. Как можно жить, не обращая внимания на свою жизнь? Франс попрежнему проводил большую часть дня и ночи в мастерской, часто спал там же на старом волосяном матрасе, редко показывался за общим обеденным столом и почти не разговаривал с женой.

Нет, она не может обвинить мужа в пренебрежении или грубости. Франс внимательно слушает Лисбет, когда она осмеливается с ним заговорить, дает ей много денег, никогда не спрашивает отчета, покупает жене дорогие подарки, но все это ничего не стоит без любви. А безошибочный женский инстинкт говорил: Франс ее не любит.

Иногда Лисбет силилась понять, зачем он на ней женился? Конечно, дому нужна хозяйка, а детям — добрая мать. Но Франс!.. Что нужно Франсу? На этот вопрос она не могла найти ответ, как ни старалась. Лисбет прожила с мужем два с половиной года, заботилась о нем, делила с ним постель, родила двоих детей и не приблизилась ни на шаг к его душе. По-прежнему смущалась и робела, когда на ней останавливался взгляд темных глаз, так же замирала, услышав низкий хрипловатый голос. Права была Франсина, когда предупреждала подругу: искать мужа нужно среди тех, кто тебе ровня!

То, что они с Франсом не ровня, Лисбет знала с самого начала. Их разделяли не деньги, а нечто гораздо большее — общность вкусов, интересов, взглядов на жизнь… Лисбет надеялась, что время сгладит все препятствия между ними, но время шло, а ничего не менялось.

Свадьба — главное событие в жизни девушки — промелькнула коротким видением. Сколько труда, сколько умения вложила Лисбет в приготовление свадебных блюд! Хютспот удался на славу, это признали все, даже Франсина. Три с половиной часа в большой кастрюле варились кусочки каплуна, ягненка, телятины, говядины, колбасы, свиные ноги, пряности и артишоки. Затем в полученный бульон Лисбет добавила желтки пяти яиц, кислое вино и топленое масло. Поджарила каштаны и подала их к столу вместе с удивительным бульоном, получившимся от сочетания стольких продуктов. А Франс только попробовал и тут же отставил тарелку подальше. Разве не обидно? Зато детям угощение пришлось по вкусу, особенно патока. Ее рецепт Лисбет привезла из родной деревни. На сутки следовало замочить миндаль, затем из орехов отжимали масло и добавляли сахар. Смесь перемешивали, тщательно растирали, добавляли розовую воду и оставляли на холоде. Да, дети были довольны. А взрослым пришлись по вкусу подслащенные вина и водка. Для молодых специально приготовили гиппокрас — сладкое рейнское вино, смешанное с корицей, имбирем и гвоздикой. Такой напиток подавался перед тем, как молодые удалялись из-за свадебного стола в опочивальню. В деревне этот момент становился пиком праздника. Обычно невесту старались вывести незаметно, чтобы захмелевшие гости не смутили девушку вольными шутками. Гости же, напротив, становились бдительными и глядели в оба! Если молодые сбегали в дом своих друзей и гостям становилось об этом известно, то первая брачная ночь проходила под аккомпанемент жуткого оркестра: гости собирались возле окна спальни и до утра грохотали крышками кастрюль, сковородами, оловянными кружками. Избавиться от шума можно было только одним способом: заплатить выкуп. Лисбет, замирая, ждала волнующего момента, но когда молодым подали гиппокрас, выяснилось, что ждать нечего. Гости — друзья Франса из камеры риторики и гильдии живописцев — подняли по последней кружке за счастье новобрачных и удалились. Лисбет растерялась. С одной стороны, хорошо, что молодую девушку не стали смущать разными шуточками, а с другой… Разве так должна проходить настоящая веселая свадьба? Ведь и вспомнить-то нечего! Лисбет махнула рукой своему отражению и пошла дальше. Ее отражение плыло по натертому сияющему паркету.

Ладно, прошло, и пускай прошло. Главное, что Франс все же стал ее мужем. Отчего-то Лисбет не верилось в такое, даже когда они стояли перед алтарем. Пастор Елизарий Лотий пожелал поговорить с новобрачной до церемонии, объяснил ей, какую тяжелую ношу она на себя берет. Вспомнил о покойнице Анне Марии, о том, каким ангелом та была, как старалась наставить мужа на путь истинный…

Лисбет перекрестилась. Она искренне уважает покойную супругу Франса, но разве не жестоко постоянно напоминать о ней? Лисбет и без того отлично понимает, что не выдерживает сравнения! Анна Мария выросла в почтенной состоятельной семье, принесла в дом хорошее приданое. Отец Лисбет не дал за дочкой даже новой ночной рубашки. Правда, никто об этом не узнал. Благодаря двумстам гульденам, которые Лисбет получила от будущего мужа, ей удалось выглядеть не хуже любой новобрачной. Чего не отнимешь, того не отнимешь, Франс не скуп.

Говорят, Анна Мария знала грамоту и была хорошо образована. Это внушало Лисбет особое беспокойство. Она не находила нужных слов, чтобы беседовать с мужем и его друзьями. Да и они, похоже, испытывали те же трудности. Говорили с Лисбет только о погоде и старались поскорее увести Франса из дома. Ах, как не любила Лисбет эти отлучки! Муж возвращался под утро изрядно выпившим и ночевал на матрасе в мастерской. Лисбет вздыхала, кручинилась, но что она могла поделать? Любой упрек замирал на губах, стоило ей только столкнуться с взглядом темных непроницаемых глаз!

Лисбет вошла в спальню, полюбовалась на огромную кровать, погладила стеганое атласное покрывало. Такую красоту увидишь не в каждом состоятельном доме. Кровать занимала почти половину просторной комнаты и была настолько высокой, что взбираться на нее приходилось по маленькой приставной лестнице. А гора пуховиков и подушек на перьевом матрасе! Франс ворчит, что спать под таким количеством перьев сплошное удушье, а Лисбет кажется, что она попала в рай. Мягко, тепло, уютно — что может быть лучше?

Лисбет поправила складки балдахина, полюбовалась на пышное ложе еще разок, вышла и заперла спальню на ключ. Детям сюда входить запрещалось. Не дай бог что-нибудь изомнут или испачкают.

Кстати, и для детей теперь есть отдельные комнаты. Раньше они спали на чердаке, только самые маленькие оставались в родительской комнате. В ногах старой кровати выдвигался специальный ящик, где можно было устроить двоих младенцев. Однако это очень неудобное ложе и для родителей, и для детей. Сейчас у мальчиков есть своя комната, у девочек своя, а малыши спят в отдельных кроватках. Дети перестали простужаться, поздоровели, повеселели… Еще бы! На старом чердаке дуло из всех щелей!

Лисбет медленно обошла комнаты на первом этаже, наслаждаясь каждым предметом обстановки. Конечно же, главным украшением был шкаф — наглядное свидетельство достатка хозяев. Бедные семьи не могли позволить себе больше одного шкафа, в котором хранили и посуду, и постельное белье. Иногда рядом со шкафом ставили старинный бабушкин сундук или громоздкий комод. Семьи побогаче украшали свое жилище красивыми бюро на высоких ножках с выдвижными ящичками. Здесь хранились изящные безделушки, писчие принадлежности и книги. Шкаф для белья обычно ставился в спальне и благоухал ароматическими травами. Здесь хранились рубашки из Харлема, чепцы и косынки из Фландрии, скатерти, салфетки и постельные принадлежности из Эмбдена… В общем, все, чем рачительная хозяйка могла похвастать перед подругами и соседками.

В передней комнате стояла горка для фарфора. Здесь же выставлялась напоказ начищенная посуда из олова и праздничные расписные блюда. Если хозяева дома любили музыку, то на виду лежал музыкальный инструмент — губная гармоника, лютня, виола. В центре гостиной стоял стол с ножками на колесиках и несколько стульев с высокими готическими резными спинками. Стены комнат выкладывали разноцветной фаянсовой плиткой либо отделывали деревянными панелями. Верхнюю часть стены обтягивали позолоченной тисненой кожей, на которой так выигрышно смотрелись картины и зеркала. Обычно пол покрывали большими разноцветными плитками, но в этом чудесном доме полы были выложены паркетными планками — по моде, пришедшей недавно из Франции. Лак, покрывавший отполированное дерево, сверкал, как стекло, и отражал солнечные лучи. Удивительное зрелище. В отцовском доме грубый деревянный настил прикрывался испанскими черно-желтыми циновками, по особым праздникам мать раскатывала посреди гостиной тоненький шерстяной коврик. Ходить по нему разрешалось только родителям и гостям, дети обходили ковер стороной. А в конце дня мать снова скатывала коврик и уносила его в чулан до следующего праздника.

В доме мужа все было иначе. Франс позволил жене обставить все комнаты, кроме мастерской, и дал для этого достаточно денег. Никогда в жизни у Лисбет не было такого увлекательного занятия. Она целыми днями бегала по городу, отыскивая добротную мебель, красивую посуду, постельное и столовое белье, кухонные принадлежности. Если бы и Франсина приняла участие в хлопотах! Но служанка сильно изменилась с того дня, как узнала о предстоящем замужестве подруги. Прежних отношений как ни бывало. Франсина замкнулась в угрюмом ожесточенном молчании, презрительно выслушивала робкие распоряжения Лисбет и делала все по-своему. А уж о том, чтобы посидеть с бывшей подругой на кухне, посудачить о жизни, перемыть косточки соседям и знакомым, — об этом и речи не было! Лисбет понимала обиду Франсины, но разве она виновата, что господин Хальс выбрал ее в жены? Разве виновата простая деревенская девушка в том, что ей так сказочно повезло? Лисбет тяжело вздыхала, пыталась найти слова, чтобы объяснить это Франсине, и не могла собраться с духом. Все вокруг отгородились от хозяйки дома невидимым меловым кругом. Лисбет осталась в полном одиночестве посреди внезапно свалившейся на нее роскоши.

В передней комнате послышались голоса. Муж спустился из мастерской вместе с гостем, господином Стеном, хозяином кабачка «Человек науки». Симпатичный молодой человек, вот только Лисбет немного смущали его изысканные манеры. Господин Стен, здороваясь и прощаясь, галантно целовал руку хозяйки дома. Лисбет к этому не привыкла, да и непохожи ее руки на изнеженные холеные ручки богатых дам. Лисбет незаметно вытерла ладони батистовым платочком, смоченным в розовой воде, и поспешила на голоса.

Франс окинул супругу обычным непроницаемым взглядом. Господин Стен вскочил со скамьи и отвесил хозяйке дома глубокий поклон. Лисбет сделала смущенный маленький книксен. Она не понимала, почему при ее появлении мужчины встают со стульев.

— Прошу вас, садитесь, господин Стен.

Гость снова поклонился и остался стоять. Франс подал супруге стул, и Лисбет опустилась на кожаное сиденье. Только после этого господин Стен занял прежнее место.

Минуту все молчали, пытаясь отыскать общую тему. Таких минут Лисбет боялась больше всего на свете. Но на этот раз она заранее подготовилась к разговору и ринулась в атаку с безумной храбростью.

— Скажите, господин Стен, как вам нравится посуда из Китая?

Фарфоровые изделия из Поднебесной все больше входили в моду и становились предметом роскоши. Каждый состоятельный голландец непременно обзаводился парадным сервизом, привезенным купцами из далекой страны.

— Посуда из Китая? — переспросил гость. — Превосходная посуда! Истинное произведение искусства!

— Не правда ли? — обрадовалась Лисбет. — Я заказала столовый сервиз в Харбине. Корабль должен со дня на день доставить мой заказ.

— Уверен, что эта посуда станет украшением вашего стола, — вежливо ответил гость.

Лисбет с благодарностью взглянула на него. До чего приятный человек, этот Ян Стен! Лисбет осмелела и заговорила о том, что ее беспокоило. Странные и непривычные пейзажи, изображенные на блюдах и тарелках, не отвечали вкусам харлемских домохозяек. Соседка Лисбет заказала китайским мастерам сервиз с изображением библейских сцен. Каково же было ее изумление, когда она увидела узкоглазых ангелов с нимбами над головами и святых, щеголяющих в широких шароварах под цветастыми зонтиками! Соседка так и не осмелилась воспользоваться новым сервизом, спрятала посуду подальше от посторонних глаз. Сначала даже хотела ее разбить, да рука не поднялась. И что теперь делать, ума не приложит. Двадцать гульденов выброшены на ветер!

Господин Стен слушал внимательно, только в глубине его глаз мелькали легкие веселые искорки. Лисбет поторопилась уточнить: она на такой крючок не попадется! Специально передала посреднику чашку от старого сервиза, расписанную яркими цветами, велела, чтобы китайские мастера изготовили посуду в точности по образцу, без единого отступления! Хороший был сервиз, жаль, что от него осталась лишь одна чашка, и та с маленьким треугольным сколом на боку. Ну ничего, скоро привезут новую посуду.

— Дорогая, если тебе нужно заняться домашними делами, не обращай на нас внимания, — сказал Франс, когда Лисбет умолкла, чтобы перевести дыхание. — Уверен, господин Стен не будет в претензии.

Лисбет безропотно поднялась, тая в душе робкую надежду удержать Франса дома.

— Может быть, господин Стен соблаговолит отобедать вместе с нами?

— С большим удовольствием… — начал гость, но Франс перебил:

— Нет, дорогая, мы уже уходим. Не беспокойся, мы пообедаем где-нибудь в городе.

Лисбет подавила тяжелый вздох. Надежда не оправдалась. Снова Франс бежит из дома, словно тут ему нечем дышать. Лисбет хотелось плакать, но она заставила себя улыбнуться и прошептала:

— Желаю приятно провести время.

Господин Стен, как обычно, поцеловал ей руку, и Лисбет пошла прочь, изо всех сил удерживая спину прямой. Мужчины проводили ее долгими взглядами.

— Бедная женщина, — сказал Ян с глубоким сочувствием, когда Лисбет скрылась за дверью.

Франс удивленно взглянул на друга:

— Бедная?.. О чем ты говоришь? У нее есть дом, деньги, семья, обеспеченное будущее! Девушки, приехавшие из деревни, и мечтать не смеют о такой удаче!

Ответить Ян не успел. Из глубины дома донесся протяжный крик, перешедший в громкий плач с причитаниями. Мужчины переглянулись и со всех ног бросились на тревожные звуки.

Странное зрелище предстало перед ними. На кухонном столе стояла большая картонная коробка. Франсина вынимала из нее новую посуду и передавала хозяйке. Лисбет принимала каждый новый предмет сервировки и, осмотрев его, разражалась громкими причитаниями. Мужчины с недоумением переглянулись.

— Дорогая, в чем дело? — спросил Франс.

Лисбет повернула к мужу залитое слезами лицо. В одной руке она держала старую чашку с треугольным сколом на краешке ободка, в другой — новое блюдце.

— Привезли новый сервиз, — пролепетала она.

— Вижу, — строго ответил Франс. — Почему ты плачешь? По-моему, китайские мастера в точности исполнили твои приказания! — Франс взял большое овальное блюдо, разрисованное цветами, и внимательно осмотрел его со всех сторон. На одном боку блюда виднелся небольшой треугольный скол. — Ты плачешь из-за этого? — спросил Франс, указывая на щербинку. — Пустяки, дорогая! Подумаешь, одно блюдо немного пострадало… О господи, только не это!

Последнее замечание относилось к Франсине. Осмотрев последнее блюдо, служанка закрыла лицо передником и заревела следом за хозяйкой.

Франс нахмурился, взял со стола новую чашку с блюдцем. Непонятно, из-за чего столько слез? Посуда сделана по образцу, краски подобраны точно! Тут в глазах Франса мелькнуло удивление. Он схватил тарелку, разрисованную яркими цветами, осмотрел супницу и поднос для дичи… Удивление сменилось пониманием, и Франс громко расхохотался.

На каждой чашке, каждом блюдце, каждой тарелке и сбоку был сделан аккуратный треугольный скол, в точности повторявший форму щербинки старой чашки![2]

Глава 18

Москва, октябрь — ноябрь 2007 года

Антон проснулся с детским полузабытым предвкушением праздника. Минуту он лежал неподвижно, соображая, откуда взялось это странное чувство. А потом память подсказала: Ленка!

Антон чуть не засмеялся от удовольствия. Сладко потянулся, окинул взглядом кабинет, ставший временно спальней. Почему-то ему показалось, что мебель выглядит гораздо красивей, диван стал удобней, а ковер намного ярче.

Он прислушался. В квартире тихо, но это ничего не значит. Наверное, Ленка давно встала, позавтракала и вернулась в спальню, к старому ноутбуку, который Антон достал с антресолей. Гостья вела себя на удивление тактично: не порывалась навести порядок, не гремела на кухне кастрюлями-сковородками, не предлагала приготовить вкусный обед и погладить чистые рубашки. Впервые в жизни присутствие чужого человека не создавало Антону никаких проблем.

Антон тихо засмеялся и тут же зажал рот ладонью. Проблемы! Смешно, честное слово! Лена принесла с собой столько радости, что Антон готов был за это приплатить! Если, конечно, радость можно купить за деньги.

Он прошлепал босиком к окну, отодвинул штору, выглянул на улицу. Кажется, дождь собирается… Вот и хорошо, значит, на прогулку можно не ходить. Отчего-то Антон разлюбил старую скамейку, где его с нетерпением дожидались вечно голодные голуби, и, сидя в парке, все время смотрел на часы. Выжидал час и шел обратно. Возвращение стало любимым моментом прогулки. Он звонил в собственную дверь, и ему открывала красивая девушка.

Лена уходила гулять по вечерам. Антон относился к ее уходам с ревнивой тревогой и наблюдал за гостьей, прячась за занавесками. Куда может идти девушка вечером? Конечно, на свидание! Он презирал себя за подглядывание, но ничего не мог поделать.

Однако наблюдение показало, что парня у девушки нет. Странно. Такая девушка и без парня.

Лена бродила возле дома, останавливалась перед магазинчиками, рассматривала ярко освещенные витрины. Антон в такие минуты ощущал себя неловко. Он несколько раз пытался предложить ей денег… в долг, конечно, в долг! Но так и не собрался с духом.

Когда Лена возвращалась, они быстро готовили ужин, перетаскивали тарелки на журнальный столик перед диваном и смотрели фильм из собрания Антона. Все свои фильмы он знал наизусть, но смотреть их вместе с Ленкой ему было ужасно интересно. Потом они снова болтали за чашкой горячего чая, обсуждали интересный фильм, или книгу, или что-нибудь завлекательное… ну, а потом Ленка говорила «Спокойной ночи» и уходила в спальню.

Дни летели с ужасающей быстротой. Два, три, четыре… Теперь к утренней радости примешивалось беспокойство: сколько дней осталось до расставания? Ленка пока помалкивала, но Антон понимал: неизбежное близится. И однажды, когда он вернулся с прогулки, Лена радостно сообщила:

— В воскресенье я встречаю поезд!

Антон закрыл дверь и переспросил:

— В это воскресенье?

Ленка изумленно распахнула глаза.

— Ну, разумеется! Не хватало обременять вас еще одну неделю!

Антон быстро прикинул: сегодня четверг. Значит, через два дня он снова останется один в этом громадном комфортабельном склепе. Стрелка барометра, измеряющего настроение, медленно сползла с отметки «хорошее» до уровня «хандра».

Антон снял ботинки, с трудом удержался от искушения зашвырнуть их в угол. Вот все и кончилось. Все хорошее кончается очень быстро, а плохое длится безумно долго. Его брак, к примеру, тянулся двадцать два бесконечных года.

— Замерзли? — спросила Лена, по-своему истолковав настроение хозяина дома. — Хотите чаю?

Антон, не отвечая, достал из холодильника бутылку виски, плеснул в стакан щедрую порцию и сделал большой глоток. Что за фигня с ним творится? Неужели он влюбился в этого ребенка? В девчонку, которая младше в два раза? Да нет, не может быть. Просто он устал от бесконечного одиночества. Наверное, стоит подумать о собаке.

Антон поймал на себе недоумевающий взгляд гостьи, вымученно улыбнулся и показал ей стакан, на донышке которого плескались остатки виски.

— Вам налить?

Лена молча покачала головой, достала из шкафа спортивную куртку и тихо сказала:

— Антон, я понимаю, что успела вам надоесть. Мне очень стыдно, что так получилось. Простите меня.

Антон резво стартанул с места, выскочил на лестничную площадку и схватил ее за рукав.

— Куда вы?

— Переночую у знакомых, — ответила Лена, не глядя на него.

— Умоляю, не делайте глупости… — начал Антон.

На площадку выглянул Марик. Обвел их внимательным оценивающим взглядом, усмехнулся и закрыл дверь. Наверняка торчит возле глазка и ловит каждое слово.

Антон молча взял Лену за руку и затащил в квартиру. Щелкнул замком и сердито буркнул:

— Детский сад!

— Я же вижу, вы недовольны… — начала Лена.

— Это мягко сказано! — вспыхнул Антон. — Я вне себя! Не хочу снова оставаться один!

Он споткнулся и замер. Гостья хлопала ресницами, испуганно глядя на него. Антон с трудом взял себя в руки.

— Извините, — сказал он устало. — Нужно как-то менять свою жизнь. Есть идеи? Может, мне завести собаку?

Он попытался засмеяться, но Лена не поддержала веселье:

— Вы поссорились со своим другом, да?

Антон кивнул. Лена теперь уже сама достала из холодильника бутылку, плеснула в стакан немного виски и разбавила его соком.

— Пожалуй, вы правы, — сказала она. — Что-то сегодня прохладно для прогулок.

Антон сел на диван и включил телевизор. Только бы она не стала ни о чем расспрашивать!

Лена не стала. Они сидели рядом, смотрели телевизор и маленькими глотками допивали виски. В голове у Антона непрерывно стучало: через два дня, через два дня…

Лена с трудом сдерживала победную улыбку. Неужели все оказалось настолько просто?! Все-таки она гений. Продумала все до мелочей, предусмотрела каждый поворот сюжета, отработала все психологические нюансы, точно вычислила путь к мужскому сердцу!

«Я все делаю правильно, — думала Лена, глядя в экран телевизора остановившимся взглядом. — Незачем приучать будущего мужа к домашним обедам. Можно подумать, я собираюсь стать домохозяйкой и дежурить у плиты. Еще чего! Хочет полноценно питаться — пускай нанимает домработницу. У меня будут проблемы поважнее».

Лена решила заранее: никакой суеты. Она не станет метаться между плитой и пылесосом, доводя хозяина дома до нервного припадка. Наоборот. Примет его образ жизни как должное и постарается незаметно вписаться. Мужчины ненавидят, когда кто-нибудь покушается на их привычки! Даже если они живут в свинарнике и питаются кошачьим кормом — это называется «образ жизни». Мужчины отстаивают его так же яростно, как американцы права человека!

Писатель Азаров жил не в свинарнике. В квартире было довольно чисто, а свой гардероб хозяин содержал в отменном порядке. Лене это понравилось, она ненавидела нерях. Да и вообще, приспособиться к образу жизни Азарова оказалось сущим пустяком, потому что она сама жила в замкнутом уединенном пространстве. Несколько дней, проведенных в чужом доме, оказались на удивление комфортными.

Все это время Лена тщательно анализировала каждое слово, каждый взгляд, каждый жест будущего мужа. Чтобы никто не мешал спокойно думать, она уходила на прогулку. Слонялась от одной заманчивой витрины к другой, рассеяно прикидывала, что из этой роскоши сможет себе позволить после свадьбы.

Думать о шмотках было приятно. Антон оказался человеком широким, буквально с первых шагов завалил гостью подарками. Несколько раз Лена, собираясь на прогулку, замечала, как писатель тянется к внутреннему карману пальто, где хранится бумажник. Понятно, хочет предложить ей денег на карманные расходы. Лена решила заранее: денег она не возьмет. До поры до времени, конечно. А вот когда они поженятся, она обязательно купит себе ту самую норковую шубку, отделанную соболем. Свадебный подарок состоятельного человека должен выглядеть солидно, Лена об этом позаботится. Еще она обязательно купит себе симпатичный бриллиантовый гарнитур: сережки, кольцо и изумительный кулон, сверкавший в витрине ювелирного магазина. И еще ей, конечно, понадобится хорошая машина. Лена мысленно перебирала дорогие марки. «Ауди»? Выглядит по-депутатски. «БМВ»? Пахнет криминалом. Пожалуй, остановимся на «вольво». Или на «саабе»? А может быть, на «лексусе»? За интимное общение с молодой красивой девушкой нужно платить.

Правда, просто общаться с Антоном Азаровым оказалось не только легко, но и интересно. В отличие от Валерика писатель был знаком с реальной жизнью, и Лене не приходилось скрывать снисходительную усмешку, слушая собеседника. Спорить с ним было интересно, слушать его — приятно. Еще приятнее было уходить в спальню, удобно устраиваться на широкой кровати, открывать ноутбук и заниматься делом. Впервые в жизни ей не мешало присутствие чужого человека за стеной. Иногда Лена даже забывала, что находится в гостях — так легко и свободно жилось ей в этом доме. Наверное, это знак свыше.

Антон что-то спросил, и Лена быстро повернула голову.

— Что, простите?

— Я говорю, хотите еще виски? — повторил Антон.

Лена посмотрела на пустые бокалы, стоявшие рядышком. Кто-то из остряков-сатириков сказал, что алкоголь — первый шаг к сближению. Пожалуй, она воздержится от дальнейших шагов.

— Спасибо, нет. — Она встала. — Антон, вы не обидитесь, если я пойду к себе в комнату?

Антон сделал вежливый жест, означавший «пожалуйста, пожалуйста»! Но Лена заметила, что его глаза стали печальными.

Она ушла в спальню, достала ноутбук и уставилась на экран, переливающийся яркими красками.

Пора, пора расставить красные флажки… Быстрое сближение с мужчиной к хорошему не приведет. Мама ей объяснила, как это бывает: пять минут счастья, а потом — прощай, дорогая! И что остается женщине? Годами в одиночку расхлебывать последствия минутной глупости! Нет-нет, Лена ничего подобного не сделает. Она будет держать дистанцию, пока писатель не созреет для предложения.

Как вести себя оставшиеся два дня? Они могут оказаться решающими в сражении за будущего мужа!

«Веди себя так, словно ничего особенного не произошло, — подсказала интуиция. — Писатель Азаров еще не созрел, или ты ничего не поняла. Наверняка он мучается из-за совершенной глупости. Не стоит лупить мужчину по самолюбию. Пускай он выскажется яснее».

Лена решила довериться интуиции. Свернулась в уютный клубочек и через несколько минут задремала.

Глава 19

Москва, октябрь — ноябрь 2007 года

Всем людям иногда снятся кошмары, но писатели стараются продать их подороже. Однако свой дежурный кошмар Антон не решился бы опубликовать ни за какие деньги. И даже не потому, что страшилка сильно напоминала сценку из старого советского фильма «Вий». Просто это было очень личное переживание.

Ему снилось, что он стоит в центре мелового круга. Со стен смотрели почерневшие лики святых, затянутые паутиной и плесенью. Алтарное возвышение покрылось пылью, над ним бесшумно чертили огромные летучие мыши. Заброшенная церковь выглядела страшно, но еще страшнее были две призрачные женские фигуры в белых платьях, кружившие рядом с меловой чертой. Иногда женщины останавливались, прижимались лицами к невидимому прозрачному щиту и делали Антону знаки, словно приглашали выйти за пределы заколдованного круга.

— Иди сюда, — звала Вера.

Антон отчетливо видел ее смертельно бледное лицо и гладко приглаженные седые волосы.

— Выйди к нам, не пожалеешь!

— Не пожалеешь! — эхом откликалась Лиза.

Ее тяжелые каштановые волосы рассыпались по плечам, синие губы кривились в коварной усмешке. Антон с ужасом заметил, что два верхних и нижних резца Лизы гораздо длиннее остальных. Он понимал, что выходить нельзя, но глаза Лизы становились темнее, взгляд глубже, глаза затягивали в себя, лишали воли. Антон собирался перешагнуть защитную черту и понимал, что это его последний шаг. Женщины устремлялись к нему с жадным голодным нетерпением, и… И в этот момент он всегда просыпался. На краю черты. Перед смертельным шагом.

Антон придержал рукой сердце, со страшной силой долбившее грудную клетку. Встал, отодвинул штору, чтобы в комнату попадал тусклый свет уличных фонарей, сел на широкий подоконник и задумался.

Первый раз этот сон приснился ему через полгода после смерти Веры. Антон решил, что он достаточно постился и пригласил в гости симпатичную девушку. То, что тогда произошло, Антон не мог вспомнить без стыда, потому что не произошло ничего. То есть физически он мог… и ничего не мог. Идиотская ситуация. Девушка обиделась и уехала. А ночью Антону приснились две ведьмы, сторожившие круг, в котором отныне заключена его жизнь. Круг защищал от смертельных объятий, но он же ограничивал жизненное пространство. Антон оставался жив до тех пор, пока не переступал заветную черту.

Кошмары сделали свое дело: Антон ограничил жизнь пределами квартиры. Ни с кем не встречался, никуда не ходил, не знакомился с женщинами. Он медленно погружался в трясину, в оцепенение души и не видел спасительной соломинки. Стоило Антону ощутить легкий интерес к жизни, как тут же являлись две голодные ведьмы и манили его за пределы защищенного пространства. Вот как сейчас.

Антон прижался лбом к холодному стеклу, испещренному мокрыми извилистыми дорожками. Дождь мелким бисером переливался в свете фонаря, пустая темная улица выглядела как продолжение кошмара. Сколько лет отпущено ему на такое жалкое существование? Десять?.. Двадцать?.. Даже думать об этом жутко.

— Что делать? — прошептал Антон.

Он накинул халат, пошел на кухню и включил чайник. Часы показывали половину третьего, но заснуть уже вряд ли удастся.

Лена проснулась, услышав осторожные шаги. Под дверь спальни легла полоска света, послышалась негромкая возня. Открылась и закрылась дверца посудного шкафчика, звякнули чашка с блюдцем. Антон организовывал внеплановое чаепитие. Может, поддержать компанию и выйти к хозяину, страдающему бессонницей?

«Ни в коем случае», — тут же ответил внутренний голос.

Лена послушалась. Лежала неподвижно и настороженно прислушивалась к едва слышным звукам, доносившимся из-за двери.

Антон просидел на кухне довольно долго. Потом он выключил свет и подошел к двери спальни. Лена сжалась в комок. Но Антон не переступил порог. Немного постоял и вернулся к себе в кабинет.

Утром они старательно делали вид, что ничего особенного не произошло, хотя прекрасно понимали, что лицемерят. Антон поторопился закончить завтрак и ушел работать, Лена уткнулась в ноутбук. Они сидели в соседних комнатах, разделенные стеной, смотрели в разноцветные экраны и ничего не видели.

День тянулся необыкновенно долго, словно резиновый. Перед тем как выйти на вечернюю прогулку, Лена постучала в кабинет:

— Антон, я пойду проветрю голову.

Антон распахнул дверь, и Лена увидела его небритую физиономию.

— Возьмите ключи. Я, наверное, тоже уйду.

Лена забрала запасную связку и ушла. Антон остался наедине со своими невеселыми мыслями.

Этой ночью он чуть было не совершил непоправимую глупость. Даже взялся за ручку двери спальни, но пересилил себя, хотя был уверен, что Лена не спит. Антон не планировал ничего «такого», просто хотел вытащить из души занозу и рассказать Ленке о своем кошмаре. Но она этого не знала, поэтому весь день смотрела мимо него. Прошедшая ночь отравила легкую дружескую атмосферу.

Ладно, пускай все остается как есть. Послезавтра Лена получит ключи и уйдет из его жизни. Господи, до чего тоскливо… Антон отогнал мрачные мысли и решительно занялся делом — собрал грязные вещи, чтобы отнести их в химчистку. Достал из гардероба Ленкино пальто с пятнами засохшей грязи, бросил его в общую кучу. Пальто упало на пол со странным металлическим стуком. Антон невольно сделал стойку. Такой звук могла бы издать тяжелая связка ключей.

Он поднял пальто, похлопал ладонью по мягкой шерстяной ткани и мгновенно наткнулся на то, что искал. Минуту Антон молча рассматривал свою находку. На него вдруг навалилась привычная душевная усталость.

Он спустился на пятый этаж, повозился с ключами и отпер замки на знакомой двери. Входить не стал. Вернулся домой, бросил найденные ключи на журнальный стол, сел и задумался.

Лена инсценировала ограбление. Зачем ей это понадобилось? Ответ напрашивался сам собой: хотела попасть в квартиру своего соседа. Может, она квартирная воровка? Или наводчица? В таком случае Антону придется сменить дверь. Ведь он отдал гостье свои ключи несколько дней назад, и она наверняка успела сделать дубликаты.

Антон не выдержал и тихо рассмеялся. Господи, как все, оказывается, просто! Девочка умненькая, воспитанная, легко входит в доверие. Непохожа на воровку. С другой стороны, Сонька Золотая Ручка в девичестве окончила пансион благородных девиц и манерами могла щегольнуть не хуже любой светской барышни.

Антон просидел в глубокой задумчивости так долго, что не услышал, как открылась входная дверь. Голос Лены тревожно позвал:

— Антон, вы дома?

Он не ответил. Сидел и ждал, когда обманщица осмелится взглянуть ему в глаза.

Лена вошла в прихожую, подняла с пола свое пальто и обвела тревожным взглядом разбросанные вещи Что происходит?.. Почему в квартире такой кавардак? Неужели воры? Только этого не хватало!

Тут ее рука, шарившая в кармане, остановилась. Лена схватила пальто за воротник и сильно встряхнула. Никаких звуков.

Она поняла все сразу. Собралась с духом и пошла навстречу своему разоблачению. Писатель Азаров сидел на диване и смотрел на гостью тяжелым выжидательным взглядом, перед ним на журнальном столе лежала связка ключей. План снова рухнул. Ну почему, почему она такая невезучая?!

Антон спросил, кивая на стол:

— Что это?

Лена настолько устала от бесконечных поражений, что ответила совершенно спокойно.

— Ключи от моей квартиры.

— Значит, никакого ограбления не было? — Лена молча покачала головой. — Тогда откуда взялся этот пацан?

— Я нашла его возле супермаркета, — ответила Лена с той же усталой прямотой. — Заплатила две тысячи и попросила сорвать с меня сумку.

— Зачем?

Лена разозлилась. А то он этого сам не понимает!

— Как это — «зачем»? А как иначе я могла с вами познакомиться?

Она собралась выложить Антону все от начала до конца — пускай жрет, если он такой правдолюб! Но тут ее взгляд упал на лицо писателя, и Лена замерла с открытым ртом.

Первая мысль была такая: обрушился дом. Странное сравнение пришло из детства. Однажды она увидела, как сносили старую пятиэтажку. Удар громадного железного кулака — и стена рухнула, подняв столб белой пыли. А когда пыль осела, Лена увидела пустые комнаты с оборванными обоями, торчащие наружу трубы, перегородки между квартирами… Лицо писателя Азарова выглядело так, словно внутренние укрепления разом обрушились и все тайное, сокровенное оказалось незащищенным, выставленным наружу.

— Познакомиться со мной? — переспросил Антон изменившимся голосом. — Вы затеяли этот спектакль, чтобы познакомиться со мной?

Лена замерла, быстро прикидывая поворот сюжета. Она предусмотрела все, кроме этого. Антон воспринял ее слова как признание в любви!

Лена быстро закрыла лицо руками. Мысли расталкивали друг друга, торопясь первыми прийти к финишу. Что ей делать? Уйти, остаться, заплакать, броситься ему на шею?.. Спокойно, спокойно, не надо торопиться! Настал переломный момент, когда решается исход будущей партии. Если Антон засмеется, значит, она проиграла. Нужно не дать ему повода для смеха.

Лена пошла в ванную, переоделась в одежду, которая была на ней в день «ограбления», и взяла со стола свои ключи.

— Простите, — сказала она, взвешивая каждое слово. — Я сделала глупость. Но я об этом не жалею.

Лена подхватила с пола пальто, вышла на лестничную площадку и побежала вниз. Ворвалась в свою квартиру и закружила по комнате, раскинув руки. Она сорвала банк!

Харлем, май 1626 года

Цыганка и шут

Лисбет накормила младших детей и вытолкала их во двор.

— Нечего вам дома сидеть, идите погуляйте!

Мальчишки кубарем скатились с крыльца, девочки чинно сошли по ступенькам, чтобы не испачкать выходные платьица. Лисбет одобрительно кивнула старшей дочке:

— Вот, умница. Возьми за ручку Анну, чтобы она не потерялась. Далеко не уходите.

Девочки взялись за руки и пошли к соседнему дому, звать подружек на прогулку. Лисбет постояла в нерешительности, затем собралась с духом и на цыпочках поднялась к мужу, в мастерскую.

Воскресенье было единственным днем, когда в доме воцарялась тишина. В будни здесь собирались ученики, человек десять, не меньше. Франс возился с ними очень охотно… охотней, чем со своими детьми, — мысленно отметила огорченная Лисбет. И что он в этом находит?

Среди учеников Франса была одна девушка. Лисбет рассматривала ее во все глаза: видано ли дело, женщина собирается зарабатывать себе на жизнь рисованием картинок! Правда, Джудит Лейстер не любит рисовать людей. Она составляет каталоги чудесных цветов — тюльпанов, которые привезли в Голландию турецкие купцы в 1559 году. С тех пор этот цветок стал не только символом страны наряду с ветряными мельницами, но и предметом роскоши: луковица сорта «Адмирал Лифкенс» стоит сейчас 4400 гульденов, а «Семпер Аугустус» — на тысячу гульденов дороже. За такие деньги в Харлеме можно купить добротный дом со всей обстановкой! Настоящая «тюльпановая лихорадка» охватила Нидерланды и многие соседние страны! Каталоги, нарисованные Джудит, расходятся по рукам в считаные дни, их заказывают богатые голландские буржуа и европейские аристократы. Франс гордится успехами своей ученицы и считает ее одной из самых талантливых женщин Харлема.

Лисбет остановилась перед закрытой дверью мастерской, не осмеливаясь постучать. Все-таки несправедливо, что жена так редко видит своего мужа. Взять, к примеру, эту самую Джудит Лейстер. Франс уделяет девушке гораздо больше внимания, чем своей семье, разве это правильно? Была бы Джудит ослепительной красавицей, она бы еще могла понять мужа. Но в девушке нет ничего особенного: тихая дурнушка, одетая в скромное серое платье, которое делает ее похожей на мышку. Однако Франс беседует с ней куда чаще, чем с женой, и внимательно слушает ее речи. Образованная женщина… Лисбет тяжело вздохнула. Сколько же их сейчас появилось, образованных женщин! Дирк рассказал ей о даме по имени Мария Шуурман, которая знает десять восточных языков! Мало того, она, прикрыв лицо вуалью, посещает университетские лекции и ученые диспуты! И даже осмеливается принимать в них участие! Стыд и срам! Да разве это женское дело? Женщина должна следить за домом, ухаживать за мужем и воспитывать детей, вот ее назначение! Правда, нынешние вертихвостки считают иначе, а мужчины вроде Франса охотно им подпевают. Интересно, что сказал бы муж, если бы Лисбет отправилась на университетскую лекцию, забросив детей и не приготовив обед? Небось, живо позабыл бы свои новомодные штучки!

Лисбет осторожно приоткрыла дверь мастерской и заглянула в щель. Муж сидел за столом и что-то писал. Ну, не рисует, и то хорошо. Если Франс стоит перед своей раскрашенной дерюгой, его лучше не трогать. А если нет, можно попробовать заговорить. Может, и ответит.

Лисбет приоткрыла дверь и позвала:

— Франс!

Муж оглянулся. Лисбет поразило виноватое выражение его лица.

— Что ты делаешь?

Лисбет подошла к столу и заглянула через плечо мужа. Франс быстро прикрыл ладонью лист, хотя Лисбет в любом случае не смогла бы ничего прочесть: она была неграмотной.

— Пишу письмо, — ответил муж после короткой паузы.

— Кому?

Франс сделал неопределенный жест:

— Одному человеку… Ты его не знаешь.

«Его», — мысленно отметила Лисбет. Уже хорошо, что не «ее». Но если муж пишет письмо мужчине, почему у него такие виноватые глаза? И почему на полу валяется столько скомканных листов с одной-единственной строчкой, написанной сверху?

Лисбет присела и собрала брошенную бумагу. Сколько добра пропадает даром в этом доме! Ах, Франс, Франс, как же трудно тебя вразумить!

— Прости, что насорил, — извинился муж. — Оставь, Франсина уберет.

— Мне не трудно, — откликнулась Лисбет. — Ты не забыл, что сегодня открывается большая ярмарка?

Франс обрадовался, как мальчишка.

— Сегодня? Вот спасибо, что напомнила! Дай-ка мне что-нибудь поесть, и я побегу…

— Я думала, мы пойдем вместе, — перебила Лисбет.

Ярмарка была большим событием в жизни города, и все добропорядочные горожане посещали ее вместе с супругами. Франс слегка смешался.

— Вместе? — переспросил он. — Ну да, конечно, вместе… — Он вздохнул. — Хорошо, Лисбет. Сейчас я спущусь, мы пообедаем и отправимся на ярмарку.

Лисбет просветлела.

— Значит, я накрываю на стол.

— Да-да, — нетерпеливо отозвался муж и снова повернулся к ней спиной. — Накрывай. Иди, я догоню.

Лисбет вышла из мастерской и почти бегом бросилась вниз. Вот и дождалась праздника! Неужели она сегодня выйдет из дома под руку с мужем, как полагается почтенной даме? Неужели будет раскланиваться с замужними соседками, смело глядя им в глаза?

Лисбет вошла на кухню, слегка запыхавшись, велела Франсине:

— Подавай обед, Франс сейчас спустится. — Не удержалась и похвастала: — А потом мы с ним идем на ярмарку. Кстати, составь список покупок, раз уж мы все равно там будем.

— Хорошо, — сразу отозвалась Франсина с неожиданной кротостью. — Да хозяин и сам отлично знает, что нужно купить. Не в первый раз на ярмарке. Раньше они с покойной госпожой ни одной ярмарки не пропускали: все вместе да вместе…

В последнее время к Франсине неожиданно вернулась прежняя словоохотливость. Теперь она без умолку вспоминала старые добрые времена, когда хозяин с покойной хозяйкой жили как пара голубков. Лисбет слушала служанку стиснув зубы. Она прекрасно понимала, что все эти разговоры ведутся в пику наглой самозванке, захватившей власть, но все равно очень страдала.

— Хорошо, — оборвала она Франсину. — Что было, то было. Накрывай на стол и поменьше рассуждай.

С этими словами Лисбет вышла из кухни, испугавшись своей непривычной резкости. Франсина злорадно ухмыльнулась и начала доставать из шкафа посуду.

Лисбет быстро переоделась в парадное платье, пригладила волосы, повязала под подбородком ленты нового кружевного чепца. Повертелась перед зеркалом, разгладила руками мелкие складочки. Разве можно сравнить красивую, хорошо одетую женщину с этой серой мышкой Джудит Лейстер? Да что, в самом деле, Франс слепой, что ли?

Лисбет сунула в кармашек бумажные листы, собранные в мастерской. «Нужно перед уходом выбросить мусор», — подумала она, вышла из спальни и столкнулась с Дирком. Брат мужа нес в мастерскую рулон холста, высушенный на ярком весеннем солнце.

— Поторопи Франса, — попросила Лисбет. — Ярмарка открылась рано утром, к вечеру товар могут разобрать и цены вырастут.

— Хорошо, — отозвался Дирк на ходу. — Что он делает?

— Пишет письмо.

Дирк неожиданно споткнулся на ровном месте:

— Письмо? Кому он пишет?

Лисбет пожала плечами, радуясь завязавшейся беседе. Достала из кармашка бумажный обрывок, показала Дирку, шепотом попросила:

— Прочти.

Дирк положил рулон на ступеньку, отряхнул руки. Взял скомканный клочок, разгладил его и прочитал:

— Уважаемый сеньор!

Он замолчал.

— Ну-ну, — поторопила Лисбет. — Читай дальше!

— Больше ничего не написано, — глухо ответил Дирк. Его брови сурово сошлись у переносицы, глаза неотрывно смотрели на бумагу с одной-единственной написанной строчкой.

Лисбет покопалась в кармашке, достала еще один обрывок, протянула брату мужа.

— А здесь что написано?

— Почтенный дон, — отозвался Дирк, бросив на бумагу короткий взгляд.

— И все?

Дирк кивнул. Разочарованная Лисбет забрала у него скомканные клочки и сунула обратно в кармашек.

— Сколько бумаги перевел, — посетовала она. — Спрашивается, зачем?

Дирк молча поднял холст и пошел наверх.

— Я жду Франса! — громко напомнила Лисбет, но расстроенный Дирк снова ничего не ответил.

Он давно подозревал, что Франс пытается написать письмо испанскому художнику, с которым дружит Ян Стен. Иногда Дирк поднимал с пола клочки бумаги, на которых были написаны всего два слова — те же, что он прочитал сейчас. То ли Франс не знал, как обратиться к испанцу, то ли в последний момент его останавливала нечистая совесть. «Почтенный дон»! «Уважаемый сеньор»! Да разве так обращаются к врагу? К подданному страны, с которой Нидерланды ведут войну? Дирк давно смирился с тем, что брат восхищается испанским живописцем, но его терзала тревога. Если в городе узнают, что Франс вступил в переписку с проклятым испанцем, кем бы он ни был — художником, солдатом, купцом, ученым, — его ждет всеобщее осуждение. Разве можно рисковать своим будущим и будущим своих детей? Живописец Франс Хальс тяжелым трудом добился звания лучшего художника города, а может, и всей Голландии. Многие знатные и богатые люди мечтают о том, чтобы Франс написал их портреты. А сколько ему платят? Даже страшно сказать! Франс может написать одну картину и целый год жить припеваючи! Только он все равно трудится день и ночь как каторжный. Конечно, брат не отказывает себе в маленьких удовольствиях, но Дирк точно знает: главное для Франса его работа. Все остальное почти не имеет значения.

Дирк вошел в мастерскую, и Франс тут же накрыл исписанный лист стопкой чистой бумаги.

— Можешь не прятать, — устало сказал Дирк, бросая рулон в угол. — Я знаю, что ты пишешь письмо в Испанию.

— Холст хорошо просушился? — спросил Франс, словно не расслышав последних слов.

Дирк подошел к брату и заглянул ему в глаза:

— Умоляю, будь осторожен! Если в Харлеме узнают…

— Я не хочу об этом говорить, — перебил Франс, вставая из-за стола. — Прошу тебя, Дирк, сделай доброе дело. Лисбет мечтает пойти на ярмарку, а у меня есть кое-какие дела в городе. Составь ей компанию, хорошо? Я уйду незаметно.

Дирк вздохнул.

— Поступай как знаешь. Только она ведь ждет тебя, а не меня…

Франс не дослушал. Завернул в платок холодные угли, взял под мышку листы картона, на цыпочках спустился по лестнице, тенью скользнул к двери и оказался на улице. В глаза ударили ослепительные солнечные лучи. Франс прикрыл глаза ладонью. Немного постоял на месте, привыкая к яркому дневному свету, потом быстро оглянулся и поспешил прочь. Чем дальше он отходил, тем спокойнее становился шаг и веселее блестели глаза. А дома в это время навзрыд плакала Лисбет, сидя в новом платье за праздничным столом. Нарядный кружевной чепчик на ее голове вздрагивал в такт рыданиям. Дирк смущенно утешал невестку, Франсина скользила по кухне, пряча затаенную злорадную ухмылку.

Франс прошел узкую улицу, кончавшуюся у большого харлемского моста. Харлем, как многие голландские города, был построен вокруг водной оси канала. Центром города являлась площадь с крытым мясным рынком. В будни здесь шла бойкая торговля, а когда открывалась большая весенняя ярмарка, площадь превращалась в место гуляний горожан. Вот и сейчас здесь, казалось, собрался весь Харлем. Пестрая праздничная толпа перекатывалась от одного шатра к другому, на краю площади были разбиты ярмарочные балаганы, зазывалы оглашали воздух громкими криками и барабанным боем. Франс застыл, наблюдая за переливом красочных пятен. Ярмарка длилась целых три недели и была местом, где смешивались все возрасты и сословия. Непоседливые мальчишки и степенные буржуа с одинаковой охотой спешили на площадь. И не только потому, что здесь можно было выгодно купить и продать все, что угодно душе, но и ради красочных зрелищ, которые не увидишь в другое время.

Ярмарка открывалась выбором королевы мая. Самые красивые девушки города принимали участие в этом конкурсе. Они пели и танцевали, а восторженные зрители сами решали, которая из красавиц достойна титула королевы праздника. Победительница объявлялась покровительницей ярмарки, и все торговые ряды посылали ей свои дары. Каждым утром ярмарка открывалась шествием гильдий. Представители ремесленных цехов маршировали по площади в парадных костюмах, с развернутыми знаменами. После этого устраивались состязания в стрельбе из мушкета, затевались веселые игры и шуточные потасовки. Одним словом, ни один ярмарочный день не был похож на предыдущий, и в зрителях здесь не было недостатка.

Франс почувствовал, как душу наполняет полузабытый детский восторг. Он смешался с разноцветной толпой и начал двигаться от шатра к шатру, задерживаясь возле самых интересных аттракционов.

Вот рыбак по прозвищу Долговязый Геррит показывает свой знаменитый номер: удерживает на месте упряжку из трех лошадей. Помощник Геррита стегал лошадей вожжами, они рвались вперед, натягивая постромки, но огромный рыбак не давал повозке тронуться с места. Вот это силища! Рост Геррита достигает двух метров, он кажется сказочным великаном, случайно затесавшимся в людскую толпу!

Франс одобрительно засвистел вместе с остальными зрителями, когда Геррит выпустил из рук упряжь, и бросил в шляпу гиганта серебряную монету.

Возле ярко раскрашенной палатки разбили лагерь бродячие комедианты. На деревянных подмостках шло веселое представление: клоуны Жан Потаж, Пенч и Гансвурст потешали публику своими уморительными гримасами. Но главным событием был выход любимца зрителей — клоуна Пекельхаринга. Знаменитый шут выскочил на помост откуда-то снизу, и зрители захохотали, разглядывая его разрисованную физиономию, пышный напудренный парик с косичкой и камзол с огромными «золотыми» пуговицами, надетый прямо на двухцветное трико.

— Что вы смеетесь, идиоты? — пропищал Пекельхаринг, жеманясь. — Неужто никогда не видали настоящего дворянина?

И началась потеха. Представление шло под непрерывный хохот, свист и улюлюканье зрителей. Сюжет был незамысловат: бывший крестьянин, разбогатевший на торговле навозом, решил перебраться в город, создать свой салон и собрать в нем избранное общество. Он придумывает себе новое имя и изо всех сил пытается подражать манерам дворян. Слуга новоявленного аристократа — веселый Арлекин — постоянно дурачит своего глупого барина, вовсю пользуется его деньгами и в конце концов сбегает от хозяина вместе с его невестой, хорошенькой Коломбиной. Зрители надрывались от хохота, узнавая в разбогатевшем выскочке своих заносчивых соседей. Правы лицедеи, сто раз правы! В последнее время Голландию охватила настоящая эпидемия: почти все разбогатевшие торговцы мечтают получить дворянский титул! Как только они не изощряются в стремлении перещеголять друг друга богатством! Один известный фабрикант построил во дворе своего дома фонтан, из которого било красное вино, другой заказал ювелирам ночной горшок из чистого золота… В общем, клоуны верно подметили самую смешную черту новых голландцев — попытку «облагородиться» с помощью денег!

Два толстяка в пышных костюмах, зажатые хохочущими зрителями, смотрели представление молча, и лица их были багровыми от гнева. Осмеяли! Осмеяли пышные дурацкие костюмы, «благородные» манеры, стремление прибиться к знатным персонам, отсутствие вкуса, ума, воспитания! Выставили на посмешище толстые животы, красные носы, глупое бахвальство и бесконечное самодовольство! Проклятые клоуны!

Как только представление закончилось, буржуа в пышных костюмах начали решительно пробиваться сквозь толпу. Зрители провожали их хохотом и заливистым улюлюканьем.

На смену клоунам вышли акробаты. Франс выбрался из толпы и направился к повозкам комедиантов, выискивая взглядом запомнившееся двухцветное трико. И когда дошел до последней повозки, нашел того, кого искал.

Пекельхаринг сидел прямо на земле, прислонившись спиной к колесу и вытянув длинные ноги. Глаза клоуна были закрыты, рядом с ним валялся напудренный парик с косичкой. Франс в нерешительности остановился. Неловко беспокоить уставшего человека, но восхищение оказалось сильнее:

— Господин Пекельхаринг!

Клоун открыл глаза и настороженно окинул незваного гостя проницательным взглядом. Лицо, покрытое белилами, походило на маску, капли пота, струившиеся со лба, прочертили сверху вниз узкие влажные дорожки.

— Что вам угодно, любезный господин? — спросил Пекельхаринг низким голосом.

Франс поразился, как не похож он был на жеманный писк, которым клоун пользовался на сцене.

— Я хотел поблагодарить вас за прекрасное представление, — ответил Франс, отвешивая учтивый поклон. — Не помню, когда я так смеялся. Грандиозный успех!

Пекельхаринг ловко вскочил на ноги и поклонился Франсу все с той же настороженной учтивостью:

— Да, кажется, представление публике нравится. Но если бы вы знали, с каким оглушительным успехом оно шло в Амстердаме! Нас лупили после каждого спектакля! — Шут задрал рукав трико и показал собеседнику большие пожелтевшие синяки. — Вот это я понимаю, зрительская отдача! Зацепили за живое! — Внезапно Пекельхаринг изогнулся вопросительным знаком и приложил руку к уху: — Простите, добрый господин, я не расслышал вашего имени…

— Хальс, — представился Франс. — Меня зовут Франс Хальс, я секретарь гильдии живописцев Харлема.

Темные глаза клоуна блеснули на фоне густого слоя белил.

— Вы художник? Что же, это меняет дело. Рад приветствовать собрата по искусству.

Они снова раскланялись, только на этот раз поклон шута был более почтительным.

— Я бы хотел нарисовать вас, — сказал Франс без всяких предисловий.

— Меня? — удивился клоун.

— Артиста, — уточнил Франс. — Хорошего артиста. У вас трудная профессия, ведь вы обязаны говорить зрителям правду. А людям не всегда это нравится.

— Да ведь и вы, господин Хальс, обязаны делать то же самое! Впрочем… — тут глаза шута обежали скромный, но добротный костюм собеседника, — вижу, что ваша правда людям нравится больше, чем моя. — Пекельхаринг пожал плечами и весело закончил: — Рисуйте, почему бы и нет? Буду весьма польщен!

— Но для этого я должен увидеть ваше лицо… — начал Франс.

— Вы его видите, — перебил клоун. — Моя маска и есть мое настоящее лицо, поверьте, господин живописец. Все остальное — чистой воды притворство.

Франс покладисто кивнул.

— Что ж, логично. Если позволите, я начну прямо сейчас, господин… — тут Франс сделал паузу, сообразив, что не знает настоящего имени собеседника.

— Пекельхаринг, — подсказал шут, и в уголках его губ появились два веселых полукруга. — Это имя передал мне мой любимый покойный учитель, а он был великим артистом. Так что зовите меня Пекельхарингом. Я привык к этому имени.

Всего только один час отдыхали артисты перед следующим выступлением. Зрители шумно требовали выхода клоунов, и Франс едва успел набросать подвижную маску-лицо клоуна Пекельхаринга. Они договорились встретиться после вечернего представления, и шут покинул своего нового знакомого.

Франс сунул под мышку плотные листы картона и пошел рассматривать другие ярмарочные чудеса и соблазны. На противоположном конце площади цыганки гадали всем желающим по руке. Внимание Франса привлекла молодая девушка в цветастых юбках. Ее круглое добродушное лицо было не похоже на хищные смуглые лица цыганок. Франс уселся на перевернутый бочонок, достал чистый лист картона и принялся за новый угольный набросок. Сначала цыганка не обращала на него внимания, потом подружки начали подталкивать ее в бок, указывая глазами на странного человека. Цыганка остановила на Франсе лукавый взгляд и громко окликнула:

— Эй, господин зевака, что вы делаете? Хотите навести на меня порчу?

Франс повернул к ней картон. Цыганка подошла ближе, уперлась руками в бедра и внимательно рассмотрела рисунок. На ее круглом лице медленно расцвела улыбка.

— Да вы настоящий художник!

— Точно, — ответил Франс, заслоняясь ладонью от яркого солнца. — Если ты будешь хорошей девушкой и посидишь спокойно, я подарю тебе твой портрет.

Цыганка засмеялась.

— Да зачем он мне? Свое лицо я ношу с собой!

— Когда ты состаришься, то сможешь вспомнить, какой была в молодости, — начал Франс, но цыганка перебила его пренебрежительным жестом:

— Разве старикам не грустно сравнивать свое лицо с тем, которое у них было много лет назад? Нет уж, добрый господин, не нужен мне мой портрет. Когда я состарюсь, то не стану огорчать себя сравнениями с молодостью. У старости есть свои радости. — Цыганка внимательно вгляделась в лицо собеседника: — Постойте-ка, добрый господин, уж не цыган ли вы? Уж очень вы похожи на наших мужчин!

Франс пожал плечами.

— Так говорят все мои друзья. А вот ты, милая девушка, не в обиду будет тебе сказано, совсем не похожа на цыганку.

— Моя семья родом из Франции, — ответила девушка. — Родители умерли от чумы, когда мне было пять лет. Цыгане, проходившие через нашу деревню, забрали меня с собой. Так я стала цыганкой.

— И нравится тебе кочевая жизнь? — спросил Франс, продолжая делать набросок.

— Очень нравится! — горячо откликнулась девушка. — А разве вам не скучно жить в одном и том же городе столько лет?

— Я привык, — отозвался Франс. — Ну вот, почти готово. Нравится? — Он показал девушке угольный набросок.

Она улыбнулась и осторожно тронула свое изображение указательным пальцем.

— Неужели я такая красивая?

Франс кивнул, и девушка сделала вывод:

— Знаете, а вы хороший художник. Еще мне кажется, что вы хороший человек. Дайте мне руку, я прочитаю вашу судьбу.

Франс отложил картон и угли, вытер полой кафтана испачканную ладонь и протянул ее девушке. Цыганка взяла его руку, вгляделась в переплетение линий на ладони и сосредоточенно нахмурила брови.

— Ну? — спросил Франс, устав от долгого молчания. — Что же ты видишь? Славу, богатство?

Девушка исподлобья взглянула на Франса.

— Д-да, — произнесла она с запинкой. — Я вижу успех и деньги, но вижу кое-что еще… — Она указала пальцем на длинную линию, пересеченную крестом: — Видите этот крест? Это значит, что на вас лежит женское проклятие. Очень плохой знак.

— И что же со мной будет? — спросил Франс, стараясь, чтобы голос звучал весело. — Я скоро умру?

— Нет, — ответила цыганка, вглядываясь в его ладонь. — У вас будет долгая жизнь, но… — Она заколебалась и закончила шепотом: — Но вы не будете ей рады.

Лицо Франса омрачилось. Цыганка выпустила его ладонь и застыла, не зная, как смягчить предсказание.

— Скажи, чем можно снять проклятие? — спросил Франс.

— Любовью, — ответила девушка, не задумываясь. — Моя бабка говорит, что это единственное средство от женского проклятия.

Франс снова показал ей свою ладонь.

— И что же? Ты не видишь здесь линию любви?

Цыганка покачала головой:

— Здесь нет любви. Ты никого не любишь, даже самого себя.

Они замолчали. Веселый гомон толпы доносился до Франса издалека, словно из другого мира, теплый майский воздух внезапно вызвал холодный озноб.

Прошло немало времени, прежде чем он опомнился, достал из кармана гульден и протянул гадалке монету.

— Возьми, хоть ты и не была ко мне добра.

Цыганка решительно покачала головой.

— Нет. Я сказала вам правду, а за правду цыгане денег не берут.

— Значит, всех остальных вы обманываете? — спросил Франс, кивая на подружек девушки, увлеченно рассматривающих ладони ярмарочных зевак.

— Конечно! — ответила девушка, не смущаясь. — Людям нравится быть обманутыми. Мало кто может выдержать правду. Что ж, прощайте, добрый господин.

С этими словами девушка повернулась и пошла прочь. Подол ее пышной юбки плавно колыхался из стороны в сторону, длинными волосами играл теплый южный ветер.

Глава 20

Москва, ноябрь 2007 года

Несколько дней Антон провел в смятении. Он страстно желал чуда и боялся в него поверить. Ночью его терзали две голодные ведьмы, днем мучило сомнение. Антон забросил работу, перестал выходить из дома и целыми днями слонялся из угла в угол, как зверь в клетке.

Наконец он привел в порядок заросшую физиономию и заставил себя выйти из дома. Возле знакомого супермаркета вилась стайка беспризорных мальчишек. Бегают, стреляют по сторонам настороженными плутоватыми глазами, выискивают, где что плохо лежит. Антон сразу узнал пацана, который стащил у Ленки сумочку, приблизился к нему вплотную и негромко спросил:

— Хочешь заработать?

— Пошел на фиг, — ответил мальчишка, не останавливаясь. — Я этим не занимаюсь.

— Я тоже, — сказал Антон. Поймал пацана за рукав и потребовал: — Посмотри на меня! Не узнаешь?

Мальчишка стрельнул в него испуганным взглядом. В глазах мелькнула искра понимания, и мальчишка тут же заныл:

— Отпусти! Я ничего не сделал!

— А сумки с девушек срывать разве хорошо? — строго спросил Антон и хорошенько встряхнул пацана.

Тот начал валять ваньку и изображать припадочного: повалился на колени, закатил глаза под лоб. Антон выждал минуту и твердо сказал:

— Так. Либо ты сейчас поднимешься и расскажешь мне все как было, либо я сдаю тебя ментам.

— Фигушки, — огрызнулся мальчишка, не вставая с колен. Его задранная рука по-прежнему была перехвачена Антоном. — Девка в ментовку не пойдет!

— Это еще почему?

— По кочану! — снова огрызнулся пацан. — Она сама просила сумку сдернуть!

Антон слегка ослабил хватку.

— Ну предположим. А зачем ей это понадобилось?

Пацан ухмыльнулся и поднялся с колен.

— Вот у нее и спроси.

Не выпуская его рукав, Антон достал из кармана заранее приготовленную тысячную купюру. Зрачки пацана дрогнули и расширились, не отрываясь от заманчивой зеленой бумажки.

— Говори, — потребовал Антон.

— Да она познакомиться с тобой хотела! — раскололся пацан. — Говорит: «Нравится мне один мужик, только он на меня ноль внимания».

Пальцы Антона разжались сами собой, и мальчишка проворно отпрыгнул в сторону.

— Не убегай! — поспешно попросил Антон. — Расскажи подробно!

— Гони монету, — потребовал малолетний вымогатель.

Антон без возражений протянул ему купюру. Мальчишка проворно сунул бумажку в ботинок и одернул потрепанную штанину.

— Значит, так: она меня нашла вот на этом самом месте и предложила заработать пару тысяч. Я спросил, чего делать нужно, а она и говорит: «Укради мою сумку». Ну, я затормозил, а она объяснила, что в милицию обращаться не будет. Короче, я спросил, на фиг ей все это надо, а она отвечает: «Нравится мне один человек, только сама подойти стесняюсь. Он каждый день гуляет в парке, сидит на одной и той же скамейке. Возле этой скамейки ты меня и ограбишь. Будет повод познакомиться». — Мальчишка шмыгнул носом и пожал плечами: — Все. Я сделал, как договорились, отбежал подальше, достал деньги и выкинул сумку на помойку.

Антон тяжело вздохнул, достал из бумажника еще одну тысячную купюру и протянул мальчишке.

— За что? — спросил тот подозрительно.

— Просто так, — ответил Антон.

Мальчишка молча сцапал предложенную банкноту, покрутил пальцем у виска и отправился восвояси. Антон проводил его благодарным взглядом.

В почтовом ящике его ожидал еще один сюрприз — конверт с тремя тысячами рублей. Сначала Антон ничего не понял, а потом сообразил: Ленка вернула ему долг. Правда, все покупки, включая крем, дезодорант и колготки, остались у Антона, но она все равно отдала деньги. Принципиальная девица.

Антон поднялся наверх, открыл квартиру и замер, ощутив легкий, почти незаметный запах Ленкиного парфюма. Этот сладковатый запах окончательно добил разворошенную писательскую душу.

Он пошел в спальню, достал из гардероба парадный костюм, белоснежную рубашку и галстук. Оделся, покрутился перед зеркалом, осмотрел себя внимательным тревожным взглядом. Как все запущено! Надо срочно браться за ум и приводить фигуру в божеский вид! Антон немного повздыхал, походил из угла в угол, а потом решился: спустился на пару этажей и позвонил в знакомую дверь.

Лена сидела дома и внимательно читала книгу Антона Азарова. Услышав звонок, она подошла к двери, заглянула в глазок и улыбнулась. Недолго же продлилось сопротивление — всего три дня! Тем не менее план кампании был давно продуман. Лена изобразила на лице выражение робкой радости и открыла дверь.

Антон внимательно посмотрел ей в глаза и забыл, за чем пришел. Он неловко достал из кармана конверт и протянул через порог:

— Возьми. Ты же оставила у меня все покупки.

Лена бросила на конверт быстрый взгляд. Выражение робкой радости начало сползать с ее лица.

— Ты пришел, чтобы отдать мне деньги? — уточнила она.

Антона охватила робость, но он справился с ней почти мгновенно.

— Нет, — ответил он. — Я пришел, чтобы пригласить тебя поужинать.

Лена изумленно распахнула глаза.

— Поужинать? С тобой?

— Ну, если ты не против, — сказал Антон, изо всех сил стараясь, чтобы ответ прозвучал небрежно. — Дома шаром покати, я подумал, что мы могли бы спуститься в ресторан на первом этаже. Там очень приличная кухня, я проверял.

Он замер, ожидая ответа. Лена прикусила нижнюю губу, не спуская с визитера недоверчивого взгляда.

— Тебе хочется меня пожалеть?

— Нет. Мне хочется с тобой поужинать, — честно ответил Антон.

Лена поколебалась еще немного, потом распахнула дверь и пригласила: — Входи.

Антон переступил порог, не веря своему счастью. Лена жестом указала на широкую арку и предупредила: — В квартире не закончен ремонт. Мебель только самая необходимая, так что прости за дискомфорт.

Антон ничего не ответил, он был слишком взволнован. Лена усадила гостя на диван, стоявший в центре огромной пустой гостиной, и ушла в другую комнату. Антон положил руки на колени и осмотрелся. Отличный евроремонт. Что тут еще заканчивать — непонятно. Но это неважно. Главное, что Лена согласилась пойти с ним в ресторан.

Через полчаса они сидели в полутемном зале ресторана. Пианист что-то отрешенно наигрывал на рояле, на столиках горели свечи, в воздухе вился легкий ароматный дымок. Лена обвела взглядом полупустой зал.

— Здесь уютно.

— Да, — с готовностью подхватил Антон. Он чувствовал себя ужасно неловко. — И кормят вполне прилично.

К ним подошла официантка, красивая девушка лет двадцати пяти.

— Здравствуйте, Антон Аркадьевич.

— Добрый вечер, Аня, — приветливо отозвался Антон. — Чем порадуете?

— Есть ваша любимая речная форель в белом соусе, — девушка, не переставая улыбалась клиенту.

Лена скользнула оценивающим взглядом по ее лицу и стройной фигуре. С такими данными нужно идти в модельный бизнес, а не тарелки разносить! Интересно, что ее держит в этом месте? Может, девица тоже положила глаз на выгодного клиента? Тут девушка повернулась к Лене и улыбнулась.

— Вы уже выбрали, что вам нравится?

Лена быстро пролистала странички, захлопнула папку и сказала Антону:

— Закажи сам. — Антон продиктовал заказ, и официантка удалилась, одарив Антона и Лену дружелюбной улыбкой. Лена невольно проводила ее взглядом: — Красивая девушка.

Антон посмотрел вслед уходящей официантке. Действительно, красивая. Странно, почему он раньше этого не замечал? Тут ему в голову пришла другая мысль, и он спросил:

— А ты заметила, что мы перешли на «ты»?

Лена заметила это давным-давно, обдумала, как лучше поступить, и пришла к выводу, что обращение на «ты» поможет установить с будущим мужем приятельские отношения. Но услышав от Антона эту фразу, Лена испуганно захлопала ресницами:

— Ой, и правда! Простите, пожалуйста…

— Не говори глупости, — перебил Антон. — Мне это приятно. Конечно, я понимаю, что в твоих глазах выгляжу древним старцем…

Он не договорил, потому что Лена накрыла его ладонь своей рукой. По коже побежали приятные мурашки.

— Ты совсем не кажешься мне древним старцем, — сказала Лена, не отрывая взгляда от его лица. Это была правда, а правду, как известно, говорить легко и приятно. — Ты кажешься мне привлекательным молодым мужчиной.

Антон молча сжал ее пальцы. Лена позволила ему это, а потом мягко отняла руку. Антон почувствовал, как у него краснеют уши. Что происходит? Неужели он на самом деле влюбился в эту девочку? Неужели он все еще способен в кого-то влюбиться? Неужели судьба сделала ему такой колоссальный незаслуженный подарок? Неужели его душа все еще жива?

— А я сегодня нашел того мальчишку, который стащил твою сумку…

Антон сказал и сам испугался. Может, не стоило касаться этой опасной темы? Глаза Лены тут же стали виноватыми, и она строго поправила:

— Ты хочешь сказать — «якобы стащил». Проверил меня, значит… Что ж, имеешь право. Жаль, что тебе снова пришлось копаться в этой неприятной истории.

— Ты не поняла, — поправил Антон с поразительным мужеством. — Когда этот малолетний воришка рассказал, как ты его наняла, я был на седьмом небе. — Глаза Лены удивленно расширились, но Антон уже разогнался и не собирался останавливаться: — Я сто лет не был так счастлив. До сих пор не могу поверить: неужели я тебе не безразличен?

— Да, — ответила Лена, не раздумывая. До чего же, оказывается, приятно говорить правду! И сколько в этом слове разных оттенков!

Вернулась Аня, и волнующий разговор пришлось прервать. Антон с Леной смотрели, как официантка хлопочет вокруг стола, ловко расставляя посуду, и молчали. Тоненькая ниточка доверия между ними угрожающе натянулась. Антон неожиданно предложил:

— Давай потанцуем.

Лена подала ему руку, и они вышли в центр небольшого зала, где в такт музыке плавно покачивались танцующие пары. Антон положил руку на тонкую талию своей спутницы, с нежностью вдыхая запах ее духов. Ленка выглядела отлично, на нее оглядывались. Мужчина, сидевший за угловым столиком, достал небольшой фотоаппарат и навел его на танцующих. Несколько тихих щелчков — и фотоаппарат снова исчез во внутреннем кармане пиджака. Ни Антон, ни Лена ничего не заметили.

Глава 21

Москва, ноябрь 2007 года

Жизнь Антона четко разделилась на две части: день и ночь. Две голодные ведьмы по-прежнему кружили возле защитной меловой черты, но Антон с удивлением чувствовал, как из души постепенно уходит страх. Теперь он точно знал, что обязательно вырвется на волю. Сталкер Азаров много лет проводил своих читателей через заброшенные деревни, населенные нечистью, прорвется и на этот раз. Ведьмы чувствовали его возрастающую уверенность, бледнели, становились прозрачными, как миражи, медленно растворялись в воздухе. Еще немного — и он избавится от них навсегда.

День складывался так: утром Антон дежурил у окна и, прячась за шторой, провожал взглядом знакомую фигурку, спешившую к метро. Потом садился за компьютер и яростно набрасывался на работу. Так удавалось убить время до Ленкиного возвращения.

Зрелый мужчина, влюбленный в двадцатилетнюю девочку, выглядит водевильным персонажем, но Антону было на это наплевать. Впервые за многие годы в жизни появился смысл, просыпаться по утрам стало радостно, а мир вокруг заиграл разноцветными красками.

Проходило несколько часов. После обеда работать становилось труднее. Каждые десять минут Антон вскакивал со стула и выглядывал в окно. Он точно вычислил, когда Лена должна вернуться из академии, и ждал ее с жадным нетерпением. Убедившись, что она дома, Антон немедленно переодевался в чистые джинсы и новый свитер, садился за компьютер и делал вид, что работает. А сам напряженно ловил каждый звук на лестничной клетке: шаги, лязганье железных дверей лифта, негромкие голоса…

Они никогда не договаривались о встрече, и Антон перестал выходить на ежедневные прогулки, чтобы не пропустить звонок. Лена знала номер его мобильника, но никогда не звонила. Деликатничает. Наверное, думает, что у Антона есть подруга, и боится поставить его в неловкое положение.

Антон порывался намекнуть на свое одиночество и каждый раз все-таки благоразумно держал язык за зубами. Вопервых, ему не хотелось набиваться на жалость, а во-вторых, он боялся, что Лена воспримет это как намек на… более тесные отношения. Опыт предыдущих лет сделал Антона легким циником. Раньше он точно знал конечную цель путешествия и вел потенциальную жертву на заклание твердой рукой. Цветы, конфеты и проникновенные беседы были всего лишь увертюрой, предварительной частью программы. Все делалось ради конечной победной точки. Антон считал это нормальным положением вещей. Мужчина — преследователь по своей природе, инстинкт погони заложен в нем с древнейших первобытных времен. Раньше достаточно было стукнуть понравившуюся женщину дубинкой по голове и утащить ее в пещеру. Нынче в моду вошли другие, более изощренные методы, но суть отношений осталась прежней. Мужчина — охотник, женщина — его законная добыча.

На этот раз все было по-другому. Впервые в жизни Антону захотелось продлить легкое приятельское общение. То, что это оказалась красивая девушка, лишь добавляло ситуации очарования.

Уважение было новым чувством в отношениях с женщиной, раньше Антон ни о чем таком не задумывался. То ли не считал нужным, то ли просто не дорос до подобной мысли. Антон представлял современных девушек, ориентируясь на дамские романы, которые изредка почитывал ради самоутверждения. Или по телесериалам, где героиня в конечном счете непременно окручивала красивого седого олигарха и, вильнув хвостом, уходила в плавание по роскошной жизни. Ленка была не такая… примитивная, что ли. Она много трудилась, чтобы добиться успеха собственными силами. Не искала мужчину, к которому можно пристроиться в качестве вагончика, не боялась трудностей и неуклонно шла к своей цели. У нее был твердый характер, отличные мозги и потрясающая работоспособность. Антон не сомневался, что с таким набором она обязательно добьется от жизни всего, чего захочет. Жаль, что у Антона так не получилось.

По вечерам они выходили на прогулку к знакомой парковой скамейке. Лена смущенно поглядывала на Антона, а он изо всех старался не засмеяться от радости. Ни одна девушка не придумывала столь изощренный план, чтобы познакомиться с ним. Ему льстило хитроумие, проявленное Леной.

После прогулки они возвращались домой ужинать. Чаще всего Антон приглашал Лену в ресторан, но иногда они покупали что-нибудь вкусное и устраивались перед телевизором. Смотрели фильм, болтали, спорили, смеялись… Время летело незаметно, и когда Лена, спохватившись, прощалась, часы показывали далеко за полночь.

Ничто в этот вечер не предвещало неприятностей, и все же они нашли дорогу к дому Антона.

— Где будем ужинать? — спросил Антон, когда они возвращались с прогулки. — В ресторане?

Лена покачала головой.

— Лучше посидим спокойно дома. Я купила диск с хорошим фильмом.

— Отлично, — покладисто согласился Антон. — Тогда я иду в магазин, а ты иди ко мне. Держи ключи.

Он протянул Лене связку. Она бросила на нее короткий взгляд и снова покачала головой.

— Лучше встретимся у тебя минут через сорок. Я хочу переодеться.

Антон без возражений положил связку в карман. Наверное, ключи вызывают у Лены неприятные воспоминания. Нужно постараться не совершать подобных ошибок.

Он купил любимые Леной деликатесы, оставил дверь приоткрытой. А когда уложил на полку холодильника последнюю упаковку творожка и обернулся, то увидел, что посреди кухни стоит Лина и заговорщически улыбается.

Антон резко захлопнул дверцу холодильника.

— Что тебе нужно?

— Фу, как грубо, — отозвалась Лина, не переставая улыбаться. — Добрый вечер, Антоша. Как жизнь?

— Убирайся, — коротко сказал Антон.

Лина высоко подняла нарисованные брови.

— А если не уберусь, что тогда? Займешься рукоприкладством?

— Не надейся! — отрезал Антон, изо всех сил сдерживая бешенство. — Не собираюсь пачкать руки!

Лина прошла в комнату, села на диван, закинула ногу на ногу и уставилась на Антона с любопытством.

— А ты изменился, — констатировала она. — Был рохля рохлей, а сейчас появились мужские черты. С чего бы это? Влюбился, что ли?

— Не твое дело!

— Мое, — возразила Лина. — Очень даже мое. Дорогой мой, тебе не приходило в голову, что я ревную?

Антон поднял брови от неожиданности, а когда пришел в себя, громко расхохотался.

Лина проницательно прищурилась.

— Зря смеешься, — заметила она. — Ничего смешного в этом нет. Антоша, ты что, связался с девочкой?

Антон немедленно прекратил смеяться.

— Вот видишь, я попала в десятку. Стареешь, друг мой, на клубничку потянуло…

— Что ты хочешь? — перебил Антон. Лена могла появиться с минуты на минуту, и он не хотел, чтобы Лина мимоходом лишила его единственной радости, как лишила единственного друга. — Говори, что тебе нужно, и убирайся.

— Придется записать штрафной удар, — заявила Лина с лучезарной улыбкой. — Ладно, перейду к делу, если романтика тебя больше не волнует. — Она подняла руку и полюбовалась свежим маникюром. — Видишь ли, Антоша, в моей жизни образовался вакуум. Марк получил увольнительную и отправился на все четыре стороны. Я как-то привыкла, что рядом находится достойный мужчина, вот и подумала: почему бы Антону ни занять освободившуюся вакансию? Ты мне всегда нравился…

— Постой, — перебил Антон, подходя поближе к дивану. — Ты разошлась с Марком? Вы что, наконец, договорились?

— Точно, — подтвердила Лина, по-прежнему не отрывая взгляда от своих идеальных ногтей. — Как видишь, никаких препятствий между нами больше нет. Мы с тобой можем расписаться хоть завтра.

Антон воздержался от хамства. Он интуитивно чувствовал, что в рукаве у Лины припрятан какой-то козырь:

— А если я откажусь на тебе жениться?

Лина широко улыбнулась.

— Не советую, милый. Ты потеряешь не только меня и свою девочку, но и всех своих читателей. — Она помедлила, наслаждаясь позиционным превосходством: — Марк поведал мне сагу о картине, которую ты ему подарил.

От неожиданности Антон превратился в соляной столп. Марк рассказал ей… Не может быть! Хотя почему нет? Марк перестал считать Антона своим другом и не обязан хранить ему верность. Вполне возможно, что откровенность стала частью сделки: Марк дает Лине оружие против Антона, и она отпускает его на свободу.

Антон изо всех сил стиснул кулаки. Лина, не спускавшая с него глаз, укоризненно поцокала языком.

— Ну-ну, не надо так волноваться, дело-то житейское! Антоша, мы просто обязаны пожениться. Это самый лучший способ сохранить нашу маленькую тайну. Договорились?

Это был наглый неприкрытый шантаж. Действенный метод. Прежний Антон, которого Лина справедливо назвала рохлей, немедленно пошел бы у нее на поводу. Но новый человек, не боявшийся покинуть пределы защитного круга, отозвался с жесткой определенностью.

— Делай, что хочешь! Вставай и убирайся, не заставляй меня применять силу!

Лина слегка растерялась.

— Ты хорошо понял, что я сказала?.. — начала она, но в этот момент входная дверь распахнулась, по комнате пронесся сквозняк и веселый женский голос поинтересовался:

— А почему у тебя дверь нараспашку?

Лина усмехнулась и повернула голову, с интересом ожидая появления нового действующего лица. Антон врос в паркет, соображая, что ему делать. Пока он думал, Лена заперла дверь и появилась в гостиной с обещанным диском в руке. Увидев бледного Антона, она изменилась в лице.

— Что случилось?

Антон не ответил. Зато подала голос Лина, сидевшая на диване позади Лены.

— «Те же и молодая секретарша»… — Она искренне расхохоталась. — Здравствуй, деточка, кажется, мы заочно знакомы. Тебя зовут Лена, не правда ли?

Лена оглянулась на гостью, повернулась к Антону и спокойно спросила:

— Я помешала?

Антон почувствовал недостойное колебание. И пока он нервно соображал, как выйти сухим из воды, Лина успела его опередить:

— А почему ты спрашиваешь у Антона, а не у меня?

— Потому, что он тут хозяин, — объяснила Лена.

Глаза женщин скрестились, как шпаги.

— Верно, — подтвердила Лина. — Он хозяин, а я будущая хозяйка. Видишь ли, детка, Антон только что сделал мне предложение, и я его благосклонно приняла. Не могла бы ты оставить счастливых влюбленных наедине? Секретарь нам больше не нужен.

Лена взглянула на Антона, и этот взгляд мгновенно вернул ему мужество.

— Останься, — произнес он твердо. — Лина, пошла вон! Или тебе помочь?

Лена даже остолбенела от изумления. Она не представляла, что тихий интеллигентный мужчина, незаметно расползающийся по швам, способен говорить такие вещи таким тоном! Видимо, этого не представляла и Лина, потому что победная ухмылка мгновенно слетела с ее губ. На Антона смотрела сорокалетняя женщина, готовая на все.

— Вот как ты решил, — пробормотала негромко Лина. — Ну что же, пеняй на себя. — Она похлопала ладонью по дивану рядом с собой: — Присаживайся, детка, поболтаем. Не бойся, я не кусаюсь.

Лена села рядом с Линой. Антон невольно восхитился ее самообладанием. Сам он никак не мог решить, что ему делать: схватить Лину за шкирку и вытащить на лестничную клетку или обратить предстоящий разговор в шутку.

— Ну? — спросила Лена. — О чем ты хотела со мной поболтать? Я слушаю…

— Старшим нужно говорить «вы», — наставительно произнесла Лина. — Ладно, неважно. Я вот что хочу спросить… Детка, у тебя с ним серьезно? — С этими словами Лина кивнула на Антона.

Лена ничего не ответила, только дружелюбно улыбнулась. Лина посмотрела на Антона, словно ожидая, что тот дрогнет. Не дождалась признаков слабости и снова повернулась к Лене:

— Я спрашиваю не из любопытства, а потому, что хочу тебя кое о чем предупредить. Ты знаешь, что Антон был женат на богатой тетке в два раза старше себя?

Лена молчала, сохраняя на губах прежнюю улыбку.

— Не знаешь? Я так и думала. Понимаешь, Антоша долго ждал свободы, но тетка упорно не хотела умирать. Вот Антоша ей и помог.

— Надеюсь, его посадили? — с интересом спросила Лена, словно Лина рассказывала ей содержание захватывающего детективного романа.

— Ну что ты! — откликнулась Лина с ядовитой усмешкой. — Антоша в тюрьме — это какой-то сюрреализм. Марик Халецкий нашел человека, который закрыл дело. А Антон в качестве благодарности подарил Марику автопортрет Хальса. Между прочим, дорогая картина, но услуга того стоила. — Лина кивнула в сторону входной двери и предложила: — Если не веришь, можешь спросить у Марка, дверь напротив. — Она хлопнула себя по коленям и встала. — Мой тебе совет, девочка: держись от него подальше. Скоро у Антоши земля под ногами загорится. Антоша, я не прощаюсь.

С этими словами Лина направилась к выходу легкой танцующей походкой. Хлопнула дверь, и Антон с Леной остались одни.

Харлем, ноябрь 1633 года

Новые заказы, новые проблемы

Франс скомкал еще один листок и бросил его на пол. Трудно написать письмо человеку, который вызывает такие противоречивые чувства. Вообще-то, человека по имени Диего Веласкес он знал лишь по рассказам Яна Стена. Веласкес — наполовину севильянец, наполовину португалец, умен, образован, хорош собой и, главное, творец милостью Божьей. Около десяти лет назад Диего Веласкес стал придворным живописцем испанского короля Филиппа. Любое упоминание об Испании и ее короле вызывало у Франса нервную судорогу. Он слишком хорошо помнил огонь очистительных костров, пылавших в Антверпене день и ночь.

Франс закрыл глаза. Вот он, город его детства. Повсюду на стенах домов расклеены плакаты с приказом всем жителям немедленно принять католичество. А тем, кто воспротивится воле испанского короля, была обещана мучительная казнь — сожжение на костре.

Облавы начинались ночью, всегда ночью. Почему испанские солдаты приходили под покровом темноты, Франс не знал. Наверное, потому, что ночью было гораздо страшнее, чем днем. С наступлением сумерек город замирал, погружался в тяжелое ожидание. Жители запирали двери своих домов на чугунные засовы, подпирали их тяжелой мебелью, но все было напрасно. Солдаты вышибали самодельные укрепления вместе с дверью, врывались в дома и уводили непокорных горожан. В ушах Франса до сих пор звучат грубые окрики испанской солдатни, вопли и женский плач, проклятия мужчин, звуки короткой бесполезной борьбы… Мать по ночам прятала сына за аккуратной поленницей дров в передней комнате, строго внушала сидеть тихо, что бы ни случилось. Франс дрожал в своем убежище всю ночь, а днем погружался в беспокойный рваный сон. Таким было его детство по милости испанского короля, и никуда от этого не денешься. Как это забыть?

Позже родители Франса услышали, что северные провинции Нидерландов объединились и низложили Филиппа Второго. Конечно, независимость пришлось отстаивать с оружием в руках, но это никого не испугало. Испанская армия терпела поражение за поражением, а на север устремлялись новые толпы беженцев, пополняя ряды сопротивления. Родители Франса решили уехать из пылающего кострами Антверпена в голландский город Харлем, где процветала богатая гильдия суконщиков. Однако добраться до свободных северных провинций было не так-то просто. Испанские солдаты выставляли на дорогах вооруженные посты, ловили беженцев и в лучшем случае отправляли их обратно. А в худшем — убивали беглецов и делили между собой их скудное имущество.

Хальсам повезло. Они сумели добраться до Харлема, но Франс не мог забыть этого опасного ночного путешествия. И как после этого обращаться к живописцу испанского короля? «Уважаемый сеньор»?.. «Почтенный дон»?.. К тому же их страны воюют между собой, пускай на чужой территории, но все равно об этом забывать нельзя.

Франс скомкал третий лист.

Дон Диего не виноват в ужасах войны. Вполне возможно, что он превосходный человек, как уверяет Ян. Главное, он прекрасный художник, и Франсу хотелось задать ему множество профессиональных вопросов. Но как только доходило до дела, душа разрывалась пополам, память и разум вступали в противоборство, и никто пока не одержал победу. Результатом этой борьбы была одна-единственная написанная строчка и клочки бумаги, валяющиеся по всей мастерской.

Франс отбросил гусиное перо и встал из-за стола. Ладно, пускай все остается как есть. Он всего лишь человек, следовательно, далек от совершенства. Возможно, со временем…

Франс не стал об этом больше думать. Подошел к окну, обхватил подбородок и внимательно посмотрел на две законченные картины.

Шут и цыганка. Славная парочка. Открытое добродушное лицо девушки Франс срисовал с угольного наброска без всяких изменений, но портрет шута неожиданно сильно изменился. К удивлению Франса, маска-лицо Пекельхаринга начала приобретать черты других лицедеев, которых он видел раньше. Странная получилась картина, но «что-то в ней есть», как говорил учитель, господин ван Мандер. «Думай о характере, Франс, — всегда советовал он ученику. — Думай о сути того, что ты изображаешь».

В последнее время Франс много думал о сути непростого искусства лицедейства. Шут — главная фигура балагана, человек, который говорит людям правду, какой бы неприятной она ни была. Это его обязанность и его право. Не случайно королевские шуты пользуются громадными привилегиями: им разрешено входить в покои повелителя, когда другим этого делать нельзя, и говорить, когда другие обязаны молчать. Но шут — это в своем роде король наоборот. Королю можно все, потому что он выше остальных, шуту можно почти все, потому что он ниже всех. Многие народы почитают смешных нищих дурачков, постоянно попадающих в трудное положение изза неумения врать. Именно оттуда, из народных сказок, берет начало великое искусство шутовства.

Кто же он, человек, изображенный на картине? Он все и никто, сложенный по кусочкам образ многоликого паяца. Может, он актер итальянского театра буфф, где герои действуют под масками насмешливого и злого Арлекина, грустного неудачника Пьеро и хорошенькой куклы Коломбины. А может, это герой веселой шекспировской пьесы, в которой шуту всегда отводится главная роль. Франс подозревал, что образ шута был особенно любим английским драматургом. Именно в глупые шутовские уста вкладывал он самые блестящие и остроумные реплики, именно шуты завязывали интригу пьесы и приводили ее к развязке. Одним словом, балаганный лицедей на картине был фигурой собирательной, и его девизом вполне могла служить знаменитая фраза шута из пьесы Кальдерона: «Я слеп, но освещаю тьму».

Внизу хлопнула дверь, послышался радостный визг детей. Неужели Дирк уже вернулся? Так быстро? Не может быть! Конечно, путь в Амстердам не бог весть какая даль, но все же Франс не ожидал такого скорого возвражения брата.

Франс вышел из мастерской. Дирка облепила малышня, Лисбет с Франсиной тщетно пытались оторвать детей от дяди, которого они обожали.

Несколько минут Франс с улыбкой наблюдал за братом. Вот кому сам Бог велел иметь многочисленное потомство! А Дирк до сих пор так и не женился. Похоже, старина Виллем сказал правду: брат никогда не начнет жить своей жизнью.

Дирк заметил Франса и опустил на пол младшую племянницу. Передал Лисбет и Франсине сумки с подарками, обнял брата.

— Как съездил? — спросил Франс.

— Отлично… — начал Дирк, но тут вмешалась Лисбет:

— Франс, дай ему немного передохнуть! Дирк, ты очень голоден?

Дирк отрицательно покачал головой.

— Спасибо, Лисбет, я перекусил по дороге. Мы с Франсом пообедаем позже, а сейчас мне нужно с ним поговорить. Вы пока разберите подарки. Там есть кое-что и для тебя, моя старая ворчунья, — сказал Дирк, обращаясь к Франсине.

Женщины увели расшалившихся детей, а братья поднялись в мастерскую.

— Рассказывай, — поторопил Франс.

Дирк сел на стул, закинул ногу на ногу.

— Значит, так, — начал он торжественно. — Власти Амстердама собираются заказать тебе портрет гильдии стрелков для городской ратуши. — Дирк остановился, ожидая изумленного восклицания или другого проявления радости, но лицо Франса осталось непроницаемым. — Ты не рад? — удивился Дирк. — Это огромная честь! Они готовы хорошо заплатить! Сначала речь шла о шестидесяти гульденах за фигуру, но я запросил семьдесят. Мы долго торговались и сошлись на… — Дирк оборвал себя, потому что Франс отошел к окну, повернулся к брату спиной и стал разглядывать улицу. — Да что с тобой? — не выдержал Дирк долгого молчания. — За этот заказ готовы сражаться лучшие художники страны!

Франс сунул руки в карманы и повернулся к брату.

— Видишь ли, меня не интересует эта работа, — сказал он мягко.

Дирк замер с открытым ртом. Не интересует работа, способная принести не только деньги, но и славу лучшего живописца объединенных провинций!

— Ты сошел с ума, — сказал Дирк слабо, когда обрел способность говорить. — Ты определенно сошел с ума!

Франс потрепал его по плечу.

— Спасибо за то, что взял на себя труд съездить в Амстердам, но заказ я, скорее всего, не возьму. Ну-ка, вспомни, сколько я рисовал нечто подобное? Четыре раза! Дирк, это сумасшедшая работа. Нельзя повторяться, потому что каждый заказчик ждет от меня новых открытий. Да, я понимаю, что за это хорошо платят, но ты знаешь, деньги для меня не главное. Я должен двигаться вперед. Если остановлюсь или повторюсь — значит, как художник умер.

Дирк пустил в ход все свое красноречие, доказывая брату, что он не прав. Конечно, предыдущие картины в этом жанре очень хороши. Особенно нравился Дирку портрет стрелков, написанный Франсом шесть лет назад. Как великолепен красавец Михиль де Валь, бравирующий перед зрителем опрокинутым бокалом, в котором кончилось вино! Да и все остальные персонажи на редкость выразительны.

— Пойми, ты сделал себе имя именно с помощью групповых портретов, — убеждал брата Дирк. — Никто, кроме тебя, не способен нарисовать лучше. Именно поэтому власти Амстердама выбрали тебя из множества других претендентов. Не отказывайся, Франс! Это не только деньги, это слава, почет, репутация лучшего живописца, новые заказы в будущем! Подумай, брат!

Убеждать пришлось долго. Если бы Дирк не знал своего брата так хорошо, он бы подумал, что Франс ленится или стареет. Нет, не может этого быть, ведь Франсу всего… Дирк посчитал и невольно почесал затылок. Франсу уже сорок девять лет. Надо же, как быстро и незаметно летит время! Говорят, так происходит, когда начинается спуск с горы и жизнь идет под уклон.

— Стареешь, Франс, — грустно сказал Дирк. — Лет пять назад ты никому не дал бы себя обойти.

Как ни странно, этот довод оказался решающим. Франс согласился, хотя и с явной неохотой. Правда, долго ворчал, что ему придется ездить в Амстердам, капризничал, требовал, чтобы стрелки сами добирались до Харлема. Дирк неосмотрительно пообещал решить проблему, и начались сплошные мучения.

Франс прибыл в Амстердам только через два месяца после этого разговора. Заказчики, обиженные невниманием художника, отказались ездить в Харлем на сеансы позирования. Франс сделал несколько подробных эскизов и вернулся домой в отвратительном настроении. Все раздражало его в эти несчастливые дни: погода, боли в ноге, плохо приготовленная еда, шумная детская возня, непросушенное белье… Франс превратился в настоящего домашнего деспота, а все почему? Потому, что ему не нравилась работа, которую ему навязали против желания!

Дирк проклинал неудачное посредничество, благодаря которому оказался между молотом и наковальней. Заказчики слали ему возмущенные депеши, жаловались на недобросовестную работу и затягивание сроков выполнения заказа. Дома не давал покоя Франс, недовольный высокомерием заказчиков и нежеланием идти навстречу его пожеланиям. Дирк не успевал оправдываться то перед одной, то перед другой заинтересованной стороной. И в один далеко не прекрасный день терпеливый добродушный Дирк не выдержал. Швырнул на пол кисть, наорал на Франса, проклял себя за глупость и ушел из дома. Перепуганная Лисбет металась между плачущими детьми, Франсина непрерывно роняла посуду, вводя хозяев в убыток…

Видно, выгодный заказ заранее был проклят завистниками!

Уход Дирка поставил точку в затянувшейся истории. Франс написал заказчикам оскорбительно-учтивое письмо, где объявил о разрыве соглашения, и вернул задаток. Власти Амстердама прокляли строптивого живописца, постарались бросить тень на его профессиональную репутацию и передали заказ художнику по имени Питер Кодде. В общем, скандал получился громкий.

С уходом брата Франс почти перестал бывать дома, метался по знакомым, разыскивал Дирка. Харлем, конечно, был большим городом — почти сорок тысяч жителей, но братьев Хальс здесь знали все. Пропал Дирк, как в воду канул. Хозяин единственного отеля «Харлемский лев» не видел его очень давно. Ян Стен, в трактире которого Дирк иногда оставался ночевать, развел руками, услышав вопрос Франса.

— Может, Дирк уехал из города? — спросил Ян.

— Он не взял у меня деньги, — глухо отозвался Франс и помассировал ноющую грудь. Только сейчас он понял, какое место занимал Дирк в его сердце.

— Мог попросить взаймы.

— У кого?

Ян нахмурился. Дирка в городе любили и уважали, так что очень многие могли предложить ему свой кошелек. Но говорить этого Франсу не стал, чтобы не расстраивать его еще больше.

— Иди домой, — мягко сказал Ян. — Жди. Я уверен, что Дирк скоро вернется.

Франс покачал головой и одним глотком допил пиво, оставшееся в кружке.

— Не пойду. Что я там буду делать? Работать все равно не могу… — Франс постучал пальцем по груди: — Заноза, Ян. Там засела какая-то заноза, и что с ней делать — ума не приложу! — Он вздохнул. — Наверное, я и вправду старею, как сказал Дирк. — Франс помолчал и добавил: — Плохо мне, Ян. Я совсем один.

— А я? — спросил Ян. — А Дирк, а Лисбет, а дети? А твои друзья?

Франс пожал плечами.

— Ты не понял. Я один не внешне, а внутренне, душевно… — Он оборвал фразу и неожиданно невесело засмеялся. Нерадостным получился смех, Яну он совсем не понравился. — Прости, Ян. Ты хороший друг, но на сердце у меня пусто. Права была цыганка, я не могу любить. Правда, есть работа, но она меня сейчас не интересует, и получается — кругом пустота. — Франс поднял на друга налитые кровью глаза: — Ну и чушь я несу, да, Ян? Ладно, не принимай близко к сердцу, это просто пьяный бред. — Он со стуком впечатал кружку в стол. — Ты прав. Пойду домой и буду ждать Дирка.

Франс тяжело поднялся из-за стола, пошатнулся, но удержался на ногах. Ян проводил взглядом невысокую фигуру в темном плаще и черной шляпе с потрепанными обвисшими полями и задумался, не замечая громкого гомона вокруг.

Странно устроен человек. Внутри него словно находятся сосуды, наполненные разными чувствами: любовью к детям и родителям, страстью к любимой или любимому, добротой, ненавистью, завистью, любопытством, щедростью или скупостью… Если один сосуд оскудеет, у человека останется много других чувств, чтобы душа могла питаться. Кто-то питает душу добротой и любовью, и она расцветает, как райский сад, приносит пышный урожай. Кто-то обильно насыщает душу завистью и злобой, и она превращается в мертвую отравленную землю, на которой не может прорасти ничто живое… Но так устроены обычные люди, коих большинство. Гении устроены иначе. Все, что у них есть, — это их дар, и если он иссякнет, душа может умереть. Раньше Ян немного завидовал таким людям, как Франс Хальс или Диего Веласкес, но сейчас понимал, какой тяжелый крест достался им и другим избранным. Гениальность — это тот же дар пророчества. А разве участь пророка достойна зависти? Разве хотя бы один из них прожил спокойную благополучную жизнь? Нет-нет, ни за что на свете Ян не поменял бы свой скромный жизненный жребий на ослепительную звезду гениальности!

Неспокойно было и на душе Лисбет. Настал вечер, а Франса снова нет дома. Снова бегает по городу, ищет Дирка. Господи, что же за напасть такая обрушилась на их дом? Ведь братья никогда не ссорились! Правда, раздоров не было потому, что Дирк всегда уступал. Да, видно, и его терпению пришел конец. С другой стороны, может, и к лучшему, что так случилось. Франс-то словно обезумел: понял, наконец, что такое близкие люди. Может, теперь он начнет уделять больше внимания своей семье? Дай-то бог…

В этот момент в комнату стремительно вошел Франс — измученный, грязный, пьяный, упал перед женой на колени и глухо зарыдал, пряча лицо в пышных складках юбки.

Перепуганная Лисбет уронила вязание.

— Франс! — Она осторожно сняла с него старую шляпу с обвисшими полями. — Что случилось, Франс? Ты… Что-то узнал о Дирке?

На мгновение Лисбет испугалась, что с братом мужа произошло несчастье. Но Франс покачал растрепанной головой, и у нее отлегло от сердца. Слава богу! Только несчастья им сейчас и не хватало!

— Что случилось? — мягко повторила Лисбет. — Скажи мне, Франс!

Муж оторвался от ее юбки, поднял залитое слезами лицо.

— Прости меня, Лисбет. Умоляю, прости меня за все!..

Франс хотел добавить что-то еще, но его лицо скривилось, как у ребенка, и он снова уткнулся в колени жены.

Сердце Лисбет дрогнуло от жалости и нежности. Впервые в жизни она перестала бояться мужа. Обняла его, прижала к себе, зашептала что-то тихое, успокаивающее, ласковое… В комнату заглянула Франсина, но Лисбет сердито отмахнулась: иди отсюда, не мешай! К ее удивлению, Франсина послушалась и плотно закрыла за собой дверь.

— Ты простила меня? — глухо спросил Франс.

— За что? — удивилась Лисбет и погладила спутанные волосы мужа, щедро тронутые сединой. — Разве ты передо мной провинился? — Франс отчаянно закивал. — В чем? — спросила Лисбет, но ответа снова не получила. Тогда она достала из кармана платок, вытерла мокрое лицо мужа и подхватила его под руку. — Пойдем, Франс, я уложу тебя спать. Завтра все будет хорошо, вот увидишь. Пойдем, мой дорогой.

Она подняла мужа с колен и повела его к лестнице. Но Франс вдруг остановился и уперся.

— Туда не пойду.

Лисбет замерла, не смея поверить в свое счастье.

— Хочешь лечь в спальне?

— Да, — ответил Франс. Его глаза вдруг яростно сверкнули. — Я туда больше никогда не пойду. Забей гвоздями эту ненавистную дверь и не пускай меня в мастерскую. Обещаешь, Лисбет? Проклятая комната! Ненавижу!.. Отняла всю мою жизнь!.. — Тут Франс всхлипнул, споткнулся, и Лисбет быстро подхватила его под руку. — Обещаешь, Лисбет? — спросил Франс, заглядывая жене в глаза. — Обещаешь завтра же забить эту дверь?

— Обещаю, — кротко ответила Лисбет.

Муж сразу успокоился и позволил отвести себя в спальню. Лисбет уложила его на кровать, укрыла одеялом, и Франс мгновенно провалился в сон. Но и во сне он, видно, не находил покоя, что-то бормотал, вздыхал, тихо стонал. Лисбет погладила его небритую щеку и вернулась в гостиную к своему вязанию и невеселым мыслям.

За шестнадцать лет брака Лисбет насчитала три стадии опьянения мужа. Стадия первая наступала после трех кружек пива и была самой приятной. Франс становился веселым и общительным, провожал взглядом каждую пригожую девицу и отпускал галантные комплименты всем женщинам без исключения, даже собственной жене.

Вторая стадия была похожа на первую, но Лисбет хорошо ощущала разницу. Глаза мужа начинали ярко блестеть, речь становилась отрывистой и колючей, а блестящие шутки приобретали злой саркастический оттенок. В таком состоянии Франсу ничего не стоило ввязаться в драку или вызвать на дуэль любого завзятого бретера.

Третья стадия была самой мрачной. Франс замыкался, уходил мыслями в черную даль и никого не желал брать с собой. Много бы дала Лисбет, чтобы узнать, о чем думает муж в такие минуты, но темные непроницаемые глаза не пускали ее в душу. Муж не слышал вопросов и не обращал внимания решительно ни на кого, даже на своих любимых друзей. Сидел и смотрел в точку на полу до тех пор, пока хватало сил. А потом падал на старый матрас и проваливался в мертвый сон.

Похоже, что к трем стадиям нужно добавить еще одну — четвертую. Интересно, сколько кружек выпил Франс сегодня? Никогда прежде Лисбет не видела мужа таким странным. Она не могла объяснить его состояние, даже слов его толком не поняла. За что Франс просил у нее прощения? Почему стоял на коленях? Почему плакал навзрыд, как ребенок?

Объяснение напрашивалось только одно: Франс выпил больше, чем обычно. Ах, как пугало ее возрастающее пристрастие мужа к алкоголю! Конечно, любой голландский мужчина хотя бы раз в жизни напивается «до положения риз», но Франс стал слишком часто оказываться в этом постыдном положении. Нужно поговорить с мужем, усовестить его. В конце концов, у него взрослые дочери, их нужно выдавать замуж. А какая добропорядочная семья примет к себе дочь пьяницы, будь он трижды знаменитым художником?

Тут мысли Лисбет вновь разлетелись в разные стороны, потому что в комнату заглянула Франсина и громким шепотом объявила:

— Молодой хозяин вернулся!

Лисбет отбросила вязание и, не говоря ни слова, побежала в переднюю. Выглянув в окошко, она увидела Дирка, шагающего по улице. Лисбет отперла дверь, выскочила на крыльцо и обрушилась на беглеца как ураган:

— Где ты был?!

Дирк остановился. Его небритое лицо удивленно вытянулось.

— Ездил в Амстердам. Отказался от этого проклятого заказа, который всех нас довел до ссоры.

— Почему ты не предупредил Франса?! — закричала Лисбет так, что соседка, проходившая мимо, с любопытством оглянулась. Лисбет схватила Дирка за рукав и потащила в дом. Пока Франсина хлопотала вокруг вернувшегося хозяина, Лисбет громким шепотом сообщала ему новости минувших дней.

— Франс чуть с ума не сошел. Носился по городу день и ночь, разыскивал тебя у всех знакомых.

— Франс? — изумленно переспросил Дирк, позволяя Франсине стащить с себя грязные башмаки.

— Франс, Франс! Он перестал есть и спать, вот до чего дошло. Я думала, что придется его связать и кормить насильно, как сумасшедшего.

— Франс?

— Франс, Франс! Да как у тебя совести хватило… — Лисбет умолкла, потому что Дирк повернулся к ней спиной и резво побежал вверх по лестнице. — Ты куда? — окликнула Лисбет. — Франса там нет. Он… он в спальне. — Лисбет слегка покраснела, но тут же взяла себя в руки и сурово продолжила: — Не надо его беспокоить, пускай немного отдохнет. — Она сделала маленькую паузу, покосилась на дверь, за которой скрылась Франсина, и прошептала: — Он рыдал, как ребенок, вот до чего ты его довел.

Дирк медленно спустился по ступенькам и застыл у подножия лестницы.

— Франс?

Лисбет не стала отвечать, только рукой махнула.

На следующий день братья, как обычно, закрылись в мастерской. В дом потянулись ученики, стало шумно и людно, но Лисбет не роптала. Конечно, она и не подумала выполнить данное Франсу обещание и забить гвоздями дверь проклятой комнаты. Она поняла: если это сделать, Франс не проживет и дня. Ничего с этим не поделаешь, значит, нужно смириться. И Лисбет смирилась.

Глава 22

Москва, ноябрь 2007 года

Громко хлопнула входная дверь. Лена расхохоталась, повернулась к Антону, приглашая разделить веселье. Увидела бледное лицо человека, приговоренного к смерти, и немедленно перестала смеяться. Неужели правда? Не может быть!

— Что с тобой?

Антон не ответил. Упал на диван и обхватил голову дрожащими руками. Лена незаметно оглянулась. Может, сбежать, пока не поздно? Дверь не заперта… Антон поднял на нее больные умоляющие глаза, и Лена забыла о своем страхе. Человек с такими глазами не может быть убийцей. Этот взгляд принадлежит жертве.

— Не переживай, — спокойно сказала Лена. — Неужели ты думаешь, что я ей поверю? Ежу ясно, что эта тетка тебя смертельно ревнует, поэтому и придумала всю эту мерзость. — Она наклонилась, пытаясь заглянуть в глаза Антона, которые он упорно закрывал ладонями. — Так ведь? — Она с силой развела его руки и повторила: — Так ведь?

Проще всего было ответить «да» или просто кивнуть. Но Антон знал: если у него сейчас не хватит сил вырваться за пределы мелового круга, то не хватит никогда. Пришло время отодвинуть занавеску, за которой прячется жуткое «нечто», и взглянуть в глаза своему страху.

— Не так.

Лена быстро отодвинулась, но Антону уже было все равно. Даже если она сейчас встанет и уйдет навсегда, он должен вырваться на свободу.

— Ты хочешь сказать…

— Нет, — перебил Антон и сам поразился тому, как твердо звучит его голос. — Это было не убийство… в прямом смысле.

Лена глубоко вздохнула, напряжение в ее глазах слегка ослабло.

— Но Лина права. По сути, я убил свою жену. — И Антон, глядя в точку на полу, начал монотонно рассказывать о событиях четырехлетней давности.

Жизнь с Верой в последние годы напоминала фильм ужасов. Ее настроение совершало резкие скачки от слезливых причитаний до приступов оглушительного самодурства. Антону запрещалось выходить из дома больше чем на час. Если он опаздывал хотя бы на десять минут, Вера закатывала дикий скандал.

Потом ее охватывало раскаяние, и это было еще страшнее, чем истерика. Вера устраивалась в кабинете мужа и, не отрываясь, следила за тем, как работает ее Тотоша. Это обращение бесило Антона до безумия. Оно вызывало в памяти лохматую мультяшную собачку, принадлежавшую девочке по имени Элли. А может, оно бесило его еще и потому, что Антон тоже стал собственностью старой вздорной тетки. Она купила Антона с полного его согласия. Обмен и возврат товара в таких случаях запрещены. Стоило Антону сосредоточиться на работе и забыть о постороннем присутствии, как Вера немедленно вмешивалась в процесс:

— Тотоша, прочитай, что ты написал.

— Вера, не отвлекай меня, — просил Антон, с трудом сдерживая ненависть.

Иногда ему удавалось обороняться целый час, иногда минут пятнадцать, но кончалось все одинаково. Вере надоедало изображать ангела-хранителя, она начинала охать, капризничать и требовать внимания. Антону приходилось бросать работу и укладывать жену в постель. А потом он сидел рядом с ней и читал вслух какой-нибудь слюнявый дамский роман про любовь, которой не бывает в нормальной жизни. Холодные костлявые пальцы время от времени стискивали его ладонь. Антон отвечал на пожатие, хотя ему казалось, что он пожимает руку своей Смерти.

В тот кошмарный день все не заладилось с самого утра. Антон отправился в магазин, чтобы пополнить опустевший холодильник, не смог преодолеть искушение и прогулялся по набережной. Вернувшегося Антона встретил залп нечленораздельных рыданий. Он был готов к порке. Молча повесил на вешалку куртку и отправился на кухню. Вера потащилась следом. Молчание Антона раздражало ее гораздо сильнее, чем бодрая перепалка. Во время ссоры Вера сбрасывала излишек негатива.

Антон вынимал из пакета продукты, а Вера хватала упаковки своими сухими скрюченными пальцами и внимательно рассматривала выпуклыми близорукими глазами.

— Икра просроченная, колбаса слишком жирная, я просила творожок с изюмом, не пью кофе с ароматизатором, хлеб несвежий… — Терпение Антона взорвалось как бомба, и бесшумно вырос гриб ядерного взрыва. — Что ты молчишь? — продолжала Вера, накаляя себя до нужного градуса. — Скажи откровенно, что ждешь не дождешься, когда я сдохну, вот и приволок списанные продукты!

Антон уставился в ненавистное рыхлое лицо, обрамленное седыми патлами, и процедил сквозь зубы:

— Оставь меня в покое.

Вера повеселела. Завязывался бой, а это был испытанный способ немного поднять настроение. Ведь Антон, как любой купленный боец, должен был в конце раунда лечь под противника.

— Не смей разговаривать со мной в таком тоне! Я к этому не привыкла! Кто ты такой? Если бы не я, ты бы уже давно с голоду сдох!

— Лучше бы сдох, — пробормотал Антон.

— В таком случае можешь проваливать, — воинственно объявила Вера. Это был беспроигрышный ход, после которого Антон не подавал реплик. Но в этот раз его заклинило.

— С радостью! Наконец-то выйду на свободу!

Он пошел в спальню, открыл гардероб и начал сдергивать с плечиков свои вещи. Вера сначала растерялась, а потом проворно засеменила следом за мужем.

— Ну уж нет! — заявила она, выхватывая рубашку. — Ты уйдешь из моего дома так же, как пришел: нищим!

Антон не спеша скомкал фирменный замшевый пиджак и швырнул его жене в лицо.

Вера ахнула от испуга и заверещала:

— Подонок! Подонок! Я вызову милицию! Я посажу тебя на всю оставшуюся жизнь!

Антон, не обращая внимания на ее вопли, вышел из спальни. Вера права: он ничего не станет забирать из этого проклятого дома, где были убиты двадцать два года жизни. Возьмет только диски со своими текстами. Компьютер тоже куплен на деньги Веры, значит, останется в ее полной собственности. Пускай гвозди процессором забивает, все равно ничего больше она с этой техникой делать не умеет.

Антон быстро упаковал диски в специальный контейнер и огляделся. Кажется, ничего не забыл. Но когда он надел куртку, из спальни донесся слабый голос жены:

— Тотоша…

Антон вытащил из кармана связку ключей и вернулся в спальню. Вера лежала поперек кровати. Бледное лицо перекошено судорогой, синие губы едва шевелятся, в пальцах зажат ингалятор. Антон тихо выругался, так осточертело ему это бесконечное притворство!

— Вот мои ключи, — сказал он, швыряя связку на кровать. — Встань и закрой дверь.

— Тотоша, — прохрипела жена, — пожалуйста…

— Хватит ломать комедию! — приказал Антон, не повышая голоса.

— Пожалуйста, мне плохо…

Он подошел ближе, взял ингалятор и грубо ткнул его Вере прямо в нос. Она перехватила руку мужа ледяными пальцами, выпуклые глаза испуганно зашарили по его лицу. Антон с трудом вырвал ладонь из цепкой хватки.

— Не смей ко мне прикасаться! Меня от тебя тошнит!

Вера оторвала ингалятор от рта и еле-еле просипела:

— Новый… ингалятор… принеси… Этот кончился… Мне плохо…

Антон впился взглядом в ненавистное лицо, искаженное астматической судорогой. Зрелище доставило ему неописуемую радость.

— Плохо? — переспросил он вполголоса. — И очень хорошо, что плохо. Ты думаешь, что плохо должно быть только мне? Мучайся, гадина! Дай мне хоть напоследок получить удовольствие! Если бы только знала, как я тебя ненавижу…

Ледяные пальцы вцепились в его ладонь.

— Тотоша…

— Я тебе не Тотоша, — сказал Антон, не повышая голоса.

Глаза жены медленно вылезали из орбит, и он не мог оторвать взгляд от этого отрадного зрелища.

— Я тебе не Тотоша, сука, сколько раз повторять.

— Антон, не уходи…

— Ах, теперь уже Антон? — переспросил он с издевкой. — Надо же, сподобился! Может, ты мне разрешишь гулять два часа в день? А? Хочешь бутербродик, Веруся? Напоследок? Представляешь, сдохнешь, как жила: с икоркой во рту!

Он еще что-то говорил, но Вера вдруг мучительно захрипела, ее глаза закатились под лоб, а тело обмякло. Антон испуганно умолк. Он наконец осознал, что происходит непоправимое. Бросился на кухню, дрожащими руками порылся в аптечном шкафчике, сорвал упаковку с нового ингалятора, бегом вернулся в спальню. Руки Веры были раскинуты, широко открытые пустые глаза смотрели в потолок. Антон приложил ингалятор к лицу жены и затряс ее плечо:

— Дыши! Вера, умоляю, дыши!..

Мертые глаза смотрели сквозь него, тиканье маленьких часиков на туалетном столике казалось оглушительным. Антон приложил руку к дряблой шее, попытался поймать тоненькую ниточку пульса, но ничего не нащупал. Конец. Он медленно попятился к двери, не отрывая взгляда от трупа на кровати. Сначала в голове крутилось только одно слово: «Убил!» А следом за ним пришло второе слово: «Тюрьма».

Это слово привело Антона в чувство. Он схватил новый ингалятор, сунул его в куртку и, не запирая дверь, бросился в аптеку. Вбежал в зал, растолкал небольшую очередь, наклонился к окошечку и дрожащим голосом попросил:

— Девушка, ингалятор для астматика! Умоляю, скорее, у меня жена умирает!

Очередь, глухо роптавшая на наглого посетителя, мгновенно смолкла. Антон выглядел убедительно: взъерошенные волосы, сбитое дыхание, дрожащие руки, блуждающий взгляд. Он действительно был смертельно напуган.

Девушка сунула ему в руки упаковку с ингалятором. Антон вывалил на блюдечко все деньги, какие были в кармане, и побежал обратно. Но по дороге не забыл одну маленькую деталь: вытащил из кармана неиспользованный ингалятор и забросил его в кузов проезжавшего грузовика.

Вернувшись домой, Антон почему-то на цыпочках вошел в спальню. Он бы не удивился, если бы Вера сидела на постели и ждала возвращения мужа. Она не могла отпустить Антона просто так. Но Вера по-прежнему лежала, не шевелясь, а рядом с ней валялся бесполезный пустой ингалятор. Антон минуту смотрел на лицо, которому смерть придала скорбное уродливое величие, а потом вышел из спальни и вызвал «скорую помощь».

Врач «скорой» констатировал смерть и сочувственно выслушал сбивчивый рассказ Антона о том, как в доме не оказалось запасного ингалятора. Но приехавший следом личный врач Веры оказался не столь легковерен и немедленно вызвал милицию. Больные, зависимые от лекарств, никогда не забывают сделать нужный запас. Вера панически боялась смерти и всегда держала наготове как минимум одну упаковку лекарства. Обо всем этом врач, не понижая голоса, сообщил следователю.

После допроса врача настала очередь Антона. Следователь выслушал его версию, обошел квартиру, осмотрел предметы антиквариата и дорогую мебель, дотронулся до колье на шее покойной.

— Настоящее?

— Да, — ответил Антон, стараясь не смотреть в лицо жены. — Вера не носила бижутерию.

— Понятно, — откликнулся следователь. Подумал и спросил: — Сколько вам лет?

— Сорок четыре, — отозвался Антон. — А что?

Следователь бросил короткий взгляд на мертвую старуху, лежавшую поперек кровати, и уклончиво ответил:

— Да так, ничего.

Антон трясущимися руками достал сигареты. Обманчиво тусклые глаза следователя сверкнули, заметив эту небольшую, но красноречивую деталь. Антон смутился, спрятал сигареты обратно в карман и побрел на кухню. Закрыл дверь, поискал взглядом спички… И тут его взгляд упал на разорванную упаковку от нового ингалятора, валявшуюся на полу. Антон замер. Идиот! Как он мог об этом забыть!

Он воровато оглянулся на закрытую дверь, подхватил с пола убийственную улику и сунул ее в карман. Вошедший следователь впился в него подозрительным взглядом.

— Вам плохо?

— Да… нет… — забормотал Антон, сам не понимая, что говорит.

— Не курите, пока мы не закончим осмотр. — Следователь окинул кухню еще одним подозрительным взглядом и нахмурился. — Здесь на полу валялись обрывки упаковки. Где они?

Каким-то непостижимым образом Антону удалось не упасть в обморок. Он достал из кармана разодранную картонную коробочку и показал следователю:

— Это?

— Зачем вы ее подняли?

Антон приложил руку ко лбу. Мысли путались от страха:

— Понятия не имею!

Следователь спрятал улику в пластиковый пакет и заставил Антона вывернуть карманы. Антон понял, что попался, и вызвал адвоката.

Через полтора часа проблема решилась легко и просто. Адвокат объяснил следователю, что это упаковка ингалятора, валявшегося на полу спальни. Пострадавшая почувствовала себя плохо, достала из шкафчика упакованный препарат, но он оказался «левый». Господин Азаров не может точно сказать, где его жена покупала свои лекарства. Иногда в одном месте, иногда в другом. В разных местах. Видимо, она нарвалась на жуликов, продавших ей пустую упаковку.

Антон только молча кивал, подтверждая каждое слово защитника. Он прекрасно понимал, что следователь ему не верит. Милицейская бригада перерыла все мусорные баки около дома, не говоря о содержимом мусорного контейнера в подъезде. Если бы Антон не сообразил выкинуть ингалятор в надежное место, его увезли бы из дома в наручниках. А так всего-навсего взяли подписку о невыезде.

— Все обойдется, — бодро сказал адвокат на прощание и похлопал клиента по плечу. — Отдыхайте.

Тело увезли в морг, следователь со своей группой отбыл следом, и Антон остался один. Внезапно его охватило дьявольское ликование: неужели свободен?! Антон прошелся по огромной пустой квартире, разглядывая ее новым, хозяйским взглядом. Наконец-то у него начнется новая счастливая жизнь! Но тут вмешался внутренний голос и предупредил, что радоваться рано. И оказался прав.

Следователь был человеком въедливым и неприятным. Антон пересказал свою версию смерти жены пятьдесят раз, и каждый раз следователь ловил его на маленьких, почти незаметных противоречиях. К концу недели Антон так отупел, что не мог отвечать на простейшие вопросы.

Обвинение ему пока не предъявляли, но Антон не сомневался, что все к тому идет. Поэтому он попросил Марика найти среди своих многочисленных знакомых «нужного человека» и прикрыть дело. Нужный человек нашелся быстро. Потребовалась некоторая сумма… Впрочем, неважно. Антон продал коечто из золотого запаса жены и без труда решил эту проблему.

Когда следователь в очередной раз вызвал его на допрос, Антон и мечтать не смел, что все окончится так быстро. Он вошел в знакомый кабинет, уныло поздоровался, однако следователь не ответил. Разложил перед Антоном какие-то бумаги и молча ткнул ручкой в нужное место. Антон расписался. Следователь спрятал бумаги в папку и уткнулся в газету.

Антон постоял примерно минуту, ожидая объяснения, но в кабинете стояла мертвая тишина. Следователь читал газету, не обращая на бывшего подозреваемого никакого внимания, словно он был пустым местом. Неужели свободен? Антон медленно попятился в коридор. Никто не ждал его снаружи с наручниками наизготовку. Вокруг было пусто и безлюдно, только громко жужжала люминесцентная лампа на потолке. Никаких фанфар, никакого гимна. Сплошная проза жизни.

Дома Антон первым делом снял со стены ненавистный автопортрет Франса Хальса. Упаковал его в оберточную бумагу, зачем-то перевязал дурацким розовым бантиком и отвез Марику. Тот обалдел, увидев подарок.

— Ты в своем уме? Стартовая цена картины — миллионов десять, не меньше!

Антон знал об этом не хуже Марка. Федор Львович лично ознакомил зятя с экспонатами коллекции. Хальс был самой большой его гордостью.

Антон слушал тестя, не смея отвести взгляд от старика со спутанными седыми волосами, изображенного на картине. Темный холст, покрытый мелкими трещинами, казался ему невозможно мрачным. Виной тому были глаза старика. Это были глаза человека, который снял с души семь покрывал и увидел, что она мертва.

Антон возненавидел картину с первого взгляда. Ему казалось, что он, как Дориан Грэй, стоит перед портретом, изображающим его будущее. Антон несколько раз просил Веру убрать картину в какой-нибудь незаметный угол, но она упрямо отказывалась. Теперь он сам себе хозяин и может жить, как хочет.

— Сделай одолжение, забери ее у меня, — попросил Антон Марика.

— Одолжение? — Марик даже икнул от неожиданности. — Забрать десять миллионов долларов теперь называется «сделать одолжение»? Ну ты даешь! Так и быть, забираю!

Когда Антон вернулся домой, ему показалось, что в квартире стало гораздо легче дышать. Он упал на диван в кабинете и проспал почти сутки глубоким сном, похожим на обморок. Страшные сны его не тревожили, призрак Веры по дому не бродил, совесть молчала. А через год Антон поменял место жительства.

Глава 23

Москва, ноябрь 2007 года

Лена смотрела в сторону, интуитивно ощущая, что так Антону легче рассказывать. Когда он замолчал, Лена осмелилась повернуть голову. Рядом с ней сидел незнакомый человек с бледным осунувшимся лицом и пустым остановившимся взглядом. Оказывается, это вполне возможно — постареть на десять лет за десять минут.

— Ты же не хотел ее убивать?

Антон сосредоточился. Этот вопрос он задавал себе много раз, и всякий раз адвокат, сидевший внутри, немедленно отвечал: «Конечно, нет! Это был несчастный случай!» Антон знал, что он лжет.

— Не знаю. Сознательно не хотел. Но если покопаться глубже… Я не мог не понимать, что Вера умирает, и тянул время. Наверное, я хотел, чтобы она, наконец, умерла. Когда человек сидит в тюрьме двадцать два года, у него сносит крышу. Вот и у меня снесло.

Антон невольно съежился. Звучало отвратительно, но такова правда, и ничего с этим не поделаешь. Сейчас Лена уйдет навсегда, и Антон снова останется один. Видно, это его судьба.

Но Лена не ушла. Она сама не поняла, почему сидит рядом с человеком, который только что признался в убийстве. Она не понимала, почему испытывает к нему жалость.

— Зачем ты на ней женился?

— Захотелось красивой жизни, — так же честно ответил Антон и обвел рукой огромную комнату. — Ты же не думаешь, что все это можно купить на писательские гонорары?

Лена удивилась, потому что именно так она и думала. Даже слегка завидовала человеку, который занимается любимым делом и получает за это приличные деньги. Антон истолковал ее молчание по-своему и тихо сказал:

— Вряд ли ты можешь меня понять…

— Я могу тебя понять очень хорошо, — перебила его Лена. — Я точно такая же, как и ты.

И она неожиданно для себя начала рассказывать о событиях двухлетней давности. О семействе Рудиных, тщательно продуманном плане, победе, которая ускользнула между пальцами, о Валерике, о том, как он смотрит на нее больными жалкими глазами. Рассказала, как мама с детства четко сориентировала дочку. О часах, проведенных за учебниками, полном одиночестве, жесткой дисциплине, которой были подчинены двадцать один год жизни. Лена говорила и удивлялась. Ей казалось, что она слышит не себя, а постороннего, совершенно незнакомого человека. Оказывается, она отсидела в тюрьме всего на год меньше Антона, вот откуда взялось непостижимое чувство понимания и внутренней общности. Вот почему она жалеет этого человека, вместо того, чтобы осудить. Да ведь он предсказывает Лене ее будущее!

Антон достал из кармана платок и осторожно вытер гостье мокрые щеки. Его душу переполняли нежность и горячее понимание. Девочка карабкалась вверх, как котенок, срывалась, падала и начинала все сначала. Ах, как все это было ему знакомо! Вера, словно древняя греческая богиня, подхватила глупого, жадного до жизни парня и вознесла его на Олимп. Да вот беда: оказалось, что там нечем дышать. Антон вдруг понял, отчего земные герои, попавшие в царство богов, рвались обратно, на землю.

— Ну перестань, — сказал он мягко. — Не надо расстраиваться, ничего ужасного ты не совершила.

Лена оттолкнула его руку и хрипло, срывающимся голосом закричала:

— Не совершила?! Я даром потратила двадцать один год жизни и не могла собой нахвалиться, дура! «Ах, какая я четко ориентированная! Ни минуты не потеряно даром! Я точно знаю, что мне делать дальше!» А оказалось, что все это пшик, мыльный пузырь. А Валерка? Господи, если бы ты видел его глаза. Я-то считала, что это всего лишь неизбежные потери, на войне как на войне… Я взяла и раздавила человека. Просто так, а не ради какой-то великой правильной цели. Как мне жить дальше? Что делать?

Она закрыла лицо руками и зарыдала. Антон подвинулся, обнял Лену за плечи и погладил по голове, словно маленькую. Да она и была маленькой девочкой, заблудившейся в мире взрослых сказок и выдумок. Поверила в миф о красивой жизни, которую можно построить чужими руками. И не только она. Можно подумать, Антон в ее возрасте был умнее. Оба они оказались в толпе странников, гоняющихся по пустыне за миражом. Столько лишений, столько жертв, столько усилий в погоне за иллюзией, сотканной из воздуха!

Лена громко всхлипнула. Антон поцеловал ее в теплую макушку.

— Перестань, — повторил он. — Кто сказал, что ты напрасно потратила двадцать один год? Откуда ты взяла такую глупость? Да ты себя сделала за это время. Таких девушек можно пересчитать по пальцам. Скажешь, что напрасно учила иностранный язык? Он тебе нужен только для того, чтобы охмурить какого-нибудь навороченного мальчика? Тогда ты и вправду дурочка, но я в это не верю… — Антон говорил и чувствовал, как рыдания становятся тише, а всхлипывания реже. Лена начала его слушать, это хорошо. — Ты сама по себе сокровище, и очень жаль, что мальчик этого не понял, — продолжал Антон. — Или понял, но у него не хватило смелости, чтобы тебя отстоять. В любом случае ему можно только посочувствовать. Это не ты, это он потерял свой шанс.

Лена оторвалась от его свитера и подняла заплаканное несчастное лицо.

— Ты правда так думаешь?

— Да, — твердо ответил Антон. — Не смей себя недооценивать, не повторяй моих ошибок. Ты можешь добиться всего, чего захочешь, и никакой Валерик тебе для этого не нужен.

Лена вытерла слезы, не отрывая от Антона взгляда, а потом вдруг взяла и поцеловала его в щеку. Антон вздрогнул и невольно дотронулся до щеки, где остался след поцелуя.

— У тебя кто-нибудь есть? — спросила Лена.

— Нет.

— Так не бывает.

Антон вспомнил двух ведьм, ждущих за чертой круга, и тихо ответил:

— Иногда бывает. Я совершенно один.

Лена обхватила его лицо руками. Ее глаза мерцали теплым приглушенным светом.

— Ты не один. И я не одна, правда?

Ее губы потянулись к его губам. Антон позволил себя поцеловать, ничего не ожидая от этого поцелуя. В конце концов, он столько раз оказывался в полном ауте!.. Но в этот раз все было иначе. Поцелуй разбудил нежность, дремавшую глубоко в душе, и она начала медленно подниматься наружу. Лена сделала робкое движение, словно хотела отстраниться, но Антон придержал ее теплый затылок. Он снова почувствовал, как пахнут ее рассыпавшиеся волосы, и на секунду уткнулся в них носом. А потом обхватил ладонями горячие щеки и поцеловал ее настоящим, взрослым поцелуем.

Лена замерла. Впервые в жизни ее так поцеловали, и это было жутко и одновременно приятно. Она никогда не испытывала ничего подобного, даже не знала, что так бывает: когда хочется одновременно убежать от человека и никогда от него не уходить. Укрепления, возведенные разумом, сложились, как стены карточного домика. Губы Антона становились настойчивей, руки нежно и смело исследовали ее тело. Лена не пыталась освободиться, наоборот — позволяла Антону идти вперед со странной радостной готовностью. Она перестала понимать, что происходит, и в то же время знала, что поступает правильно.

Антон чувствовал вкус соленых от слез губ и упивался этим забытым ощущением. Впервые за долгие годы он ушел под воду с головой, и она не вытолкнула его на поверхность, как безжалостное Мертвое море. Теплая пучина приняла его так бережно, словно давно ожидала этого мига. Антон погружался все глубже и радовался этому как сумасшедший. Неужели он, наконец, вырвался на волю? Действительно вырвался, а не придумал такую игру? Неужели прошлое согласилось отпустить?

Внезапно перед закрытыми глазами полыхнула молния, и Антон увидел себя за пределами мелового круга. И в тот же миг холодная призрачная рука проткнула его насквозь и сжала сердце. Бледное лицо Лизы оказалось прямо перед ним, зубы блеснули в жестокой усмешке.

— Куда собрался? — спросила она голосом Веры и с силой втолкнула его за меловую черту. Антон влетел в круг, очерченный неизвестной рукой, и упал. Лиза стояла перед ним, глаза ее сверкали. — Ты никуда не пойдешь!

Антон огляделся. Веры больше не было, но Лиза стерегла его за двоих. Антон понял: ведьмы врали, когда пытались выманить его наружу. На самом деле им было нужно совсем другое: чтобы Антон навсегда остался внутри мелового круга, в стороне от настоящей жизни! Эйфория начала улетучиваться, словно воздух из проткнутого шарика. Антон с отчаянием попытался удержать высокое напряжение души. Ничего не вышло. Накатило привычное бессилие, и он отпустил Лену.

Она ничего не поняла и попыталась снова его обнять, но Антон встал с дивана и отошел к окну. Поправил свитер, избегая смотреть в глаза девушке, оставшейся за меловой чертой, и сказал:

— Уходи.

Лена вздохнула.

— Что ты делаешь?

Ее голос звучал очень тихо, но Антону показалось, что под ухом выстрелила пушка. Он вздрогнул и монотонно повторил:

— Уходи. — Подумал и добавил: — Пожалуйста.

— Что ты делаешь?! — закричала Лена.

Антон зажал уши. Если бы он мог ей что-то объяснить… Если бы он сам понимал, что происходит!

Лена вскочила и бросилась к выходу. Громко хлопнула дверь. Антон остался один. Он закрыл глаза ладонями и увидел довольную усмешку на лице бледной ведьмы.

— Что тебе нужно, сука?! — закричал Антон. — Когда ты оставишь меня в покое?!

Тишина.

Антон застучал кулаками по стене, выкрикивая в пустоту ругательства. Не помогло. Тогда он достал из холодильника бутылку виски, открутил пробку и сделал огромный глоток из горлышка. Едкая жидкость обожгла пищевод, облила подбородок и закапала свитер. Антон ничего не заметил. Он с глухими рыданиями давился огненной водой, насильно глуша свою боль, и все равно не мог от нее избавиться. Остаток вечера утонул в пьяном безумии.

Харлем, апрель 1636 года

Новые голландцы

— А я говорю, ты напишешь их портреты! — Бургомистр Харлема Николас ван дер Мер даже голос повысил, чего раньше за ним никогда не водилось. Отдышался, промокнул платком вспотевший лоб и брюзгливо заметил: — Ты, Франс, даже святого выведешь из себя! — Бывший стрелок упрямо молчал, и бывший полковник ван дер Мер взял дружеский тон: — Объясни мне, Франс, почему ты отказываешься? Это уважаемые люди, они щедро жертвуют деньги на городские нужды. Ну да, у них есть свои маленькие капризы… — Бургомистр покосился на Франса, на лице которого бродила мрачная ухмылка, и внезапно вспылил: — В конце концов, это их деньги, Франс! Пускай делают с ними, что хотят, хоть утопятся в своих винных фонтанах!

— Пусть, — согласился Франс, пожимая плечами. — Разве я против?

Бургомистр обрадовался:

— Значит, договорились? Я теперь могу сказать, что дело улажено?

— Я не буду писать их портреты.

Бургомистр воздел к небу пухлые руки:

— Почему, ради всего святого?!

— Они мне не нравятся.

Господин ван дер Мер тихо застонал. Сел на стул и начал все сначала.

— Пойми, ты не имеешь права отказываться от работы! Ты приносил цеховую клятву, Франс! Сам знаешь, если кабатчик откажется обслуживать посетителя, городские власти обязаны закрыть его заведение. А что мне делать с тобой? Отобрать кисти и краски? Посадить в тюрьму? Ответь, Франс, что я должен сделать, чтобы ты согласился выполнить свою работу?

Франс скривил губы.

— Почему они хотят, чтобы их мерзкие рожи рисовал именно я? В городе полно других художников.

— Ты самый лучший… — начал бывший полковник.

Франс перебил своего начальника:

— Да, и еще мне платят самые большие гонорары. Вы же не думаете, что денежный мешок по имени Хейтхейсен способен отличить детскую мазню от настоящей картины? Или что подобный фокус способен совершить кабан в парике по имени Фортхаут? Они хотят, чтобы их рожи рисовал Франс Хальс только потому, что это даст им возможность хвалиться потраченными деньгами!

— Пускай так, — не стал спорить бургомистр. — Все равно, Франс, ты обязан соблюдать цеховую клятву и выполнять свою работу! — Он уловил протестующее движение, сделанное собеседником, и вновь повысил голос: — Считай это приказом! Понятно?!

— Слушаюсь, господин полковник, — отозвался Франс с мрачным сарказмом.

— То-то. — Бургомистр немного отдышался, снова промокнул влажный лоб и простонал: — Ну почему у тебя такой отвратительный характер? Есть ли в городе хоть один человек, который не успел на тебя пожаловаться? Знаю, знаю, это Дирк. Клянусь, твоего бедного брата пора записывать в святцы за долготерпение! — Бургомистр тронул собеседника за рукав: — Прошу тебя, будь немного мягче. Люди, конечно, несовершенны, но и ты всего лишь человек. Не тебе бросать в них камни. Помни об этом.

Франс прикусил губу, исподлобья разглядывая собеседника, а потом внезапно решился:

— Хорошо, господин полковник, вы меня убедили. Пускай эти денежные мешки наряжаются в самые дорогие наряды и приходят в мой дом. Я нарисую их портреты. — Он сделал паузу и невинно добавил: — Только потом на меня не жалуйтесь. Я вас предупредил.

Бургомистр, уже успевший успокоиться, подскочил на стуле:

— Что ты задумал, проклятый цыган? Хочешь нарисовать их еще более мерзкими, чем они есть на самом деле?! Прости меня, Господи, — добавил он шепотом и перекрестился.

— Нет, — ответил Франс, сохраняя все тот же невинный взгляд. — Клянусь вам, господин полковник, я нарисую их такими, какие они есть.

Бургомистр поднялся со стула.

— Слава богу! Ладно, мне пора идти, я и так потерял на уговоры все утро. Значит, я скажу заказчикам, чтобы они обязательно пришли к тебе… — Бургомистр немного помедлил. — Завтра?

— Завтра, — повторил Франс, кивая.

— И ты нарисуешь их портреты, не исказив ни единой черты?

— Ни единой.

Бургомистр подошел к собеседнику вплотную, дернул его за прядь волос и заговорщически прошептал:

— И сдерешь с них хороший гонорар, не так ли, господин плут? — Он подмигнул и засмеялся. — Ладно, ладно, здесь я тебе не указчик. Можешь назначить такую цену, какую пожелаешь. Чем больше денег выложат эти господа, тем лучше они будут спать по ночам. Вперед, Франс.

Николас ван дер Мер, пыхтя, спустился с лестницы и покинул дом Франса Хальса. Хозяин проводил гостя до дверей и вернулся в мастерскую. Достал чистый, хорошо просушенный холст, закрепил его на подрамнике и мрачно ухмыльнулся.

Добро пожаловать, господа новые голландцы!

Эта разновидность богачей появилась в Голландии совсем недавно, но успела снискать дурную славу непомерным чванством и глупым бахвальством. Виллем ван Хейтхейсен происходил из почтенной семьи, торговавшей овощами. Его отец, Якоб ван Хейтхейсен, за двадцать лет удесятерил семейные капиталы, наладив оптовую поставку голландских овощей в соседние страны. Флот Хейтхейсенов пополнился пятью новыми кораблями и начал совершать рейсы в далекую Индию. Торговля пряностями считалась в Голландии одним из самых прибыльных занятий. Конечно, был и риск. Испанцы и португальцы ревниво сторожили пути в восточные страны и захватывали чужие торговые суда, осмелившиеся посягнуть на их монополию. Но недавно голландские корабелы придумали новый тип судна. Их назвали флейтами за необыкновенно узкий корпус и три мачты вместо привычных двух. Такие суда обладали повышенной маневренностью и развивали огромную скорость. Громоздкие каравеллы противников не могли угнаться за юркими изящными флейтами. К тому же могущественная Ост-Индская компания начала страховать торговые риски. Уставный капитал 6,5 миллионов гульденов позволял купцам чувствовать себя в безопасности. Все больше торговых караванов отплывали в Индию, к островам Малайского архипелага, к Малабарскому побережью и острову Ява. Восточные властители охотно заключали торговые сделки с новыми европейскими посредниками. Голландские купцы не только покупали оптом пряности по самой выгодной цене, но еще делились с другими народами своим опытом торговли. Никаких пушек, никаких вооруженных отрядов — маленькая Голландия не могла этого себе позволить. Голландские купцы везли на своих судах лишь одно оружие, всегда бьющее без промаха, — обоюдную выгоду.

Якоб ван Хейтхейсен оставил своему сыну целую торговую империю, способную обеспечить новые поколения семьи. Но увы! Вино со временем превращается в уксус, и наследник империи ничуть не походил на своего умного предприимчивого отца. Виллем мечтал лишь об одном: получить дворянский титул. И ради достижения своей мечты готов был проматывать любые суммы.

Клас ван Фортхаут был значительно старше Виллема и владел самой большой харлемской пивоварней. Жить бы да радоваться, но все та же болезненная страсть омрачала дни господина Фортхаута — жажда титула. Двое самых богатых людей Харлема соревновались друг с другом в сумасшедших тратах и дорогостоящих капризах. «Интересно, при каком дворе собираются изощряться в капризах новые голландцы?» — недоумевали жители Харлема, ведь в Голландии не было короля. Страной управляли Генеральные штаты, то есть депутаты низких сословий, из которых любой ценой стремились вырваться новые голландцы.

Вот таких людей предстояло написать Франсу. Сначала он наотрез отказался от сомнительной чести, но обиженные богачи отправились с жалобой к бургомистру. Полковник ван дер Мер приказал бывшему солдату Франсу Хальсу сделать эту работу. Что ж, он выполнит приказ.

Франс задержался возле портрета шута с лютней в руках и лукаво подмигнул старому знакомому. Как выразился господин Пекельхаринг: «Артист обязан говорить людям правду». Вот именно.

На следующий день господин ван Хейтхейсен предстал перед Франсем собственной персоной. Держался новый голландец надменно и напряженно, немного терялся под учтиво-насмешливым взглядом хозяина дома. Что он, на самом деле, воображает о себе, этот Франс Хальс? Все вокруг твердят, что он великий художник, ну и что с того? Разве он разбогател не благодаря таким людям, как Виллем ван Хейтхейсен? И вот, пожалуйста, никакого почтения! Даже осмелился отказать заказчику, мерзкий выскочка!

Виллем ван Хейтхейсен швырнул на стул шляпу с пышным пером и брезгливо помахал перед носом тонким кружевным платком. Ну и вонь стоит в этой комнате, прости господи! Повсюду видны пятна краски, на полу валяется раздавленная яичная скорлупа и обрывки бумаги… Как бы не испортить новый дорогой костюм!

— Каковы ваши условия, господин Хальс?

— Четыре тысячи гульденов, — не задумываясь, ответил хозяин дома.

От удивления гость чуть не подавился. Как же так? Он доподлинно знал, что больше двух тысяч за портрет живописцу никто не платил! Но темные глаза смотрели на гостя в упор, не мигая, и он не осмелился вступить в торг:

— Прекрасно. Если портрет мне понравится, я готов заплатить пять тысяч.

Сказав это, ван Хейтхейсен гордо расправил плечи. Но художник и не подумал поблагодарить заказчика за неслыханную щедрость.

— В таком случае нам осталось договориться об авансе. Обычно я беру половину суммы вперед. Значит, вы должны мне две с половиной тысячи гульденов.

Ну и нахал! «Хейтхейсен ему должен», какая наглость!

— А почему не две? — поинтересовался заказчик ядовитым тоном. — Вдруг портрет мне не понравится?

— Он вам понравится.

Виллем ван Хейтхейсен задумчиво скривил рот. Конечно, следовало проучить этого проходимца, но… вдруг он подумает, что заказчик не может заплатить жалкие пять тысяч?

— Вы получите аванс завтра утром, — сухо пообещал ван Хейтхейсен.

— Что ж, в таком случае завтра мы приступим к работе, — невозмутимо подвел итог хозяин дома.

Виллем снова чуть не поперхнулся. Он рассчитывал, что художник начнет делать набросок уже сегодня, даже нарядился в костюм, специально сшитый для парадного портрета! И вот, пожалуйста, новое оскорбление!

— Прекрасно! — повторил гость. — Но я хочу, чтобы сеансы проходили не в этой грязной комнате… — Заказчик обвел брезгливым взглядом огромную мастерскую. — … А у меня дома, в привычной обстановке.

Хальс молча поклонился. Что ж, не возражает, тем лучше. Говорят, еще никто из заказчиков не удостаивался такой чести. Все они как один приходили в дом Хальса и часами просиживали на грязном стуле посреди разбросанных кистей, разлитого оливкового масла и раздавленных куриных яиц.

— Обычно я просыпаюсь в десять часов, — продолжал Хейтхейсен, — значит, в полдень буду готов вас принять. Мне бы не хотелось утомляться, поэтому первый сеанс будет недолгим, не больше часа. А дальше мы посмотрим. — Гость едва заметно кивнул хозяину дома и величественно удалился.

Подлый выскочка не стал провожать щедрого клиента, высунулся из мастерской и оглушительно рявкнул:

— Франсина! Проводи господина!

Из-под лестницы выскочила здоровенная угрюмая служанка, молча протянула гостю перчатки и трость, распахнула дверь. Виллем ван Хейтхейсен кинул ей в передник золотую монету, но противная тетка даже не поблагодарила. Уставилась на него выпуклыми серыми глазами, словно ежедневно привыкла находить в своем переднике золотые монеты. М-да, каков хозяин, такова и прислуга. Отвратительный дом, испорченное утро. С этой мыслью ван Хейтхейсен покинул дом Хальсов.

Дирк с некоторым беспокойством наблюдал за Франсом. Брат уходил из дома рано утром и приходил обратно поздно вечером. Возвращался трезвым и немедленно становился к подрамнику: переносил на холст угольные наброски, сделанные днем. Франс писал до поздней ночи, после чего падал на свой продавленный матрас прямо в одежде и засыпал. Дирку очень хотелось посмотреть, как идет работа, но Франс запретил ему приближаться к мастерской. Дирк терялся в догадках: что происходит? Он знал, что Франс рисует заказчиков по приказу господина бургомистра, знал, каких трудов стоило бывшему полковнику уговорить строптивого художника. Откуда же такой энтузиазм? Франс работал не просто охотно, он работал с вдохновением, словно вернулось старое доброе время. Настроение у Франса было прекрасным, он перестал ворчать по каждому поводу и совсем, как раньше, не замечал того, что ест и что носит. Не к добру это, ох, не к добру. Не иначе брат задумал какую-то злую шутку.

— Франс, надеюсь, ты проявишь благоразумие, — однажды не выдержал Дирк.

— Конечно, проявлю! — отозвался брат с невозмутимой миной. — Разве аванс две с половиной тысячи гульденов не служит тому доказательством?

Дирк тихонько вздохнул. Весь город судачит о сумасшедшей цене, которую назначил Франс за портреты. Виллем ван Хейтхейсен согласился заплатить пять тысяч гульденов, а толстяк Фортхаут переплюнул конкурента и выложил шесть тысяч! Причем выложил сразу, без всякого аванса! Глупо портить отношения с такими щедрыми клиентами. Если портреты им понравятся, они станут влиятельными и могущественными покровителями. А если не понравятся — влиятельными и могущественными врагами.

— Не создавай себе трудности, брат, — попросил Дирк, но Франс его, похоже, попросту не услышал.

В неустанных трудах прошли полгода. Заказчики подгоняли, торопили, но Франс был неумолим: заявил, что сам решит, когда показать готовую работу. И наконец торжественный день настал. Франс пригласил Виллема ван Хейтхейсена в свою мастерскую.

Заказчик явился точно в назначенный час, слегка бледный от волнения.

— Г-готово? — спросил он, чуть заикаясь.

Франс молча сдернул покрывало с большого холста, закрепленного на подрамнике. Дирк и заказчик одновременно шагнули вперед и застыли, впившись взглядом в пышное разноцветие красок.

«Так я и знал! — мысленно воскликнул Дирк с отчаянием. — Так я и думал!»

Портрет Виллема ван Хейтхейсена напоминал переливы распущенного павлиньего хвоста. Декоративная стена, служившая фоном, была пышно задрапирована огромным куском бархата. Обычно художники скрывают от зрителей свои уловки, а Франс взял и выставил напоказ всю профессиональную кухню: небрежно заткнутые концы ткани, неровную драпировку, из-под которой торчат куски деревянной панели, легкий столбик пыли, поднявшейся с пола… Похоже, бархат не новый и долго провалялся в шкафу. От этой неожиданной откровенности пышность фона потускнела и обесценилась, а фигура заказчика превратилась в фарсовую.

Виллем ван Хейтхейсен стоял подбоченясь, картинно опираясь на огромный меч. Вторая рука упиралась в бок, манжета из дорогих брабантских кружев доходила почти до локтя. Жесткий испанский воротник — голилья — охватывал шею туго, как удавка, и лицо бедного Хейтхейсена побагровело от прилива крови. Левая нога выставлена вперед, сверкающие туфли украшены большим бантом, такие же банты использованы в качестве подвязок. Тяжелый костюм, шитый из дорогой тисненой парчи, шляпа с широкими полями, султан из пышных перьев… Все здесь было преувеличено, всего было чересчур: и роскоши, и блеска, и дорогих украшений, вроде покрытого золотом эфеса сабли. На фоне дорогих деталей болезненное невыразительное лицо заказчика выглядело смешным, глуповатым, словно у лакея, нарядившегося в господские тряпки.

Дирк съежился, втянул голову в плечи. Что сейчас будет — страшно представить! Ах, Франс, Франс, до чего же ты любишь создавать себе новые сложности! Дирк украдкой взглянул на брата и поразился: на губах Франса порхала легкая улыбка, глаза ярко сверкали. На заказчика Дирк взглянуть не осмелился. Просто стоял и ждал скандала.

Господин ван Хейтхейсен шумно выдохнул воздух и отступил от картины на один шаг. «Все, — обреченно подумал Дирк. — Начинается».

— Изумительно! — воскликнул гость.

Дирк вздрогнул от неожиданности. Глаза заказчика сверкали так же ярко, как глаза Франса, на щеках выступил легкий горделивый румянец.

— Это именно то, чего мне хотелось!

Дирк потряс головой, чтобы отогнать наваждение. Не может быть! Ведь не слепой же этот человек! Но ван Хейтхейсен отстегнул от пояса тяжелый кошель и бросил его на маленький столик рядом с сохнувшими кистями.

— Я доволен, — сказал он милостиво. — Вижу, господин Хальс, что вы заслужили свою славу. Портрет просто великолепен.

— Я же говорил, что он понравится вашей милости, — отозвался Франс.

Заказчик пообещал прислать слуг за своей собственностью и удалился, бросив на портрет еще один восторженный взгляд. Дирк с поклонами проводил его до дверей, не смея поверить в удачу. А когда он вернулся в мастерскую, Франс, весело насвистывая, снимал холст с подрамника.

— Он что, слепой? — спросил Дирк, останавливаясь на пороге. — Ты же высмеял его. Нагло, откровенно, беспардонно, красиво высмеял. Неужели он этого не видит?

Франс улыбнулся, слегка щелкнул брата по носу и ничего не ответил.

Дирк приободрился и стал ждать визита второго клиента. Черт его знает, может, пронесет и на этот раз?

Клас ван Фортхаут явился ближе к вечеру. С трудом втащил огромное брюхо на второй этаж, плюхнулся на стул, который жалобно заскрипел под его тушей, и потребовал:

— Показывайте!

Франс открыл холст, и лицо гостя изумленно вытянулось. Дирк заглянул через его плечо и прикусил губу. А чего вы хотели, господин владелец пивоварни? Все нарисовано точно: и жирное лицо с маленькими, близко посаженными глазками, и огромный нос-картошка с красным кончиком, и жидкая козлиная бородка, и толстый живот, и тараканьи усики над верхней губой!

Франс ожидал приговора со спокойной уверенностью. Фортхаут беспокойно поерзал на стуле и спросил:

— Вы считаете, сходство передано верно?

Вместо ответа Франс взял с каминной полки овальное зеркало и с преувеличенным поклоном подал его заказчику. Фортхаут бросил в зеркало короткий взгляд и медленно побагровел. Придраться было не к чему. Каждая черточка, каждая морщинка обрюзгшего лица передана с беспощадной точностью.

— Кажется, портрет вам не нравится, господин Фортхаут? — осведомился Франс медовым голосом.

Заказчик сердито сунул зеркало ему в руки.

— Не знаю, что и сказать. Нарисовано слишком правдиво, если вы понимаете, что я имею в виду. Я рассчитывал, что за такие деньги… — Фортхаут запнулся и запыхтел, не зная, как завершить фразу.

Франс отстегнул от пояса два тяжелых кошеля с золотыми монетами.

— Возьмите, — сказал он, подавая их Фортхауту. — Это ваши деньги.

— А портрет? — тревожно спросил гость. — Вы его переделаете, не правда ли, господин Хальс?

— Нет, господин Фортхаут, — отозвался Франс. — Я считаю, что эта работа закончена. У меня есть другой покупатель.

— Покупатель? — перепросил озадаченный гость. — На мой портрет? И кто же это?

— Господин Ян Стен, — объяснил Франс. — Он собирается выставить его в своем трактире на самом почетном месте.

Гость вскочил со стула с неожиданной легкостью. Ничего себе, обрадовал! Выставить его на всеобщее посмешище перед пьяной матросней и другими проходимцами! Любуйтесь, люди добрые, на этого урода! Любуйтесь на кабана в парике!

Фортхаут хорошо знал прозвище, данное ему жителями Харлема, поэтому решение было принято мгновенно.

— Я забираю портрет. Упакуйте так, чтобы его никто не видел.

— Прекрасно, — отозвался Франс все с тем же вызывающим добродушием. — Но если он вам наскучит, буду рад вернуть деньги в любой момент. В обмен на картину, разумеется.

Он поклонился. Клас ван Фортхаут поспешил к выходу, не отвечая на поклон. Его душил бессильный гнев.

Когда за заказчиком закрылась дверь, Дирк вполголоса заметил:

— А ты, оказывается, большой пройдоха! Вот уж не знал!

Франс окинул довольным взглядом портрет, закрепленный на подрамнике, и признался:

— Я тоже этого не знал.

Глава 24

Москва, ноябрь 2007 года

Черная ночь в сгоревшем лесу. Антон блуждал между страшными деревьями, пытаясь найти дорогу, но натыкался только на безжизненные обугленные сучья и корни, торчавшие из земли. Неожиданно его плеча коснулась чья-то рука, и Антон ухватился за нее изо всех сил. Рука задергалась, пытаясь освободиться.

— Антон Аркадьевич!

Антон замычал, не отпуская чужую ладонь. Рука была теплой и не могла принадлежать мертвой ведьме, караулившей его сон.

— Проснитесь, Антон Аркадьевич!

Антон с трудом разлепил веки и увидел мужское лицо, склонившееся над ним. Голову мужчины венчала форменная фуражка. Некоторое время Антон соображал, кто это, а потом вспомнил. Это их участковый. Как же его зовут…

— Отпустите меня, — попросил участковый.

Антон сначала не понял, а потом разжал пальцы.

— Простите. Мне приснился плохой сон.

— Бывает, — отозвался участковый.

Антон приподнялся на локте и обвел взглядом разгромленную гостиную. Господи, неужели он устроил вчера такой свинарник? На полу возле холодильника валяются осколки стакана, пол в липких пятнах, журнальный стол перевернут… Тут его взгляд упал на пустую бутылку виски, лежавшуюся возле дивана, и ситуация более-менее прояснилась

— Как вы сюда попали?

— Вы забыли запереть замок.

Антон вспомнил звук хлопнувшей двери и зябко поежился. Лучше бы не вспоминал. Он пошел к холодильнику, достал из него пакет сока и показал гостю:

— Не желаете?

— Нет, спасибо.

Антон глотнул и попытался собрать разбегающиеся мысли. Холодный сок освежил рот, даже дышать стало чуть легче. Голова не болела, просто откровенно косила от службы.

— Извините за бардак. Я вчера был не в настроении.

Участковый ничего не ответил, только окинул взглядом разгромленную комнату. Антон встревожился, явно почуяв неладное:

— Что-то случилось? Я залил соседей внизу?

— Нет-нет, — успокоил его участковый. — Соседи на вас не жаловались. У нас другое несчастье…

Антон поставил пакет на барную стойку, отделявшую кухню от гостиной, и испуганно уставился на собеседника.

— Несчастье?.. Что произошло?

— Убийство, — ответил участковый, по-прежнему пряча глаза.

Антон чуть не сел прямо на пол, усеянный осколками стекла. От ужаса у него отнялся язык, и чтобы задать следующий вопрос, ему потребовалось собрать в кулак всю свою волю:

— Кто убит?

— Сосед ваш, — ответил участковый. — Марк Халецкий.

Антон чуть не засмеялся от облегчения. Почему-то он испугался, что несчастье случилось с… Нет-нет, даже думать об этом невозможно! Тут до него дошел смысл сказанных слов, и на смену облегчению пришел новый ужас:

— Что?! Марк… убит? Господи, что за бред?! Как это могло случиться?

Участковый не ответил. Сел на диван, снял фуражку и положил ее рядом.

— Вы с ним вчера не виделись?

Антон медленно покачал головой. Он понял, что Марк… умер, но до него это пока не дошло. Странная вещь человеческая психика. Ролики с тормозами. Антон поднял опрокинутый журнальный столик, собрал на совок стеклянные осколки. Участковый молча наблюдал за ним. Дежа вю. Все это когда-то уже было. Антон собрался протереть липкий пол, но в этот момент открылась входная дверь. В гостиную вошел человек, увидев которого Антон чуть не выронил влажную тряпку.

— Как, снова вы?!

Вошедший усмехнулся:

— Забавно, я хотел сказать то же самое. Вот уж не думал, не гадал. Здравствуйте, Антон Аркадьевич.

Антон, не отвечая, швырнул тряпку в угол. Следователь, который вел дело о смерти Веры, сел рядом с участковым, положил на столик папку с чистым бумажным листом. Улыбнулся Антону, щелкнул ручкой и вежливо сказал:

— Что ж, давайте по порядку, Антон Аркадьевич. Вы в наших делах человек опытный, может, пока обойдемся без адвоката?

Антон понял, что неприятности снова начинаются, и тихо застонал сквозь стиснутые зубы. Проклятие какое-то лежит на нем! Однако следователь ожидал ответа, участковый тоже не спускал с него взгляда. Пришлось собраться с силами.

— Обойдемся… пока.

— Вот и отлично! Давайте по порядку: что вы делали вчера после шести часов вечера?

Антон принес стул, сел напротив следователя и начал рассказ. Пришлось упомянуть Ленкино имя и ссору, которая произошла между ними. О причинах ссоры Антон распространяться не стал, хотя следователь уцепился за эту подробность. Оставалось надеяться, что Ленка его не сдаст.

— Кажется, господин Халецкий был вашим другом? — спросил следователь.

— Да, — глухо ответил Антон. Вот именно — был! Вслух он этого благоразумно не произнес.

— Но между вами произошла какая-то ссора, — продолжал следователь.

Антон с недоумением воззрился на собеседника. А он откуда знает? Однако свой вопрос он сформулировал иначе:

— С чего вы взяли?

Следователь отодвинул от себя лист и положил сверху ручку. Он просто сверлил взглядом Антона.

— Видите ли, господин Халецкий недавно решил изменить свое завещание.

— Завещание? — переспросил Антон. — У Марка было завещание?

— А вы этого не знали?

— Конечно, нет! Мы об этом никогда не говорили.

— Значит, вы не знали, что господин Халецкий завещал вам всю свою коллекцию?

У Антона отвалилась нижняя челюсть. Он, конечно, подозревал, что следователь ему не верит, но все равно не мог вести себя иначе.

— Марк… оставил мне?..

Антон поймал себя на том, что все время переспрашивает собеседника, и решил больше так не делать. Следователь усмехнулся.

— Вот именно. Он завещал вам все картины, которые получил от отца. Только вот незадача: позавчера господин Халецкий позвонил нотариусу и договорился о встрече. Он хотел изменить завещание, но не успел этого сделать. — Следователь помолчал и мягко добавил: — А вы везунчик, Антон Аркадьевич. Причем на моей памяти вам крупно везет уже второй раз. Не так ли?

Глаза следователя сверкнули мягким кошачьим блеском. Антон вытер разом вспотевший лоб.

— Как его убили?

— Выстрелом в голову, — невозмутимо ответил собеседник. — А потом убийца взял нож и пригвоздил к полу правую руку господина Халецкого.

Антон изменился в лице.

— Что-что?

— Я говорю, он проткнул ножом правую ладонь убитого, — повторил следователь все с той же мягкой невозмутимостью.

— Но зачем?

Следователь переглянулся с участковым.

— Если честно, мы хотели спросить это у вас. На ноже остались четкие отпечатки пальцев. — Следователь улыбнулся Антону и уточнил: — Ваши отпечатки, Антон Аркадьевич. Что скажете?

Антон дрожащими руками растер колючие щеки.

— Я хочу позвонить адвокату.

— Я так и думал, — со вздохом констатировал следователь. Поднял с пола трубку и передал ее Антону. — Звоните. Имеете право.

Глава 25

Москва, ноябрь 2007 года

Антон сидел перед включенным компьютером и смотрел в пустой экран. Так он мог сидеть сутками. У него атрофировались все чувства, кроме недоумения и усталости.

То, что его пока не арестовали, было похоже на чудо. Следователь хотел сразу увезти Антона с собой, однако адвокат сумел переломить ситуацию. Клиента не арестовали. Уезжая, следователь метнул в Антона взгляд, полный отвращения, и тихо сказал:

— Не думайте, что вам удастся повторить старый фокус.

Антон не обиделся. Он понимал, что в глазах этого человека является выродком, богатенькой сволочью, купившей право безнаказанно убивать людей.

Антон поплыл по течению. Ролики в голове зашли за шарики и сильно ударили по тормозам. Следователь считал его симулянтом. Адвокат был человеком непредубежденным, поэтому, заглянув клиенту в глаза, предложил вызвать врача. Антон поспешно отказался и запретил адвокату употреблять слово «шок». Тот пожал плечами: хозяин — барин!

Когда Антона привели в квартиру Марика, труп уже увезли. Он стоял в прихожей и разглядывал неуклюжий абрис человеческой фигуры, нарисованный мелом. В душе ничего не шевельнулось.

— У господина Халецкого было оружие? — поинтересовался следователь.

Антон встрепенулся. Было. Наградной «макаров» генерала Воронина, который тот подарил Марку незадолго до своей смерти. Марик любил оружие: чистил его, любовался переливами света на гладкой холодной стали… Антон сообщил об этом следователю и с надеждой спросил:

— Может, он сам застрелился?

— Конечно, сам! — откликнулся следователь. — А потом сам проткнул свою руку ножом с вашими отпечатками! Да и пистолет успел куда-то заныкать после смерти. Не получается, Антон Аркадьевич!

Антон угрюмо поежился. Да, не получается. Следователь о чем-то пошептался со своими коллегами и обернулся к Антону:

— Вы не знаете, где господин Халецкий хранил свои картины?

Антон сосредоточился.

— Картины находятся в музее частных собраний. Дома у Марка оставался только автопортрет Хальса. Он висит в кабинете, над письменным столом.

Следователь указал на закрытую дверь комнаты.

— Здесь?

Антон молча кивнул. Следователь заглянул в комнату, словно хотел убедиться еще в чем-то, и невозмутимо проинформировал:

— Картины здесь нет. Когда вы ее видели в последний раз?

Антон очень долго вспоминал дату.

— Кажется, две недели назад. Попробуйте связаться с бывшей женой Марка. Она присутствовала при нашей последней встрече.

Антон отлично понимал, что следователь доберется до Полины и без его ценных указания. А это значит, что скрыть причину ссоры между друзьями не удастся.

— Кажется, эта картина раньше принадлежала вам?

Антон снова молча кивнул.

— Значит, вы ее продали?

— Я ее подарил.

Следователь слегка приподнял брови.

— Подарили картину, которая стоит…

— Да, да! — закричал Антон. — Я знаю, как дорого она стоит, не нужно мне напоминать!

— Не кричите, — спокойно осадил его следователь. — В конце концов, это ваше право. Господин Халецкий был вашим другом, помогал в трудных ситуациях… — Тут глаза следователя снова мягко сверкнули, и Антон понял, что он имеет в виду. — Естественно, что вы хотели его отблагодарить.

Антон понял, что он снова оказался в роли главного подозреваемого. Самое ужасное, что он ничего не помнил из событий того проклятого вечера. Воспоминания обрывал звук захлопнувшейся двери. А что было потом? Неужели он, напившись, решил выяснить отношения с бывшим другом? А если он и вправду?.. Нет-нет, это невозможно.

Шли дни. Антон сидел перед включенным компьютером и смотрел в пустой экран. Работать он не мог, но все равно каждый день садился за рабочий стол, как старый боевой конь, который из последних сил упорно тащится за затихающим звуком армейского горна.

За прошедшие три дня Антону по очереди позвонили Егор, Катя и Лина. Разговор шел по одному шаблону: звонившие сообщили Антону, что он кровожадная корыстная сволочь и убийца, и что они подали иск на возвращение коллекции законному владельцу. Антон молча слушал и так же молча клал трубку. Ему было наплевать на эту коллекцию. Ему было наплевать на все, даже на самого себя.

Слухи расползались со зловещей быстротой. Выходя из дома, Антон ловил на себе то испуганный взгляд консьержа, то прищуренные взгляды охранников. Соседи старались не входить с ним в лифт, поспешно здоровались и долго копошились в пустых почтовых ящиках. Антон не обижался. Он привык быть изгоем, просто сейчас статус… как бы сказать… утвердили официально.

Следователь появился на четвертый день после убийства. К удивлению Антона, он выглядел слегка растерянным. Вытащил из потертой черной тубы старый холст и развернул его на большом письменном столе. Антон мельком взглянул и отвернулся.

— Вы узнаете эту картину?

— Да, — ответил Антон. — Это автопортрет Франса Хальса, который я подарил Марку. Где вы его нашли?

— В багажнике вашей машины, — ответил следователь.

Настала напряженная тишина. Большие напольные часы в углу кабинета тикали так тревожно, словно отсчитывали время до взрыва. Антон подумал, что так или иначе, проклятая картина до него добралась и отомстила за пренебрежение. Чем не сюжет для очередного ужастика?

— Мне придется вас задержать, — произнес следователь.

— Задерживайте, — легко согласился Антон. Улыбнулся и добавил: — Вот и настал праздник на вашей улице!

Следователь нахмурился.

— Хотите сделать признание?

Антон пожал плечами.

— Я ничего не помню, зато теперь точно знаю, что Марка не убивал. Эту проклятую картину я бы не забрал ни за что на свете. Я ее ненавижу. — Антон снова пожал плечами. — Пишите, что хотите. Я все подтвержу.

Следователь выслушал бредовый монолог не перебивая. Сел на диван и сердито насупил брови.

— Черт, — сказал он. — В кои веки дождался праздника, и нате вам — никакого удовольствия. Мне не верится, что это сделали вы. В первый раз — да. Жену вы, конечно, своими руками не убивали, просто дали ей умереть. Я прав?

Антон отвел взгляд.

— Я прав, — ответил следователь вместо него. — Но в этот раз след ведет в другую сторону. Только куда? Антон Аркадьевич, у вас есть враги?

Антон тихо засмеялся. Следователь остановил его, подняв указательный палец:

— Минутку! Не торопитесь, подумайте хорошенько! Смотрите, как все складывается: нож взяли у вас на кухне. Отпечатки на рукоятке, естественно, ваши. Картину нашли в багажнике вашей машины. Мотивы убийства на выбор: либо ссора из-за женщины, либо корыстный расчет. Жена Халецкого рассказала о вашей… гм… связи…

— Это было сто лет назад, — перебил Антон. — С тех пор я держусь от Лины как можно дальше.

— Да, но Халецкий узнал о вашей интрижке меньше месяца назад. Полина Геннадьевна говорит, что он был сильно расстроен и даже прервал с вами отношения.

Антон кивнул. Ничего другого Лина сказать не могла, ее же просто распирает от ненависти! Ну и расчет налицо: если Антона признают виновным в убийстве, он не сможет ничего наследовать…

— Послушайте, если меня осудят, кому перейдут картины? — осторожно спросил Антон.

— Ага, поняли, наконец? — проворчал следователь. — Трудно сказать. Официально Халецкий еще не был разведен, так что все шансы у бывшей жены есть. С другой стороны, сомневаюсь, что другие наследники отступят без боя. Егор Николаевич и его сестра уже подали иски. — Следователь помолчал и спросил: — Так что? Ничего не хотите мне рассказать?

— Я ничего от вас не скрываю, — ответил Антон. — Я правда не помню тот проклятый вечер. Хочу вспомнить, но не могу. Может, попробовать гипноз? Говорят, иногда срабатывает.

— Показания под гипнозом не считаются законными.

Антон развел руками.

— Ну тогда я не знаю, как вам помочь. Извините.

Следователь с кряхтеньем поднялся с дивана, аккуратно вложил свернутый холст в тубу и сказал:

— Что же делать, поехали…

— Сколько мне могут дать? — спросил Антон из чистого любопытства.

— Понятия не имею, — ответил следователь. — Честное слово, если вас осудят, никакой радости мне это не доставит. Не ваших рук это дело. Но улики против вас, с этим не поспоришь.

Антон выключил компьютер, уложил в сумку самые необходимые вещи и вышел вместе со следователем из квартиры.

Харлем, сентябрь 1647 года

Великий философ

В толпе художников, собравшихся на художественную ярмарку, послышался шепоток. Из-за дома показалась знакомая фигура в коротком темном плаще и шляпе-котелке. Один художник подтолкнул соседа локтем, кивнул на приближающегося Франса Хальса и выразительно закатил глаза под лоб — явился, отставной генерал. Начинается смотр выставленных на продажу полотен.

— Постарел наш гений, — шепнул сосед.

«Еще как постарел», — подумал художник, рассматривая мужчину с густой сединой в поредевшей черной шевелюре. Неужели всего каких-то пару лет назад они вытягивались по швам, едва завидев этого человека? Неужели одно его слово могло разрушить чью-то профессиональную репутацию или, наоборот, вознести ее к небесам? Художник усмехнулся и незаметно покачал головой.

Хальс обвел собратьев по ремеслу внимательным взглядом, кивнул в знак приветствия и медленно двинулся вдоль ряда. Усталые темные глаза скользили от одной картины к другой, не задерживаясь. Художники настороженно наблюдали за первым посетителем художественной ярмарки. В их молчании чувствовалась нехорошая готовность огрызнуться на любое непонравившееся замечание.

Посетитель, однако, от замечаний воздержался. То ли почувствовал, что ему готовы дать отпор, то ли больше не полагался на непогрешимость своего мнения. Что и говорить, лучшие времена Франса Хальса остались в прошлом.

Огромный дом, в котором жила семья Хальсов, недавно выставили на продажу. Поговаривали, что художник хочет обеспечить своих детей при жизни и купить каждому достойное жилье. Но если так, куда же подевались баснословные гонорары, которые он, не стесняясь, требовал с заказчиков? Спустил денежки на пиво и дружков, вот куда! А рука, между прочим, уже не та, да и здоровье пошаливает. Говорят, что заказчики стали забывать дорогу к дому Франса Хальса. Что ж, поделом! Пожил в свое удовольствие, пора и другим освободить дорогу!

— Слышали последнюю новость? — спросил один художник, когда фигура в темном плаще скрылась из глаз. — Говорят, Хальс пишет портрет господина Декарта!

— Не может быть! — вырвалось у его соседа.

А кто-то запальчиво возразил:

— Отчего же не может быть? Франс Хальс по сей день лучший живописец Голландии.

— Ах, оставьте! — отмахнулся от него другой художник. — Лучший живописец Голландии господин Рембрандт. Вы знаете, сколько ему заплатили за «Ночной дозор»? По сто гульденов за фигуру. Когда это господину Хальсу предлагали такие деньги?

— Тихо! — шикнул сосед. — Идет Дирк!

— Ну и что? — удивился собеседник. — Наверняка он и сам это знает!

Дирк не стал останавливаться и вступать в разговор. Просто кивнул и ускорил шаг, стремясь догнать брата. В последнее время Франс стал сильно сдавать, и Дирка беспокоило его настроение. Ах эти проклятые сплетники! Неужели они не видят, что рука Франса все еще тверда, а глаз точен, как никогда в жизни? Завистливые сороки! Зря Франс совершает эти еженедельные прогулки, ничего, кроме огорчения, они ему не приносят. Сколько раз Дирк просил брата выбрать другой маршрут, но Франс хочет видеть, как рисуют другие художники. Зачем ему это — непонятно.

А что касается господина Рембрандта… Да, конечно, Дирк слышал о новой знаменитости. Слышал и о невероятной цене за портрет стрелков, заказанный для городской ратуши Амстердама. Что и говорить, большие деньги, Франсу таких никогда не предлагали. Конечно, Франс обиделся, раскричался, швырнул на пол мольберт с кистью… А потом собрался и потихоньку съездил в Амстердам. Это при его-то ненависти к переездам! Вернулся спокойный, даже какой-то умиротворенный. Дирк боялся расспрашивать брата, да это и не понадобилось. Франс сбросил с плеч дорожный мешок и спросил Дирка: «Сколько они заплатили этому парню? Сто гульденов за фигуру? — Покачал головой и добавил: — Жулики! Они должны были заплатить по тысяче!»

Нет, никогда Франс Хальс не знал, что такое зависть. Зависть — удел мелких душ, лишенных таланта, а истинный гений всегда справедлив. Впрочем, не объяснять же это собачьей своре, жадно вынюхивающей запах чужой неудачи!

Дирк ускорил шаг, догнал брата и взял его под руку. Франс заметно прихрамывал, видимо, разыгрались ревматические боли в ноге.

— Зачем ты вышел? — спросил Дирк. — Если у тебя разболится нога, ты не сможешь писать. Господин Декарт будет разочарован.

— Я смогу написать этот портрет, — уверенно ответил Франс, усмехаясь. — Уж постараюсь не доставить радости нашим коллегам.

Дирк довел брата до дома, закрепил на подрамнике новый холст, выбрал лучшие кисти. Не удержался и обвел тоскливым взглядом просторную мастерскую. Скоро со всем этим придется проститься. Дом стал им не по карману. Однако не стоит думать о печальном, ведь впереди встреча с одним из самых блестящих людей современности!

Рене Декарт приехал в Голландию, спасаясь от религиозных преследований. Во Франции знаменитый философ считался гугенотом, но Дирк сильно подозревал, что он вообще не верит в Бога. Не зря же господин Декарт так восхищается трудами их земляка Баруха Спинозы, который заявил, что Бог и Природа — это одно и то же! Возмутительное заявление. Даже родная еврейская община Амстердама, в которой состоит Спиноза, предала его анафеме за такое заявление. Что уж говорить об остальных добропорядочных горожанах?

Ну, верующий или атеист, господин Декарт был любопытной личностью. Он жил в Голландии уже несколько лет, очень быстро выучил язык, и общаться с ним было необыкновенно легко и приятно. Господин Декарт обладал блестящим чувством юмора как истинный француз, был дотошен в работе как немец, пил пиво как голландец, любил путешествия как англичанин и умел точно подмечать основные черты характера разных народов.

Вот этот человек сидит перед Франсом и говорит не умолкая:

— Удивительная страна, господин Хальс! Знаете, что меня поражает больше всего? Необыкновенная мания порядка, которая свойственна вашим землякам. Клянусь, я лично видел, как мостовую Брукса мыли щетками с мылом! Как вам это нравится, господин Хальс? Мыть с мылом мостовую, по которой ездят торговые повозки!

Декарт прищурил круглые птичьи глаза, короткий черный хохолок на его голове мелко задрожал. Франсу очень нравилось выражение удивления, не сходившее с лица его знаменитого заказчика. Пожалуй, нужно ухватить эту забавную черточку… А что касается мытья мостовой мылом и щетками, тут гость прав. Все приезжие поражаются чистоте голландских улиц, а голландцы, в свою очередь, поражаются их изумлению. Да разве можно доказать свою любовь к родине иначе, чем отмыв ее до блеска, украсив цветами и садами, застроив красивыми зданиями и дав каждой семье право на спокойную обеспеченную жизнь? День и ночь на улицах не замирала работа, города обустраивались, хорошели, расцветали в заботливых руках. Голландия расположена ниже уровня моря и из-за частых наводнений считалась страной, неудобной для жизни. Ну, родина есть родина, удобна она или нет. Голландцы засучили рукава и начали возводить искусственные земляные насыпи — польдеры. Только за последний год они отвоевали у моря почти пять тысяч гектаров, это ли не чудо?

Маленькая Голландия стала самой богатой страной Европы. В гавань Амстердама ежедневно приходят суда со всего света и уже оттуда развозят товар по другим странам. К услугам оптовых покупателей много банков, готовых ссужать кредитами под залог товара, начала свою работу сырьевая биржа. Все чаще сделки совершаются не на чистые деньги, а с помощью их бумажных эквивалентов: векселей, акций, облигаций и других ценных бумаг. Это не только удобно, но и безопасно, потому что купцам больше не нужно дрожать над кошелями с золотом. Поистине, Голландия стала мировым банкиром.

— Да, а виселицы вдоль дороги? — продолжал Декарт. — Друг мой, я насчитал двести виселиц по дороге в Харлем, и ни на одной из них не было свободного места! Мои спутницы — прелестные молодые барышни — как ни в чем не бывало уплетали краюшки хлеба с сыром, разглядывая то, что осталось от повешенных. У вас очень прожорливые вороны, — добавил Декарт, понизив голос, и передернул плечами. — Но объясните, друг мой, что все это означает?

— Это трупы разбойников, грабивших дилижансы, — ответил Франс, не прерывая работу. — По приказу муниципалитета их вешают на том же месте, где они промышляли. Как видите, отцы города не зря получают свое жалованье.

— Именно, именно! — с жаром подхватил Декарт. — Ваши дороги — это истинное удовольствие для путешественника: ровные, гладкие, безопасные… Мне понравилось все… конечно, кроме вида из окна. Но, впрочем, я живу в вашей превосходной стране всего три года. Возможно, еще через несколько лет я научусь воспринимать повешенных разбойников спокойно, как часть пейзажа. — Декарт остановился, с беспокойством взглянул на Франса: — Наверное, я утомил вас своей болтовней?

— Прошу вас, говорите, мсье, — отозвался Франс. — Вас интересно слушать.

Декарт вздохнул.

— Знаю, что изрядно болтлив, — признался он. — Но что поделаешь? Матушка говорила, что если я и дальше буду так расходовать воздух, то его придется ввозить во Францию из-за границы. А казна его величества — видит бог! — и без того пуста. — Декарт печально нахохлился и стал еще больше похож на большую встревоженную птицу. — Я тоскую по родине, друг мой. Жаль, что во Франции отсутствует разумная терпимость, принятая в Голландии. Оказывается, любая церковь может открыть здесь свой приход. Приходит чиновник из муниципалитета, проверяет, не противоречит ли вероучение конституции и законам Голландии, — вот и все! Уплатите в казну небольшой взнос и собирайте единоверцев, когда хотите и сколько хотите. — Декарт с восхищением покачал головой. — Невероятно! Меня приютила семья ван Форестов. Они, как вы знаете, католики.

Франс кивнул. Семья ван Форестов, пригласившая Декарта, принадлежала к самым богатым и уважаемым фамилиям Голландии.

— Вы не представляете, с каким тактом они относятся к моим чудачествам! Мне даже отвели специальную комнату для молитвы, чтобы я мог, не стесняясь, беседовать со своим Богом! Удивительно, удивительно… — Декарт обвел взглядом просторную мастерскую. — Перед отъездом из Франции меня предупредили, что голландцы относятся серьезно лишь к двум вещам: к Создателю и деньгам. Должен заметить, друг мой, что вы странный голландец. Во-первых, вы равнодушны к деньгам…

Франс оторвался от работы и с удивлением взглянул на гостя.

— Да-да! Заявляю это с полной ответственностью, потому что вы не назначили гонорар за портрет и не спросили, когда я смогу вам заплатить!

Франс улыбнулся. Действительно, не назначил и не спросил!

— Это первое, — продолжал Декарт. — Что касается отношений с Создателем… — Он снова обвел долгим взглядом стены мастерской, отыскивая несуществующее распятие. — … Не вижу, нет, не вижу. — Он спохватился: — Хотя простите, мой друг, наверное, я веду себя бесцеремонно.

Франс сделал небрежный жест:

— Не извиняйтесь, мсье, вы правы. Мы с Создателем не сходимся характерами и стараемся держаться друг от друга подальше.

Декарт громко расхохотался. Хохолок на его макушке разошелся веером и мелко затрепетал.

— Браво, мсье! Так мог бы ответить настоящий француз! Нет ли в вас галльской крови?

— Мои друзья называют меня цыганом, — ответил Франс и положил кисть. — Давайте сделаем перерыв и отобедаем. Моя жена будет чрезвычайно рада с вами познакомиться.

Они спустились в столовую, где их ждала Лисбет, одетая в парадное платье, оставшееся с лучших времен. Гость галантно приложился к ручке хозяйки и отпустил приличный случаю комплимент.

— Садитесь, прошу вас, — пролепетала Лисбет, указывая гостю на стул.

Она знала, что господин Декарт очень известный человек, что он занимается наукой и философией, поэтому страшно робела. Но гость вел себя на удивление просто, и Лисбет начала потихоньку оправляться от смущения.

— Боже мой, какой стол! — воскликнул Декарт, окинув восхищенным взглядом парадную сервировку.

Лисбет потихоньку вздохнула. Вся эта роскошь — серебряные приборы, тончайший фарфор, круглые рейнские чаши на широких ножках, высокие хрустальные фужеры, украшенные узорами, — все было описано судебными исполнителями и готово к распродаже. Но гостю об этом знать не следовало. Лисбет сделала Франсине незаметный знак. Служанка начала подавать обед.

— Восхитительно! — снова воскликнул гость, втягивая носом ароматные запахи. — А где же мсье Дирк? Разве он не будет обедать с нами?

— Он просил передать вам свои извинения, — поспешно ответила Лисбет. — Дирка вызвали по срочному делу.

Она постаралась произнести это обычным тоном, но Франс помрачнел. Дирк отправился к судебному исполнителю, чтобы обговорить детали распродажи имущества Хальсов. Торги должны состоятся через неделю, откладывать дальше невозможно.

Гость уловил мучительную паузу, повисшую в воздухе, и весело обратился к Лисбет:

— Вижу, сударыня, что вы решили сделать мне сюрприз и приготовили мои любимые блюда! Не нахожу слов, чтобы выразить свое удовольствие!

Лисбет покраснела. Все утро она провела за стряпней, взяв рецепты из французского кулинарного сборника «Превосходная школа служителя чрева». Декарт отведал телячье рагу под белым соусом и даже зажмурился от удовольствия:

— Изумительно! Госпожа Хальс, так вкусно меня кормили только в доме моей матушки!

Лисбет поблагодарила гостя взглядом и покосилась на новые столовые приборы. Мужчины пользовались вилкой — странным французским приспособлением для того, чтобы не пачкать руки. Лисбет ела, как принято в Голландии: придерживала пальцами кусок мяса и разрезала его ножом. Вилка была ей в диковинку. Она старалась есть поменьше, лишь подкладывала мужчинам вкусные кусочки. Впрочем, они были поглощены беседой и не замечали смущения хозяйки. А может, делали вид, что не замечают.

— Изумительно! — повторил гость, отпивая из рейнской чаши глоток крепкого портвейна. — Вас можно поздравить, господин Хальс, ваша жена великолепная хозяйка. Но знаете, сударыня, что меня смущает? — продолжал Декарт, оборачиваясь к Лисбет. — Во многих домах, где я бывал, хозяева так дорожат чистотой своей кухни, что не осмеливаются использовать ее для приготовления пищи. Они скорее предпочтут умереть с голоду посреди своих сверкающих котлов, чем приготовят блюдо, которое нарушит эту чистоту. Мне с гордостью демонстрировали чистоту кухни, столь же холодной за два часа до обеда, как и два часа спустя!

Лисбет только пожала плечами и улыбнулась. Что же тут удивительного? Главная гордость любой хозяйки — безукоризненная чистота ее дома. Многие семьи готовят себе еду в каком-нибудь темном закутке, чтобы не нарушить идеальный кухонный порядок. Неужели у французских хозяек заведено иначе? Наверное, да. Блюда, которые приготовила Лисбет, требовали большого умения, больших расходов и оставили после приготовления большой беспорядок. Лисбет хотела спросить, неужели французские женщины каждый день учиняют на своих кухнях такой погром, но не осмелилась.

Франс уловил затянувшуюся паузу и быстро вступил в разговор:

— Это еще что, господин Декарт! В доме есть две комнаты, куда я не входил ни разу! Моя жена открывает их два раза в год, чтобы убраться, а потом снова запирает на ключ.

— Это гостевые спальни, — объяснила Лисбет. — Разумеется, они всегда должны быть чисто убраны и готовы к приему гостей.

— Изумительно! — повторил Декарт в третий раз и бросил на стол скомканную салфетку. — Чем больше я узнаю ваши обычаи, тем лучше понимаю, почему среди голландцев так много долгожителей. Наверное, они боятся оставить без присмотра свои аккуратные дома.

Лисбет неуверенно улыбнулась. Гость пошутил и, сам того не зная, попал в точку. Отец Лисбет умер, дожив до девяноста лет, и перед смертью сто раз повторил жене, как она должна распорядиться оставшимся после него добром. А таких людей, как покойный Якоб Рейнирс, в Голландии очень много.

Франс спросил, не глядя на гостя:

— Как вы полагаете, господин Декарт, долгая старость — это награда или расплата за прожитую жизнь?

Гость стал серьезен.

— Не простой вопрос, господин Хальс, весьма не простой. Человеческий век длится примерно семьдесят лет или чуть больше того. Заметьте, друг мой, что примерно столько же длится любая историческая эпоха. — Декарт взял вилку и прочертил в воздухе треугольник. — Начало, подъем, спад… Счастливы люди, родившиеся одновременно с новой эпохой, пережившие ее подъем и умершие вместе со своим веком. А вот люди, пережившие свое время или родившиеся на стыке эпох, редко бывают счастливыми. Они чувствуют себя незваными гостями на пышном пиру… — Декарт беззвучно положил вилку на тарелку. — Нет, друг мой, не хотел бы я пережить свое время. Боюсь, что в новом веке мне будет весьма неуютно.

За столом наступило долгое молчание. Франс о чем-то тяжело задумался, глядя в пустую тарелку, гость тоже загрустил, обхватив худыми пальцами широкую ножку рейнской чаши. Облегчение внесло появление Франсины с большим кофейником.

— Кофе готов! — объявила Лисбет.

Мужчины шевельнулись, выходя из мрачного раздумья.

Конец обеда прошел в легкой непринужденной беседе. Господин Декарт много шутил, Франс охотно поддерживал веселье. Лисбет даже показалось, что мужчины специально избегают серьезных тем. Допив кофе, они снова удалились в мастерскую, а Лисбет с Франсиной начали убирать со стола. Управившись с посудой, служанка хорошенько отмыла пол, на котором башмаки гостя оставили грязные следы.

— Безобразие, — бубнила Франсина себе под нос. — Нет чтобы почистить обувь перед входом в порядочный дом! А еще ученый человек! И чему его только учили?

— Не ворчи, — рассеянно ответила Лисбет. — Дождь идет с раннего утра, ничего удивительного, что обувь пачкается. К тому же господин Декарт занят серьезными вещами, ему нет дела до чистоты.

Франсина чуть не выронила тряпку. Нет дела до чистоты! Да может ли такое быть?! Разве есть на свете вещь более серьезная, чем порядок? Она открыла рот, чтобы возразить хозяйке, но тут раздался стук в дверь. Франсина с досадой бросила тряпку на пол.

— Да что это за день! — заворчала она. — Снова несет гостей, и готова поспорить, что все они по уши в грязи! А я только что перемыла полы! Напасть на мою голову!

Не переставая ворчать, она распахнула входную дверь. На крыльце стоял бургомистр. В руках он держал большой зонт, с которого стекали дождевые ручейки.

— Мне нужно повидать господина Хальса, — сказал он.

Франсина быстро осмотрела его ноги. Так она и думала! Башмаки до самых пряжек облепила мокрая глина! Господи, и где мужчины находят столько грязи? Ведь город давно вымощен каменными плитами!

Франсина вздохнула. Нет уж, мыть полы в третий раз за день она не станет! Придется поступить с бургомистром так же, как с господином Хальсом, когда он является домой в грязной обуви. Ничего, не растает.

Не говоря ни слова, Франсина выхватила у господина ван дер Мера мокрый зонт и повесила его на специальный крюк возле двери. Затем она нагнулась, обхватила колени гостя, взвалила на плечо, как мешок, и потащила к лестнице. Испуганный бургомистр не издал ни звука. Служанка, пыхтя, взгромоздила свою ношу до середины подъема и опустила на ступеньку. Нет, до мастерской не донести, тяжеловата поклажа. Господин Хальс полегче будет.

Франсина ловко стянула с бургомистра заляпанные грязью туфли, выпрямилась, улыбнулась и сказала:

— Хозяин будет счастлив вас видеть, — повернулась к закрытой двери мастерской и завопила: — Господин Хальс! К вам пришел господин бургомистр!

Дверь открылась, на площадку вышел Франс. За его плечом маячило испуганное лицо Декарта.

— Что это было? — спросил бургомистр слабым голосом, кивая на Франсину, удалявшуюся с его башмаками.

— Это наша служанка, Франсина, — объяснил Франс так невозмутимо, словно гость этого не знал. — Господин Декарт, позвольте представить вам бургомистра Харлема полковника ван дер Мера.

Полковник ван дер Мер поднялся ступенькой выше и тут же остановился, заметив страшную вещь. Большой палец правой ноги продырявил носок и нагло высунулся наружу! Бургомистр быстро наступил левой ногой на торчащий палец и принял позу девицы, застывшей в очаровательном смущении.

— Прошу прощения за мой вид, — начал он ледяным тоном, с трудом сдерживая гнев. — Франс, твоя служанка утащила мою обувь!

— Наверное, Франсина только что вымыла полы, и ваши башмаки показались ей не слишком чистыми, — предположил Франс.

— Какая наглость, клянусь богом! — вспылил бургомистр, стараясь удержать равновесие. — И ты позволяешь ей совершать такие выходки?

— Да кто меня спрашивает? — удивился Франс. — Если я являюсь в грязной обуви, Франсина мгновенно хватает меня под коленки и тащит в мастерскую!

Бургомистр измерил взглядом расстояние от лестницы до входной двери и обиженно осведомился:

— А почему меня бросила на середине дороги?

— Видимо, у нее не хватило сил, — объяснил Франс. — Вы, господин полковник, не в обиду будет сказано, сильно раздобрели на муниципальных хлебах.

Бургомистр издал неопределенный горловой звук и сел на ступеньку. Его затылок начал медленно багроветь, левая нога по-прежнему прикрывала правую. Декарт беспокойно осведомился:

— Может, мне сходить за служанкой и попросить ее вернуть туфли?

Франс спустился и сел на ступеньку рядом с гостем.

— Не советую, — ответил он, оглядываясь на Декарта. — Как бы и вам, друг мой, не остаться без башмаков.

Декарт быстро скинул испачканные туфли и издал негромкий возглас смущения. Сошел вниз, сел рядом с мужчинами и вытянул худые ноги с торчащим наружу большим пальцем.

— Ведь думал сегодня утром, что нужно надеть целые носки, — заметил он вполголоса. — А потом решил, что такая мелочь недостойна внимания настоящего философа. Клянусь, ваша служанка преподала мне хороший урок!

Плечи бургомистра мелко затряслись. Сначала Николас ван дер Мер смеялся беззвучно, а потом захохотал в полный голос, хлопая по плечу бывшего солдата Франса Хальса. Они хохотали, вытирая слезы, струившиеся из глаз, останавливались, переглядывались и снова начинали хохотать.

А в это время Лисбет металась по кухне и кричала:

— Ты с ума сошла! Содрала туфли с самого господина бургомистра! Тащила его по лестнице, как мешок с трухой! Господи, спаси и сохрани этот дом, что же теперь будет?!

Франсина оторвалась от чистки грязных башмаков и вытаращила глаза. Да что такого особенного она сделала?! Всего-навсего избавила себя от ненужной работы. Но сказать ничего не успела, потому что госпожа Хальс выскочила из кухни и понеслась к лестнице. Нужно как-то задобрить оскорбленного гостя, попросить прощения, объяснить, что Франсина будет наказана…

Лисбет добежала до передней комнаты и вдруг споткнулась, услышав громкий хохот. Она осторожно приоткрыла дверь и, озадаченная, вернулась на кухню. Не поймешь этих мужчин: сидят на лестнице и рыдают от смеха, а господин бургомистр громче всех. Ну, не сердится, и слава богу!

Лисбет окинула взглядом сияющий пол, угрюмую Франсину, возившуюся с башмаками гостя, и негромко сказала:

— Впрочем, знаешь, может, и правильно ты поступила. Мыть пол по три раза в день — это уж слишком.

Франсина только плечами пожала. Подумаешь, удивила! Как будто она и сама этого не знает! Заботливо протерла тряпочкой сияющие башмаки и понесла их господину бургомистру.

Глава 26

Москва, ноябрь 2007 года

Лена сидела на подоконнике и смотрела на улицу. Первый снег уже покрыл тротуар тонким скользким слоем, на голых ветках оседали пушистые муфты. Утром коммунальщики посыпали тротуар реагентами, и к обеду ледяная корка превращалась в хлюпающую под ногами грязь. Выходить на улицу не хотелось.

Лена сползла с подоконника, достала тетрадь с конспектами и попробовала позаниматься. Похоже, голова объявила забастовку. Несколько дней подряд ей не удается дочитать один и тот же абзац. Это плохо. Сессия на носу, а она никак не может четко сориентироваться… Лена резко отшвырнула тетрадь.

К черту это проклятое ориентирование! Много хорошего оно ей принесло?

Зазвонил домофон. Этот звук немного оживил мертвую тишину полупустой квартиры. Лена нехотя встала с дивана и побрела в коридор. Наверняка кто-то ошибся номером.

— Вы к кому? — спросила Лена, сняв трубку.

— К тебе, — ответил знакомый голос.

Лена не поверила своим ушам.

— Валерий? Ты?

— Я, — ответил «золотой мальчик» незнакомым мужественным тоном. — Пустишь ненадолго? Нужно поговорить.

Лена хотела спросить, знает ли его мама об этом визите, но вовремя спохватилась. Домофон находится рядом с охранниками, они слышат разговор от начала до конца. Незачем ставить парня в идиотское положение, она и так достаточно ему насолила.

Валерик вышел из лифта буквально через минуту. В руках он держал огромный букет цветов и коробку с тортом. Лена широко раскрыла глаза. Галлюцинация, не иначе.

— По какому поводу?

— Я думал, ты болеешь, — объяснил Валерик. — Тебя уже несколько дней нет на занятиях.

Лена прикусила губу, не отрывая от гостя озадаченного взгляда. Все правильно, она несколько дней не выходит на улицу. Сидит на подоконнике и рассматривает улицу как кошка. Странно, что кто-то заметил ее отсутствие. Странно, что кому-то есть до нее дело.

— Иди в комнату, — сказала Лена.

Она отнесла торт и цветы на кухню и тут же вернулась. Ее терзало смутное беспокойство.

Нельзя назвать визит Валерика рядовым событием. Особенно после всего, что он о ней узнал. Неужели простил? Нет, не может быть. Такое не прощают.

Лена села рядом с Валериком на диван и спросила:

— Ты решил меня простить?

— Нет, — ответил Валерик. — Я решил попросить у тебя прощения.

Лена мрачно усмехнулась:

— Издеваешься?

Он молча покачал головой. Лена с недоверием посмотрела на него. Кто из них сошел с ума — она или Валерик? Может, у Рудина-младшего поехала крыша на почве личных переживаний? Вот только этого груза на совести ей не хватало!

— Я вел себя как последний трус. В конце концов, что такого особенного ты сделала?

— Я тебя обманула, — прошептала Лена. — И не только тебя. Твоих родителей и… — Она не смогла произнести имя Антона. — И себя тоже.

— Меня ты не обманывала, — ответил Валерик, подчеркнув «меня». — Я влюбился в умную, красивую, порядочную девушку. Ты не притворялась, потому что ты действительно такая. А все остальное — глупости и условности, которые придумали не мы. Важно только то, что мы чувствуем. — Валерик бросил нерешительный взгляд на руку Лены, словно хотел, но не осмелился до нее дотронуться. — Лен, как ты ко мне относишься?

Лена тихо засмеялась и тут же прикрыла губы ладонью. Все-таки у судьбы странное чувство юмора. Два года она гонялась за этим парнем, незаметно подталкивая его к хитроумному капкану. И вот сейчас, когда ей ничего не нужно, он пришел сам. Если бы Лена могла радоваться, она бы обрадовалась.

— Честно? — спросила она.

Валерик кивнул, не спуская с нее глаз.

— Ну, хорошо. Если обидишься, я не виновата. — Лена тяжело вздохнула. — Значит, так. Сначала я просто… строила на тебя планы. В общем, ты понимаешь. — Валерик снова кивнул. — Потом ты стал мне нравиться. Правда. Ты добрый, деликатный, умный человек и относишься к другим людям с уважением. Странно… — Она чуть не сказала: «Странно, что у таких родителей мог вырасти такой сын», но вовремя спохватилась. — Странно, что ты об этом спрашиваешь. Мне кажется, ты должен знать себе цену.

Валерик наконец решился. Схватил ее руку и стиснул.

— Лен, выходи за меня замуж. Только имей в виду, что нам придется все начинать с нуля. Просить помощи у родителей я не буду.

Лена молча погладила его пальцы. Было невыносимо грустно и жалко причинять боль хорошему парню, но иначе не получалось.

— Месяц назад я бы сказала «да» не раздумывая.

Пальцы Валерика вздрогнули.

— А… сегодня?

— Нет, — ответила Лена. — Сегодня нет. Ты не представляешь, как мне грустно это говорить.

— Ты плачешь?

Лена вытерла глаза.

— Плачу. Я теперь все время плачу. А ты думал, что я не умею этого делать?

Валерик выпустил ее руку.

— Не отодвигайся, — попросила Лена. — Будь мне другом.

— Я постараюсь, — ответил он. Сунул руки в карманы, обвел взглядом полупустую комнату. — Знаешь, я всю ночь не спал, представлял, как все будет. Мне почему-то казалось, что ты согласишься.

— А твои родители знают?..

Лена не договорила.

— Знают, — спокойно ответил Валерик. — Не волнуйся, они больше не станут вмешиваться. Я сказал, что если они попробуют нам помешать, я просто уйду из дома.

Лена засмеялась сквозь слезы.

— Здорово! Представляю, как ты их напугал!

— А я их не пугал. Я в самом деле собираюсь жить по-другому. — Валерик взглянул на Лену. — Как там на улице, подруга? Сильно штормит?

— Сильно, — прошептала Лена.

— Ничего, я постараюсь справиться. По крайней мере, будет хотя бы один повод себя уважать. — Валерик немного подумал и вдруг спросил: — Кто он?

Лена сначала не поняла, что он имеет в виду. А когда поняла, отчаянно покраснела.

— Один человек… Валерик, это безнадежно, у нас с ним ничего не получится. Разница в возрасте и вообще… — Она махнула рукой.

— Он сам тебе сказал?

Лена вспомнила, как Антон стоял у окна и монотонно повторял одно слово: «Уходи…»

— Можно сказать и так.

— Тогда почему ты мне отказала?

— Не могу переступить через себя, — просто ответила Лена. — Я его люблю.

Сказала — и сама удивилась. Такая мысль не приходила ей в голову, и тем не менее это была верная мысль.

Валерик сменил тему.

— Я слышал, в вашем доме убили человека?

Лена промолчала.

— Отец хорошо знал Марка. Мы иногда брали у него картины.

Лена с трудом разомкнула резиновые губы:

— Как это?

— Напрокат, — объяснил Валерик. — Продавать он не хотел, а в аренду иногда отдавал. Между прочим, за очень хорошие деньги. Коллекция у него была просто обалденная, за это его и убили.

— Разве уже известно, кто убил?

— Его бывший друг, — ответил Валерик. — Есть такой писатель Антон Азаров, ты, наверное, слышала. Отец говорил, что Марик завещал ему картины, а потом они поссорились. Вроде Азаров его убил, чтобы тот не переписал завещание. Его недавно арестовали… Лена, что с тобой?

Лена вскочила с дивана и заметалась по комнате. Быстро перебрала бумажки, валявшиеся на полу, на столе и на диване, нашла нужную и схватила телефонную трубку. Ошеломленный Валерик молча слушал, как Лена просит какого-то мужчину немедленно с ней встретиться. Договорившись о встрече, она бросила трубку и повернулась к гостю:

— Отвезешь меня, ладно?

— Конечно, отвезу! — ответил Валерик, все еще ничего не понимая. — Куда?

— В прокуратуру.

Антон лежал на нарах и прокручивал в уме эпизод с беспризорным пацаном, который пытался стащить у симпатичной девушки пустую сумку. Свободного времени в камере было предостаточно, поэтому Антон не торопился. Перебирал воспоминания неторопливо, как яркие цветные фотографии, любовался ими, прижимал к сердцу. Ленка была рядом, а все остальное его не интересовало.

Никаких особых перемен в своей жизни Антон после ареста не заметил. Ну, грязно. Запахи всякие, да… Белье с подозрительными пятнами, матрасы несвежие. Ну и что? Он сам поражался тому, как легко проходит мимо всех неудобств тюремного быта. Оказалось, что обычная тюрьма ничем не хуже тюрьмы комфортабельной, заставленной антикварной мебелью и увешанной хорошими картинами. Она даже немного лучше. Сейчас в тюрьме находится только его тело, а душа свободна. То есть почти свободна. Отпустить ее окончательно Антону мешало странное чувство. Не страх, нет, смутное ощущение какой-то незавершенной работы. Антон силился понять, что же он не успел сделать, но так и не смог.

Загремели замки, с визгом распахнулась дверь, и в камеру вошел тюремный врач. Вчера на допросе у Антона прихватило сердце, пришлось глотать таблетки. Ему было стыдно выглядеть симулянтом, но следователь почему-то перестал смотреть на него с обычной холодной брезгливостью. Даже врача вызвал.

Антон нехотя поднялся, одернул свитер. В камере было довольно холодно.

— Ну как вы себя чувствуете? — спросил врач.

— Хорошо, — равнодушно отозвался Антон.

— Ой ли? — усомнился врач. — Между прочим, кардиограмма не ахти. Давайте-ка перебираться в лазарет.

— Не стоит, — отказался Антон.

Брови врача поползли вверх.

— Не хотите? Странно, все наши клиенты туда рвутся. Более-менее сносные условия, приличное питание, ослабление режима… Очень рекомендую, Антон Аркадьевич.

Антон молча потряс головой.

Врач пожал плечами:

— Ну как угодно. Держите таблетки. Это нитроглицерин. Принимайте, если почувствуете боль. — Врач постучал в дверь и обернулся к Антону: — Может, все-таки передумаете? Нет?.. Ну как хотите.

Антон сунул блестящую упаковку в карман и снова лег. Сердце слегка побаливало, но он не стал сосать лекарство. Пускай там, наверху, сами решают, оставить его здесь или вызвать на ковер.

Антон закрыл глаза, и снова закрутилось прерванное кино. Но на самом интересном месте вновь лязгнули замки и взвизгнули ржавые дверные петли. Антон с раздражением открыл глаза. Ну, знаете, это уже просто неприлично! Нигде нет покоя, даже в тюремной камере!

— Азаров на выход с вещами, — позвал конвойный.

Антон встал. Что это значит? Его переводят в тюрьму? Но ни о чем не спросил, собрал свои немногочисленные вещи и вышел в коридор.

Они прошли привычным маршрутом до кабинета следователя. Конвойный приоткрыл дверь и доложил:

— Подследственный Азаров доставлен.

Следователь что-то буркнул себе под нос, конвойный посторонился, и Антон вошел в комнату, знакомую до мелочей.

— Не стоит рассиживаться, — сразу предупредил следователь. — Примета плохая.

Антон удивился еще больше.

— Меня переводят? Куда?

Следователь положил перед ним какой-то документ.

— Прочитайте и подпишите.

Антон бросил сумку на пол и пробежал глазами текст. Это было постановление об освобождении. Антон прочитал его еще раз, цепляясь глазами за каждую букву.

— Ничего не понимаю, — сказал он. — Меня отпускают? Почему?

— Потому, что открылись новые обстоятельства, — туманно ответил следователь и заторопился: — Подписывайте, Антон Аркадьевич, не капризничайте. Иначе я могу передумать. Кстати, подписка о невыезде пока остается в силе.

Антон подписал постановление. В голове творилась дикая сумятица.

— Можно идти? — спросил он.

Следователь подписал пропуск и вызвал конвойного. Антону вернули ключи и бумажник, вывели на улицу и оставили одного. Он затоптался на месте, не зная, что делать дальше. Почему ему никто ничего не объяснил? Он все еще подозреваемый или уже нет? Что произошло за короткое время после вчерашнего допроса? Ответа не нашлось, и Антон поехал домой.

Консьерж и охранники встретили его недоумевающими взглядами. Антону пришлось объясниться:

— Я не сбежал, меня освободили.

Охранники понимающе переглянулись, а консьерж начал суетливо перебирать бумажки на своем столе. Никто не произнес ни слова.

Антон пешком поднялся на седьмой этаж, на ходу доставая ключи. Поперек его двери была наклеена бумажка с печатью. Точно такая же была наклеена на двери Марка. Антон оторвал бумажку, отпер замки и вошел в квартиру. Бросил на пол сумку, сел на диван и огляделся.

Дома царила тишина, пахло пылью и еще чем-то неуловимо грустным, похожим на женские духи. А может, ничем не пахло, и Антону просто показалось.

Он прошелся по комнатам, проверил автоответчик. За прошедшие дни ему не позвонила ни одна живая душа. Антон усмехнулся. Почему его это ничуть не удивляет?

Он отправился в ванную, смыл с себя тюремные запахи, побрился и переоделся в парадный костюм. Преодолеть спуск на два этажа оказалось не так уж сложно, труднее было позвонить в знакомую дверь. После нескольких тщетных попыток Антон смирился со своей трусостью и спустился в ресторан.

Здесь его встретили так же, как охрана в подъезде: испуганными взглядами и перешептываниями. Антон подошел к свободному столику и сел, стараясь ни на кого не обращать внимания. Через минуту к столику подошла Аня и положила перед Антоном меню.

— С возвращением, Антон Аркадьевич, — шепнула она.

— Спасибо, — ответил Антон. Он был благодарен девушке за первое приветливое слово, услышанное после своего освобождения.

Аня сделала неуловимое движение, и на столе под кожаной папкой оказался клочок бумаги. Антон с недоумением взглянул на девушку, но Аня едва заметно покачала головой. Понятно, просит не выдавать.

— Я посмотрю меню и позову вас, — сказал Антон.

Официантка удалилась, и Антон осторожно развернул бумажку. Лаконичный текст, ничего не скажешь. «Нужно поговорить. В одиннадцать у вас». Буквы неровные, спотыкающиеся, словно человек сильно волновался или торопился. Антон незаметно скомкал бумажку, сунул ее в карман и тихо сказал подошедшей официантке:

— Договорились.

Через два часа Антон сидел дома и возился со старым диктофоном. Раньше он часто бродил по городу, записывал разговоры в парикмахерских, в магазинах, в маршрутках и на остановках, пытался понять строй чужой речи. В последнее время Антон изрядно разленился и забросил диктофон на антресоли. Хватит валять дурака, пора браться за дело. Анализ речи — отличное упражнение для пишущего человека. Завтра с утра он отправится в город, только сначала нужно вспомнить, как работает этот проклятый прибор.

Антон вставил чистую кассету, нажал красную кнопку и проговорил:

— Раз два три, раз два три…

Тут в дверь позвонили. Антон бросил диктофон под подушку, взглянул на часы и пошел открывать.

— Аня?

Официантка заглянула в лестничный пролет и приложила палец к губам.

— Что случилось? — шепотом спросил Антон. — За вами следят?

— Не знаю, — ответила она так же шепотом. — Вполне возможно.

Антон проводил гостью в гостиную и усадил на диван. Аня окинула громадную комнату восхищенным взглядом.

— Как у вас красиво! — Тут она спохватилась и перешла к делу: — Антон Аркадьевич, я буквально на пять минут. Извините, что пришла так рано, попросила девочек меня прикрыть. Честное слово, я ужасно рада, что вас освободили! Они нашли настоящего убийцу?

Антон рассказал то немногое, что он знал, Аня выслушала очень внимательно, не сводя с него глаз. Антону польстило ее внимание. Когда он умолк, Аня вздохнула и сказала:

— Не знаю, может, это неважно…

— Говорите, говорите, — поторопил Антон.

— В общем, так, — решилась Аня. — Я заметила, что за вами следит какой-то мужчина.

От изумления Антон утратил дар речи.

— Да-да! — подтвердила Аня. — Он сидел за столиком в углу и фотографировал вас и вашу девушку. У него был очень маленький фотоаппарат, я такого никогда не видела.

— Вы запомнили этого мужчину? Сможете описать?

Аня кивнула.

— Очень хорошо запомнила и могу описать, но… — Аня вдруг замялась: — Понимаете, Антон Аркадьевич, если наш директор узнает, что я общаюсь со следователем, меня уволят. Он у нас очень мнительный, безумно боится налоговиков. Не обижайтесь, но мне очень нужна эта работа. У нас и зарплата хорошая, и чаевые приличные, и продукты…

— Да-да! — перебил Антон. — Я все понял! Давайте сделаем так: я сам все расскажу следователю. Попрошу, чтобы он не светился в ресторане, а вызвал вас к себе. Хорошо?

Аня отрицательно покачала головой.

— Простите, Антон Аркадьевич, но мне не хочется фигурировать даже в качестве свидетеля. Давайте поступим по-другому: как только я увижу этого мужчину в ресторане, я дам вам знать. Ну а дальше — как считаете нужным. Хотите, сами с ним разбирайтесь, хотите, сообщите следователю. — Аня виновато отвела глаза в сторону: — Только без меня. Извините.

Антон не обиделся. Аня права, это его проблемы, незачем впутывать в них посторонних. Он написал на газетном обрывке номер своего мобильника и протянул гостье.

— Звоните сразу, как только его увидите.

Аня сложила бумажку, сунула ее в нагрудный кармашек и вскочила с дивана.

— Все, я побежала.

— Спасибо вам, — сказал Антон, провожая ее к двери. — Вы мне очень помогли.

Аня остановилась на пороге, словно не решаясь что-то сказать. Потом махнула рукой и вышла из квартиры, так ничего и не добавив. Антон дождался, пока цокот ее каблучков окончательно смолкнет, и запер дверь.

Глава 27

Москва, декабрь 2007 года

Прошло два дня. Антон выходил на улицу рано утром и бродил по оживленным людным местам с диктофоном в кармане. Возвращался домой, слушал записи и садился за компьютер. В голове начала выстраиваться странная история, не похожая на те, что он писал раньше. Отстучав тридцать страниц, Антон вдруг с удивлением сообразил, что пишет сказку. Это был не его жанр, но история Антона увлекла, затянула, повела извилистыми тропинками к тайному саду, скрытому от посторонних глаз. Странно устроен человеческий мозг. Двадцать лет Антон прожил в роскошных декорациях и писал ужастики, а вернувшись с тюремных нар, начал сочинять светлую добрую сказку. Он сильно похудел, книга словно высасывала его изнутри. Антон радовался новому ощущению. Раньше работа прибавляла ему вес, и вот впервые в жизни Антон начал отдавать накопленную жизненную силу.

В этот день он бродил по заснеженному городу до вечера. Улов был богатый. Антон вставил последнюю чистую кассету и решил, что на сегодня достаточно. Но не успел он решить, куда отправиться напоследок, как зазвонил мобильник. Антон вытащил аппарат и взглянул на определитель. Номер был ему незнаком, как и хорошо поставленный мужской голос, звучавший в трубке.

— Антон Аркадьевич? — осведомился незнакомец. — Добрый вечер.

— С кем я говорю? — Нехорошее предчувствие вползло в душу Антона.

— Я частный детектив. Меня наняли, чтобы проследить за вами.

Антон сунул руку в карман, достал диктофон и нажал кнопку записи.

— Кто вас нанял? — спросил он, стараясь поднести диктофон ближе к звуковой мембране мобильника.

— Понятия не имею, — сказал детектив. — Примерно месяц назад мне позвонила какая-то женщина. Она сказала, что ей нужно собрать сведения об одном человеке, но так, чтобы ее имя осталось за кадром. Она оставила мне номер абонентского ящика, а я продиктовал ей номер счета в банке. Когда она перевела аванс, я начал работать. Вот и все, что я знаю.

— А почему вы решили мне позвонить? Совесть замучила? — спросил Антон, по-прежнему плотно прижимая диктофон к трубке.

Детектив засмеялся:

— При чем тут совесть? Я делал свою работу и не совершал ничего противозаконного. А звоню я вам по поручению моей нанимательницы. Она хочет с вами встретиться.

— Зачем?

— Понятия не имею! Мне велели передать, я передаю. Имейте в виду, если вы обратитесь в милицию, встреча не состоится.

Антон осторожно подышал на замерзшие пальцы.

— Я согласен. Пускай ваша клиентка приходит ко мне…

— Нет-нет, — оборвал его детектив. — Она назначила встречу на нейтральной территории. Приезжайте сегодня ко мне домой в десять вечера. Дама обещала объяснить, зачем ей понадобилась слежка, и произвести со мной окончательный расчет. — Он усмехнулся и добавил вполголоса: — Наконец-то познакомлюсь с клиенткой. Любопытная особа, должен вам сказать.

Антон перебирал в уме варианты ответа.

— Хорошо, — сказал он. — Только сначала я заеду домой и оставлю записку с вашим адресом.

— Предосторожность никогда не бывает излишней. Да вы не волнуйтесь, Антон Аркадьевич, не думаю, что двое мужчин должны бояться одной женщины. Хотя, конечно, женщины бывают разные… — Детектив хмыкнул. — Адрес запомните или запишите?

— Говорите, я запомню. — Антон снова прижал диктофон к звуковой мембране.

Детектив почти по слогам продиктовал название улицы, номера дома, квартиры и код подъезда. Антон молил бога, чтобы старенький диктофон не вышел из строя в самый ответственный момент.

— Запомнил, — сказал Антон, когда детектив замолчал. — Если вдруг что-то позабуду, я вам перезвоню.

— Отлично — отозвался тот. — Жду вас вечером.

Антон сунул телефон в карман, непослушными ледяными пальцами нажал маленькую кнопку перемотки и включил воспроизведение. Диктофон не подвел. Голоса звучали отчетливо.

— Замечательно, — пробормотал Антон с мрачным удовлетворением.

До назначенного часа оставалось не так много времени. Он поехал домой.

Дома Антон первым делом написал записку, в которой сообщил, где он будет находиться этим вечером, рядом оставил кассету с записью телефонного разговора. Зарядил диктофон чистой кассетой, спрятал маленький аппарат за пояс и поехал на встречу.

Детектив жил в новом спальном районе. Типовые многоэтажки возвышались вдоль дороги, и Антон колесил между ними, пытаясь рассмотреть таблички с номерами. Нужный дом нашелся в конце улицы. Антон заглушил мотор, вышел из теплого салона, поднял воротник и побежал к подъезду.

Он поднялся на третий этаж, нашел нужную квартиру и зашарил рукой по стене в поисках звонка. Звонка не было. Лестничная площадка еще пахла свежей краской, видимо, дом сдали недавно. Антон стукнул в массивную бронированную дверь, и она отворилась. Движение было замедленным, как в фильме ужасов, не хватало лишь противного скрипучего звука.

На площадку легло треугольное пятно яркого света. Антон заглянул в квартиру и увидел просторный холл, заставленный картонными коробками — типичный натюрморт новосела. Он хотел позвать хозяина, и только тут сообразил, что не знает его имени.

— Ау! — крикнул Антон в полуоткрытую дверь. — Хозяева, отзовитесь!

Тишина. Сердце кольнула иголочка тревоги. Может, не входить? Из-за соседней двери доносились звуки музыки и негромкие голоса. Люди рядом, так что ничего страшного произойти не может. Может, хозяин выскочил за хлебом и специально оставил дверь открытой, чтобы гость не ждал на лестничной клетке?

Антон нашел за поясом спрятанный диктофон и нажал красную кнопку. Как сказал его недавний собеседник: «Предосторожность никогда не бывает излишней». Он вошел в просторную прихожую и снова громко позвал:

— Хозяева?! Есть кто-нибудь дома?

Ему снова никто не ответил. Удивленный Антон, не закрывая дверь, медленно пошел в глубь просторной квартиры. Заглянул в полупустую спальню, миновал кухню, вошел в просторную, ярко освещенную комнату. Посреди комнаты стоял овальный стол, вокруг него были расставлены стулья. Больше никакой мебели не было, а, может, Антон просто ее не заметил. Его внимание привлекла большая фотография в центре стола.

Антон поднес фотографию к лицу. У него снова возникло странное чувство нереальности происходящего. Дежа вю. Это уже было.

Красивый светловолосый парень обнимал за плечи хорошенькую девушку. Антон узнал их сразу. Парень из далекого прошлого сильно отличался от нынешнего Антона Азарова, но все равно, это был он. Девушка с волнистыми каштановыми волосами улыбалась фотографу как доброму знакомому. Неудивительно, ведь фотоаппарат держал Марик Халецкий. Он напечатал два снимка: один — для Антона, второй — для Лизы. Но каким образом…

На голову Антона обрушился сильный удар сзади, он выронил фотографию и медленно осел на пол.

Когда Антон снова открыл глаза, комнату освещал высокий торшер. Уютный оранжевый свет мягко рассеивал мрак и не тревожил слезящиеся глаза. Антон обнаружил, что лежит в углу, дверь гостиной закрыта, а рядом с ним валяется старый пистолет с металлической пластинкой на боку — наградной «макаров» генерала Воронина. Антон поднял пистолет, не очень понимая, что происходит. Кто ударил его по голове? Сколько времени прошло с того момента? Что все это означает, черт побери?!

Антон спросил в пустоту:

— Что все это значит, черт побери?!

В коридоре послышались легкие шаги, и Антон прицелился в закрытую дверь. Рука заметно дрожала. Дверь распахнулась, и он чуть не выронил оружие.

— Вы?! — спросил он, не веря своим глазам.

— Добрый вечер, Антон Аркадьевич, — весело сказала Аня. — Как самочувствие?

Антон ощупал левой рукой затылок и обнаружил там большую шишку.

— Я старалась бить не очень сильно, — объяснила Аня, словно не замечая направленного на нее пистолета. — Мне нужно было еще немного времени, чтобы закончить дела.

Она произнесла это тоном гостеприимной хозяйки, извиняющейся перед гостями за задержку праздничного блюда. Антон крепче сжал спасительную рукоятку пистолета и потребовал объяснений:

— Что происходит?

Аня поставила стул напротив Антона и села, благожелательно глядя на него.

— Вы сильно располнели, кажется, — сказала она, кивнув на фотографию, валявшуюся на полу, подняла снимок и аккуратно прислонила его к вазе с одинокой полуосыпавшейся розой.

— Откуда у тебя этот снимок?

— Мы перешли на «ты»? — Аня улыбнулась. — Я не против. Может, для большего удобства мне стоит называть тебя «папочка»?

Рука Антона, сжимавшая пистолет, медленно опустилась.

— Это снимок из нашего семейного альбома, — продолжала Аня как ни в чем не бывало. — Мама его очень любила.

Антон почувствовал, как у него пересохло в горле.

— Лиза — твоя мать?

— Была, — подчеркнув это слово, ответил Аня. — Была моей мамой. Она умерла пять лет назад. Рак. — Аня внимательно посмотрела на Антона, словно проверяя, как на него подействовали ее слова. — Хочешь, расскажу, как она умирала?

— Нет, — прошептал Антон.

Аня кивнула.

— Правильно, не стоит. Это была тяжелая смерть. Как ты думаешь, почему ей досталась такая судьба? Ведь мама была настоящим ангелом!

Антон выронил пистолет и закрыл лицо обеими руками.

— Вот и я не знаю. Хотела у тебя спросить, но ты, видно, тоже не в курсе. Обидно, обидно…

Антон опустил руки и тихо попросил:

— Пожалуйста, дай воды. Сердце болит.

— У тебя есть сердце? — удивилась Аня. — Интересное кино! Не обижайся, я пошутила. Минералка на кухне, в холодильнике. Потом сам возьмешь, ладно?

— Когда «потом»? — шепотом спросил Антон. Ее спокойное дружелюбие выглядело страшнее самой изощренной жестокости.

— Когда все кончится, — объяснила Аня все с той же кошмарной улыбкой. Она наклонилась вперед и с интересом спросила: — Как ты считаешь, на кого я больше похожа, на папу или на маму?

Антон не выдержал и заплакал. Аня обиженно оттопырила нижнюю губу:

— Ну вот, а я думала, что ты обрадуешься! Мог хотя бы притвориться ради приличия! До сих пор ты не сильно обременял себя родительской заботой.

— Я не знал! — выкрикнул Антон.

— Чего не знал? Откуда дети берутся? — Аня погрозила ему пальцем. — Не верю! Разве покойный друг ничего тебе не сообщил?

— Марк знал? — не поверил Антон. — Откуда?

— Мама сообщила ему об этом перед твоей свадьбой, — объяснила Аня все с тем же пугающим дружелюбием. — Она бы и тебе сообщила, но ты же прятался. Кстати, чья была идея изолировать ее, пока вы с Верой не отбудете в свадебное путешествие? Твоя или Марка?

Антон снова закрыл лицо руками и начал раскачиваться из стороны в сторону. Боль вгрызлась в сердце, неторопливо перемалывая его стальными зубами.

— Ну в любом случае идея была отличная, — весело продолжала Аня. — Пока вы играли свадьбу, мама сидела в съемной квартире, привязанная к стулу. Я нашла человека, который ее сторожил, но он уже умер. Жаль. Мне очень хотелось заглянуть ему в глаза. — Аня засмеялась. — Странно, что ни ты, ни Марк меня не узнали! Все говорят, что я просто вылитая мама!

Антон сделал попытку подняться на ноги. Получилось. Он схватился одной рукой за стену, а другой помассировал грудь. Боль становилась все сильнее, прожорливый зубастик успел отхватить изрядный кусок сердца.

— Умоляю, дай мне воды, — снова попросил Антон.

Аня следила за ним спокойными холодными глазами.

— Потерпи, я еще не закончила.

— Чего ты хочешь? Уничтожить меня? Можешь не трудиться, я сам это сделал.

Аня повела плечом.

— По-прежнему любишь красивые слова? Передохни, папочка. Год назад я продала мамину квартиру и приехала в Москву. Найти тебя оказалось не так-то просто, но я нашла. А когда выяснилось, что Марк живет рядом, на одной лестничной клетке, я поняла: есть на свете справедливость.

— Это ты убила Марка?

— Конечно, — спокойно подтвердила Аня. — И проткнула ножом его руку, которой он ударил маму. А до этого я два месяца встречалась с Мариком, пыталась понять, раскаялся ли он хоть немного… Представляешь, он даже не понял, о чем речь и кто такая Лиза! — Аня засмеялась. — Вот ублюдок! Ударил мою мать по лицу, когда она пыталась вырваться! Она мне часто об этом рассказывала. Так-то… папочка… — Аня помедлила и словно с удивлением заметила: — Странно, что мне приятно произносить это слово. Только немного непривычно.

Антон тяжело опустился на колени:

— Прости меня.

— Ни в коем случае! — отозвалась Аня. — Тебе всегда удавалось выходить сухим из воды, по-моему, это нехорошо. Мне очень хотелось тебя убить, но потом я решила, что это слишком легкое наказание. Ты должен мучиться перед смертью так же, как моя мама. Поэтому я не убью тебя. Нет! Все будет наоборот: ты убьешь меня.

Антон снова приложил правую руку к груди, где неровно бились остатки сердца, съеденного болью.

— Что ты говоришь, детка…

— Знаю, что говорю! — перебила Аня. — Ты застрелишь меня вот из этого пистолета. — Она кивнула на наградной «макаров».

Антон с отвращением оттолкнул оружие, и пистолет плавно поехал по паркету. Аня ловко поймала его ногой.

— Ни за что!

Аня вздохнула.

— Я так и думала. Хочешь, чтобы все было сделано, как надо, делай все сама! — Она оторвала клочок от газеты, лежавшей на столе, осторожно накрыла им рукоятку. Сначала Антон не понял, зачем ей это, а потом сообразил: там же его отпечатки! Вот зачем Аня оставила пистолет рядом с ним!

— Аня, никто не поверит, что я убил свою дочь, — сказал он, с трудом шевеля онемевшими губами.

— Почему? — удивилась Аня. — Ты же смог убить мою мать и свою жену! Да-да, Марк мне все рассказал! Смотри, как все хорошо получается: сначала ты убил Марка и проткнул ножом его правую руку. Почему ты это сделал? — Аня пожала плечами. — Ну, не знаю. Может, потому, что твой бывший друг задумал переписать завещание? Так сказать, символический акт мести… Сначала я принесла из ресторана нож, которым ты пользовался во время ужина. Но когда поднялась наверх, обнаружила, что дверь твоей квартиры нараспашку, а сам ты храпишь на диване. Так что я взяла нож у тебя на кухне. — Аня вежливо осведомилась: — Надеюсь, ты не против, папочка? Это единственная вещь, которую я присвоила!

Антон согнулся, прижимая руку к груди.

— Будем считать, что не против, — заключила Аня. — Марка ты убил, только не могу понять, почему тебя освободили? Ладно, пропустим этот досадный промах. Я уверена, следствие его исправит, когда обнаружит в этой квартире труп частного детектива и скромной официантки. А еще они обнаружат дневник, в котором несчастная девушка писала о своих попытках установить контакт с отцом и даже наняла частного детектива. Отец ее грубо отверг. Душераздирающие подробности произведут сильное впечатление на присяжных. Как тебе сценарий? По-моему, неплохо придумано. Все-таки гены сказываются, правда, папочка? Ну а заключительная запись в дневнике такая: ты назначил мне встречу в квартире частного сыщика, чтобы окончательно расставить точки над i. Я выражаю робкую надежду на наше семейное счастье. Присяжные обрыдаются.

Аня потянулась за пистолетом. Подняла оружие, придерживая его газетой, положила на стол.

— Знаешь, я ведь прочитала все твои книги, — сказала она задумчиво. — Очень познавательно. Правда, правда! В Марка и в сыщика я стреляла через пуховую подушку, как рекомендовано в одном твоем опусе. В самом деле, это здорово глушит звук! На этот раз выстрел будет громкий, и соседи обязательно вызовут милицию. Конечно, ты успеешь уехать, но какой в этом смысл? Лучше не суетись. — Аня помедлила: — Я хочу, чтобы ты на меня смотрел. Не отводи глаз, понял? Если попытаешься зажмуриться, я буду убивать себя медленно. Прострелю руку или ногу… Ты же не хочешь, чтобы твоя дочка долго мучилась? Не двигайся!

Антон на коленях пополз к Ане, и она тут же поднесла пистолет к голове. Он остановился. Набрал в грудь побольше воздуха и начал говорить. Слова падали в пустоту комнаты, как капли крови из смертельной раны. Если бы он мог встретиться с молодым голодным идиотом, изображенным на фотографии! Ах, как много он мог бы ему объяснить! Поздно. Слишком поздно.

Антон это чувствовал, но все равно говорил не умолкая. Умолял Аню остановиться. Предлагал отдать ей все, что имеет, лишь бы хоть немного искупить то страшное предательство, которое совершил много лет назад. Объяснял, что ему ничего не нужно, кроме одного: чтобы она была счастлива. Просил пистолет, чтобы он мог убить себя сам, только сначала нужно написать признание в убийстве Марка и того детектива… как его зовут… Да, еще обязательно нужно написать завещание, чтобы Аня могла получить все, что ему принадлежит! Пускай она потерпит только одни сутки, он все сделает и застрелится сам, у нее на глазах. Честное слово, так будет лучше! Аня сможет куда-нибудь уехать и начнет новую жизнь…

Антон чувствовал, как по щекам теплой непрерывной дорожкой бегут слезы. Сердце рыдало кровью, сочилось тяжелыми каплями, рвалось на части от стыда и раскаяния. Антон понимал: времени мало. Он должен успеть договорить, убедить, упросить, умолить, выклянчить отсрочку… Аня слушала внимательно, улыбка сползала с ее губ, в глазах медленно обнажалось мрачное темное безумие. Рука с пистолетом не опускалась, бдительно дежурила у виска.

Антон так и не понял, был ли тот выстрел случайностью, или она просто не могла больше выносить звук его голоса. Старенький «макаров» издал оглушительный хлопок, и одновременно с ним в сердце Антона с размаху всадили огромный ржавый гвоздь. Он упал на пол как подкошенный и не успел ничего увидеть. Милосердное беспамятство сделало ему этот подарок.

Харлем, июль 1660 года

Забвение

Торговцы картинами давно привыкли к еженедельным посещениям старика в темной потрепанной одежде и не обращали на него внимания. Какой смысл расхваливать товар перед человеком, который ничего не покупает, а только рассматривает? И зачем он сюда таскается? Неясно.

Старик медленно двигался вперед, опираясь на узловатую палку. Бросал на картины только один взгляд и тут же начинал рассматривать их авторов. В темных глазах старика с набрякшими под ними мешками застыло выражение недоумения.

— Скажите, где вы видели такой пейзаж?

Молодой художник усмехнулся, но ответил вежливо из уважения к возрасту:

— В долинах Луары.

Густые брови старика удивленно дрогнули.

— Где это? Во Франции? А почему вы не пишете голландские пейзажи?

— Потому, что покупателям больше нравятся французские, — отрезал юноша и отвернулся.

Старик постучал палкой по мостовой, что-то сердито пробормотал себе под нос и пошел к следующему продавцу. Мельком взглянул на картину и дотронулся рукой до шеи.

— Простите, милостивый господин, что это у вас?

Художники рассмеялись. Молодой человек, к которому обратились с вопросом, добродушно ответил:

— Это называется жабо, дедушка.

— Жабо, — повторил старик. — Французское слово. И мода, надо полагать, французская?

Молодой человек пожал плечами, повернулся к соседу и продолжил с ним увлеченную беседу. Старик постоял еще немного, ожидая ответа, но не дождался и, прихрамывая, двинулся дальше. В полном молчании он дошел до конца ряда, бросая на молодых художников изумленные взгляды, и наконец побрел восвояси.

— Забавный дедуля, — сказал молодой человек. С ворота его рубашки пышным каскадом ниспадало кружевное жабо, поразившее старика. — Кто знает, что это за фрукт?

— Это Франс Хальс, — ответил кто-то в конце ряда.

— Хальс? — удивился сосед. — Знакомое имя… Постойте, постойте, господа! Уж не тот ли знаменитый Хальс?

— Был знаменитый, — коротко ответил собеседник. — Теперь он никто. Живет в старом полуразвалившемся доме на окраине, пишет собственные портреты за неимением заказчиков и натурщиков. Говорят, он до такой степени обнищал, что обратился за помощью в магистрат. Отцы города назначили ему пенсию, двести гульденов в год. А ведь как гремел! Меньше десяти тысяч за портрет не брал!

— Не может быть! — ахнул кто-то.

— Еще как может, — заверил собеседник. — Ну и где они, его гонорары? Нет, что ни говорите, господа, время все ставит на свои места. Лопнула дутая слава — и нет Франса Хальса. Хотите повеселиться? Недавно он попытался продать две свои картины, и их оценили в семь с половиной гульденов! — Художник остановился, чтобы переждать громкий взрыв смеха. — Да-да, господа, я не шучу! Какого черта он каждую неделю сюда таскается, ума не приложу. Выставляет себя на посмешище перед приличными людьми. Сидел бы лучше дома.

— Французские пейзажи ему, видишь ли, не нравятся, — пробурчал юноша, недавно вернувшийся из Франции.

— Хальс считает, что национальное искусство живо до тех пор, пока оно самобытно, — объяснил осведомленный художник. — Он, видите ли, презирает подражателей… — Художник обиженно запыхтел и выставил вперед картину, написанную в духе французской пасторали. — А я так скажу: покупатель доволен — значит, и я доволен. Все остальное — ерунда…

Старик брел домой, опираясь на палку. Путь неблизкий, есть время обдумать увиденное. Ну о картинах думать нечего, нет там пищи для ума, сплошные бездарные копии чужих полотен. Но эти молодые люди! Откуда они такие взялись? Почему одеты по иностранной моде? Почему так благоговеют перед всем французским? Почему ставят перед собой только одну задачу: угодить покупателю? Разве настоящее искусство кому-то угождает? Нет! Оно заставляет думать не только зрителя, но и творца. В первую очередь — творца! Нынешние покупатели думать не любят, ленятся, и художники разленились следом за ними. В моду вошла безликая глянцевая красота чужих пейзажей и выхолощенные, вылизанные портреты. Смотришь на них, и кажется, будто лица разгладили утюгом: ни морщинки, ни пятнышка, сплошная мертвечина… Странные времена, странные нравы.

Так, бормоча себе под нос, старик добрался до старого дома на окраине Харлема. Кашляя, вошел в маленькую тесную комнатку, заваленную старыми холстами, дрожащей рукой зажег свечи и сел на стул, стоявший перед старым деревянным подрамником. На подрамнике был холст с почти законченным автопортретом. Невеселое зрелище, но что делать? Денег, чтобы платить натурщикам, больше нет, а заказчики… Когда же у него в последний раз побывал заказчик?

Старик оглянулся и безошибочно выделил взглядом портрет мужчины, висевший на стене. Этот человек пришел к Франсу Хальсу восемь лет назад. Стены маленькой темной комнаты словно раздвинулись, наполнились воздухом и светом, такое ощущение внутренней силы источал вошедший человек.

— Я имею честь видеть господина Франса Хальса? — спросил незнакомец звучным голосом, в котором слышались властные нотки.

Франс молча поклонился, удивленный нежданным визитом.

— Прошу прощения, что не называю своего имени, но на это есть серьезные причины. Я бы хотел заказать вам портрет. — Незнакомец снял шляпу и обвел быстрым взглядом тесную мастерскую. — Если вы не слишком заняты, приступим прямо сейчас. Через две недели я должен уехать из города.

Обрадованный Франс живо установил подрамник, закрепил на нем чистый холст. Дело было не только в том, что впервые за много лет к нему пришел заказчик и появилась возможность получить деньги. Просто Франс ужасно истосковался по настоящей работе, а внешность незнакомца выдавала личность незаурядную и яркую. Одет он был просто, но что-то подсказывало Франсу, что незнакомец занимает высокое общественное положение. Купец, богатый торговец? Франс внимательно вглядывался в красивое лицо с высоким лбом и широкими скулами, крупный нос с тонко вырезанными ноздрями, жесткую линию рта. Нет, не похож незнакомец на удачливого торговца. Холодный твердый взгляд выдает человека, привыкшего командовать. Нежданый гость напомнил ему знаменитого адмирала де Ритёра, которого Франс видел в Амстердаме. Вполне возможно, что этот человек тоже моряк.

Незнакомец встал в непринужденную уверенную позу и прижал шляпу к правому боку.

— Так хорошо?

— Прекрасно, — откликнулся Франс, быстро размешивая краски. — Вы не устанете стоять? Может быть, подать вам стул?

— Я не устану, — спокойно ответил незнакомец и не солгал.

Он простоял перед художником три часа, не издав ни одного вздоха. Сначала сеанс проходил в молчании, потом незнакомец разговорился, увлекся, начал рассказывать о далеких землях, где ему довелось побывать. Бледные щеки покрылись легким румянцем, холодные глаза ожили и потеплели. Незнакомец говорил о побережье Бразилии, где недавно была открыта торговая голландская фактория, африканских землях за мысом Доброй Надежды, богатых залежами алмазов, новом городе Кейптауне, который недавно начали строить голландские переселенцы…

Франс слушал и все больше убеждался в том, что не ошибся: незнакомец был моряком. Да не простым матросом, а боевым капитаном, участвовавшим в сражениях! Об этом говорил тонкий шрам, шедший через всю щеку к подбородку, привычная небрежность, с которой рука незнакомца лежала на эфесе шпаги, цепкий острый взгляд опытного фехтовальщика. Перед художником стоял человек, который всю жизнь управлял своими страстями и никогда не допускал, чтобы они управляли им. Франс забыл о времени и почти огорчился, когда незнакомец объявил, что на сегодня довольно. Он отстегнул от пояса кошель, положил его на стул и заговорил, словно отдавая распоряжения:

— Мне говорили, что ваш гонорар составляет две тысячи гульденов. Тут ровно половина. Через две недели я уеду из города, а когда вернусь — заберу портрет и расплачусь с вами полностью. Это случится примерно через два месяца. — Незнакомец поклонился и пошел к дверям. Перед тем как выйти, он оглянулся и добавил: — Тогда я назову вам мое имя, и вы поймете, почему я не мог сделать этого раньше.

Так сказал незнакомец восемь лет назад. Но ни через два месяца, ни через два года он не явился за своим портретом. Так и остался стоять в гордой непринужденной позе посреди мрачной темной комнаты. И Франс, выждав третий год, написал на оборотной стороне холста: «Портрет неизвестного господина. 1652 год от Р. Х.».

Франс вернулся к почти законченному автопортрету, поправил зеркало, стоявшее справа, и принялся за работу. Кисть наносила тонкие, почти невидимые глазу штрихи. Время шло незаметно, свечи медленно оплывали, роняли восковые капли на треснувшую каминную полку. Наконец силы кончились, и Франс уронил затекшую руку на колено.

Все. Больше работать он не может. Наверное, правы эти молодые люди, смеющиеся над жалкими потугами старика угнаться за ними. Ушло время Франса Хальса, ушли все, кто был ему дорог. Незваным гостем чувствует он себя в этом мире. Прав был господин Декарт, трижды прав: счастлив человек, родившийся и умерший вместе со своей эпохой. Какой смысл в долгой жизни, если ты ей не рад?

Старик закрыл глаза и вызвал в памяти прекрасные дорогие лица. Михиль де Валь, красавец и дуэлянт, задира и дамский угодник… Последний раз он видел Михиля пять лет назад.

— Что происходит, Франс? — спросил Михиль перед уходом. — Мне кажется, что я живу в сгущающихся страшных сумерках…

Мир изменился. Прошло время, когда вся нация сплотилась вокруг благородной цели сопротивления. Тридцатилетняя война с Испанией окончена, Вестфальский мир 1648 года формально закрепил независимость Нидерландов. Отгремели праздничные салюты, и все как-то очень быстро позабыли о славном героическом прошлом. Богатые голландцы пустились в погоню за титулами, бедные — за куском хлеба… Куда оно девалось, то непередаваемое чувство братства, которое освещало всю их жизнь? Вот и старина Михиль не мог этого понять.

Франс вспомнил его лицо, тронутое ледяным дыханием времени. Мелкие и глубокие морщинки исчертили кожу, словно кракелюры на холсте, но лицо Михиля все еще было прекрасным. Лишь глаза с опущенными уголками смотрели на мир с новым выражением недоумения и грусти. Тогда Франс ничего не ответил Михилю, лишь подумал: «Мы пережили свое время, дружище».

Франс еще крепче зажмурил глаза и начал перекличку старых друзей:

— Капитан Михиль де Валь!

И чужой ледяной голос ответил ему вместо старины Михиля:

— Выбыл.

— Лейтенант Фредерик Конинг!

— Выбыл.

— Полковник Иоганн Клаас Лоо!

— Выбыл.

— Капитан Якоб Схаттер!

— Выбыл.

Все они прошли перед ним парадным строем: старина Виллем Бейтевег, полковник Николас ван дер Мер, Исаак Масса, Питер ван дер Бруке, Ян Стен, Дирк — простодушный добрый Дирк… А в стороне от парадного марша махали руками родители, укачивала младенца Анна Мария, ей помогала верная старая Франсина, умершая два года назад… Из уголка глаза выползла холодная старческая слеза и прочертила вниз ровную дорожку. Когда же наступит черед Франса Хальса занять прежнее место в строю друзей?

Франс открыл глаза и обвел взглядом полутемную комнату. На треснувшей каминной полке горели три свечи в дешевых керамических блюдцах, их отражения плавно колыхались в зеркальной глубине. Три свечи перед зеркалом… Мать говорила, что это знак смерти. Мать была очень суеверной и никогда не ставила свечи перед зеркалом. А еще она говорила, что если разобьешь зеркало, то непременно накличешь на себя смерть.

Три свечи и зеркало… Зеркало и три свечи…

Франс пристально вгляделся в свое отражение. Интересно, кто придумал, что душа бессмертна? Душа умирает точно так же, как и тело, но это не страшно. Иногда душа умирает раньше, чем тело, — вот где настоящий ужас. Человеку с такими глазами нечего делать на этом свете, потому что душа его давно мертва.

Старик вытянул руку и с силой толкнул подставку, на которой стояло зеркало. Сейчас оно разобьется, и Смерть наконец вспомнит о старом художнике!

Но вместо звона разбитого стекла раздался громкий деревянный стук. Старик всхлипнул и уронил руки на колени. Со скрипом отворилась дверь, и Лисбет спросила дрожащим голосом:

— Что случилось?

Франс не ответил. Лисбет близоруко сощурилась и увидела опрокинутый деревянный подрамник, а справа от мужа большое овальное зеркало на подставке. Она немного помедлила, вздохнула и снова закрыла дверь.

Старик, перепутавший свое изображение со своим отражением, не знал, что впереди у него еще шесть безрадостных долгих лет, которые он проведет, страдая, в богадельне.

Он не знал, что его похоронят в главном соборе Харлема, а потом его имя сотрется с каменных плит и будет надолго забыто.

Он не знал, что полтора века спустя внезапно вспыхнет ослепительная Сверхновая звезда по имени Франс Хальс. Человечество, наконец догнавшее гения, возведет его на пьедестал вечной славы.

Он не знал, что испанец по имени Гойя будет учиться живописи, пытаясь копировать его полотна. А потом объявит, что скопировать гениальность не удастся никогда и никому.

Он не знал, что на самых дорогих аукционах мира его картины будут продаваться по баснословным ценам.

Он не знал, что о «проклятии Хальса» будут рассуждать искусствоведы и напишут о нем много книг.

Всего этого — к счастью или к сожалению — старик, сидевший в полутемной мастерской, не знал. Свечи догорали и гасли с тихим треском. Комната медленно погружалась во мрак.

Глава 28

Москва, декабрь 2007 года

Антон очнулся от странного попискивающего звука. Он лежал в незнакомой комнате, его руки были опутаны разноцветными проводами. Рядом с кроватью стояла капельница, над головой чертил ломаные линии кардиограф. Живой! Мысль до того обрадовала, что Антон немного удивился. Разве его хоть что-то привязывает к этому миру?.. Что?..

Дверь открылась, и в комнату вошел Иисус. Антон сразу узнал лицо, обрамленное короткой мягкой бородкой, и большие голубые глаза, смотревшие на него с благожелательным любопытством. Иисус был одет в потертые голубые джинсы и теплый вязаный свитер с высоким воротом, на его плечах накинут белый халат.

Иисус заправил за ухо прядь длинных волос и спросил у Антона, как он себя чувствует. Ухо у Спасителя было большое, круглое и чуть оттопыривалось.

Антон ответил, что чувствует себя не очень, и поинтересовался, пришел ли Иисус за ним.

— Я просто ошибся дверью, — ответил Иисус. — А разве ты хочешь умереть?

— Нет, — снова удивившись, сказал Антон. — Странно, но не хочу. Сам не могу понять, что меня здесь держит?

— Ты обязательно поймешь, — пообещал Иисус.

— Я поправлюсь? — спросил Антон.

Иисус утвердительно кивнул:

— Очень скоро. Не волнуйся, у тебя еще есть десять лет. — Он улыбнулся Антону, вышел из палаты и бесшумно прикрыл за собой дверь.

Ощущение несделанной работы смутно колыхнулось в душе и ушло в глубину. Антон пошарил взглядом вокруг, увидел на тумбочке красную кнопку и нажал на нее. В палату заглянула медсестра, поздравила Антона с возвращением и вызвала врача.

После разговора с эскулапом ситуация более-менее прояснилась. Антон попал в реанимацию с обширным инфарктом и находится тут почти неделю. Сейчас положение немного поправилось, но все равно придется еще долго лечиться. Через недельку-другую его переведут в стационарное отделение, и если все будет хорошо, после Нового года отпустят домой. Антон попробовал заикнуться о вызове следователя, но врач замахал руками. Рано, рано!

— Ни о чем не волнуйтесь, — завершил врач беседу. — Сейчас у вас только одна задача: поправиться. Все остальное приложится.

— Думаете?

— Уверен!

С этими словами оптимистичный медик удалился. Антон остался один на один со своими мыслями.

Дни текли неторопливо, похожие друг на друга, как братья-близнецы. Антон лежал и смотрел в окно, а вокруг него суетились люди. Трижды в день заходила медсестра, делала уколы, снимала показания с кардиографа, приносила поднос с едой. Утром и вечером Антона навещал врач. Иногда он приходил один, иногда в сопровождении свиты медиков. На медицинском языке такие посещения назывались «консилиум». Медики совещались шепотом, но Антон к ним не прислушивался: он и так знал, что скоро поправится.

Выздоровление шло сумасшедшими темпами, и через неделю к нему, наконец, пустили следователя. Антон попытался сесть, но следователь поспешил сказать:

— Лежите, лежите, я ненадолго!

— У вас пятнадцать минут, — прошелестел врач из полуоткрытой двери.

Следователь кивнул, перенес стул к кровати и сел. Минуту они оба молчали, не зная, с чего начать. Потом Антон вспомнил, что времени мало, и сказал:

— Задавайте свои вопросы.

— У меня их нет, — неожиданно ответил следователь.

Антон поразился.

— Зачем же вы пришли?

— Я думал, это вы хотите меня о чем-то спросить.

Антон задумался. Вопросов и вправду было много, но один мучил его сильнее остальных. Произнести его оказалось очень трудно.

— Что с… моей дочерью?

— Она умерла.

— Я бы хотел похоронить ее сам.

Следователь молча кивнул.

— Почему вы меня выпустили из камеры?

— Потому, что мы получили новые показания, — ответил следователь. — Ваша соседка Елена Владимировна Суздальцева, оказывается, была свидетельницей убийства.

— Что?! Ленка была там?! С ней все в порядке?

Антон невольно приподнялся на локте и тут же снова упал на кровать.

— Да. Не волнуйтесь, — подтвердил следователь. — Она не видела, что произошло, но все слышала. После того, как вы повздорили… — следователь бросил на Антона короткий понимающий взгляд исподлобья, — Суздальцеву перехватил ваш бывший друг. Привел к себе, напоил чаем, начал утешать… Понимаете?

Антон беспокойно шевельнулся. Марк решил отплатить ему той же монетой, что же тут непонятного?

— Так вот, — продолжал следователь. — Елена Владимировна зашла в ванную, чтобы умыться. В этот момент все и произошло. В квартиру позвонили, хозяин открыл дверь и впустил какую-то женщину. Елена Владимировна не слышала, о чем они говорили, но голос показался ей знакомым. Она так и не смогла вспомнить на допросе, кому же он принадлежит.

Антон закрыл глаза и откинулся на подушку. Голос следователя доносился до него сквозь плотную заглушку в ушах, словно они находились на большой высоте.

— Когда Елена Владимировна вышла из ванной, Халецкий был уже мертв. Она убежала домой. Испугалась девушка. Зато после вашего ареста она позвонила мне и рассказала все от начала до конца.

— И вы ей поверили? — спросил Антон. — Вдруг Лена хотела меня выгородить?

— Видите ли, она сообщила нам такие подробности, которые мог знать только свидетель, — спокойно ответил следователь. — И еще… Она сказала, что автопортрета Хальса в кабинете не было еще до убийства Халецкого. Так что унести его вы никак не могли. Следовательно, вам его просто напросто подбросили.

— Кто? Аня?

— Нет, жена Халецкого. Он подарил картину Полине Геннадьевне, и она официально отказалась от претензий на коллекцию. Существует нотариально заверенный договор. Когда Полина Геннадьевна узнала об убийстве мужа, она решила избавиться от картины и подбросила ее в багажник вашей машины. — Следователь развел руками. — Трудно сказать, что ею двигало. Полина Геннадьевна говорит, что испугалась, как бы ее не обвинили в убийстве. Но я думаю, она сознательно пыталась вас подставить. Отчасти потому, что вы ее отвергли, отчасти потому, что таким образом у нее был шанс заполучить коллекцию мужа. — Следователь вздохнул. — Очень умная женщина. И абсолютно беспощадная. Не хотел бы я иметь такого человека в своем тылу. Будете предъявлять ей обвинение?

Антон молча покачал головой.

— Я так и думал. Кстати, мне просто любопытно… — Следователь наклонился к Антону и шепотом спросил: — Скажите, я был прав? Вы действительно убили свою жену?

Антон с удивлением смотрел на следователя. Этого вопроса он никак не ожидал. Но увидев глаза следователя, понял: существует такая вещь, как профессиональная гордость. Что ж, этот человек заслужил реванш.

— Вы правы, но только наполовину, — ответил Антон. — Я действительно убил свою жену, но не избежал наказания. Поверьте, я говорю правду.

Следователь скептически фыркнул:

— Риторика. Муки совести и все прочее… Я, знаете ли, поклонник старой доброй школы. Вор должен сидеть в тюрьме, все остальное — от лукавого. — Он вздохнул и встал. — Ну ладно. Выздоравливайте, Антон Аркадьевич, я вас больше не потревожу. Когда выйдете из больницы, позвоните мне. Нужно закончить кое-какие формальности.

На следующий день в палату Антона вошел врач.

— У нас возникла проблема.

— Какая? — удивился Антон. — Я чувствую себя прекрасно. Скоро вы меня выпишите?

— Успокойтесь, Новый год будете встречать дома, — заверил врач. — Правда, надолго мы не расстанемся, но дальше вы будете лечиться амбулаторно. Идите сюда. — Врач поманил Антона в коридор к окну. — Узнаете вон ту девушку?

Антон проследил за рукой врача. У входа в больницу стояла Ленка и о чем-то беседовала с медсестрой, дежурившей в реанимации. У Антона сжалось сердце.

— Часто она приходит?

— Каждый день. Наводит справки о вашем самочувствии. Ей объяснили, что подобные сведения мы даем только родным и близким…

Антон нервно дернулся.

— Не волнуйтесь, я все понимаю. Так вот, когда ей отказали в первый раз, она начала предлагать дежурной сестре деньги. Она передала мне этот разговор, и я позвонил Алексею Митрофановичу.

— Кто это?

— Следователь, который к вам приходил, — невозмутимо объяснил врач.

Антон невольно вздрогнул.

— Он разрешил нам информировать барышню. Сказал, что вы не будете возражать, но я на всякий случай решил спросить. Не возражаете?

Антон покачал головой, не отрывая взгляда от фигурки в короткой курточке с меховым воротником.

— А почему ее не пустили ко мне? — спросил он.

— Потому, что она об этом не просила, — ответил врач. — Я предлагал ей вас навестить, но девушка отказалась.

Сердце Антона снова сжалось. Он вдруг понял, какое дело осталось незавершенным и почему ему хочется жить. Ленка. Все дело в Ленке.

— Если она захочет меня увидеть… — Антон не договорил и запнулся.

— Конечно, мы ее пустим, — успокоил врач.

Антон вернулся в палату, сел на кровать и стал ждать. Но Ленка так и не пришла.

Харлем, 26 августа 1666 года

Погребение

Арлетта ван дер Мер влетела в дом и спросила молоденькую служанку:

— Муж дома?

— Господин бургомистр в своем кабинете, — ответила служанка, делая реверанс.

Арлетта отдала девушке шляпу, подобрала подол платья и чуть ли ни бегом бросилась вверх по лестнице. Ворвалась в кабинет мужа и с порога заявила:

— Умер Франс Хальс!

Ее муж, красивый моложавый человек лет пятидесяти, медленно поднялся из-за стола.

— Откуда ты знаешь?

— От его жены, — ответила Арлетта. — Она несла в магистрат просьбу о помощи. Говорит, что денег в доме нет и хоронить мужа не на что.

Питер ван дер Мер густо покраснел. Какой позор! Старый друг его отца, человек, прославивший Харлем, умер, а его вдова не имеет средств не то что для жизни — для похорон!

— Надеюсь, ты привела ее с собой?

Арлетта удивленно передернула красивыми обнаженными плечами.

— Зачем? Пускай обращается куда положено!

Питер сдержал гнев. Арлетта очень молода, она не знает, какие отношения связывают его семью с семейством Хальсов.

— Ты могла бы избавить старую больную женщину от беготни по городу, — заметил он сдержанно.

— С какой стати? Только потому, что твой отец командовал отрядом, в котором служил ее муж? Ну, знаешь, это не основание… — Тут Арлетта осеклась, потому что Питер громко стукнул кулаком по столу. — Ну-ну, не буду, не буду, — зачастила она, успокаивающе выставив перед собой ладонь. — Я не то хотела сказать. Сам знаешь, старик не принимал ничьей помощи. Сколько раз ты посылал ему деньги, вспомни-ка? А он отправлял их обратно. Сидел в своей богадельне как сыч, никого не хотел видеть. — Арлетта снова пожала плечами. — И потом, Питер, почему ты должен решать чужие проблемы? У Франса Хальса двенадцать детей! Двенадцать! Почему они не помогали своему отцу?

— Вот и мне хотелось бы знать, почему? — процедил Питер сквозь зубы. Он снова сел за стол, подвинул к себе чистый лист и начал что-то писать.

Арлетта заглянула через плечо мужа.

— Ты собираешь совет городских попечителей? Вот как. Зачем?

— Чтобы организовать достойные похороны Франсу Хальсу, — ответил Питер, не отрываясь от своего занятия.

— Да, но зачем для этого собирать совет попечителей? — не отставала Арлетта. Она была моложе мужа на двадцать пять лет, он души не чаял в красавице жене и позволял ей куда больше, чем следовало. — В конце концов, ты бургомистр Харлема и можешь сам отдать все нужные распоряжения. Разумеется, ты устроишь похороны за свой счет… — Арлетта сделала паузу.

— Разумеется, — отозвался муж, продолжая писать. — Дело не в деньгах, милая. Для того чтобы похоронить Франса Хальса в соборе Святого Бавона, мне нужно разрешение совета попечителей.

Арлетта задохнулась от неожиданности.

— В соборе Святого Бавона? Знаешь, Питер, по-моему, это уже чересчур. Самые богатые люди города редко удостаиваются этой чести, а ты хочешь облагодетельствовать нищего старика!

Питер поднял голову. В его глазах сверкнул опасный огонек.

— Хорошо, хорошо, дело не в том, что он нищий, — быстро поправилась Арлетта. — Дорогой, по всему городу ходили слухи, что Франс Хальс проклят. Только не говори о сплетниках и завистниках! Лучше посмотри, когда он умер!

Питер удивленно поднял на нее глаза.

— Что ты имеешь в виду?

— Три шестерки, — многозначительно подсказала Арлетта. — Шестьсот шестьдесят шестой год. — Она перекрестилась. — Это число зверя, Питер. Знак сатаны. Говорят, что все художники отмечены его печатью…

— А как быть с ребенком твоей сестры, родившимся месяц назад? — перебил Питер. — Он тоже отмечен знаком зверя? А как быть с тысячью других детей, родившихся в этом году? Честное слово, мне стыдно за тебя, Арлетта. Ты молодая образованная женщина, а несешь такую чушь!

Арлетта обиделась.

— Ах, так? Ну что ж, поступай как знаешь! Мне всего лишь хотелось защитить твою репутацию! — Она задрала подбородок и выплыла из комнаты.

Питер запечатал приглашения, вызвал колокольчиком слугу и приказал разнести их членам городского совета.

Оставшись один, бургомистр прошелся по комнате, остановился перед портретом полковника ван дер Мера и заложил руки за спину. Хороший портрет, отец совсем как живой. В чем-то Арлетта права: эти художники — странный народ. Кажется, что в них от рождения заложен инстинкт саморазрушения. Взять, к примеру, Франса Хальса, старого друга его отца. Сколько денег он выбросил на ветер, прежде чем собрался с духом и попросил о помощи! Двести гульденов в год платил магистрат художнику, который за один портрет получал в десять раз больше. Правда, даже нищий Франс Хальс остался верен себе, передал пенсию жене и ушел в богадельню. Хороши его взрослые детишки, ни один не помог отцу. Муж старшей дочери и вовсе вовлек неимущего старика в одну из своих торговых авантюр и оставил его без годового содержания. Негодяй, мерзавец! Питер запыхтел от негодования. Сколько трудов он потратил, чтобы вернуть гордому старику потерянные двести гульденов! Арлетта права, он сотни раз посылал Франсу Хальсу деньги и столько же раз получал их обратно. Это уже не гордость, а какая-то непомерная гордыня!

Питер сел в кресло и задумался.

Похоже, что над художниками и вправду тяготеет злой рок. Питер ван Лар покончил жизнь самоубийством, а ведь какой талантливый был человек! Эркюль Сегхерст спился и умер под забором в буквальном смысле слова. Говорят, что в последнее время дела Рембрандта тоже идут далеко не блестяще. Давно умерла прелестная рыжеволосая Саския, утекло между пальцами богатое приданое, которое она принесла с собой. А шестью годами раньше умер разорившийся художник и кабатчик Ян Стен. Кто же так ведет дела, уважаемый господин Стен? Разве можно открывать широкий кредит каждому заезжему гуляке, уверяющему, что он художник? Кто научил вас такой странной арифметике — отнимать свое и прибавлять чужое?

Питер ван дер Мер просидел в мягком удобном кресле очень долго. Думал, вздыхал, сокрушенно качал красивой седеющей головой. Наконец в дверь постучали, и служанка доложила:

— К вам пришли члены совета, господин бургомистр.

Питер отогнал невеселые мысли. Прошлого не вернешь. Все, что можно сейчас сделать для умершего Франса Хальса, — достойно его похоронить. И Питер ван дер Мер решил любой ценой добиться от попечителей нужного разрешения, хотя прекрасно понимал: это будет тяжелый бой.

Он поднялся навстречу входящим людям в черных костюмах и сказал:

— Присаживайтесь, господа. Разговор будет долгий.

Разговор и вправду затянулся до глубокого вечера. На исходе четвертого часа Арлетта не выдержала неизвестности и подослала служанку к двери, послушать, о чем говорят. Служанка возвратилась перепуганная.

— Ругаются, — сообщила она громким шепотом. — Господин бургомистр говорит, что никого не выпустит, пока не подпишут какое-то разрешение, а господа кричат, что поселятся в его доме навечно!

Арлетта с досадой поджала губы. Так она и знала! Питер портит отношения с богатыми влиятельными людьми и ради кого? Смешно сказать, ради обнищавшего, почти забытого художника. К тому же еще и мертвого!

— Госпожа, мне готовить гостевые комнаты? — робко спросила служанка.

Арлетта посмотрела на нее непонимающим взглядом, а потом зажмурилась и быстро пробормотала коротенькую молитву.

— Надеюсь, все обойдется, — сказала она. И добавила: — Помоги нам, Боже!

Бог помог. Глубокой ночью ворчавшие попечители наконец разошлись по домам, а Питер ван дер Мер с удовлетворением разгладил изрядно помятую бумагу. Бой выигран.

Франс Хальс был похоронен со всеми почестями в соборе Святого Бавона на центральной площади Харлема. Такой чести удостаивались только самые выдающиеся горожане. На площади немедленно собралась толпа, привлеченная пышным зрелищем, и один зевака спросил у другого:

— Кого хоронят?

— Какого-то Хальса, — ответил его сосед.

— Это кто ж такой? — удивился зевака.

Сосед поскреб затылок, и кто-то в толпе неуверенно ответил:

— Кажись, бывший художник.

Ударил колокол, и гроб, покрытый флагом с городским гербом, медленно внесли в распахнутые двери собора. Круг земной жизни Франса Хальса замкнулся.

Глава 29

Москва, конец декабря 2007 года

Антон возвращался домой. Город был разукрашен праздничными елочными гирляндами и цветными фонариками, а морозный воздух вкусно пах апельсинами. Он вошел в кабинку лифта, немного поколебался и нажал на кнопку пятого этажа. Хватит терять время даром, его осталось не так уж много. Каких-нибудь десять лет. Не раздумывая, он нажал кнопку звонка знакомой двери. В коридоре послышался звук шагов.

— Вы к кому? — спросила немолодая ухоженная дама в строгом костюме и мягких домашних тапочках.

Из глубины коридора выглядывал крупный полный мужчина, видимо, муж.

— Я бы хотел увидеть Лену, — сказал Антон.

Лицо женщины окаменело.

— Она здесь больше не живет.

Женщина попыталась захлопнуть дверь, но Антон удержал ее.

— Наверное, вы тетя Лены, да?

— И что? — настороженно спросила женщина.

Мужчина подошел и остановился рядом с женой, не сводя с Антона пристального взгляда.

— Ничего, — ответил Антон спокойно. — Лена мне рассказывала о вас.

— Большая честь!

Антон ничего не понял. Что произошло?

— Вы не подскажете, где мне ее найти? — спросил он.

— Не подскажу! — отрезала женщина. — Я вам не справочное бюро!

Она снова попыталась захлопнуть дверь, но Антон разозлился и подставил ногу. Женщина вспыхнула:

— Прекратите хулиганить, нам тут уголовники не нужны! Убирайтесь, или я вызову охрану!

— Зачем? — удивился Антон. Он не понял, при чем тут уголовники. — Разве я вам угрожаю? Скажите, где найти Лену, и я сейчас же уйду…

Тут мужчина, до сих пор державшийся за спиной жены, неожиданно шагнул вперед и толкнул в грудь незваного гостя. Антон отшатнулся, и дверь немедленно захлопнулась. Он снова нажал на звонок, но хозяева успели отключить звук. Антон еще немного постоял перед дверью, приклеившись пальцем к умершей кнопке, а потом спустился на первый этаж и расспросил консьержа.

Лену выставили примерно две недели назад. Тетка спустила с лестницы чемоданы племянницы и запретила ей появляться в доме. Консьерж вызвал такси, только куда она направилась, сказать не мог.

Антон вернулся в свою квартиру. Жгучая тревога и недоумение рвали его на части. Что произошло за время его отсутствия? Почему Лену выгнали из квартиры? И самое главное, где она сейчас? Как ее найти? Антон разложил по полочкам все, что знал о Ленке. Имя, отчество, фамилия. Что еще? Она учится в какой-то финансовой академии на третьем курсе. Полное название института ему неизвестно, адрес тоже. Даже станцию метро и то не знает. Блеск. Что делать, что делать? Он заставил себя успокоиться, сосредоточился и обдумал проблему.

Нужно нанять частного детектива и зарядить его на поиск нужной студентки. Нет, нужно нанять не одного, а десять детективов, чтобы найти Ленку как можно скорее. И пообещать нашедшему хороший бонус.

Так Антон и поступил. Детективы приступили к работе, воодушевленные призовым фондом в три тысячи долларов, а Антон вернулся домой и сел за компьютер. Теперь он точно знал свой срок и дорожил каждой отпущенной минутой.

Шли дни. Днем Антона высасывала работа, ночью он долго лежал без сна и смотрел в темный потолок. Тикали часы, напоминая об уходящей жизни, минуты складывались в часы, а часы — в сутки, которые приходилось отнимать от десяти лет. Через день еще одни. Потом еще одни. Результат получался печальным.

Утром тридцать первого декабря позвонил один из сыщиков и попросил Антона приехать. Антон торопливо оделся, сунул в карман конверт с призовым фондом и помчался на встречу.

Сыщик ждал его у ворот известного московского института. Антон припарковал машину на свободном пятачке и бросился к нему.

— Кажется, она, — сказал детектив. — Занятия закончатся через пятнадцать минут, я хотел, чтобы вы сами убедились.

Антон достал из кармана конверт с деньгами и протянул детективу. Тот посмотрел на клиента с недоумением:

— А вдруг не она?

— Она, она! — уверенно ответил Антон. Он захватил деньги потому, что это давало лишний шанс на удачу. Какие могут быть совпадения, если человек готов расплатиться? Сыщик нерешительно смотрел на конверт, и Антон сердито сунул конверт ему в руки: — Берите, а то передумаю!

Сыщик спрятал деньги в карман.

— Я пока не стану их тратить. Если произошла ошибка, позвоните мне…

— Слушайте, шли бы вы отсюда, — перебил Антон. Любые намеки на возможную ошибку действовали на него как красная тряпка на быка.

Сыщик пожал плечами, бросил на клиента снисходительный взгляд, поздравил с наступающим праздником и удалился. Антон взглянул на часы. До конца занятий оставалось десять минут.

Тут он сообразил, что явился на встречу с пустыми руками, и заметался по окрестностям в поисках цветочного ларька. Ему хотелось купить Ленке что-нибудь дико экстравагантное, например, живую орхидею. Мечты разбились о грубую реальность: ничего дико толстого ближайший цветочный ларек предложить не мог. Антон купил букет желтых хризантем с тревожным острым запахом, вернулся на прежнюю позицию и стал ждать.

Сердце гулко отстукивало секунды, время тянулось невыносимо. Наконец из ворот академии показались какие-то молодые люди. Студенты шли группами, дурачились, прятались друг за друга, швырялись снежками… Антон быстро пробегал глазами по смеющимся лицам и вновь тревожно вглядывался в ворота, боясь пропустить знакомую фигурку в коротенькой курточке с пышным лисьим воротником.

Ленку он увидел сразу. Антон стоял на том же месте, отбрасывал ту же тень, но что-то изменилось. Плоский черно-белый мир, который окружал его до сегодняшнего дня, внезапно обрел объем, глубину, краски и стал… настоящим. Морозный воздух пах апельсинами, тени ложились на снег расползающимися серыми пятнами, снежинки падали на ресницы, таяли и стекали по лицу, как дождевые капли. Все это существовало на самом деле, все это можно было увидеть, пощупать, обонять… Сколько сил потрачено на погоню за миражом, сколько сказано ненужных слов, сколько совершено глупых поступков! А истина, оказывается, все время была внутри, и заключалась она в чувствах, а вовсе не в словах! Неужели это такая уж сложная и парадоксальная мысль, учитывая, как коротка наша жизнь в мире, где мамонтово дерево живет две тысячи лет, а галапагосская черепаха может протянуть тысячу?

— Лена!

Лена вздрогнула и остановилась. Человек с большим букетом желтых хризантем выглядел тенью бывшего писателя Азарова. Антон сильно похудел и немного постарел, но все равно сердце Лены в груди ударило гулким молотом.

Антон шагнул вперед. Молодой человек, шедший рядом с Леной, остановился, не сводя с незнакомца пристального взгляда.

«Лена не одна. Что это значит? Неужели я опоздал? Тогда зачем она приходила в больницу? — забились тревожные мысли. — Глупый вопрос. Хотела убедиться, что все в порядке, только и всего. Поэтому она приходила каждый день?» — не сдавался внутренний голос.

Антон немного приободрился. Молодой человек, вполголоса посовещавшись с Леной, медленно побрел прочь. Антон подошел к Лене и протянул букет, не отрывая взгляд от родного лица. Она почти не изменилась, только глаза стали другими. Теперь это были спокойные, немного печальные глаза взрослого человека.

— Привет, — сказал Антон.

— Привет, — отозвалась Лена и улыбнулась тепло и открыто. — Тебя уже выписали? Здорово.

— Да. — Антон круто оглянулся на молодого человека. — Кто это был?

— Это мой друг Валера Рудин. Помнишь, я тебе о нем говорила?

Антон неуверенно кивнул. Как понимать слово «друг»? Нынешняя молодежь обозначает им самый широкий диапазон отношений!

— Может, я не вовремя? — пробормотал он.

Глаза Лены слегка помрачнели, но тон остался по-прежнему ровным и приветливым:

— Почему не вовремя? Вовремя. Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — ответил Антон. Разговор заходил в тупик, и он отчаянно искал выход. — А как твои дела?

— Нормально.

Они замолчали. Студентки, проходившие мимо, с любопытством поглядывали на них. Одна девушка тронула Лену за рукав и спросила:

— Не хочешь сходить в «Макдоналдс»?

— Идите, я догоню, — отозвалась Лена.

Антон подавил тяжелый вздох. Все складывалось совсем не так, как он представлял. Может, он и вправду опоздал?

— Почему тебя выгнали из квартиры? Что случилось? — спросил он угрюмо.

— Потому что я попала в историю, — отозвалась Лена. — Так моя тетушка обозначает роль свидетеля в уголовном деле. Когда она давала мне ключи, то предупредила — никаких историй. А я не оправдала. — Лена засмеялась. — Племянница Цезаря должна быть выше криминальных разборок. Что поделаешь?

— Где ты живешь? — спросил Антон. Почему-то он боялся задавать этот вопрос. Вдруг сейчас выяснится нечто такое, что отравит наступающий праздник на десять лет вперед?

— Валера помог мне снять квартиру, — просто ответила Лена. — А после Нового года я перееду в общежитие.

— Понятно. — Антон искал нужные слова и боялся, что Лена уйдет раньше, чем он сообразит, о чем говорить дальше. — Хорошо, что я тебя нашел. Представляешь, какой идиот, не удосужился узнать даже название твоего института!

— Ты меня искал? — удивилась Лена. — Я думала, что ты взял мои координаты у следователя!

Антон стукнул себя по голове. Кретин! Почему он не сообразил об этом раньше? Лена рассмеялась.

— Знаешь, я не жалею, — вдруг сказал Антон. — За эти пять дней я понял одну важную вещь. Если я тебя не найду, то и жить не стоит.

Лена быстро взглянула на него и тут же снова опустила глаза.

— Ответь что-нибудь, — попросил Антон. — Ну хоть к черту меня пошли… — Он взял в ладони ее щеки. — Ты что, плачешь? Прекрати немедленно, а то я тоже разревусь. Представляешь картинку?

Лена всхлипнула, обхватила Антона руками и уткнулась лицом в его плечо. Антон незаметно коснулся губами ее душистых волос.

— Я думала, что мы больше не увидимся, — глухо проговорила Лена.

— Ну конечно! — откликнулся Антон. — Я тебе еще надоем за десять лет!

Лена испуганно подняла на него влажный взгляд.

— Может, я хочу, чтобы ты надоедал мне гораздо дольше! Антон, ты от меня что-то скрываешь? Почему за десять лет? Возникли какие-то осложения, да?

— Я сказал «десять лет»? — удивился Антон, вытирая ее мокрые щеки. — Просто оговорился, и все. Врачи говорят, что я теперь как новенький.

— Правда?

— Сама спросишь, — пообещал Антон. — Давай-ка быстренько заберем твои вещи и поедем по магазинам. Дома пустой холодильник, а сегодня, между прочим, Новый год.

Лена не отрываясь смотрела на него.

— Ты правда этого хочешь? — прошептала она.

Антон посмотрел в ее глаза и нашел там именно то, что искал. Это нельзя было объяснить словами. Это можно было только почувствовать, а значит, это была истина. Он заглянул в свое сердце и ощутил, что оно полно теплой тяжестью, как яблоневый прутик из далекого детства. Прут отклонился и указал, где скрыта живая вода. Круг замкнулся.

— Я очень этого хочу, — ответил Антон.

Они обнялись и пошли к машине.

1

Аллегро — в переводе с итальянского означает «скоро, стремительно». (Примеч. авт.)

2

Подлинный случай, описанный в дневнике английского путешественника. (Примеч. авт.)

Content

Карина Тихонова
Прогулки с Хальсом

Пролог

Глава 1

Харлем, август 1610 года Суд над ведьмой

Глава 2

Глава 3

Харлем, сентябрь 1611 года Воскресная проповедь

Глава 4

Глава 5

Харлем, сентябрь 1611 года Ночной дозор

Глава 6

Глава 7

Харлем, сентябрь 1611 года Веселое общество

Глава 8

Глава 9

Харлем, октябрь 1615 года Проклятие Хальса

Глава 10

Глава 11

Харлем, сентябрь 1617 года Испанский художник

Глава 12

Глава 13

Харлем, апрель 1617 года Работа над ошибками

Глава 14

Глава 15

Харлем, апрель — май 1617 года Предложение

Глава 16

Глава 17

Харлем, октябрь 1620 года Новая хозяйка нового дома

Глава 18

Глава 19

Харлем, май 1626 года Цыганка и шут

Глава 20

Глава 21

Харлем, ноябрь 1633 года Новые заказы, новые проблемы

Глава 22

Глава 23

Харлем, апрель 1636 года Новые голландцы

Глава 24

Глава 25

Харлем, сентябрь 1647 года Великий философ

Глава 26

Глава 27

Харлем, июль 1660 года Забвение

Глава 28

Харлем, 26 августа 1666 года Погребение

Глава 29

1