Корри Джейн

Кровные сестры

Моему доброму и остроумному мужу (с тобой ни один день не похож на другой), моим замечательным детям – и Милли, изменившей нашу жизнь.

Начищенные до блеска школьные туфли.

Подпрыгивают школьные сумки.

Подлетают светлые косички.

Две пары ног, одни немного больше.

– Поторопись, мы опаздываем!

Почти дошли. Почти в безопасности.

Край тротуара.

Еще одна пара ног.

Нет!

Вопль.

Тишина.

Кровь, медленно стекающая на асфальт.

Лужа все шире и шире…

Часть первая

Из последних новостей: в пригороде Лондона в тюрьме открытого типа произошло убийство. Подробностей нет, но мы будем держать вас в курсе событий. А пока на «Радио-2» новая песня группы Great Cynics…

Глава 1

Элисон

Сентябрь 2016 г.

Осторожно. Дело не в размере, а в остроте и угле заточки. Лезвие должно петь, а не скрежетать.

Подношу осколок синего стекла к окну. Такого цвета бывают склянки и пузырьки на полках старинных аптек. Отличный чистый срез – никаких коварных осколков, которые придется вытаскивать, а это всегда хлопотно. Ничего не стоит получить стеклянные занозы в кожу или рукав.

Или в мысли.

Теперь последнее, решающее испытание: встанет ли стеклышко в свинцовый контур? Сердце в этот момент всегда учащенно бьется, будто на кону вопрос жизни и смерти. Глупость, конечно, но так уж я устроена. Сейчас, почти у цели, не захочешь что-то испортить, впустую потратив не только цветное стекло, но и время.

Каждая секунда жизни драгоценна. Я знаю это слишком хорошо.

– Не поможете, миссис Бейкер?

– Вообще-то мисс, – поправила я, отрываясь от созерцания образца. – Зовите меня Элисон, как все.

Большинство моих учеников старше этого новичка и ниже ростом. Плотный, но не пухлый. Ростом, пожалуй, около ста девяноста сантиметров – почти на восемь выше меня[1].

В детстве меня нещадно дразнили за то, что я самая высокая в классе. Я изо всех сил старалась съежиться, но это не спасало положения. «Стой прямо», – умоляла мать. Она хотела как лучше, а я мечтала смешаться с толпой и не выделяться ни слегка великоватым носом («классическим», как деликатно называла его мама), ни очками с толстой оправой грязного цвета, ни скобками на зубах. Зато моя идеально гармоничная сестра обладала врожденной уверенностью в себе и всегда держалась с достоинством.

Сейчас я уже знаю, что в высоком росте немало преимуществ: можно носить одежду, на которую не решатся другие, или набрать пару килограммов, и никто не заметит. Однако всякий раз, проходя мимо зеркала, я расправляю свои проблемные плечи, «крылья понурого ангела», по выражению моей сестрицы.

Сколько иронии…

Ученик, попросивший помочь, не молод и не стар – в этом мы тоже похожи. Чем дальше, тем меньше мне хочется вписывать в бумаги свой возраст – от этого во мне растет страх. Я рассчитывала, что к этим летам у меня в активе уже будет много всего, однако этого отчего-то не случилось.

Возраст не важен только здесь; куда существеннее, чтобы рука не дрогнула. Изготовление витражей – занятие в общем-то безвредное, но всякое бывает.

Как это верно…

– Элисон, я плохо запомнил, что вы говорили о свинцовой протяжке.

Голос новичка, глубокий и звучный, вывел меня из задумчивости. Культурная речь, свидетельствующая о хорошем образовании. Пытливый ум – немногие мужчины записываются на еженедельные занятия, которые я веду в местном колледже. Когда на прошлой неделе он впервые пришел на занятие, я немедленно ощутила неловкость, которая не прошла до сих пор.

Не только из-за его пристального взгляда и умных вопросов. И не из-за уверенности, с которой он режет свое стекло, хотя я веду курс для новичков. И не из-за его имени – Клайв Блэк, солидность и симметрия которого указывает на продуманный выбор его родителей. Даже не из-за того, как он произносит «Элисон», будто он считает это имя не заурядным, а интригующим. А из-за всего вкупе плюс кое-что еще, чего я еще не уяснила сама. Жизнь научила меня доверять интуиции, и сейчас инстинкт подсказывает быть начеку.

В защитных перчатках (обязательных к ношению вместе с фартуком для всех студентов) я беру тонкий, слегка изогнутый кусочек свинца длиной около тридцати сантиметров. Он всякий раз напоминает мне серебристую лакрицу, которую мы с сестрой покупали в кофейне на углу по дороге из школы.

Прогони эти мысли. Переключись.

Быстро подаю Клайву щипцы.

– Возьмитесь с одной стороны – плоскогубцы держите плоской стороной вверх – и тяните. А я потяну с другой. Сильнее подавайтесь вперед… Правильно.

– Поразительно, как тянется свинец! – восхитился Клайв. Такие восторженные нотки я иногда слышу от детей.

– Не правда ли? – выдохнул кто-то еще, и все остальные ученики собрались вокруг. Очень люблю этот момент – интерес заразителен.

Беру заостренный нож. Забавно – я с детства неуклюжая, однако вот единственное занятие, в котором рука у меня верна.

– Покачайте лезвием из стороны в сторону и нажмите, – сказала я. – Кто хочет попробовать?

Я нарочно обратилась к даме с лошадиным лицом, которая посетила уже несколько уроков. Однажды она даже предложила оставить положительный отзыв на моей странице на «Фейсбуке» и осталась до крайности разочарована, когда я призналась, что меня на «Фейсбуке» нет.

– Разве вы не рекламируете свои работы? – недоверчиво спросила она.

Я небрежно пожала плечами, скрывая настоящую причину:

– Я обхожусь без этого.

Урок заканчивается («Пока!» – машет Берил, которая «обожает сюда ходить»), однако новичок с культурной речью будто караулит, когда все разойдутся. Про себя я называю его Свинцовым Человеком, подавляя улыбку, потому что прозвище получилось метким по двум причинам. Высокий, худой, чисто выбритый. Мужественный подбородок. Гибок и непредсказуем – совсем как материал, с которым мы работаем.

По моему опыту, всегда бывает «А можно еще последний вопрос?» от ученика, которому не хочется уходить. Но новичок меня нервирует.

– Я тут думал… – начинает он и ненадолго замолкает, взглянув на мой оголенный безымянный палец (я заметила, что у него тоже нет кольца). – Может, вы проголодались?

Он непринужденно засмеялся, будто сознавая, что слишком торопит события – у нас всего-то непродолжительное знакомство учителя с учеником.

– Я о вас ничего не знаю, – добавил он, – просто я не успеваю перекусить после работы и сразу иду сюда.

Его рука нырнула в карман – у меня на шее выступил пот, и я сразу поглядела на дверь, но собеседник вынул часы. Мне показалось, на циферблате диснеевский мультяшный персонаж, отчего я испытала облегчение, смешанное с любопытством, но недостаточное, чтобы принять приглашение.

– Спасибо, – легким тоном ответила я. – Но меня ждут дома.

Его будто одернули:

– О’кей, понял.

Интересно. Вообще-то я и сама себя не понимаю. Отвернувшись, я принялась прибирать лишние обрезки стекла.

Теоретически моя мать одобрила бы этого новичка: приятные манеры, и возраст подходящий, и человек со средствами, судя по хорошо сидящему пиджаку. Густые каштановые волосы зачесаны назад и открывают широкий лоб.

– Может, ты слишком разборчива, – твердит она (мама хочет как лучше). – Иногда, дорогая, не грех и рискнуть. Мистер Тот Самый с виду бывает самым разным.

Это она с такими чувствами выходила замуж за папу? Меня кольнула ставшая уже привычной боль утраты. Если бы отец был жив…

Свинцовый Человек ушел. Я тороплюсь вернуться в мою квартирку в «Слоне и за́мке»[2], поставить Эллу Фицджеральд, вытряхнуть из банки на тарелку консервированный салат с тунцом (моя сестра терпеть не могла рыбу), постоять под горячим душем, чтобы смыть с себя прошедший день, и улечься на диван с хорошей книгой, прогнав мысль о том, что за квартиру нужно платить на следующей неделе, да и другие счета ждать не будут.

Стянув резиновые перчатки, тщательно мою руки над маленькой угловой раковиной. Натянув пушистый синий мохеровый кардиган из секонд-хенда, спускаюсь и останавливаюсь у приемной стойки с ключом от класса в руке.

– Как дела? – спрашивает женщина за стойкой.

Делаю веселую мину:

– Отлично, спасибо, а у вас?

Она пожимает плечами.

– Опять переделывать доску объявлений – вон, кто-то новое принес. И кто только заинтересуется… Вот вы как считаете?

На распечатанном на листке А4 объявлении изображение палитры соседствовало с камерой с зарешеченным окошком, а ниже шел текст:

Разыскивается

преподаватель рисования для Арчвильской мужской тюрьмы открытого типа.

В часе езды от Лондона.

Три дня в неделю.

Дорожные расходы компенсируем.

Оплата по общим расценкам.

Заявления присылайте на archville@hmps.gsi.gov.uk

Я почувствовала, что покрываюсь гусиной кожей.

Вопль. Тишина. Кровь.

– Меня туда и золотом не заманишь, – фыркнула секретарша. Ее слова привели меня в чувство, и я нашарила ручку.

– Элисон, да вы шутите!

Я старательно записывала электронный адрес.

– Пока не знаю.

– Вот тебе и на!

Разрываемая противоречивыми чувствами, я вышла на улицу. Стабильный доход, оплаченный проезд, можно не волноваться о месячном балансе банковского счета! С другой стороны, я никогда еще не бывала в тюрьмах, и одна мысль о них повергает меня в ужас. Во рту враз пересохло, и сердце заколотилось… Проклятое объявление, и зачем оно мне попалось? Будто сама судьба что-то мне подсказывает, но хочу ли я прислушиваться?

Я прошла мимо парка, где подростки курили на качелях. Одна девочка смеялась, закинув голову. Счастливый, беззаботный смех – совсем как у моей сестры. Для нее жизнь была праздником, а для меня… Я росла серьезной, старательной. Даже до несчастного случая, помню, я всегда ощущала тяжесть в груди. Я стремилась, чтобы все было правильно, хотела многого добиться в жизни. Слово «добросовестная» фигурировало во всех моих школьных характеристиках.

Однако некоторые события остаются вне нашего контроля…

– Это не твоя вина, – до сих пор повторяет мать, однако, прокручивая случившееся в голове, я не могу не думать о том, что́ могла бы изменить. Но теперь слишком поздно.

Быстро прохожу через вечерний рынок. На ветру трепещут шелковые шарфы – бирюзовые, розовые, бледно-желтые. Рядом на прилавке – переспелые помидоры по 50 пенсов за пакет.

– Дешевле не найдешь, красотка, – уверяет продавец в черных перчатках без пальцев. Не отвечая, сворачиваю налево, затем направо. Ускоряю шаг. Мне нужно домой как можно быстрее. Улица одинаковых викторианских домиков, переполненных мусорных баков и валяющихся на тротуаре пивных бутылок. Кое-где висят занавески, в других домах окна заколочены. У меня жалюзи – легко закрывать. В числе прочего этим-то дом меня и привлек.

У трех звонков три таблички: хозяина, второй квартирантки – и пустая. Моя. Ищу свой ключ. Прохожу в холл, где слева почтовые ящики. Для меня ничего. Вторым ключом открываю свою однушку на первом этаже. Я хотела на втором (так мне кажется безопаснее), но ничего не подвернулось, когда я отчаянно искала варианты. А теперь я привыкла, правда, перед уходом всегда проверяю, закрыты ли окна.

Захлопнув дверь, сбрасываю туфли и кидаю сумку на бежевый диван из «Икеа», купленный в секонд-хенде.

Томление стало почти нестерпимым – оно росло во мне весь день и дошло до предела. Скорее, скорее! Пальцы ищут маленький синий осколок в кармане кофты, как алкоголик бутылку. Подумать только, такая мелочь – и способна наносить настоящие раны!

Сегодня очередь правого запястья. На безопасном расстоянии от артерии и глубже, чем вчера. Ахаю, когда под зазубренным краем расходится кожа, и ощущаю дрожь восторга. За ним приходит боль. Мне нужно и то и другое.

Но это не помогает. Боли, как всегда, недостаточно.

Потому что настоящие, незаживающие раны у нас внутри. Растравляемые, они не дают нам покоя, ноют и кровоточат. Когда боль и тревога нарастают, внутренние раны становятся куда опаснее, чем видимые, и в конце концов с ними необходимо что-то делать.

И вот время пришло.

Глава 2

Китти

Сентябрь 2016 г.

– Лицевая, изнаночная, – нараспев приговаривала Ти-Ти. – Лицевая, изнаночная!

Китти хотелось ее придушить. Лицевая? Изнаночная? Кого она обманывает? Петли, в том числе вывязанные самой Ти-Ти, спускаются по всей вязке. Нитки путаются в шерстяные узелки, ряды соскальзывают со спиц, а готовые образцы и вовсе лежат в лужах мочи стараниями Доны-из-соседней-комнаты, которая страдает недержанием и «так и не вернула разум» после того, как ее коляску тридцать лет назад сбил грузовик. По иронии судьбы, мамаша Доны тогда только-только успела приучить дочку к горшку.

Китти все это знала, потому что мамаша Доны охотно делилась своей историей с персоналом, каждый визит – раз в год, в два часа пополудни в Сочельник. Минута в минуту. Никто не знал, чем она занимается весь оставшийся год, но уж точно не заботой о дочери.

– Лицевая! Изнаночная!

Распевы Ти-Ти становились громче, словно сила голоса могла компенсировать мокрые от мочи пропущенные петли и откровенно никудышное качество.

«Ты слишком спешишь! – готова была закричать Китти. – Моя здоровая рука не успевает!»

Иногда другой руке казалось, что она тоже что-то может, но у нее ничего не получалось. Это было бы обидно, если бы Китти хотела что-то делать. Но она не хотела. Вот как сейчас. Трудовая терапия – или Ти-Ти, как весело звала ее преподавательница, – оказалась невероятно скучной. И не только вязание, но и завязывание шнурков. Левый поверх правого, а потом правый поверх левого. Или наоборот? Черт, как трудно запомнить!

Китти не сомневалась, что раньше умела завязывать шнурки сама. Но стоило ей напрячь память, как та разлеталась на тысячи осколков, будто цветные пылинки в солнечном луче.

– При таких травмах память серьезно страдает, – говорил врач Пятничной Мамаше. – Возможно, у нее вовсе не осталось давних воспоминаний.

Пятничная Мамаша выглядела печальнее, чем мать на деревянной доске с картинками, которую Китти здесь выдали, чтобы видеть, на что она указывает здоровой рукой, и таким образом с ней общаться. (Ха! Скорее угадывать, что она пытается сказать, причем все время ошибаться!)

Развивающие занятия призваны помогать: Китти притворялась, что заново учит алфавит, хотя прекрасно его знала. Но было даже весело наделять буквы новым смыслом: «П» – память, которую она «потеряла», не иначе, в пьяном угаре.

– Поглядите в гардеробе, – иногда шутила Китти. – Может, память там?

Но никто не смеялся, потому что ее не понимали.

«Н» – несчастный случай, который с ней произошел.

– Какой конкретно несчастный случай? – допытывалась она у персонала.

Но никто ей не отвечал.

– Бедняжка Китти, – говорили все, – она может только лепетать!

Знали бы они, что творится у нее в голове!

«Д» – Джеймс, ее фамилия. По крайней мере, такая табличка висит на двери ее палаты рядом со списком таблеток, которые Китти необходимо давать каждый день. «Л» – лобные доли, о которых Китти узнала из беседы Пятничной Мамаши с врачом. Это отделы мозга, отвечающие за координацию, перепады настроения и много за что еще.

Наверное, к этому «многому» относится и невозможность вытолкнуть слова изо рта. У нее нет дефектов речи, объяснял врач Пятничной Мамаше, будто Китти не было рядом; ее мозг просто не желает транслировать мысли в слова.

– После некоторых травм мозга пациенты начинают ругаться, даже если раньше не позволяли себе непристойностей. Так как Китти молчит, нам сложно понять, что происходит у нее в голове.

– Уберите от меня свои иглы!

Медсестры начали поправлять одеяла в инвалидном кресле, клохтая, как целая стая наседок.

– Некоторые из нас, – хотела закричать Китти, – раньше были ничем не хуже вас!

Не все, конечно. Дункан в круглых очках таким родился – родовая гипоксия. С грехом пополам он выучился говорить, но на всю жизнь остался «психически нестабильным». Больничные записи «пропали». Обычная история, каких много. А вот с ней, Китти, случилось действительно нечто важное.

– Готова к ланчу, Китти? – спросила, наклонившись к ней, девица. У нее была прямая светлая челка, которая покачивалась в такт словам.

– Конечно, готова, корова безмозглая!

– Готова держать пари, что да!

Ха! Понимай эта девица ее речь, не радовалась бы с таким показным энтузиазмом и не хлопала бы в ладоши, будто Китти выдала что-то умное.

– Куда ты указываешь на своей доске с картинками? На корову? Мило. Одно из твоих любимых животных?

– У нее особая привязанность к коровам, – прочирикала одна из медсестер. – Иногда мне кажется, что она пытается нам что-то сказать, но все ограничивается детским лепетом.

Побывали бы вы на ее месте! Тогда бы поняли! Ох, им бы не понравились безобразные высокие ботинки на шнуровке, которые ей надевают! Где-то в глубине памяти застряло воспоминание о красных туфельках на высоких каблуках – таких высоких, что она не удержалась на них и упала…

– Что еще тебе нравится на доске, Китти?

Волосы! Вот что ей понравилось бы. Светлые волосы, а не ее темные кудряшки.

– Ай! Китти, ты делаешь мне больно!

– Дай помогу. У нее сильная хватка… Отпусти челку бедняжки Барбары!

Китти чувствовала, как пальцы ее здоровой руки разгибают один за другим. Такова особенность ее многострадального мозга: то он счастлив, а через минуту печален, то ему плохо, то хорошо. Может, и не надо было хватать медсестру за челку. Она же молоденькая, из приготовительного колледжа. Хочет стать социальным работником, поэтому «волонтерит здесь раз в неделю» – вроде бы Китти слышала такой разговор между ней и Очень Тощей Медсестрой.

Волонтерство, подумать только! Она бы не возражала заниматься чем-то подобным, если когда-нибудь поправится… «Ага, мечтай, – сердито подумала Китти, – смотри сзади не поправься!

Как она любила свои сны! Во сне она могла бегать, кататься на велосипеде, завязывать эти чертовы шнурки, гонять чаек, которые вечно обгаживают здешние окна («На счастье!» – всякий раз заявляла одна из самых несносных медсестер). Иногда во снах Китти даже пела – правда, таких снов ей не снилось уже довольно давно.

– Ты не корова, – залепетала Китти, указывая на картинку и качая головой. Только вот голова ходила вверх-вниз вместо того, чтобы мотаться из стороны в сторону. В попытке извиниться она улыбнулась девице с челкой своей лучшей, широченной сентиментальной улыбкой. Этому она научилась у Доны (лучше улыбок Дона разве что мочилась где попало). Как бы Дона ни косячила – а Бог свидетель, это случалось постоянно, – на ее лице всегда цвела глупая улыбка.

– Я просто уверена, она пытается мне что-то сказать!

– Я тоже так думала, когда начинала работать, – вздохнула другая медсестра. – Это естественно. Но всех вылечить невозможно, особенно здешних обитателей. Жаль, конечно, но так уж жизнь устроена. Поехали, что ли? Сегодня рыбные котлеты!

Ура! Снова кушать! Как говорит ее соседка по палате Маргарет, не многие удовольствия в жизни случаются три раза в день.

– Тогда поспешим, – и Прямая Челка торопливо повезла инвалидное кресло в сторону столовой.

– Осторожнее, – сказала ей Китти, – и поднажми, иначе нам достанутся маленькие куски. Опоздавшим всегда урезают порции.

– Я не понимаю, что ты пытаешься сказать, но, по-моему, ты знаешь, о чем говоришь, Китти. И это нечто интересное, я права?

– Мы почти в столовой, несмотря на неуклюжесть Прямой Челки, едва не столкнувшейся с Доной!

– Доброе утро, Китти!

Это еще что? Заведующая в дверях? Китти про себя называла ее Помыкашкой – сделай то, сделай это.

– Отвали!

Есть что-то смешное в том, чтобы говорить то, чего никто не понимает.

– Ты сегодня прекрасно выглядишь.

В этом-то старье? Китти поглядела на свои синие джинсы с эластичным поясом и мешковатую красную фуфайку, в которые ее облачила медсестра. Приходится делить гардероб с Доной, которая тоже носила восемнадцатый размер[3]. И здесь экономят! Как она ненавидит вещи Доны – от них всегда пахнет мочой, сколько ни стирай…

– Знаешь, Китти, а ведь у меня для тебя сюрприз.

«Не хочу я дурацких сюрпризов, дайте мне мою рыбную котлетку!»

– К тебе гость.

Быть такого не может! Пятничная Мамаша приходит по пятницам, а сегодня вторник, на букву «в». Они играли в слова сегодня утром перед дурацким «лицевая-изнаночная».

– Разве тебе не хочется посмотреть кто! – Помыкашка не прибавила вопросительного знака к своему предложению. Это был приказ.

– А нельзя ли ей пообедать перед встречей с гостем? – вмешалась Прямая Челка. – Она кусает костяшки пальцев. По-моему, она голодна.

Китти готова была ее расцеловать.

– Спасибо, спасибо! Прости, что потянула тебя за волосы!

– Ничего, мы ей разогреем. Вези ее сюда. И не виляй креслом, будь добра!

Влево-вправо, влево-вправо, чертя зигзаги по истертым половицам, в кабинет Помыкашки с видом на лужайку, недоступную для колясочников (однажды Китти попыталась туда добраться – с помощью здоровой руки она могла передвигаться на инвалидном кресле, но колеса забуксовали в траве, и все над ней смеялись. От этого Китти чувствовала себя ужасно глупо).

Первым, что она увидела, были коричневые туфли с маленькими дырочками, составлявшими узор. Когда все время сидишь, первым делом замечаешь то, что внизу. Понемногу поднимая глаза, Китти рассмотрела серые брюки. Розовую с белым рубашку. Темно-синий пиджак с серебряными пуговицами. Круглое лицо, дряблая кожа. Растянутый в улыбке рот и глаза, которые не улыбались.

– Привет, Китти. Прости, что меня так долго не было. Ты же меня помнишь?

Здоровая рука Китти начала колотиться по креслу. Голова свесилась на грудь, гулко стукнувшись подбородком. Она ощутила пену на губах.

– Так, не плеваться здесь! – захлебнулась слюной Помыкашка.

«Увезите меня отсюда!!!»

Вдруг кресло резко развернулось, и они припустили из кабинета по коридору – Прямая Челка пришла ей на помощь!

В эти мгновения Китти бежала. Или ехала на велосипеде? Нет, скакала на лошади. Эти образы мелькнули в памяти один за другим, будто она примеряла их как одежду.

Но вскоре они остановились.

Глава 3

Элисон

Сентябрь 2016 г.

– Так почему же вам захотелось работать в тюрьме? – допытывался человек в металлических очках, напоминающий грызуна, со скептической миной и черными бровями, которые поднимались и опускались, пока он говорил. Для начальника тюрьмы он показался мне слишком субтильным, но, с другой стороны, я еще никогда не видела начальников тюрем.

Почему мне захотелось работать в тюрьме? Ответ прост: да мне пока не захотелось. От этих стен у меня мурашки по коже. Я еле подавляю страх с той минуты, как оставила машину у ворот и назвала свое имя и цель визита («Элисон Бейкер, на собеседование с начальником тюрьмы»).

Но, разумеется, я не могла так ответить.

– Мне кажется, я могу привнести что-то новое и полезное, – услышала я свой голос. По-моему, это прозвучало жалко и патетически.

Правая бровь начальника приподнялась. Это настолько отвлекло меня, что я едва не пропустила следующую реплику:

– Как и большинство художников. Но отчего, мисс Бейкер, нам следует предпочесть вас другим кандидатам?

В самом деле, отчего? Без рисования я быстро сыграла бы в ящик после несчастного случая. До того солнечного июльского утра я отличалась, по выражению моих педагогов, склонностью к наукам. Мне давалось все – и математика, и английский, хотя так бывает нечасто. Элисон, умная сестра. Тут вам и беглый французский, и явный талант к техническим дисциплинам.

Рисованием и прочим увлекалась моя сестра – это занятие для тех, кто «не проявляет особых способностей». Хорошие ученики вроде меня относились к рисованию как к пустой трате времени. По крайней мере, именно так в моей школе восприняли новость о том, что я поступила в художественную школу вместо университета.

Мне вспомнились первые недели после несчастного случая, когда мы с матерью разбирали вещи сестры. Повинуясь какому-то порыву, я открыла ее коробку с красками и достала тюбик «кобальта зеленого». Ее любимый бирюзовый оттенок. Моя рука сама взяла ее кисточку, которая запорхала по листу, точно ее направляла сестра.

– А я и не знала, что ты тоже рисуешь, – прошептала мама.

Я тоже не знала.

Но это было моим очень личным секретом, которым не делятся с едва знакомым человеком, тем более с начальником тюрьмы.

– У меня есть опыт работы с необычными художественными материалами, – нашлась я. – Например, с цветным стеклом.

– Мы избегаем опасных предметов, – сказал другой человек, присутствовавший в кабинете. Он представился тюремным психологом. Надеюсь, он не читает мои мысли. – Вынужден напомнить, что многие из наших заключенных имеют серьезные нарушения психики. Есть и откровенные психопаты, хотя мы контролируем их поведение с помощью лекарств. Никто из наших подопечных не считается опасным для общества, поэтому им разрешено пребывание в тюрьме открытого типа, но все равно нельзя забывать об осторожности. Занятия со стеклами исключаются.

– Еще я акварелист, – продолжала я. Ладони начали потеть. Стены угрожающе давили. Интересно, он тоже так себя ощущал, когда его посадили? Очень надеюсь.

– А портреты вы рисуете?

– Да, – ответила я, не прибавив, правда, что портретного жанра не жалую. Чтобы портрет получился, нужно заглянуть в чужую душу, а мне только этого не хватало.

– С терапевтической точки зрения портрет помогает человеку взглянуть на себя другими глазами, – уже мягче сказал психолог. – Это одна из причин, почему мы ищем преподавателя рисования.

А я-то гадала – зачем совершившим преступления людям рисование? Ведь отбывать наказание означает заниматься чем-то наиболее неприятным!

Должно быть, начальник тюрьмы угадал сомнение в моем лице.

– Обретение уверенности в себе снижает риск рецидива преступлений, – сказал он жестко и с вызовом, будто он отстаивал свою идею.

– Это я понимаю. – Голос не выдал, что я лгу. У меня было достаточно практики… В этот момент в окошко неожиданно ворвался солнечный луч, рассеявшись через стекло пыльной радугой. На несколько секунд я ослепла, но солнце тут же скрылось в облаках, и в комнате снова стало сумрачно.

– У вас есть вопросы, мисс Бейкер?

Я нервно кашлянула.

– Я буду проводить занятия на территории тюрьмы?

– В учебном корпусе. Остальные здания для администрации, а в некоторых живут заключенные.

– Но их же запирают?

– Только по ночам, – снова вмешался психолог. – Днем заключенные могут свободно перемещаться по территории. Вот для выхода за ворота им требуется разрешение… Как указано в объявлении, у нас здесь тюрьма открытого типа, их часто называют камерами без решеток. Многие заключенные выезжают утром на работу в нашем микроавтобусе и возвращаются к шести вечера. Это адаптирует их к жизни в реальном мире, куда они попадут после освобождения.

Мне это показалось безумием.

– И какую же работу они выполняют?

Начальник, видимо, давно привык к этому вопросу.

– А какую найдем. Как вы сами понимаете, не каждый хозяин согласится нанять человека, отбывающего срок. Благотворительные магазины проявляют гибкость, рестораны фастфуда тоже… Местные колледжи иногда принимают на учебу заключенных со свободным дневным передвижением при условии, что они соответствуют общепринятым требованиям…

– Но почему вы уверены, что они вернутся? Разве они не пытаются бежать?

– В этом-то и дело! Все основано на доверии. Если кто-то из заключенных попытается скрыться, после задержания его переведут в тюрьму с более строгим режимом.

Надо же, обратила я внимание, как он уверен в задержании…

Тут я подумала о поисках, наспех проведенных в интернете.

– Но раз они живут почти свободно, значит, они уже не опасны?

В голосе начальника появились оборонительные нотки:

– Категория «Д» означает низкий уровень риска – иначе говоря, наши заключенные уже не считаются угрозой для общества, хотя в прошлом многие из них совершили тяжкие преступления. Здесь их последняя остановка перед освобождением – если, конечно, до этого они не совершат очередного правонарушения.

Так и есть! Не нравится мне здесь, я хочу уйти! Да и я не нравлюсь, это сразу чувствуется. Ни психологу с вкрадчивым голосом, ни начальнику тюрьмы, коротенькая речь которого явно имела целью меня отпугнуть.

Им нужен тот, кого не напугать тюрьмой, кто выглядит внушительно и сурово, а не тощая узкоплечая блондинка с папкой под мышкой, то и дело от волнения роняющая свое несчастное портфолио.

Мне невольно подумалось, что сестра с ее уверенностью («Здесь я главная») куда лучше подошла бы на эту должность. Что бы она сейчас сказала? Беги отсюда. Я словно слышу голос: «Беги, пока не поздно!»

Мои собеседники поднялись со стульев.

– Хотите осмотреться, мисс Бейкер?

Нет. Я хочу домой, в свою квартиру, готовиться к вечернему занятию в колледже, куда приходят люди, не нарушавшие закон. Однако вопрос явно был риторическим: дверь для меня уже открыли и провели по коридору мимо человека в люминесцентно-оранжевом комбинезоне.

– Доброе утро, начальник.

– Доброе, мистер Эванс.

Мистер?! Судя по одежде, это заключенный! Психолог заметил мое удивление.

– Мы делаем ставку на корректность. Сотрудники тюрьмы обращаются к заключенным официально, но всяких выходок мы не терпим – любого, кто нарушает правила, за борт!

– Как это? – робко спросила я, представив маленький корабль, качающийся на волнах.

– Переводим в другую тюрьму, обычно ночью. Так проходит все спокойнее, чем днем.

Мы уже вышли из здания, и я прищурилась от осеннего солнца. Проходя мимо домиков, я заметила возле одного кадку с цветами. За окном, на карнизе для штор, на вешалках висели рубашки. Вокруг было почти по-домашнему уютно: на подоконниках рассыпан птичий корм, расхаживает чей-то котенок.

– Бродячий, – пояснил начальник, видя мое удивление. – Началось с одного, потом другие приблудились. Заключенные их подкармливают. – Он покосился на меня: – Вы удивитесь, насколько мягкосердечными бывают даже закоренелые преступники, когда дело касается животных. Или матерей.

Мы остановились у корпуса на вид новее остальных, хотя металлическая лестница шаталась.

– Вот наш учебный корпус. У преподавателя, которого мы примем на работу, здесь будет студия.

Он отпер дверь. Первое, что бросилось в глаза в скудно меблированном холле, – множество дверей с табличками: «Дополнительные занятия», «Чтение», «Математика». Мужчина в зеленом спортивном костюме сидел, согнувшись над книгой, почти обнимая ее, словно не желая замечать никого вокруг.

– Доброе утро, мистер Джонс!

– Доброе утро, начальник.

– Не расскажете ли нашей гостье, что вы читаете? – Голос начальника звучал строго.

Джонс нехотя протянул свою книгу. Текст был замазан белой краской, а поверх – рисунки карандашом: человек сидит на земле, женщина развешивает выстиранное белье, ребенок играет на качелях…

– Это вы рисовали? – с любопытством спросила я.

Он кивнул.

– На обложке книги стоит библиотечный штамп, – лицо начальника приобрело свирепый вид. – Вы испортили книгу!

– Библиотекарь отдал ее мне…

– Вы уверены?

Небритый подбородок человека задрожал.

– Да.

Мне показалось, что он лжет. Уверена, начальник это тоже видел. Но наброски были очень хороши.

– Вы давно рисуете? – спросила я.

– Нет, мисс, только когда сюда попал, начал. Сокамерник действует мне на нервы – очень уж он болтлив, вот я и начал рисовать, чтобы его не слышать.

Как я его понимаю! Это жгучее желание скрыться, хоть ненадолго спрятаться от внешнего мира, создать другой, где есть покой… И вдруг мне захотелось на эту работу. Очень захотелось. Потому что она не только здорово поможет мне, но и даст возможность помочь другим.

– Спасибо за уделенное нам время, мисс Бейкер, – начальник пожал мне руку. – Мы с вами свяжемся.

К следующему вторнику я уже не сомневалась – не повезло. Они обещали позвонить в понедельник, когда примут окончательное решение. Тюрьма – безумная идея, утешала я себя, но на занятии у меня под резцом треснул кусок синего стекла, потому что я думала о Джонсе, рисовавшем свою семью (наверняка там изображены его дети), и очень надеялась, что у него не возникнет неприятностей за испорченную библиотечную книгу. Художнику же нужны материалы для творчества – это базовая потребность, вроде воздуха, чтобы дышать.

Вечером в четверг, уходя в колледж вести занятие по акварели, на шатком столике в маленькой общей прихожей я заметила два коричневых конверта. Оба письма были адресованы мне. Одно содержало выписку с состоянием моего банковского счета, а на втором красовался штамп с буквами «ТЕВ»[4]. В первом наверняка уведомление, что я превысила лимит по карте, поэтому я начала со второго.

– Ты получила работу в тюрьме? – ахнула мама, когда я, как обычно, позвонила ей вечером. Не позвонишь – она нервничает («А вдруг с тобой что-нибудь случилось?»). Потеря ребенка заставляет бояться за оставшихся вдвое сильнее. Хотелось бы мне ее приободрить… Ее голос меня успокаивает – я люблю свою маму до боли, но иногда мне просто нечего ей сказать. Зато сегодня у меня для нее есть новость.

– Да как тебе вообще в голову взбрело? – продолжала она.

– Мне нужны деньги, мама.

– Я тебе займу!

Мне захотелось ее обнять.

– Спасибо, но тебе это не по средствам.

С этим мама спорить не могла.

– Но это же опасно!

– Нет, это тюрьма открытого типа, вроде той, где сидел Джеффри Арчер. Волноваться не о чем.

– Все равно… – мать качает головой. И вот я вижу, как она сидит в своем плетеном кресле и глядит в сад, который тянется до самого моря. Позже мама пройдется по пляжу, шурша галькой, и всякий раз будет подбирать попадающиеся целые раковины. На обратном пути она оставит свои находки на кладбище, у надгробия, которое уже не выглядит новым. Все как всегда. Привычная рутина, помогающая жить дальше.

А я вот-вот разобью свою на мелкие осколки.

Глава 4

Китти

Сентябрь 2016 г.

Китти осталась потрясена и раздавлена вчерашними событиями – в смысле, ей казалось, что все произошло вчера. Ее память очень ненадежна, когда речь заходит о времени.

Хотя какая разница, когда, – главное, что это было. Визит Дряблой Физиономии. Китти точно знала – он натворил что-то плохое, ей нужно бежать. Но едва она решила, что спаслась, как инвалидное кресло потеряло управление.

– Держись! – крикнула Прямая Челка, но они с размаху налетели на стену. У Китти все так и поплыло перед глазами.

Пока ее осматривал врач на предмет «возможных травм», в коридоре разорялась Помыкашка:

– Барбара, как это понимать, черт побери?

– Я ей помогала! – запротестовала Прямая Челка. – Тот человек в кабинете ее явно перепугал!

– Откуда тебе знать, она же не может говорить!

Она! Вечно «она», «ее», «ей»! Взяла она сахар? Нужно ей подтереть задницу? Ну как можно не понимать таких элементарных вещей – Китти не единственная в этом заведении, кто понимает больше, чем мозг позволяет выразить словами!

– Но это же было очевидно! Если хотите мое мнение, Китти понимает больше, чем нам кажется. Иначе почему бы ей так расстраиваться?

Послышался вздох Помыкашки.

– Видишь ли, ты просто не имеешь права вот так бегать вместе с Китти. Мы здесь поддерживаем спокойную обстановку, основанную на заведенном порядке и твердом расписании. От этого у пользователей наших услуг рождается ощущение безопасности. Безопасность прежде всего. Если ты действительно хочешь работать в этой индустрии, ты должна это помнить.

– Простите.

– Боюсь, мне придется переговорить с руководителем твоего подготовительного колледжа.

Послышался стон.

– Пожалуйста, дайте мне еще шанс! Мне нужна эта работа, чтобы меня приняли в университет!

Доктор выкатил Китти в коридор – как раз вовремя.

– Не отсылайте ее, она мне нравится! Пусть она остается! Она знает, о чем я думаю, и волосы у нее красивые!

Мысленно Китти слышала свою громкую и четкую речь, но изо рта вырывалось неразборчивое лопотанье, похожее на агуканье младенца.

– Так, на два тона тише, – резко сказала Помыкашка, обвиняюще поглядев на Барбару с видом «видишь, что ты наделала?». – Обычно она просто шелковая, но временами такие впадают в буйство, особенно когда расстроятся. Это особенность ее заболевания.

– Вранье! – завопила Китти. – И это не ее вина, а ваша, что вы ни черта не понимаете!

– С ней все было нормально, пока она не увидела того человека, – не смолчала Барбара Прямая Челка. – А кто он?

Прямо мои мысли озвучила, подумала Китти. А девушка-то за словом в карман не полезет.

– Не твое дело. К тому же он уже ушел.

– Ну, хоть что-то! Ушел! Ушел! – вслух сказала Китти, чтобы поверить в реальность случившегося, и хотя у нее вышло только «г-г-г-г-г-г…», это тоже было утешением.

– Поехали, Китти, нальем тебе хорошего чая. Какую соломинку сегодня хочешь – розовую, твоего любимого цвета?

Китти покачала головой.

– Я хочу, чтобы Барбара осталась, – заявила она. Прямая Челка кого-то ей напоминала, только Китти не могла вспомнить кого.

– Я не вполне понимаю, что ты пытаешься сказать, дорогая.

– Не зови меня «дорогая» с такой отвратительной снисходительностью!

Здоровой рукой Китти начала бить по креслу, чтобы подчеркнуть свою позицию:

– Мне нужно, чтобы меня защитили от человека с круглым дряблым лицом и ртом, растянутым в притворной улыбке!

– Вот разошлась. – Помыкашка принялась рыться на медицинской тележке. – Пожалуй, пора вколоть ей седатив…

– Ни за что!

– Подержи ее, я сделаю укол…

Китти начала раскачиваться из стороны в сторону с большой амплитудой. Она просто вырывалась из кресла.

– Она так себе навредит!

Бац, бац по креслу!

– Китти, – спокойный голос исходил от Барбары, опустившейся рядом на колени. – Вот послушай!

Она вынула из кармана что-то маленькое и серебристое и поднесла к губам. Раздался невероятный звук – как птичья трель. Вверх-вниз. Круг, еще круг!

– Это губная гармоника, Китти. Тебе нравится?

– Перестала метаться, – шепотом поразилась Веселая Медсестра. – Хорошая работа!

– Ого, – сказала Барбара, – да она поет! Прислушайтесь!

Это было правдой. Китти никогда не слышала от себя пения, но, проснувшись на следующее утро, попробовала снова. Да! Получилось! Теперь она пела постоянно. Звуки вылетали из ее рта, будто кто-то другой пел за нее. И всякий раз, когда она пела, тело казалось более податливым. Счастливым.

Пение почти – но не совсем – прогнало мысль о человеке в синем пиджаке и с фальшивой улыбкой. Кто он? И как можно ненавидеть того, кого не знаешь?

Глава 5

Элисон

Октябрь 2016 г.

Что надеть в первый день в тюрьму? Джинсы? Слишком вольно. Черные брюки. Так спокойнее. И белую футболку?

Я надела футболку. Через тонкий трикотаж угадывались очертания бюстгальтера. Раньше меня это не волновало, но сейчас я нервничала. Как предупреждала вчера по телефону мама, мне нужно помнить – я еду в тюрьму, где мужчины уже давно лишены «физических отношений».

– Ты уж поосторожнее, ладно, дочка?

Черный джемпер? Смотрится слишком траурно с брюками. Тогда кремовый? Хороший льняной носовой платок – художнику он может пригодиться в любой момент. И, конечно, мой медальон на крепкой цепочке.

«Это мой медальон», – сказал голос сестры в моей голове.

Я взглянула в зеркало. Из зеркала на меня смотрела нервная я. Я сразу вспомнила себя подростком. Впрочем, от той Эли мало что осталось: я уже не ношу очки – привыкла к линзам, волосы подстрижены по моде графичными прядями вместо «занавески», которую я заправляла за уши. Нос я, разумеется, переделала и научилась пользоваться косметикой благодаря бесплатным урокам в универмаге, где я чувствовала себя ужасно беззащитной и туповатой. Однако результат того стоил.

– Невероятно! – воскликнула визажистка, будто и вправду сотворив чудо.

Подводя брови дрожащей рукой, я чертыхнулась, когда карандаш выпал из пальцев, и принялась оттирать пятно с ковра. Затем тронула губы блеском. Ни к чему чересчур выделяться, но мне необходимо быть сильной и уверенной в себе.

Капельку лавандовой воды за ухо. Мама дарит мне пузырек на каждое Рождество. Она пользуется только лавандой, и бабушка, которой я не застала, тоже носила этот запах. Лаванда возвращает меня в Норфолк, в те времена, когда папа еще был жив и лейкемия не забрала его у нас. Мне было всего три года. Отца я почти не помню, но эти считаные воспоминания очень яркие – большая теплая рука, сжимающая мою, или голос, просящий меня поглядеть на бесконечные ряды прелестных фиолетовых цветов на поле перед нами.

Как бы мне хотелось знать о нем больше! Но мама слишком расстраивается, если речь заходит об отце. Поэтому она и фотографий не сохранила. Может, будь у меня дедушка с бабушкой, я бы узнала больше, но они умерли еще до моего рождения. В нашей семье смерть приходит рано… Но у меня хотя бы есть воспоминания. Лаванда, например.

Мне с опозданием пришло в голову, что неразумно душиться перед встречей с давно лишенными секса преступниками. Но я действовала автоматически, как каждое утро, а теперь уже поздно.

Кстати, насчет духов ничего не сказано в инструкции, которую мне прислали из тюрьмы, равно как и о дресс-коде. Зато велено иметь при себе удостоверение личности – паспорт или водительские права (я достала документы из тумбочки у кровати, стараясь не обращать внимания на лежащее там письмо юриста), мобильный телефон оставить дома или в машине, не иметь при себе ничего опасного (в частности, острого), запрещенного законом (наркотиков), алкоголя и всего, что можно использовать в качестве взятки.

Заперев дверь, я привычно дважды подергала ручку. В доме еще одна квартирантка – очень тихая молодая бухгалтерша на втором этаже, и хозяин, который не лезет в чужие дела. Именно о таком жилье я мечтала.

Пересекаю границу Лондона, и машин становится заметно меньше. Проезжаю маленькую деревеньку. На остановке ждут дети в желтой с коричневым школьной форме. Сбрасываю скорость до тридцати километров в час и внимательно слежу за ними. Проехала без происшествий – это еще одна обязанность водителя. Однако я невольно взглянула в зеркало заднего вида проверить, все ли в порядке. Дети указывали пальцами на мою машину – «Жука» 1972 года, которого много лет назад мне подарил мой отчим Дэвид (в основном из чувства вины). Да, «Жук» обращает на себя внимание. В Арчвиле его тоже будут провожать пристальными взглядами. Что, если кто-то из заключенных запишет номер и потом каким-то образом отыщет меня? Надо было ехать на общественном транспорте, особенно с учетом того, что пора менять покрышки, однако тюрьма находится в нескольких километрах от ближайшей станции и автобусной остановки. Неприятный холодок понемногу распространяется под ложечкой. Начинает накрапывать дождь.

Следуя неприметному указателю «Арчвильская тюрьма Ее Величества», сворачиваю влево.

Сразу за поворотом тюремные корпуса-домики выросли передо мной будто из-под земли. Все казалось совершенно иным, чем когда я приезжала на собеседование. То была разведка, проба воды, «возможно», а не «определенно».

Теперь я здесь насовсем – ну, то есть на три дня в неделю в течение года (с правом продления контракта еще на год при согласии обеих сторон). Горло сжалось. Уже проявилась клаустрофобия, а ведь я еще даже не вошла в учебку!

Мне велели поставить машину на парковке для персонала, а не для посетителей. Во рту пересохло: а что, если здесь окажется нестерпимо плохо? Вдруг я не справлюсь? Меня отпустят, дадут уехать? Сердце стучало в такт усиливающемуся дождю. Я достала из багажника зонтик, коробку с красками, кисти и стопку бумаги.

– Разрешите донести, мисс?

Молодой человек. Довольно длинные волосы и плохие зубы.

– Спасибо. – Не желая показаться недружелюбной, я добавила: – А вы давно здесь работаете?

Он ухмыльнулся:

– Я заключенный.

Только тут я заметила оранжевый комбинезон под черной курткой.

В колледже студенты всегда вызываются донести учебные пособия, но это же преступник! А вдруг он на меня нападет? Мама была права, надо было отказаться. Даже после того, как у меня хватило ума сюда съездить.

– Не надо, я справлюсь.

– Точно?

Я чувствовала, что обидела его, но ничего не могла с собой поделать. Я плохо знаю правила – а вдруг я нарушу инструкцию, разрешив ему нести мои вещи? Нагруженная, как мул, я подошла к табличке «Ресепшен». За столом сидела женщина в черной форме, немного напоминавшей адвокатскую мантию. Она окинула меня подозрительным взглядом.

– Я в первый раз, – сказала я, подавая письмо о приеме на работу. – Мне сказали подойти сюда.

Она нахмурилась:

– Вас нет в списке.

Я ощутила панику и облегчение. Может, мне скажут отправляться домой?

– Но охранник в воротах обо мне знал.

– Это не одно и то же. Кто сказал вам сюда подойти?

– Секретарь начальника тюрьмы.

Охранница выкатила глаза:

– Уволилась, и с плеч долой!

– Я не знаю.

Выразительно вздохнув, женщина буркнула:

– Эти здесь надолго не задерживаются.

Даже в моем тревожном состоянии мне показалось, что говорить такие вещи крайне бестактно.

– Придется звонить, – сказала охранница так, будто это моя вина.

В ожидании я посматривала в окно – сквозь решетку можно было разглядеть очередь заключенных. Один из них поднял голову и подмигнул – тот самый, кто предлагал донести мои краски. Я поспешно отвернулась.

– Вам нужно подойти за ключами, – сообщила охранница, с грохотом положив телефонную трубку на аппарат. – Что у вас там? – спросила она, указывая на мои коробки.

– Краски, – я вспомнила инструкцию. – Ничего опасного.

Охранница рассмеялась:

– Да вы знаете, что здешний контингент может сделать с краской? Брызнет вам в глаза, ослепит и выиграет время для побега!

– Но это же открытая тюрьма, – смутилась я. – Мне казалось, тут такого не бывает.

– Знаете, милая, может, тюрьма и называется открытой, но это не значит, что у нас тут не бывает проблем. Большинство заключенных сидят за решеткой по многу лет и, глотнув свободы, иногда сходят с ума.

Об этом начальник меня не предупреждал.

– Оставьте все в шкафчике, – постановила охранница. – Не беспокойтесь, не пропадет.

– Но краски нужны мне для занятий!

– Ничем не могу помочь, правила есть правила.

Вошла другая сотрудница в форме, с большими мясистыми руками. На запястье татуировка – синяя птица с сердцем и какое-то имя, но я не смогла разобрать – буквы расплылись. Я постаралась скрыть свой интерес.

– Нам нужно вас досмотреть, прежде чем куда-то пропускать.

Меня провели в маленькую боковую комнату.

– Вытяните руки в стороны.

Мясистые руки оказались на удивление проворными и ловкими.

– О’кей. – Охранница взглянула на синий с белым зонтик у меня под мышкой. – Зонт оставьте здесь.

– Почему?

– У него же острый конец, сами не видите? Полежит вместе с вашими красками. Сюда проходите.

Выйдя из домика, я с наслаждением вдохнула чистый воздух. Мы прошли мимо очереди заключенных, тянувшейся, как я разглядела, у открытой двери, немного напоминавшей дверь конюшни.

– Почту раздают, – коротко пояснила офицер.

Один из заключенных брел прочь с опущенной головой. В руках у него ничего не было.

Мне почти стало его жаль.

Мы вошли в другой домик. Недлинная лестница вела к двери с надписью «Охрана». Моя спутница взялась за связку ключей, висевшую у нее на запястье, отперла дверь, впустила меня и закрыла за нами на замок.

Я неуверенно огляделась. Серый палас. Доска объявлений. Яркий плакат призывал «быть начеку», другой напоминал, что мой долг информировать сотрудников тюремной охраны о «неподобающем поведении» заключенных, третий указывал (без всякой на то необходимости, подумалось мне), что «личные отношения между сотрудниками тюрьмы и заключенными являются нарушением закона».

Для тюрьмы открытого типа все это казалось довольно обескураживающим.

– Сюда, мисс Бейкер.

– Пожалуйста, зовите меня Элисон! – попросила я.

В ответ я получила холодный взгляд, и снова в душе шевельнулось недоброе предчувствие. В помещении охраны я увидела третью женщину. Рядом с ней стояла коробка с черными ремнями с чем-то типа поясной сумки. Эта охранница казалась приветливее, чем та, что привела меня сюда.

– Здравствуйте, я Сандра. Сейчас я вас проинструктирую, как обращаться с ключами.

Ключи. После того несчастного случая я очень тщательно отношусь к мелочам. В частности, запираю все замки. Отсюда навязчивое желание дважды проверить входную дверь.

– Значит, во-первых: ни при каких обстоятельствах не снимайте этот ремень. Если вы добровольно отдадите его заключенному, это будет расценено как уголовное преступление. Вышли – обязательно заприте дверь. Если найдете дверь открытой, вы обязаны остаться рядом с ней и ждать, пока кто-нибудь пройдет мимо; ему и нужно сообщить. Оставлять открытую дверь без присмотра запрещено. К ключнице прикреплен свисток, если возникнет проблема, свистите.

– Какого рода проблема? – не удержалась я.

– Ну, как какого, – пожала плечами охранница. – Если на вас нападут. Здесь это редкость, но надо держать ухо востро.

Нападут на меня?!

– Ой, да намного больше нужно опасаться игр разума! Заключенные любят давить на жалость, распространяясь, как их обижали в детстве. Они пользуются этим как предлогом, чтобы самим издеваться над людьми.

Меня даже затошнило. Желудок свело словно от голода. Сандра продолжала трещать:

– Первый раз будете расписываться за ключи на входе, в администрации, а второй – уходя, когда сдадите. Если увезете ключи домой, вас уволят. Это понятно?

Мне захотелось попросить ее повторить, но Сандра дала мне бланк, показала, где расписаться, и вдруг у меня в руках оказались ключи от тюрьмы! Разве я не должна пройти просто драконовский инструктаж, прежде чем мне вменят такую ответственность?!

– У нас сегодня маловато персонала, поэтому я не смогу проводить вас в учебку. Отправлю с вами кого-нибудь из дежурных.

Мне сразу вспомнился человек, который вез каталку с моей сестрой по больничному коридору.

– Дежурного санитара? – не удержалась я.

Сандра посмотрела на меня как на идиотку.

– Заключенные, которые доказали свою благонадежность, могут выполнять определенные работы. Раздавать, например, почту или водить визитеров по территории.

Дверь открылась.

– А, Курт, вот и вы! Проводите мисс Бейкер в учебку. Она наш новый учитель рисования.

Парень с плохими зубами и длинными волосами широко улыбнулся. Я его сразу узнала – это он предлагал мне помощь, от которой я отказалась.

– Пройдемте, мисс!

Похоже, выбора у меня нет.

* * *

Я побывала в учебке во время собеседования, но не нашла бы дорогу в этом лабиринте без Курта. Все домики одинаковые, таблички лишь на некоторых. Мой гид с огромным удовольствием называл их, тыкая пальцем, будто водя меня по своему имению:

– Музыкальный класс! Многоконфессиональная церковь! Спортзал! Прачечная! Библиотека!

– Целый поселок, – ляпнула я.

Курт рассмеялся, будто удачной остроте.

– Ага, поселок, только уйти нельзя.

Впереди показалось новое строение.

– Компьютерный центр!

– Вам разрешают пользоваться электронной почтой? – наивно спросила я.

– Да вы что! – Курт даже головой покрутил, будто объясняя очевидное несмышленышу. – Это сразу вылететь отсюда. К концу срока дают возможность провести день в городе с девушкой и доказать – ты достаточно ответственный, чтобы выпускать тебя на волю. Но мне этого еще ждать и ждать.

Мне очень хотелось спросить Курта, какой у него срок, но я прикусила язык.

– Тогда чем вы занимаетесь в компьютерном центре?

– Экзамены сдаем и всякое такое прочее, чтобы к выходу приобрести некоторый опыт. Некоторые обучаются на слесарей.

Не успела я задать новый вопрос, как мы оказались перед учебным корпусом.

– Спорю, к вам записалась толпа народу, мисс!

– Рисовать дано не всякому, чтоб вы знали, – резко ответила я, удивив даже себя.

– Я и не говорю ничего такого, – ухмыльнулся Курт. – Это потому, что вы женщина!

Неловкое молчание.

– Здесь работают и другие женщины.

Курт встал между мной и дверью – я не только отчетливо видела его испорченные зубы, но и чувствовала запах дыхания.

– Но не такие хорошенькие, как вы, мисс.

Я не знала, как ответить. Поведение Курта явно относилось к разряду неподобающих – он что, флиртовать пытается? Я не решилась ответить – вокруг никого, вдруг Курт разозлится? Это тюрьма, здесь тот еще контингент… Положительно, кто-то должен меня охранять! Мне остро захотелось в привычный класс колледжа, к ученикам вроде Берил, Лошадиного Лица и Свинцового Человека, не представлявших никакой угрозы.

– Ну же, мисс, – поторопил Курт. – Или вы не будете открывать дверь?

Я поискала нужный ключ на своем черном ремне. Три ключа – один от учебного корпуса, второй от класса рисования, третий от комнаты для персонала в другом здании. Ни один не подписан. Разумеется, нужный нашелся с третьей попытки.

– Заприте за нами, – промурлыкал Курт.

Я почти слышала слова, которые прозвучат на следствии по делу о моем убийстве: «Жертва заперла за собой дверь и сама ступила в ловушку».

Однако, по словам Сандры-ключницы, меня уволят, если я не запру за собой дверь…

Огромное облегчение – внутри голоса, смех! Звяканье кружек! Мы в учебке не одни.

– Здравствуйте! Вы, похоже, Элисон! Как раз успели на кофе перед уроком!

Веселого вида женщина с черными, как смоль, волосами до пояса энергично пожала мне руку. У нее были длинные красные глянцевые ногти, которые больше подошли бы продавцу в отделе дорогой косметики.

– Я Анджела, методистка. Рада познакомиться. Никогда еще не видела настоящей художницы!

Она оглядела меня как будто с некоторым разочарованием. Может, надо было все же одеться поярче, а не в кремовый с черным…

– Простите, а вы знаменитость? Мне называли вашу фамилию, но, должна сказать, я вас не вспомнила.

– Боюсь, что нет.

– Ничего, всем надо зарабатывать на жизнь… Ну что, по чайку?

– А нет ли мятного?

Анджела фыркнула, но без враждебности:

– Только самый обыкновенный. Хотите чего-то особого – приносите свой, если охрана пропустит. И советую обзавестись личной кружкой – наши уже все в сколах.

– И никогда не знаешь, кто из них пил, – добавил Курт.

– Да уж… Курт у нас та еще привереда. Сейчас я вам расскажу, как мы работаем. – Анджела шумно опустилась на стул, жестом показав мне сделать то же самое. Я невольно загляделась на ее волосы – в ее возрасте многие женщины предпочитают короткие стрижки. Я сама остриглась в восемнадцать лет – вскоре после того несчастного случая…

– Сюда приходят все, – продолжала Анджела, – независимо от того, сидят они две недели, два месяца или два года. Если они хотят посещать занятия и в чем-то подтянуться, им нужно записаться. Если их кандидатуры одобрят, они могут учиться математике или английскому. Никакого там уровня «А» или диплома Открытого университета, потому что они здесь столько не пробудут. Хотя если они уже начали учиться в другой тюрьме, то могут продолжать, если у нас найдутся специалисты. А они чаще всего не находятся…

– А при чем же здесь рисование?

Анджела поглядела на меня с видом «это вы мне скажите».

– Представления не имею. Нам сказали, что мы можем получить какой-то грант, если у нас будет художник. Так что сами и объявления развесите, и учеников наберете.

Я вспомнила слова Курта о том, что заключенные наперебой кинутся записываться, потому что давно не видели женщин.

– А мне дадут охрану?

– Это же открытая тюрьма, дорогая! К каждому охранника не приставишь. Да и не нужно это, в учебке обычно всегда кто-то есть. У нас никаких эксцессов не было после…

Она замолчала.

– После чего? – спросила я.

Анджела вздохнула и неуверенно взглянула на меня.

– Да ладно, я как-нибудь стерплю, – храбро сказала я, хотя отчаянно трусила. – Всегда предпочитаю знать правду.

– О’кей, – нерешительно сказала моя собеседница. – С тех пор, как один заключенный облил другого кипятком с сахаром. Чем-то тот ему не угодил… Но это редкость. Вот сколько я здесь работаю – один раз было.

– Почему с сахаром?

– А прилипает к коже… – Но Анджела тут же замахала руками, будто прогоняя вырвавшийся ответ. – Давайте я покажу вам шкаф с материалами… Вот бумага, можете брать. И фломастеры. Подойдет вам?

Остаток дня я писала объявления.

Хотите научиться рисовать красками или карандашом?

Я новый преподаватель рисования.

Записывайтесь на мои занятия в учебном корпусе.

Ниже я нарисовала маленькую палитру, воспользовавшись подсохшими фломастерами из шкафа с канцтоварами. На большее меня не хватило.

По совету Анджелы я приколола свои листочки на досках объявлений по всей учебке и обошла другие корпуса. Одно объявление я оставила в столовой для персонала, где сидели Сандра-ключница и Анджела.

– Заходите, дорогая, садитесь к нам!

Я не очень хотела пробовать пищу, приготовленную заключенными.

– Я нашла лобковый волос, – заявила Сандра, глядя, как я ковыряюсь в тарелке макарон с сыром. – Шучу! Осторожнее, вы вилку уронили.

Обычно я жую сэндвич в машине, когда еду с одного занятия на другое, и даже не вспомню, когда в последний раз обедала с подругами. Честно говоря, у меня вообще нет подруг, и это меня вполне устраивает. Поэтому я очень удивилась, как, оказывается, приятно покушать еду, которую готовишь не сама. У Анджелы дома муж-пенсионер и сын в Австралии. Сандра в прошлом году вышла замуж и «пробует» завести ребенка. Обе женщины держались на редкость открыто.

– А вы?

У меня во рту были макароны, что дало мне пару секунд придумать ответ.

– Одинока и счастлива.

Женщины переглянулись.

– Я еще не нашла подходящего мужчину, – прибавила я. Это правда. Я только умолчала, что никого не ищу. Но тут отчего-то некстати вспомнился Свинцовый Человек.

– Ничего, появится, когда совсем не ждешь, – бодро сказала Сандра. – Я своего тут встретила. Один из офицеров. Когда парни узнают, что ты свободна, у тебя отбою от предложений не будет, попомни мое слово.

– Ага, – засмеялась Анджела. – Только не закрути с кем-нибудь из заключенных. В прошлом году у нас в учебке была одна такая. Сейчас сидит.

– Да что вы?

– Ой, они как кролики… В вашем классе, между прочим!

Меня передернуло – не успела вовремя прогнать еще и этот мысленный образ.

К счастью, разговор перешел в другое русло. В целом день прошел гораздо быстрее, чем утро: не успела я оглянуться, как уже сдавала ключи, расписывалась и чуть не забыла забрать из шкафчика мои драгоценные краски.

Сев в машину, я проверила мобильный, оставленный в бардачке.

Пропущенный звонок и сообщение от мамы.

«Надеюсь, твой первый день прошел хорошо. Позвони, когда прочтешь».

Ее заботливость напомнила мне первый день в средней школе, когда дома меня ждали горячие тосты с маслом и крепкие мамины объятия. Моя сестра, рисовавшая пальцами на кухонном столе, выкинула очередной номер – сбросила на пол синюю кружку. Я была вне себя, а теперь мне стыдно, что я не проявила понимания. Она же была совсем крошкой…

Прогнать воспоминание.

Я набрала мамин телефон. Сразу включился автоответчик. Ну и хорошо, так легче лгать.

– Все прошло прекрасно, – бодро отрапортовала я. – Честно. Мне здесь, пожалуй, даже понравится. Позвоню, когда приеду домой.

В Лондон я возвращалась, будто побывав на космическом корабле. Прохожие выглядели странно нормальными. Папаша с коляской, старушка с тяжелой сумкой покупок, длинноногая девчонка-подросток, набирающая кому-то сообщение, средних лет супруги, держащиеся за руки, – так не похоже на ту планету, где я сегодня побывала… Примерно так же я чувствовала себя сразу после несчастного случая, не понимая, как это люди живут как жили, а наше привычное существование разлетелось вдребезги.

Сердце холодело при мысли завтра ехать туда снова, но одновременно меня охватывали странное оживление и восторг – так бывает, когда заберешься на головокружительную высоту. В Арчвиле я за целый день почти не вспоминала о своем прошлом, и это стало облегчением.

Выбравшись из машины, я поднялась на крыльцо, и тут у меня возникло отчетливое ощущение, что за мной следят. Я резко обернулась, но никого не увидела.

Глава 6

Китти

Ноябрь 2016 г.

Чуть больше четырех недель прошло с тех пор, как человек с дряблым лицом ушел и больше не возвращался. Китти знала про четыре недели, потому что на днях у нее снова пошла кровь. Месячные пациенток заносились в таблицу.

– У этой как часы, – весело заметила одна из медсестер.

Четыре недели равняются одному месяцу. Странно, как мозг помнит одно и не может определиться с другим – например, с этим гостем с дряблым лицом, который так ее растревожил.

У Маргарет, ее соседки по палате, много лет нет месячных – она уже старая. Она попала сюда еще подростком – на краткосрочный уход, чтобы родители недельку отдохнули. Но отсюда ее так и не забрали. Теперь счета оплачивает кузина.

– Говорит… легче… так… чем… жить… со мной… под… одной… крышей.

Маргарет гордится тем, что она одна из немногих обитателей дома умеет говорить громко и внятно.

Жаль, что она не умеет ночью держать рот закрытым – Китти не может спать из-за храпа соседки. Вот бы ей свою, отдельную комнату! Но по здешним правилам пациентов «сдваивают» – если одному станет плохо, другой нажмет тревожную кнопку (вернее, потянет за специальный шнур). Такова, по крайней мере, официальная версия. В реальности большинство больных не в состоянии ничего нажать.

– Они… так… делают… чтобы… денег… сэкономить, – сказала Маргарет на прошлой неделе, когда никто не смог позвать на помощь Доне, поскользнувшейся на луже собственной мочи. – Это… не вопрос… безопасности… а потому… что так дешевле… для интерната… если два человека… в одной… комнате.

А между тем сегодня придет Барбара с прямой светлой челкой! Та самая Барбара, которая Китти кого-то напоминает. Она принесет свою губную гармонику, а Китти будет подпевать. В последнее время это стало ее «бзиком», по выражению одной из медсестер.

– Вот и она, вот и она, – нараспев завел Дункан.

Китти готова была взвизгнуть от огорчения – Барбара принадлежит ей и больше никому! Жгучая ревность напомнила ей о прошлом: тогда существовал кто-то еще, кого она считала только своим. Кто же это был?

– Всем привет!

Сегодня Барбара связала волосы в высокий хвост. Как бы Китти хотелось иметь такой же! Но ее волосы спрятаны под черным шлемом, удерживающим вместе кости черепа.

– Смотрите, кого я привела!

С ней заявились ее одногруппницы в одинаковых блейзерах – красных, будто кто-то обмакнул их в кровь.

– Сейчас мы организуем ансамбль. Заведующая сочла, что вам понравится.

– Ха! – презрительно фыркнула Маргарет. – Бесплатное… развлечение…

– Ансамбль! – Дункан захлопал в ладоши и расплылся в идиотской улыбке, выставив мясистые красные десны и широкий ряд нечистых зубов.

– Отвянь, – зашипела Китти. – Это не для тебя, а для меня! Я буду петь, а Барбара Прямая Челка играть на губной гармонике. Мы так всегда делаем, это наша игра, и с нами нельзя!

– Отчего ты так всполошилась, Китти? – Барбара присела на корточки рядом с инвалидным креслом. – Мы продолжим то, что делали раньше, но будет еще лучше. Смотри, одна из моих подруг принесла тарелки, они с Дунканом смогут на них играть. А другая моя подруга принесла гитару.

– Я… могу… петь… – влезла в разговор Маргарет.

Через мой труп, подумала Китти. Голос этой женщины хуже ее храпа.

– Да будет тебе, Китти, не дуйся! Попробуем разочек!

Можно подумать, Барбара видит ее насквозь, прямо как родная сестра. Китти решила, что Барбара именно такая сестра, о которой она мечтает – чтобы играла с ней, любила и заступалась за нее, как близняшки по телевизору.

Все уселись в круг, и девушка с гитарой начала:

– Появится из-за горы, когда она придет…

Дункан сгорбился в своем инвалидном кресле с безумной улыбкой на лице и сияющей тарелкой на коленях. Одна из девушек держала за него палочку.

Бац!

Дункан пришел в такой восторг, будто сам ударил по тарелке.

– В задницу гору! – просиял он.

Одна из девушек захихикала.

– Не удивляйтесь, – понизив голос, обратилась к ним Очень Тощая Медсестра. – Люди с повреждениями мозга часто ведут себя неподобающим образом.

Что бы это значило, подумала Китти.

– Пройдет вокруг горы она…

– Вокруг да около? – проорал Дункан, шлепая себя по бедрам. – Да это ж неприлично!

– Отлично поёшь, – шепнула Барбара Китти, словно не слыша воплей Дункана.

Раздались громкие аплодисменты персонала.

– Браво, – сказала Леди с Сервировочным Столиком, одна из любимиц Китти: она всегда отдавала Китти лишнюю булочку, если что оставалось.

– Бис! – засмеялась Улыбчивая Медсестра. Просто восторг! Может, они станут настоящей группой, как те, что показывают по телевизору!

– А это один из способов сплочения наших жильцов, о котором я говорила…

Все подняли глаза на вошедшую Помыкашку (по крайней мере, те, кто мог поднимать глаза). Вместе с ней в гостиной появились высокая красивая блондинка, а рядом с ней низенький парень в круглых очках, с очень толстой шеей и стрижкой каре. Он смотрел в пол, будто углядев там что-то интересное.

– Ансамбль! – голос женщины зазвенел. – Это же прелестно, правда, Джонни?

Парень с толстой шеей по-прежнему смотрел в пол. На вид он был ровесник Китти, хотя она точно не знала, сколько ей лет, – в прошлый день рождения на ее тортике красовалась одинокая свечка, как у всех.

– Так демократичнее, – объяснила Помыкашка.

Что-то шевельнулось в груди у Китти. Ей нравится этот парень! Он такой же, как она! Китти это знала, и все. Во-первых, она тоже все время рассматривает пол – он приветливее, чем лица некоторых людей. Но как привлечь внимание невысокого новичка?

– М-м-м-м-м-м, – запела она.

Парень резко вскинул голову и уставился на нее. В толстых очках и с серьезным лицом он напоминал сову из детской книжки, которую обожала Дона.

– М-м-м-м, – снова запела Китти, на этот раз выше.

– Красиво, – сказал он. Его речь была медленной и тяжеловатой, а глаза – красивого темно-коричневого оттенка. А еще они были очень узкие, почти как щелочки, будто он только что проснулся и не успел привыкнуть к свету.

– Что ж, мило, – сухо сказала Помыкашка. Это были ее первые слова о Китти после бегства от гостя с дряблым лицом.

– Хочешь тут пожить, Джонни? – спросила блондинка. – Денек-другой? Вдруг тебе понравится?

Китти не помнила, чтобы ее об этом спрашивали.

– Может быть, – отвечая, новичок смотрел на нее. Китти почувствовала, как запылали щеки.

– Пора сворачиваться, – объявила Помыкашка. – Всем большое спасибо.

Джонни оглянулся через плечо, пока вперевалку брел по коридору за высокой блондинкой. Барбара тоже это заметила.

– Может, он станет твоим другом!

– Нам… здесь… не… разрешают… заводить… бойфрендов, – вмешалась Маргарет.

– С мальчиками можно и просто дружить, – довольно резко ответила Барбара.

Кожу Китти закололо невидимыми иголочками. Мальчик?

Это слово ей что-то напомнило. Что-то нехорошее.

– Перестань, не надо так биться головой!

Но это единственный способ прогнать отвратительное ощущение, которое окутало ее черной тучей. Хотя Китти не могла понять отчего.

Глава 7

Элисон

Ноябрь 2016 г.

ДобРо поЖаловаТь, ЭлиСон БЕйКер.

Вот ты и Здесь наКонец.

Жду не дОждусь вСтречИ.

Послание в моей дрожащей руке составлено из букв, вырезанных из журнала.

Я приехала на занятия пораньше и сходила к ячейкам для персонала проверить почту. Обычно для меня ничего не было, но сегодня…

Коричневый конверт. Внутренняя тюремная почта.

С минуту я смотрела на послание, пытаясь уразуметь, как это понимать. Может, все совершенно невинно и беспокоиться не о чем? Но здесь никто не знает моей фамилии, кроме персонала!

В дверь постучали – мои мужчины начали собираться. Сунув записку в карман, я отперла класс, готовая к уроку.

– Мисс, что вас заставило к нам податься? Мы заинтригованы!

Вопрос задал Барри, низенький человечек с головой, похожей на лампочку – широкой вверху и сужающейся к подбородку. У него кружка с надписью «Лучшему дедушке в мире». Его все так и зовут – Дедом. До сих пор я находила его вопросы занятными и даже лестными, но сейчас я вне себя.

Я покосилась на окно. Патруль охраны проходит мимо учебки каждые четверть часа, но до главного офиса отсюда добрых десять минут.

– Потому что я хочу, чтобы все люди научились получать удовольствие от искусства, – резко ответила я, роясь в шкафу с канцтоварами. Что угодно, лишь бы занять руки.

Барри кивнул, явно удовлетворенный, а я вздрогнула, вспомнив последний совет Анджелы:

– Не говорите им о себе ничего – потом не отстанут. Однажды одна наша учительница проговорилась классу, что выходит замуж, так один из заключенных проходу ей не давал, обещая ей золотые горы, если она выйдет за него.

– Кошмар какой! – ужаснулась я.

– Она сообщила об этом начальнику тюрьмы, но заключенный не отставал. В результате его перевели в другую тюрьму. Допек ее, надо полагать. – Анджела сделала лицо «а что поделаешь?». – Заключенные выкидывают странные номера, когда рядом женщины.

«Наконец ты здесь. Жду не дождусь встречи».

Неужели писал один из моих учеников? У меня их только двое, Барри и Курт.

Да, Курт тоже ходит на занятия. Улыбается мне, показывая испорченные зубы. Особенность преподавания изобразительного искусства в том, что к ученикам приходится подходить вплотную, чтобы помогать, – неидеальная ситуация в условиях тюрьмы. Но Анджела относится к Курту с симпатией, а я ей доверяю.

Сегодня мы будем рисовать мультяшных котов. Я к кошкам равнодушна, но Барри непременно хочет отправить открытку своим внукам.

– Они обожают котят, – с грустью в голосе поделился он.

Я старалась думать о нем и его внуках вместо записки, прожигающей, по ощущениям, дыру в кармане. Мягким фломастером я на белой доске нарисовала «кошку», кругами наметив голову и тело и прямыми линиями – усы.

– У меня лучше получается, чем у него, мисс? – спросил Курт. Вот же, хлебом не корми, дай подставить меня своими вопросами!

– Смысл искусства не в том, у кого лучше, а у кого хуже, – поправила я. – Произведение искусства судят по его достоинствам, заслугам…

– Что, как нарушителя закона?

Я еле сдерживала раздражение от его постоянной ухмылки.

– Так Дед вообще легко отделался! Хотите знать, что он сделал?

– Пошел к черту, Курт! – буквально зарычал Барри. Я ощутила уколы мелких невидимых иголочек-мурашек на коже.

– Хорош, Дедуля! Ты пугаешь нашу творческую леди. Веди себя прилично.

«Творческая леди» – прозвище, которым с недавних пор Курт меня наградил, ухитрившись в двух словах передать затаенное одобрение и изрядную долю сарказма, не скатившись, однако, до прямого оскорбления. Я его не поправляю – ведь он только этого и ждет.

Не могу передать облегчение, охватившее меня по окончании занятия. Курт вскочил открыть мне дверь.

– Спасибо, – говорю я, – но вы должны выйти первым, чтобы я могла запереть класс.

Он сверкнул своей жуткой улыбкой:

– А вам не помочь навести порядок?

Может, это Курта следует опасаться?

– Нет, благодарю вас.

Мне сразу стало легче, когда он наконец вразвалочку вышел. За ланчем меня так и подмывало рассказать Анджеле о записке, однако что-то одновременно и удерживало.

Поэтому я говорила об уроке, о новом ученике по прозвищу Дед и о том, как мы рисовали кошку. Жуя свои макароны с сыром, я старалась не думать о том, что может оказаться в тарелке.

– Погодите, речь идет о Барри? – моя новая подруга, заметно побледнев, перестала есть. – Он в вашей группе и рисует кошек?

– А что, это запрещено? – с учащенно бьющимся сердцем спросила я. Что я еще натворила?

– Да, вы не можете знать, – Анджела покачала головой и отложила вилку. – Его посадили за убийство троих детей. – Ее передернуло. – Не помните сенсацию середины 60-х?

– Я тогда еще не родилась, – напомнила я.

– Ох ты… Вот я дура!.. Когда полиция его арестовала, в доме было полно кошек, очень ухоженных, а в кошачьих мисках нашли человечину…

Меня начало мутить.

– И его семья продолжает с ним общаться?!

– Насколько я знаю, у Барри не бывает посетителей.

Я похолодела.

– Но у него кружка «Самому лучшему дедушке»!

– Наверное, сам себе купил, это не запрещено. Заключенные получают список разрешенных к заказу товаров…

– Зачем?!

– Чтобы нас обманывать – и себя заодно. Сделать вид, что он нормальный приятный пожилой человек. – Анджела понизила голос: – Элисон, мало ли кто лжет! У всех свои секреты. Еще насмотритесь коварства… Попадаются и приличные люди, но иногда трудно отличить одних от других… Мой совет – привлеките к делу Курта. Может, он и немного с приветом, зато он всех знает. Попросите его найти для вас больше учеников и следите, чтобы он обязательно присутствовал в классе, когда Барри на уроке.

– А что совершил Курт? – еще дрожа, спросила я.

Анджела готова была ответить, но передумала и отбросила назад длинную и черную как смоль прядь.

– Лучше вам не знать. Но поверьте, волноваться о нем не следует.

Записка, а потом правда о преступлении Барри оказались для меня чересчур. В тот вечер я добралась до колледжа на ватных ногах, зато с чувством неподдельного облегчения: мне остро требовалось общество людей, не совершавших преступлений. Ученики, явившиеся на изготовление витражей, уже ждали в классе. Единственный, кто отсутствовал, – Клайв с волевым подбородком, он же Свинцовый Человек. Я ощутила мимолетное разочарование, которое тут же прошло.

– Добрый вечер, Элисон! – послышался хор радостных голосов. Сегодня в мире моей витражной группы знаковое событие.

– Как прошел ваш день? – весело спросила студентка с лошадиным лицом.

Я могла ответить, что помогала маньяку-детоубийце рисовать мультяшных кошек, но сочла за лучшее не отвечать вовсе.

– А у вас?

– Скука. Домашняя каторга. Возила грязь и все мечтала вырваться сюда. Оставила мужу в духовке макароны с сыром…

Макароны с сыром. Никогда больше не стану их есть. Они теперь ассоциируются у меня с котятами, кошачьим кормом и…

– Ладно, класс! – сказала я с фальшивой веселостью. – Перчатки надели? А очки?

– Надели! – радостно подтвердила Берил. За окном послышался рокот мотора, и на парковку въехал сверкающий серебристый «Порше», из которого выбрался высокий мужчина в зеленом клетчатом «барбуре»[5]. Свинцовый Человек.

Не люблю, когда опаздывают, а я уже начала объяснение: это мешает вести урок. Помогать опоздавшему нагнать группу означает меньше времени уделить тем, кто пришел вовремя.

– Простите, – торопливо войдя в класс, Свинцовый Человек виновато поглядел на меня. – Совет директоров продлился дольше, чем я рассчитывал.

Можно было догадаться – типичный руководитель. Я не спрашиваю учеников, кем они работают, потому что часто люди приходят сюда в поисках отдушины. Да и в тюрьме мне лишний раз напомнили неписаное правило – не задавать вопросов.

А ну-ка, соберись, Элисон!

– Мы как раз проверяем, подойдет ли стекло к вашим рамкам, – сказала я.

После демонстрации – я ощутила знакомый восторженный трепет, несмотря на разыгравшиеся нервы, когда мое стекло идеально подошло, – я немного посидела с каждым учеником. К Свинцовому Человеку я подошла в последнюю очередь – отчасти в качестве наказания, а еще потому, что он вселял в меня странное беспокойство. Он больше не приглашал меня на ужин и был с того раза самой корректностью.

– Простите, мне действительно неловко за опоздание, – сказал он, понизив голос.

– Ничего, все нормально.

Может, я неправильно воспринимаю ситуацию и Клайв ничего не замышляет, просто у него хорошие манеры? Но когда я помогала ему срезать острый краешек стекла, наши руки нечаянно соприкоснулись, и от него точно проскочила искра. Опасность и интерес.

– Извините, – сказали мы одновременно.

– У меня получилось! – взвизгнула Берил. – Смотрите, Элисон!

Сердце у меня взмыло в небеса – она сложила витраж! Синий тюльпан на фоне красного неба.

– Осторожно, – поспешила сказать я, – его надо закрепить…

Дзынь! Слишком поздно, куски стекла выпали. Я помогла расстроенной студентке подобрать осколки.

– Вот я растяпа…

– Со мной такое тоже было, – заверила я. – Не беда, сделаем новый витраж.

Осколки я отнесла в лаборантскую и незаметно выбрала один, завернув в платок: томительное желание росло во мне целый день.

– Вы отлично разрулили ситуацию, – похвалил Клайв, снова задержавшись дольше остальных. – Я восхищен тем, как вы спасли положение. Ведь…

– Спасибо, – перебила я, вдруг испугавшись. – Мне пора запирать класс. Приходите на следующей неделе.

В окно я смотрела, как он идет к своей сверкающей машине. В душе я была рада ощутить его прикосновение и сожалела о том, что оборвала разговор, но мне казалось, что раз моя сестра не может жить полной жизнью, то и я не имею на это права.

Я поспешно прошла в лаборантскую, достала осколок стекла и прижала к запястью, упиваясь моментом, как алкоголик, держащий в руках бутылку.

Я не могу больше ждать.

И я говорю не только о порезе.

Медальон на еще теплой коже.

Незнакомый голос.

То вплывает в сознании, то уходит в глубину.

Сирена.

Затем ничего.

«Из ничего и выйдет ничего».

Где я это прочла?

Когда?

Или все это мне просто пригрезилось?

Глава 8

Китти

Ноябрь 2016 г.

Сколько она здесь пробыла? Сложно сказать. Покормили ее точно больше трех раз – овсянка, картофельная запеканка с мясом и омлет. Китти и лазанью помнит.

Запеканка здорово запачкала пол, когда Китти ее сбросила, – даже на колеса инвалидного кресла попало. Но лазанья все равно пачкает сильнее.

– Непослушная девчонка, – заворчала Суматошная Медсестра, опускаясь на колени.

– Сама виновата! – возразила Китти, ударив здоровым кулаком по подносу с едой. – Я тебе уже говорила, я не ем мяса после той программы о коровах!

– Ничего, ничего! Не тебе же придется сегодня опаздывать домой к ужину!

Домой. Китти повертела это слово в голове. Дом показывают по телевизору, там люди лежат на диванах или ссорятся, как в «Жителях Ист-Энда»[6]. Но еще Китти помнила, что настоящий «дом» – это там, где живет Пятничная Мамаша. По крайней мере, Китти так кажется – как ей там жилось, она не помнит.

В комнате, куда ее поместили, телевизора нет, только белые стены и матрац. Кровати тоже нет, чтобы Китти не поранилась – колотится же она головой о спинку инвалидного кресла.

– У тебя тут здоровенный синяк, – уже мягче сказала ей Суматошная Медсестра. – Болит?

Конечно, болит, черт побери! Хуже всего, Барбара видела, как Китти в ярости бьется головой о спинку кресла. Что она теперь подумает?

Едва она вспомнила Барбару, как на память пришла фраза: «С мальчиками можно просто дружить».

От этого Китти не удержала вопля, мотнула рукой и снова бросила все на пол.

Еще шесть кормежек. Значит, прошло два дня.

Кто-то идет – в коридоре послышались приближающиеся шаги. Китти стиснула здоровую руку в кулак от страха.

– А, вот и ты.

Тьфу! Всего лишь Помыкашка. Облегчение сменилось раздражением: а где еще Китти быть? Ее запихнули в эту дальнюю палату, чтобы не будоражила других «жильцов». Тоже еще отель нашелся! Ох, если бы!.. По телевизору Китти видела отели, там так круто!

– Я слышала, что ты наконец исправилась: еду на пол не швыряешь, головой не бьешься. – Помыкашка обращалась к ней как к ребенку: – Если я переведу тебя в прежнюю палату, будешь себя хорошо вести?

Китти кивнула, но голова сама качнулась влево-вправо.

– Не будешь? – нахмурилась заведующая.

Может, если покачать головой из стороны в сторону, она кивнет? Иногда у Китти это получается. Вверх и вниз. Вверх-вниз. Слава богу!

– Ну, хорошо, – недоверчиво произнесла Помыкашка. – Но чтобы вела себя нормально!

Улыбчивая Медсестра ждала Китти в комнате.

– А пока тебя не было, у нас появился новенький! Очень приятный молодой человек. Ты его уже видела – Джонни. Всех очаровал!

– Да! Да! Да!

– Обрадовались? Конечно, приятно видеть новое лицо, тут я с тобой согласна.

Улыбчивая Медсестра из тех, кто делает вид, будто понимает, о чем говорят пациенты. Обычно она попадала пальцем в небо, но на этот раз примерно угадала.

– Его поселили с Дунканом. Признаюсь по секрету, я ему не завидую.

Китти была с ней полностью согласна: Дункан отличался привычкой расчесывать тело до крови, будто его кусали блохи (которых у Дункана, естественно, не было). С зудом безуспешно боролись, но когда ему связывали руки, Дункан плакал. Поэтому он носил перчатки.

Улыбчивая Медсестра переодела Китти в более новую одежду и повезла в общую гостиную. Там будет Джонни! Китти подняла здоровую руку к волосам, которые немного выглядывали из-под шлема.

– Я нормально выгляжу? – спросила она.

Вот бы у нее в комнате было зеркало! Однако из-за того, что она бьется головой, его сняли и унесли. М-м-м-м… М-м-м-м…

– Знаю, знаю, приятно вернуться к старым друзьям. Так, кто забыл, а вот и Китти!

Это прозвучало так, словно Китти только что вернулась из отпуска, который показывают по телевизору – где все стоит гроши, если заказать прямо сейчас.

– Привет! – сказал Джонни, но тут же его лицо сделалось испуганным: – Что с тобой сделали?

Китти почувствовала, как запылали щеки. О чем это он?

Дункан влез в разговор:

– У тебя между зубами здоровая щель! Страшно некрасиво!

– Хватит, Дункан, – вмешалась медсестра. – Мы все об этом знаем. Это от удара о кресло, когда Китти билась головой. Дантист все исправит.

Китти почувствовала, как горячая слеза катится по ее пылающей щеке.

– А по-моему, ты прелестна, – сказал Джонни. Он подошел и взял Китти за руку!

Ей показалось, что она сейчас умрет от счастья.

– Ну-ка, отпустите руки! А вот кто хочет видеть Барбару, а? Она придет сразу после обеда и порепетирует с оркестром! У меня прекрасная новость – мы устроим концерт и пригласим ваших родственников!

Произнося последнюю фразу, Улыбчивая Медсестра смотрела на Китти. Почему? Что-то явно происходит.

– О концерте напишут в местной газете, – продолжала медсестра. – Хочешь участвовать, Джонни?

– А можно мне сесть рядом с Китти? – спросил Джонни.

– Гм. Посмотрим.

Джонни быстро заморгал.

– Не хочу участвовать, если нельзя сидеть рядом с ней!

– Он влюбился! – крикнул Дункан, неистово чешась.

– Чепуха, Дункан, – вмешалась Очень Тощая Медсестра. – Ты же прекрасно знаешь, излишняя фамильярность против наших правил.

Но едва она отвернулась, Джонни снова взял Китти за руку, отчего у нее ослабли коленки. Каково, интересно, целоваться долго и страстно, как в «Жителях Ист-Энда»? Но там актеры всегда потом кричат друг на друга или швыряются вещами.

Джонни этого делать не станет. Он защитит ее, как хорошие бойфренды из телевизора. Только поглядите, как он ей улыбается! Сердце Китти воспарило к самому потолку в коричневых пятнах. Она еще никогда не была так счастлива! М-м-м-м! М-м-м-м!

– Китти! – мягко сказала Улыбчивая Медсестра. Джонни поспешно отпустил ее руку, и Китти ощутила болезненный укол. – Тебе пора к дантисту. Боюсь, репетицию придется пропустить.

Нет! Она хочет остаться с Джонни!

Китти начала пронзительно кричать – за несколько лет она усвоила, что это очень эффективное выражение неодобрения.

– Если ты не перестанешь, нам придется снова отправить тебя в тихую комнату!

– Не надо, – сказал Джонни, быстро заморгав. Китти иногда тоже быстро моргает, когда расстроена. – Оно того не стоит. Я буду здесь, когда ты вернешься. А ты будешь очень красивой с новыми зубами.

– О’кей, – скрепя сердце согласилась Китти, – я поеду к чертовому дантисту, но только ради тебя.

– Понятия не имею, что ты там лопочешь, – вздохнула Очень Тощая Медсестра, – но раз ты перестала визжать, мы принимаем это в качестве извинения. Кто-нибудь поможет мне с ее креслом?

Это было нелегко, но Китти ухитрилась извернуться, когда ее увозили. Джонни помахал ей на прощание и – ого! – послал воздушный поцелуй. Сердце у Китти так и перевернулось в груди – она буквально ощутила, как оно ворочается под ребрами.

Однако самое лучшее в бойфренде то, что ее теперь есть кому защитить. Если гость с дряблым лицом вернется, Китти отправит Джонни с ним разобраться.

И ей не придется больше видеть Дряблую Физиономию.

Глава 9

Элисон

Ноябрь 2016 г.

Больше писем не было.

Я убеждала себя, что это розыгрыш – развлекается какой-нибудь заключенный с извращенным чувством юмора или кто-то из охранников потихоньку забавляется моим испугом (Анджела предупреждала, что здесь принято проверять новичков «на характер»).

Так или иначе, страх пришлось скрыть из самосохранения (не подумайте, что мне это внове) и сосредоточиться на непосредственно происходящем. В последние недели мой класс начал заполняться благодаря Курту, который меня бешено рекламировал и с энтузиазмом бегал по территории тюрьмы с флаерами. «Мои мужчины», как я называю про себя учеников, отличаются постоянством: они словно гордятся тем, что ходят на мои занятия.

– Я у вас многому научился, мисс, – заявил на днях Курт.

– Я у вас тоже, – ответила я.

Это правда – даже за такое короткое время я усвоила неожиданно много. Это как очутиться в новом, неведомом мире. Взять хотя бы коммуникацию: мобильные телефоны здесь под запретом, поэтому связаться с кем-то очень трудно, будь то в тюрьме или на воле. У некоторых сотрудников в кабинетах стоят стационарные телефоны, но не у всех имеются автоответчики. На днях мне понадобилось найти Сандру – ключ от учебного корпуса туго поворачивался в замке. Ее кабинет оказался заперт, и мне пришлось подсовывать под дверь записку с объяснением ситуации.

Но как мне нравится открывать таланты, которые много лет подспудно скрывались, не имея возможности проявиться! Мне приятно думать, что папа бы мной гордился. Иногда я даже забываю наносить себе порезы по вечерам – уровень адреналина и без того зашкаливает, я постоянно начеку на случай инцидентов, поэтому желание калечить себя ослабло. Все время думаю о Барри с его кошками – теперь я не могу заставить себя взглянуть ему в лицо. Вот бы он бросил занятия! Но Барри, как нарочно, не пропускает ни одного занятия.

– Мисс, не напомните, как рисовать усики? – просит он. Можно подумать, он знает, что я знаю, и нарочно доводит, чтобы я не выдержала и спросила – как он мог такое совершить. Троих детей! Троих!

– Через минуту покажу, – коротко говорю я. – Подождите своей очереди.

Барри сидит с уязвленным видом, но Курт заговорщически кивает мне и говорит:

– Да, старик, слушайся мисс Элисон!

Мисс – обращение, принятое среди заключенных для работниц тюрьмы, равно замужних и незамужних, но прибавляемое Куртом «Элисон» придает его речи неприятную фамильярность.

Я намеренно не представлялась по имени, но у заключенных свои способы разузнать информацию.

– Как вы считаете, Дед опасен? – вырвалось у меня, когда Курт помогал мне после занятия (Барри только что ушел, сославшись на дежурство по кухне, но я видела, что он обижен моей отповедью).

– А почему вы спрашиваете, мисс?

Вопрос застал меня врасплох – здесь не принято, «невежливо» спрашивать, кто за что сидит.

– Мне рассказали о Барри и… его преступлении, – решилась я. – И я немного боюсь…

– Что он может убить снова? – договорил за меня Курт.

Я кивнула.

– Кто его знает. – Курт задумчиво поскреб подбородок. – Когда просидел большую часть жизни, мысль об освобождении скорее пугает, особенно если на воле тебя поджидают родственники жертв. Дед скоро выходит условно-досрочно, но он реально не рвется за забор. Не исключено, что он что-нибудь выкинет, чтобы это, остаться в системе и не рисковать шкурой.

Я закусила губу.

– Не волнуйтесь, мисс, – Курт не тронул меня за руку в знак ободрения, но у него был вид, будто ему хочется это сделать. – Вас в обиду не дадут, вы нам нравитесь.

Стоп, заключенный только что предложил мне защиту? А я настолько наивна, что доверилась ему? И, самое пугающее, Курт искренне считает, что Дед по-прежнему представляет угрозу? А вдруг Барри перешел с детей на взрослых? Может, я зря отшила его на занятии?

На другой день я поделилась своими страхами с Анджелой:

– Предположим, я кого-нибудь ненароком задену, вызову раздражение, а они попросят кого-то из своих друзей наведаться ко мне домой?

Я думала о том случае, когда мне показалось – за мной следят, но говорить об этом Анджеле не стала.

Она наклонила голову набок – видимо, мои слова показались ей не лишенными смысла. В душе шевельнулась смутная тревога.

– Издержки профессии. Я-то не волнуюсь, у меня есть мой Джефф. – Она засмеялась. – Один взгляд на моего старика, и любой из наших подопечных слиняет в туман. Джефф у меня крепкий, как танк.

Но у меня-то никого нет, только вторая квартирантка и хозяин! Анджела заметила, что я промолчала.

– Попробуйте поставить мужские ботинки у входной двери и всегда запирайте дверь на цепочку. Впрочем, это просто опасения… Я никогда не слышала, чтобы заключенные преследовали кого-то из здешних работников.

Всегда все бывает в первый раз, возразила я про себя.

– Ну, не сидите с таким видом, милая! Если всего бояться, работать некому будет.

– Анджела! А я-то вас ищу! – мужчина с целой коллекцией серег в правом ухе с размаху уселся за наш стол, не спросив разрешения. Он вполне мог сойти за заключенного, но это сотрудник местного центра занятости, подбирает заключенным работу на воле. – Нужна рекомендация. У меня тут парень, у которого есть шанс получить работу в отеле!

Извинившись, я отправилась в обратный путь между корпусов к своей «студии». Тема сегодняшнего занятия – портрет. В колледже я ставила каждому зеркало, чтобы учащиеся могли копировать свое отражение, но в тюрьме вешать зеркала не положено, поэтому мои мужчины будут рисовать друг друга. Вообще парные упражнения сплачивают людей, помогают наладить контакт и выявляют общие склонности (так мне сказали).

Я открыла шкаф с материалами, чтобы взять ножницы и бумагу разрезать на квадраты, и замерла: сверху лежал обрывок тюремной газеты с фотографией из раздела «Добро пожаловать в коллектив». Моей фотографией. В середину моего лица была воткнута красная канцелярская кнопка, а ниже фломастером неровными, почти детскими буквами выведено:

Я ТЕБЯ ДОСТАНУ!

В панике я разорвала обрывок на мелкие кусочки, уколовшись о кнопку, и только после этого спохватилась, что это надо было сохранить в качестве улики. Но в глубине души я знала – я все равно никогда никому это не покажу. Да и что доказывать? По этому клочку не установишь личность писавшего. Если я подниму шум, по тюрьме поползут слухи, и мне станет только хуже.

Мысли путались. Я сосредоточилась на разрезании бумаги, а закончив, убрала ножницы подальше в шкаф.

Забудь об этом, твердо сказала я себе. Этого не было.

У меня сегодня шесть учеников, включая Барри и новенького – нахального юнца. Когда я объяснила, что сегодня все будут рисовать друг друга, он вытаращил глаза:

– Фигня какая-то!

Я не устаю удивляться, какими незрелыми, ребячливыми оказываются на поверку некоторые из заключенных. Может, эта незрелость и привела их в тюрьму? Порой так и хочется все бросить и вернуться к работе в колледже и прилежным студентам вроде Берил. Она-то не станет вкалывать канцелярские кнопки мне в лицо.

– Вначале отметьте точками нос, глаза и уши, – начала я, но тут открылась дверь. Старик с тростью и большими ушами-лопухами ухватился за спинку ближайшего стула, будто ему трудно стоять.

– Это Стефан, новый ученик, о котором я вам говорил, – явно заволновавшись, сказал Курт. Почему он нервничает?

– Можно мне присоединиться к уроку, мисс? – У старика был странный акцент. Восточная Европа?

Следовало отказать – он опоздал, к тому же получится нечетное число учащихся, а значит, ему придется рисовать меня, а мне – его. Но старик казался безобидным. Он насилу передвигается, какая от него угроза? Моя обезображенная фотография и «Я тебя достану» – явно не его рук дело.

Разумеется, остальные не упустили возможности воспользоваться тем, что я не могу следить за ними и одновременно делать набросок со Стефана.

– Я не хочу рисовать Стена, мисс, у него нос огромный!

– Отвянь, Уэйн! Зато у тебя уши мелкие, совсем как твой…

– Следим за языком, – перебил Курт. – Вы в присутствии дамы.

– Учительский любимчик, – пробурчал кто-то.

Курт фыркнул, но благосклонно. Хотя он демонстративно старается помочь, мне до сих пор неловко, что он попадается мне на пути, куда бы я ни пошла. А реклама моего курса – он занимается этим по доброте сердца или чего-то ожидает взамен? Вдруг я все только испортила, признавшись в своих опасениях?

Вернувшись домой, поищу в интернете, что натворил Курт. «Гугл» для того и существует…

Но если я выясню о нем нечто чудовищное, мне станет невыносимо с ним работать. А я, хоть и не желаю в этом признаваться, уже привыкла рассчитывать на Курта.

– Может, кто хочет чая? – спросил он, прервав мои раздумья.

Дед – Барри – с грохотом выставил свою кружку на стол. Меня передернуло.

В комнате есть чайник, хотя кипяток потенциально опасен. Как я уже убедилась, порядки в открытой тюрьме весьма противоречивы. Заключенные имеют право пить чай во время занятий, а чаем, между прочим, можно сильно ошпарить, особенно если плеснуть нарочно. При этом острые предметы им брать в руки запрещено. Заключенные могут покидать территорию тюрьмы в маленьких белых минивэнах, но после работы – хоть трава не расти – должны бегом бежать в тот же минивэн и быть в своей камере вовремя.

Стефан увлеченно рисовал, не обращая внимания на шум.

– Хотите взглянуть? – сказал он, будто почувствовав мой взгляд.

Я ахнула – рисунок просто превосходен! Тени положены идеально, а именно светотень, как известно, представляет собой наибольшую трудность! Я почти забыла о найденной записке.

– Вы раньше рисовали? – спросила я.

– О, очень давно. В прежней тюрьме не преподавали рисования.

– А можно повесить на стену, чтобы все посмотрели? – перебил Барри. – И моих кошечек тоже!

От звука его голоса мне стало не по себе.

– Там видно будет.

Отвернувшись, я нечаянно налетела на Курта, несшего чашку чая. К счастью, чай не был особенно горячим, но на белой блузке расплылись пятна. Черт! Я подошла к столу и начала искать в ящике влажные салфетки.

В этот момент непонятно откуда раздался душераздирающий вопль:

– О Господи! Зарезали!

Сперва я решила, что это чья-то дурная шутка, но в следующее мгновение кровь застыла у меня в жилах.

Барри лежал на полу, воя от боли, а из головы сбоку торчали ножницы – те самые, которыми я разрезала листы перед началом урока. Не чувствуя под собой ног, я подошла. Все в классе вскочили со своих мест.

Уши заложило, но отчетливо слышался тоненький звон. Кожа покрылась потом, сердце билось тяжело и сильно, будто в груди качался массивный маятник. Нет. Этого не может быть. Нет.

Левый глаз Барри, стекленея, уставился на меня, а правый потонул в темно-красной крови, залившей половину лица.

Глава 10

Китти

Ноябрь 2016 г.

Не дантист, а садист какой-то!

– Держите ее, пожалуйста, – то и дело просил он медсестру.

– Не могу, она дерется!

«Я не вредничаю, – хотела сказать Китти, я пытаюсь вам сказать, что вы мне губу прищемили!»

Но говорить со всякой медицинской всячиной во рту было невозможно, а даже если бы Китти и заговорила, дантист бы ее не понял. Пора уже привыкнуть, сказала она себе.

Но Джонни же угадывает ее мысли, причем более-менее верно! Китти очень нравилось, что и у него зубы не идеальные: торчат под странным углом, стянутые толстой серебристой скобкой.

– Удерживайте ее неподвижно, пожалуйста, – в голосе дантиста появились нотки отчаяния. – Иначе слепок не получится!

– Не могла бы ты минуточку посидеть спокойно, дорогая? – голос медсестры стал мягче и немного неуверенным. Китти даже вспомнила о Пятничной Мамаше, которая пропустила уже несколько пятниц. – Думай о чем-нибудь приятном.

Джонни.

Избивающий гостя с дряблым лицом до кровавых соплей, как показывают по телевизору.

– Так-то лучше, – похвалила воспрянувшая духом медсестра. – Теперь врач может нормально работать. Молодец, Китти!

Скоро она будет сидеть рядом с Джонни. Его поцелуй надежно спрятан у нее в кармане. – Китти поймала его в воздухе здоровой рукой.

– Вот и все! Хорошая девочка.

Китти просияла. Мало кто называл ее хорошей девочкой. «Трудная» было одним из любимых словечек Помыкашки. «Болтушка» – это прозвище дала ей одна из медсестер. «Красивая», – сказал Джонни, когда ее увозили: медсестры надели на Китти коричневое клетчатое платье, которое Пятничная Мамаша привезла в свой последний визит.

– Помыкашка сказала, что у дантиста нужно выглядеть нарядно.

Джонни понравилось платье или Китти в новом платье? Интересно, он огорчится, что теперь платье забрызгано кровавой слюной, потому что Китти отказалась надевать клеенчатый нагрудник?

Весь обратный путь в фургоне Китти очень надеялась, что Джонни дождется ее, как обещал. М-м-м-м… М-м-м-м…

– У тебя по-прежнему уродливая дырка в зубах, – Дункан, нещадно чешась, топтался у входа. – Ты же вроде была у зубного?

– Потому что сделали только слепок, дурак, – отмахнулась Китти. – Кстати, попроси подобрать тебе другую мазь, чтобы не драть ногтями свою поганую кожу!

– Лопочешь, лопочешь, – Дункан с жалостью поглядел на нее. – Больше ничего не можешь. Кстати, Китти, ты пропустила репетицию! Она уже закончилась!

Вот козел! Китти в отчаянии огляделась, ища Джонни. Может, в общей гостиной? Крутя колесо кресла здоровой рукой, она поехала туда. Пусто, только Леди с Сервировочным Столиком прибирала посуду.

– Джонни, – настойчиво сказала Китти. – Мне нужен Джонни!

– Уже вернулась, милая? Я видела, как ты придремала у электрокамина. Должно быть, устала.

Может, Джонни в игровой, режется в крестики-нолики? Он говорил, что силен в настольных играх, и собирался научить Китти играть в пикшенари[7]. Он обещал!

– Хочешь булочку с глазурью, пока ждешь? – предложила Леди с Сервировочным Столиком. – Целых две остались, твоя и Джонни. Такой милый мальчик, и с приятными манерами! Слег с температурой, не закончив музыкальной репетиции, и пропустил полдник!

С температурой? А вдруг он так разболеется, что его отправят домой или в больницу? При слове «больница» Китти обдало жаром. Почему?

Но память отказала прежде, чем воспоминание успело оформиться.

Китти была готова броситься на поиски. Нужно найти Джонни! Быстро! Даже если это против правил.

– Собралась… к Джонни… в комнату… не иначе? – раздался из палаты голос Маргарет, когда Китти проезжала по коридору. – Тебя… поймают. Ты… же… знаешь… нам… не разрешается… заходить… в мужское крыло… Погоди… секунду… погляжу… чем… я… смогу… помочь.

Китти замечала, что дыхание Маргарет становится тяжелее, если она чего-то хочет или не хочет. Но обычно она не бросалась помогать другим, как сейчас.

На другом конце коридора послышался громкий голос:

– В третьей палате потянули за тревожный шнур!

– Давай… давай… – хрипло выговорила Маргарет.

Быстро, быстро, пока ее не заметили. По этому коридору. Налево. Здоровая рука уже болит. Сюда. Так, какая же дверь?

А, вот. «Джей» значит Джонни. Дверь слегка приоткрыта. Китти повернула туда, но кресло застряло.

– Кто там? – послышалось от кровати. – Китти, это ты?

Нос у бедняги Джонни был красный, лоб блестел от пота.

– Я так рад, что ты пришла!

Правда?! Живой восторг наполнил Китти, и она подъехала вплотную к кровати Джонни.

– Мне страшно обидно, что я не дождался тебя, как обещал! Но едва ты уехала, у меня сразу поднялась температура, а теперь сильно болит голова. У меня часто бывают головные боли после нападения.

– Какого нападения?!

– Ты спрашиваешь, что со мной случилось?

– Да!

– Ты уже знаешь, что я родился с синдромом Дауна, – на его лице появилось отсутствующее выражение. – Но это не все. Однажды вечером я был в пабе с приятелями, и один козел подошел и начал издеваться над тем, как я выгляжу. Ребята сказали ему отвалить, но этот урод разбил бутылку пива о мою голову. С тех пор никак не приду в себя.

Джонни засмеялся, как смеются люди, когда им на самом деле не смешно.

– Бедняжка, – сказала Китти.

– Я знал, что ты поймешь. – Большие глаза Джонни смотрели на нее. – Как там дантист?

– Ужасно.

– Держу пари, что противно. Я всегда терпеть не мог дантистов. Но результат того стоит: мне скоро снимут скобки, а у тебя будет новый зуб. Оба будем как новенькие!

Он снова засмеялся – на этот раз искренне, и, поскольку шутка была смешной – как это Китти вдруг станет как новенькая? – она тоже засмеялась.

– Как ты сюда добралась?

– Маргарет отвлекла внимание, – объяснила Китти. – И Дункан помог со своим зудом, хотя он этого и не знает.

– Готов поспорить, ты меня искала! – его глаза засияли. – Ух ты! – Но тут же его лицо омрачилось: – Только смотри не попадись!

При этом он держал ее за руку, будто не хотел отпускать.

– Поправляйся скорее, – хотела сказать Китти, которой очень хотелось продлить этот миг. Прикосновение Джонни было таким приятным и теплым!

– Я скоро поправлюсь, – его голова качнулась вниз-вверх на этих словах. – А на следующей неделе концерт. Родители уже вернутся из отпуска.

Поразительно, как хорошо они разговаривали, учитывая, что Китти практически ничего не выговаривает.

Джонни отпустил ее руки, и рукам стало ужасно пусто и одиноко.

– Я не хочу прощаться, но нас обоих будут ругать, если тебя здесь застанут. Спасибо, что пришла!

И он послал ей еще один воздушный поцелуй!

Китти поймала его здоровой рукой и спрятала в карман, прибавив к своей коллекции. От счастья ей захотелось петь.

– У тебя такой красивый голос, – сказал Джонни, расчувствовавшись до слез. – Увидимся, как только мне разрешат вставать.

– Почему… это… ты… придерживаешь… карман… рукой? – спросила Маргарет, когда Китти ухитрилась вернуться в палату незамеченной.

Китти бросилась объяснять:

– Потому что там у меня поцелуи Джонни!

– Что… ты… говоришь? Надеюсь… от этого… у тебя… опять… кошмары… не начнутся. То ты… кричишь… то мечешься… то бормочешь… и так все… ночи… кряду, – Маргарет прищурилась: – Ты… будто… пытаешься… что-то сказать.

Странно. Китти вообще не помнит своих снов.

– Может… о том… почему ты… здесь… оказалась… – Маргарет смотрела на нее с жалостью.

– Расскажи, расскажи мне, – залопотала Китти.

– Это… наверняка… нелегко… Мы тебя… все… жалеем. Поэтому… я тебе… помогаю… Кстати… ты у меня… в долгу… за этот… раз.

– Вот ты где! – в палату вбежала Очень Тощая Медсестра. – А я-то тебя ищу, непослушная девчонка! Нельзя самостоятельно возвращаться в палату, это нарушение правил безопасности! Ты уж веди себя получше, а то запретят участвовать в концерте. Уже совсем скоро… Да, маленькая птичка на хвосте принесла, что послушать тебя придет особый гость. Разве ты не рада?

У Китти забилось сердце. Неужели опять явится Дряблая Физиономия?

Он чего-то хочет, Китти это чувствовала. Но чего? И почему ей кажется, что это как-то связано с несчастным случаем? Вот бы вспомнить!

Глава 11

Элисон

Ноябрь 2016 г.

Меня так трясло, что я не могла удержать два пальца на шее Барри. Мне не хотелось прикасаться к грубой, в пятнах, коже детоубийцы, но элементарная порядочность требовала проверить пульс.

Оказанию первой помощи меня учили в «Гайдс»[8] много лет назад (что, впрочем, никак не облегчило участь моей сестры), а не так давно, в соответствии с правилами для преподавателей, я проходила повторный курс.

Барри еще дышал. Залитый кровью глаз неподвижно смотрел на меня.

– Приведите помощь. Быстро! – хрипло сказала я.

Почему все просто стоят, уставясь в пол и неловко переминаясь? Один из них только что совершил попытку убийства. Который?

– А ну, марш! – заорала я. Курт метнулся из класса. Я вспомнила о нашем с ним разговоре о том, чего ждать от Барри. «Мы вас в обиду не дадим», – сказал тогда Курт.

Неужели я только что помогла убийце скрыться?

Обмякшее тело Барри задергалось, будто от электрического тока, и жуткие вопли начались снова. Уши закладывало. Я не могла собраться с мыслями.

– Он истекает кровью, – всхлипнул один из заключенных. В отчаянии я вытащила из кармана носовой платок и попыталась заткнуть рану. Белый льняной квадрат с маргаритками, вышитыми моей матерью много лет назад, за несколько секунд пропитался кровью. От моей кожи пахло кровью Барри. Запах был нестерпимо сильный – меня затошнило, я снова вернулась в…

Крики Барри стали еще пронзительнее, напомнив мне не только день, когда я потеряла сестру, но и ферму, куда меня совсем маленькой возила мама. Там мне очень нравилось, пока однажды нас не встретил истошный визг – забивали свиней. Мама еще очень сердилась, что фермер позволил нам приехать в такое время.

– Так это жизнь, леди, – возразил он.

Фермер ошибался – вот она, настоящая жизнь, где насилие совершается в долю секунды. Реальность, где на моих глазах человек истекает кровью.

По моей вине.

– Сделайте хоть что-то! – закричала я. Кровь Барри впитывалась в палас. – Быстрее! Кто-нибудь!

Глава 12

Китти

Декабрь 2016 г.

Наступил день концерта. За завтраком, благодаря удаче и немного потолкавшись инвалидным креслом, Китти смогла занять место рядом с Джонни.

– Мне нравится быть с тобой, – сказал Джонни, промокнув ей текущую слюну своим большим белым носовым платком. – Кивни, если тебе нравится быть со мной!

Кивать означает двигать головой вверх-вниз, но отчего-то у Китти получилось из стороны в сторону. У Джонни вытянулось лицо.

– Не обращай… внимания… – сказала Маргарет, сидевшая справа от Китти. – Она… кивает… когда хочет… сказать нет… и мотает… головой… в знак… согласия.

Джонни просиял.

– Это хорошо, – он крепче сжал ее руку. – Я тоже иногда говорю не то.

Правда? От этого Китти показалось, что она вовсе не так глупа, как ей постоянно дают понять.

– Почему бы… тебе… не прийти… к нам… в комнату… снова? – как всегда громко спросила Маргарет.

– Тс-с-с-с. – Джонни огляделся. Китти тоже огляделась бы, но сегодня шея просто не поворачивалась. Такое с ней иногда случается.

– Никто… не слушает… – фыркнула со смехом Маргарет. – Все… возятся с… Дунканом… прежде чем… съедутся… гости. – Ее взгляд был удивительно мечтательным. – Я никому… не скажу… честно… У меня… был бойфренд… когда-то… Но он… от меня… сбежал…

У Маргарет был бойфренд? Да она минимум ровесница Пятничной Мамаши! У нее седые волосы, и вообще она костлявая, без намека на грудь!

– Все уже приехали, – заявил вернувшийся Дункан, от которого пахло куда приятнее. – Вон моя сестра!

Воцарилась атмосфера взволнованного, напряженного ожидания. Здоровой рукой Китти стиснула руку Джонни. Вошла миниатюрная женщина с мышиным лицом, оглядела собравшихся, будто ища кого-то, и приветственно замахала Дункану.

– У них… одинаково… длинные… носы… – захихикала Маргарет.

– А к вам кто-нибудь приедет? – вежливо спросил Джонни.

Маргарет покачала головой.

– Моя кузина… не станет… рваться… ради меня… теперь… когда она… уехала в Австралию… Господи!.. Кто эта… женщина? Какие… жемчуга…

– Это моя мать, – небрежно сказал Джонни. По его тону угадывалось, что он немного расстроен. Наверняка скучает по дому. Но если бы его семье не понадобился «отдых», он бы не познакомился с Китти. Он сказал это, держа ее за руку, когда во всем доме уже погасили свет.

Еще кто-то из вошедших радостно замахал.

– Это… мамаша Китти… – уверенно изрекла Маргарет. – Давненько… ее… не было… видно… Обычно… она приходит… по пятницам… Ей… нормально…

Волосы Пятничной Мамаши стали другого цвета – прежде седые, теперь они были золотистыми, как у мамы Джонни. Китти прикусила щеку изнутри: где же ее особый гость? Может, это и не Дряблая Физиономия вовсе, а кто-нибудь приятный! Но никто больше не пришел ее повидать, кроме Пятничной Мамаши.

Барбара Прямая Челка встала и направила палочку на Китти. Это означало, что Китти должна запевать – с закрытым ртом. Соло, как называла это Барбара. Всем остальным полагалось сидеть тихо, чтобы собравшиеся могли расслышать пение. Все ждали. Во рту у Китти пересохло. Она столько раз репетировала, что могла спеть даже во сне.

Но теперь, когда аудитория выжидательно глядела на нее, звуки отказывались покидать ее рот.

– Не могу, – прошептала она.

– Что… она там… говорит? – простонала Маргарет.

– Не волнуйся, – Джонни взял ее за руку. – Я рядом. Вместе мы можем все что угодно.

Но у Китти по-прежнему ничего не получалось.

– Представь, что ты счастлива, или разозлись, – прошептал Джонни. – Я заметил, ты в таких случаях всегда поешь.

Но Китти была слишком напугана. Почти как в тот раз, когда…

Воспоминание начало формироваться, но исчезло, как всегда.

Все смотрели на нее, и это было ужасно.

Тогда палочка Барбары, как гигантский палец, приказала вступить другим участникам ансамбля. Дункан так и зашелся со своим треугольником. Дзынннь! Брям – уронил на пол. Дзынннь! Маргарет что было мо́чи лупила по металлофону. А Джонни пришлось забрать у Китти свою руку, чтобы подыграть на гитаре. Китти сидела молча, заливаясь слезами.

Когда песня закончилась, слушатели встали и захлопали, не жалея ладоней. Стоячая овация, как сказала Барбара. Аплодисменты были такими оглушительными, что оркестрантам пришлось начать другую пьесу, которую они репетировали на случай, если первое выступление всем понравится. Второй номер назывался «Целиком и полностью».

Слова казались странно знакомыми. Может, Китти занималась «целикомом» с девушкой, которую ей напоминала Барбара? До того, как попала сюда? Вот бы спросить того, кто разберет ее лепет! Но этого не объяснить на дурацкой доске с картинками.

– Это было прелестно, милая! – Пятничная Мамаша, подбежав, заключила Китти в объятия.

– Не ври, так-перетак! Я не пела, как было условлено!

– Тебе тоже понравилось, да? А это твой друг?

Пятничная Мамаша говорила тоном человека, привыкшего не получать ответов.

– Это… Джонни… – вмешалась Маргарет. – А я… Маргарет.

Пятничная Мамаша кивнула:

– Рада знакомству. Китти, прости, что я не приезжала, – мне по работе нужно было пройти обучающие курсы…

– Поэтому-то… мы и здесь… – драматическим шепотом съязвила Маргарет. – Чтобы они… могли ходить… куда хотят… и развлекаться.

– Что, простите? – прищурилась Пятничная Мамаша.

– Ничего, – ответила Маргарет.

– Вы давно здесь? – обратилась Пятничная Мамаша к Джонни.

– Несколько недель.

Китти чувствовала, что они друг другу не понравились. Пятничная Мамаша отошла и заговорила, опустив голову, с одной из медсестер. Вот они обернулись и уставились прямо на Китти с Джонни. Китти даже пожалела, что мать вообще пришла сегодня на концерт.

О чем они треплются?

– Все молодцы, – сказала раскрасневшаяся Барбара. – Вы прекрасно справились. Да, Китти, ты тоже. Ты же старалась! Даже знаменитые музыканты иногда забывают партии, это нормально. А у нас тут фотограф из местной газеты. Он и есть особый гость, который мечтает тебя сфотографировать.

Так вот о ком говорила медсестра! Какое облегчение! Значит, это вовсе не мерзкая Дряблая Физиономия.

– А как… насчет… остальных? – требовательно спросила Маргарет. – Он не хочет… и нас… сфотографировать?

– Ну конечно! Скажите «сы-ыр»!

Джонни обнял Китти за плечи, и она чуть не умерла от счастья.

– Все улыбаемся! Идеально. Прекрасно. Китти, теперь твоя очередь!

– А почему только ее? – фыркнул Дункан.

– Потому что я особенная, – неразборчиво залопотала Китти. Ведь говорил же ей кто-то эти слова! От этого воспоминания она запела.

– Снова этот… чертов звук, – застонала Маргарет. – Напоминает… «Похоронный марш»… на похоронах моей бабушки…

Китти сразу замолчала. Похоронный, похороны? Оба слова казались знакомыми, но почему?

– Только не начинай снова биться головой, Китти, – сказала Улыбчивая Медсестра. Сейчас она совершенно не казалась веселой. – Похоже, тебе пора прилечь.

Ни за что!

– Китти, Китти, ты же знаешь – будешь вести себя плохо, нам придется дать тебе что-то, чтобы…

И тут все стало черным.

Глава 13

Элисон

Декабрь 2016 г.

После нападения на Барри мои мужчины ходят как в воду опущенные, да и я не лучше. Всякий раз, начиная урок, я будто снова слышу крики Барри и вижу, как кровь пропитывает палас.

Сегодня мы делаем печатки из картофелин, но я никак не могу сосредоточиться – из головы не идет разговор с Анджелой. Я побежала ее искать, как только меня допросили полицейские и начальник тюрьмы.

Как я уже говорила, со связью в тюрьме проблемы, но плохие новости разлетаются со скоростью света.

– Случилось нечто ужасное… – начала я.

Анджела взяла меня за руку:

– Уже знаю и не удивляюсь – он был тот еще кадр. Как это произошло?

Я рассказала о ножницах, которые точно запирала в шкаф.

– Ты уверена? – На лице Анджелы было написано сочувствие. – В такой обстановке можно что-то и упустить. Столько инструкций и правил, и отвлечься есть на что…

Фотография. Красная кнопка, воткнутая мне в лицо. «Я тебя достану».

Неужели от испуга я плохо закрыла шкаф? Но нельзя же об этом говорить, особенно сейчас!

– Это учинил кто-то из них, пока я вытирала чай на блузке, – сказала я в попытке оправдаться.

Анджела втянула воздух сквозь зубы.

– Похоже, это было сделано нарочно, чтобы тебя отвлечь, дорогая.

– Может. – И я прошептала то, о чем постоянно думала с самой смерти Барри: – А вы не считаете, что это мог сделать Курт?

Анджела внимательно посмотрела на меня.

– С какой стати?

Я покраснела.

– Ну, он меня опекает…

Анджела цокнула языком.

– Я тебя предупреждала об ухажерах… Но вряд ли это Курт. Не его почерк.

Откуда она знает?

– Конечно, будет расследование, – проговорила Анджела, будто просчитывая последствия инцидента. – Кто был на вашем занятии?

Я перечислила имена учеников.

На последнем Анджела тихо присвистнула.

– Искромсать лицо – фирменный стиль Стэна! Не помните громкое дело 90-х? Целая семья в Лондоне! Они… А впрочем, ладно, – она через силу улыбнулась. – В классе были трения?

Такой же вопрос задал мне и начальник тюрьмы.

– Нет, только пустая болтовня.

– Полиция тебя уже допрашивала?

– Они задавали те же вопросы, что и начальник, и получили те же ответы.

Анджела кивнула:

– Они еще не уехали, допрашивают заключенных.

В обычный день я бы заинтересовалась, из каких это источников Анджела все знает, но день обычным не был. Зря я с ней откровенничаю, поняла вдруг я: на душе становится только тяжелее, будто все это моя вина.

– Тебе надо поесть, дорогая.

Но мне было физически плохо. Дежурный по кухне даже не подошел принять заказ, словно незадачливость заразна.

Когда я встала, за соседним столом все поспешно опустили глаза, будто только что наблюдали за мной.

– Ладно, пойду готовиться к уроку.

У Анджелы расширились глаза:

– Вы что, остаетесь?

– Начальник позволил. А мне нужны деньги.

Она пожала плечами.

– Наверное, это как свалиться с лошади и снова сесть в седло… – Она забарабанила пальцами по столу. – Но если вы готовы, лучше всего так и поступить.

Конечно, я не была готова. Больше всего мне хотелось помчаться домой и спрятаться под одеялом. Впервые за много дней томительно тянуло прорезать кожу острым осколком стекла. Но я запретила себе проявлять слабость. И не только ради оплаты счетов, а потому, что такое я себе назначила искупление.

Я попыталась сосредоточиться на картофельных печатках. Совершенно детская и, казалось бы, неуместная тема, но мои мужчины увлеченно работают. Кто-то из них отдаст готовый рисунок своим детям, племянникам или племянницам, другие – матерям. В тюрьме семья приобретает для заключенных огромное значение – неизмеримо большее, чем на воле («Мне очень стыдно, что из-за меня мама прошла через этот позор», – сказал мне на днях один молодой человек). Однако классу неймется поговорить о Барри-Деде. За две недели, пролетевшие после инцидента с ножницами, страсти достигли апогея.

– Уже столько времени прошло, мисс. Как он там?

– Он теперь ослепнет, мисс?

– А он еще в больнице, мисс?

Ответов у меня нет – мне ведь никто не докладывает. Когда я спросила секретаршу начальника тюрьмы, она холодно ответствовала, что меня «проинформируют в случае каких-либо изменений».

Анджела, обычно неиссякаемый источник информации, тоже ничего не рассказывала, поэтому мне оставалось только жить, как жила. Печатки из картофелин уже вырезаны – во избежание новых инцидентов я сделала это сама, – и заключенным остается лишь покрыть картошку черной краской (одобренной начальником тюрьмы) и прижать к странице.

Уровень начальной школы.

Но я не решаюсь даже на миг отвести глаза от обучаемых и с облегчением встречаю конец урока. Поспешно собираюсь: уже стемнело. В темноте территория тюрьмы выглядит незнакомой и страшной.

Я уже хотела запереть дверь и идти расписываться на выходе, как сзади возникла тень. Я так и подскочила. Умом я понимала – передо мной стоит одна из охранниц, но сердце заколотилось от испуга.

– Вас хочет видеть начальник тюрьмы.

В такое время? Значит, Барри скончался в больнице, думала я, следуя за женщиной в белоснежной рубашке с черными погонами. Начнется расследование, меня обвинят в попустительстве, будет море бумажек… Кто-то скажет – поделом негодяю, но другие будут винить меня в недостаточной бдительности. О чем, черт побери, я думала, придя на работу в тюрьму?..

– Элисон, – начальник поманил меня к себе. Он сидел с ничего не выражающим видом. По такому лицу ничего не угадаешь.

На письменном столе перед ним лежал листок.

– Дело в том, Элисон, что дело получило продолжение…

– С Барри все нормально? – вырвалось у меня.

– Ну, это как посмотреть. Жить он будет, но, несмотря на несколько операций, врачам не удалось сохранить ему зрение в травмированном глазу.

Несмотря на облегчение от услышанной новости, я невольно подумала, что это небольшое наказание за жизнь троих детей.

– Боюсь, это не все. Один из наших сотрудников сообщил, что пользовался шкафом с материалами вскоре после того, как, по вашим словам, вы положили ножницы назад. Так вот, шкаф оказался не заперт, на полке были рассыпаны кнопки, а внутри все перевернуто.

– Об этом я ничего не знаю и точно помню, что запирала шкаф. Честное слово. Это не моя вина.

«Не моя вина», – всегда повторяла моя сестра. Она была младше, и на меня автоматически возлагалась ответственность за все.

– А кто утверждает, что шкаф был открыт? – решилась я. – И почему она не заявила об этом сразу?

Ручка двигалась по листку с рапортом.

– Я не вправе открыть вам эту информацию. Дело в том, Элисон, что мы имеем право вас отстранить…

Во рту у меня пересохло. Это и есть подоплека сегодняшнего разговора?

– Но ввиду отсутствия доказательств, подтверждающих вашу вину, я делаю вам предупреждение. – Ручка замерла. Очки сняты с носа. Серо-стальные глаза смотрят прямо на меня. – Мы предложили вам эту должность, Элисон, потому что на нас произвели впечатление ваши художественные способности и то, как вы держались на собеседовании. Но если нечто подобное случится снова, нам придется с вами расстаться.

Я вышла из кабинета. Сердце билось в сумасшедшем ритме – от страха или облегчения, точно не знаю.

Глава 14

Китти

Декабрь 2016 г.

Джонни не пришел в комнату Китти, как обычно.

Она ждала его целую вечность.

– Не… расстраивайся, – сказала Маргарет. – Он… наверное… тебя… бросил. Так и… мой бойфренд… поступил… в другом доме… прежде чем я… попала… сюда.

Джонни не поступил бы так! Правда же? Может, это потому, что она всех подвела на концерте? Горячие слезы беззвучно потекли по щекам. А может, мать забрала Джонни домой, и он нисколько не будет скучать по Китти?

– Китти! Ты еще не спишь?

Сердце Китти воспарило куда-то ввысь при виде юноши с квадратным лицом и короткой толстой шеей, опустившегося на колени у ее кровати.

– Ты здесь! – залопотала Китти.

– Ты думала, я не приду?

Джонни улегся под одеяло рядом с ней.

– Пришлось ждать, пока Дункан заснет. Я ему не доверяю. Он все допытывается, куда это я хожу по ночам.

– М-м-м, м-м-м, запела Китти в полном блаженстве, ощутив тепло тела Джонни, как в другие ночи. Как приятно осязать его кожу!

– Я горжусь твоим выступлением на концерте. Ты была великолепна. Я всегда мечтал, чтобы у меня была девушка.

Ура!

– Ты выйдешь за меня замуж, Китти? Чтобы нам быть вместе навсегда?

Сердце Китти готово было взорваться от чувств. Она никогда не испытывала ничего подобного – это словно лететь и бежать в одно и то же время! И танцевать, и…

Черт, Маргарет проснулась. Она дышала тяжело, с натугой, как всегда во время приступов. Если она не перестанет хрипеть, их застанут!

– Кто… (хрип) здесь?.. Что… (хрип) происходит?..

– Это я, – быстро ответил Джонни. – Не волнуйтесь.

Маргарет хрипела все сильнее – примерно как в прошлый раз, когда отвлекала внимание. Однако сейчас ей стало плохо по-настоящему.

– Кажется, она заболела, – выпалил Джонни. Его голос стал отрывистым от страха. – Надо потянуть за шнур и поднять тревогу.

– Но тогда сюда сбегутся медсестры! – возразила Китти.

– Знаю, что медсестры сбегутся, – сказал Джонни, будто поняв, что сказала Китти, – но нельзя же оставить ее в таком состоянии! Это нехорошо.

Шнур. Сирена. Шаги в коридоре.

Джонни присел на край кровати в расстегнутых брюках.

– Застегни штаны, – прошипела Китти.

Но на этот раз он не понял, что она говорит. Наверное, потому, что успокаивал Маргарет, лежавшую с посиневшими губами.

– Проснись, – умолял Джонни, гладя ее по щеке. – Не умирай!

Не умирай. У Китти кожа покрылась мурашками. Она уже слышала эти слова. Но где?

– Не умирай, Маргарет, – голос Джонни стал громче. Лицо Маргарет было бледным точно мел, словно в нем совсем не осталось крови.

Китти начало трясти. Не умирай. Не умирай.

Глава 15

Элисон

Декабрь 2016 г.

Если бы не последняя фраза начальника тюрьмы, я, может, и рассказала бы ему о записке и фотографии. Но теперь об этом и речи быть не могло – он сочтет это уловкой для отвлечения внимания. Мне нужна эта работа. Буду тише воды, ниже травы.

К привычным ночным кошмарам прибавился новый – уставившийся на меня залитый кровью глаз. Вчера ночью из него сочилась черная жидкость… Проснувшись с криком, я сразу оглядела ночную рубашку. Пятен, конечно, не было, но я все равно бросила ее в стирку вместе с постельным бельем.

Было и кое-что еще. По заявлению самого Барри, он случайно поранился ножницами.

– Значит, его хорошенько припугнули, – объяснила Анджела, когда я обратилась к ней за разъяснениями. – Кто-то в этом вашем классе ненавидит Барри, и, если он проболтается, ему будет еще хуже.

Соответственно, никто из моих учеников «ничего не видел». Полицейские не смогли предъявить обвинения.

– А кто из сотрудников заявил, что шкаф не был заперт? – спросила я Анджелу. – Не понимаю, зачем ему лгать – или тянуть с этим заявлением?

– Может, кто из охраны зло срывает.

– Сможете помочь мне выяснить?

– Дорогая, они же все работают в разное время! Я бы на твоем месте не поднимала волну. Скажи спасибо, что не уволили.

Про себя я давно благодарила судьбу, однако инцидент лишний раз подчеркнул: безопасность здесь чистая фикция.

– А нельзя ли мне все же охранника на занятия? – заикнулась я при заместителе начальника тюрьмы.

В ответ я услышала про нехватку ресурсов. Единственным средством защиты оставался свисток на поясе. Смешно, только мне было не до смеха.

В довершение всего я ощущала откровенно недоброжелательное отношение окружающих. Когда я расписывалась по приезде, ключи передавались мне с подозрительным взглядом, как бы говорившим: «А тебе их можно доверять?» За учениками я теперь следила словно ястреб.

Они мне не доверяют, а я не доверяю им. Зато анонимных посланий больше не было, и мне пришло в голову, что автором мог быть Барри: я же недостаточно высоко оценила его рисунки с кошками. Жуткий тип! Но если я права – а я в этом уверена – то можно больше не волноваться.

В выходные я попыталась развеяться, зайдя в Музей Виктории и Альберта, мой любимый: одни витражные окна столовой чего стоят! По дороге домой я зашла в секонд-хенд обновить свой запас шарфов, но вспомнила слова начальника тюрьмы о том, что в таких магазинах работают заключенные, и выскочила на улицу. Я уже нигде не чувствовала себя в безопасности. Облегчение оттого, что Барри-Дед обезврежен, сменилось смутной тревогой.

Приближалось Рождество – странное время в тюрьме. Мои мужчины на взводе, колючие – очень тоскуют по своим семьям.

На воле (как я выучилась называть внешний мир) царит праздничная, радостная атмосфера. Студенты моего курса витражей очень хотят закончить свои панельки вовремя, в подарок близким. Работа Берил предназначена ее дочери в Йорке.

– Ничего не случится, если отправить почтой? – спросила она.

Я подумала о кропотливой работе, потраченной на красный тюльпан на синем небе.

– А почему вы не хотите дождаться встречи?

– Это будет не раньше Пасхи, – разочарованно протянула Берил.

Йорк не за тридевять земель. Какая же дочь не навещает мать, которая уже плохо ходит и не может приехать сама?

Я тоже редко вижусь с мамой – воспоминания о моей сестре до сих пор тяготят нас обеих. Особенно невесело бывает под Рождество, семейный праздник. Я стараюсь не думать о том страшном декабре, о первом Рождестве после несчастного случая.

Свинцовый Человек единственный не сказал, кому предназначается его витраж. Мне даже стало любопытно. Я все думаю о диснеевских часиках в его кармане. У него есть ребенок? Он женат? Но спрашивать не хочу, чтобы он не воспринял это как попытку флирта. Мой отказ от приглашения на ужин встал между нами невидимым барьером. В другой жизни во мне, возможно, пробудились бы какие-то чувства.

Но я живу сейчас, а не в другой жизни.

Катаясь в тюрьму и обратно, я вижу, как надрываются магазины традиционной праздничной рекламой: купите сейчас и сэкономьте деньги, заставьте близких полюбить вас, осыпав их подарками… Вон сидит на корточках юнец с елочным «дождиком» на голове – вылитый один из моих «студентов», который твердит, что мои уроки «крутые, мисс». От этого у меня словно вырастают крылья, хотя беспричинная глухая тревога упорно не желает отпускать.

Сегодня мы делаем открытки. Не могу назвать их рождественскими, потому что здесь сидят представители разных конфессий, поэтому некоторые заключенные готовят открытки для своих религиозных праздников, приходящихся на другие времена года. Я уже убедилась, что культурное разнообразие в тюрьме очень уважают. Я аккуратно вырезала фигурки дома, собственными ножницами, чтобы не проверять по десять раз, заперт ли шкаф с материалами.

– Красивые, – восхитился Курт, рассматривая красные, серебряные и золотые детали. – А можно я на свою открытку добавлю блесток?

И я снова вспомнила, как много детского осталось в этих на вид вполне взрослых убийцах и насильниках.

Открытки будут выставлены в главном холле, возле кабинета начальника тюрьмы, как и другие работы моих учеников, в том числе портреты.

– А вы свой повесите, мисс? – поинтересовался Курт. – Который с вас Стефан рисовал?

Мне этого совершенно не хочется. Во-первых, портрет напоминает об ужасном случае с ножницами, а во-вторых, сразу приходит на память изуродованная фотография и надпись: «Я тебя достану». Но если я откажусь, получится, что я лишаю Стефана возможности продемонстрировать свою работу. Поэтому портрет в числе прочих отправляется на выставку.

* * *

За неделю до Рождества состоялся концерт с рождественскими (и нерождественскими) песнями и чтениями. После концерта ко мне подошел начальник тюрьмы.

– Я прочел много хороших отзывов о вашей работе. Выставка портретов вызвала большой интерес… – Его рот изогнулся в улыбке. – Но разве разумно было направлять туда и свой портрет?

Я покраснела.

– На занятии оказалось нечетное число учеников, пришлось позволить одному из заключенных рисовать меня.

Он сжал губы.

– Будьте внимательны, Элисон. Не забывайте сохранять дистанцию.

Я пытаюсь, хотела я сказать, но он сразу отошел, смешавшись с прочим руководством и почетными гостями. У меня осталось ощущение, что, хотя я и не забыла запереть шкаф с материалами, я снова села в лужу.

Мне не терпится уехать, хотя я и согласилась поработать между Рождеством и Новым годом.

– У других сотрудников дети, – подчеркнула Анджела. – Им это время необходимо для семьи.

Концерт закончился.

– Счастливого Рождества, мисс, – сказал Курт, когда я готовилась расписаться на выходе.

Мамин дом хранит слишком много воспоминаний, но я по крайней мере не сижу в тюремной камере.

– Спасибо, Курт, и вам тоже.

Сознавая, что слова прозвучали холодно и дежурно, я прошла по главному коридору, мельком взглянув на свой портрет.

В левом нижнем углу появились мелкие красные буквы, которых раньше не было.

СКОРО УВИДИМСЯ.

Во рту разом пересохло. Я-то думала, что Барри-Дед обезврежен, но, получается, эти послания – дело рук кого-то другого? Или преследователей несколько? Здесь меня уже ничто не удивит. Сколько раз я думала уволиться, однако счета сами себя не оплатят…

По рукам побежали мурашки. Я поспешно достала ручку, закрасила надпись и быстро, почти бегом, вошла в канцелярию расписаться.

– Хороших праздников, – сказала секретарь.

Впервые после инцидента с ножницами эта женщина со мной заговорила.

– Спасибо, – пробормотала я, – вам тоже.

Идя к машине, я уговаривала себя, что надпись на портрете – это всего лишь дружеское послание.

Мобильник, оставленный на приборной доске, мигал. Ага, сообщение.

– Элисон? – послышался мамин голос. – Можешь позвонить и сказать, в какое время ты завтра приедешь? Мне не терпится тебя увидеть!

«Скоро увидимся».

Я не могу рассказать ей о записках – мать ни за что не позволит мне вернуться.

Но простенькая фраза завладела моими мыслями. Как ее понимать?

Телефон в руке пискнул – значит, входящий имейл. Из колледжа, где я веду витражный курс. Напоминание о рождественском ужине через пару дней, о котором я совершенно забыла.

Хотя я и не собиралась на нем присутствовать.

Рождество никогда не будет прежним без моей сестры.

Как бы я ни пыталась, перешагнуть это и жить дальше у меня не получается.

Сирены.

Крик.

Или это море?

Волна несется на меня.

Накрывает.

Я под водой.

Снова всплываю.

Крик.

Кофе, пролитый на газету.

Летний домик.

Тут должна быть какая-то связь. Она точно есть…

Глава 16

Китти

Декабрь 2016 г.

Китти застыла. Конечно, она и в другое время была совершенно не мобильна, но на сей раз ее парализовало страхом.

Не только из-за шокированного, взбешенного лица Помыкашки, но от воспоминания, шевельнувшегося в ней от слов Джонни.

Не умирай.

Кожа покрылась мурашками. Кто это повторял? Кто и когда?

– Слава богу, вы пришли! – выдохнул Джонни, прежде чем Помыкашка успела открыть рот. – У Маргарет возникли проблемы с дыханием, – продолжал он, – поэтому мы подняли тревогу. Маргарет испугалась и вцепилась в бедняжку Китти. Взгляните, всю пижаму ей порвала!

Нужно отдать должное находчивости Джонни. Порванная пижама? Ему так не терпелось, что он собственноручно порвал на ней одежду! А еще говорят, что с его синдромом все тугодумы!

Вбежала Очень Тощая Медсестра с кислородным аппаратом. Это хорошо – Китти не хотела, чтобы Маргарет умерла. Новая соседка может и воспротивиться ночным визитам Джонни, и потом, Маргарет ей нравилась, хотя временами и вела себя странно.

– Могу я получить объяснения, что ты делаешь в женском крыле? – резко спросила Помыкашка.

Джонни сконфузился. Китти уже видела этот спектакль – «Мне очень жаль» пополам с «Вы же не будете меня ругать, правда?» Очень эффектно.

– После концерта Маргарет сказала, что я должен обращаться с ее очками очень-очень аккуратно. – Он сунул руку в карман и извлек те самые очки, которые Китти всего несколько минут назад видела рядом с кроватью соседки. – Я подумал, вдруг они ей понадобятся – она же любит читать перед сном. Маргарет часто об этом говорит.

Какой молодец!

– Так надо было передать кому-нибудь из медсестер, а не нести их сюда самому!

– Вы правы, – Джонни заговорил совсем медленно и виновато. – Но я очень радовался на концерте и хотел сказать девочкам, как отлично они выступили.

На лице Помыкашки отразилось некоторое сомнение. Китти затаила дыхание. Пусть Джонни и отличается от других своими узкими глазами и пристальным взглядом, но он умеет понравиться. Даже Помыкашке.

– А почему у тебя расстегнуты брюки?

Джонни поглядел на свою ширинку, будто это было для него новостью.

– Упс! Забыл застегнуть после туалета. Со мной такое случается, – он покачал головой. – Простите.

Не смейся, приказала себе Китти, иначе все погубишь!

– Мне кажется, у Маргарет возникли проблемы с дыханием, потому что здесь жарко, – добавил он.

Умный ход! Он переводит стрелки.

– В самом деле, как в сауне, – согласилась медсестра, складывая кислородный аппарат. – Даже мне нечем дышать. Должно быть, снова термостат барахлит, нужно вызывать мастера.

– Я уже оставила сообщение, но в праздники разве кого найдешь, – Помыкашка сжала губы. – Судя по всему, здесь произошло недоразумение, но я не хочу, чтобы пошли слухи – Джонни видели в женском крыле. Всем понятно?

Китти замотала головой, но она качнулась вверх-вниз.

– Она… хочет сказать… «нет», – перевела Маргарет, чье дыхание быстро возвращалось в норму.

– Я тогда лучше пойду, – быстро сказал Джонни. – Больше не забывайте очки, Маргарет!

На этот раз у Китти все-таки вырвался смешок, который, к счастью, никто не заметил. Когда все уляжется, Джонни вернется, она в этом уверена. Наконец-то у нее появился настоящий бойфренд! Она любит Джонни, а он любит ее.

С прекрасным теплым ощущением в животе Китти думала – это все, чего ей нужно в жизни. Этого – и возвращения памяти, конечно.

Может, если закрыть глаза и изо всех сил задуматься, она поймет, откуда взялось это «не умирай»?

Но как она ни пыталась, память не возвращалась. И не успела Китти оглянуться, как настало время завтрака.

Глава 17

Элисон

23 декабря 2016 г.

Для праздничного ужина колледжа был выбран итальянский ресторан недалеко от вокзала Ватерлоо.

– Обязательно иди, – сказала мама, когда я неосторожно упомянула об этом по телефону. – А ко мне попозже приедешь. Я всегда говорила, что тебе нужно больше развлекаться. Твоя сестра не хотела бы, чтобы ты превратилась в затворницу.

Мама права. Поменяйся мы с сестрой местами, уверена, она бы сейчас развлекалась на полную катушку. Кроме того, я схожу с ума от дурных мыслей. Поэтому, вопреки недобрым предчувствиям, я решилась идти.

«Скоро увидимся».

Кто за этим стоит?

Когда я приехала, в зале звучал джаз и расхаживали богемного вида посетители в пастельных пашминах[9]. Заведение с ярко-желтыми скатертями мне сразу понравилось: я даже пожалела, что явилась в черных брюках и водолазке, в которых ездила в Арчвиль.

Заметив за большим шумным столом знакомые лица, я направилась туда.

– Элисон! – помахал мне кто-то.

Я остановилась от неожиданности – Свинцовый Человек. А рядом с ним – единственное свободное место.

Он выглядел иначе – более свободным, что ли, чем преподаватели. Его одежду мама назвала бы «нарядной, но не вымученной»: новая розовая с белым рубашка и темно-синие джинсы. Увидев, что я приближаюсь, он вскочил, и секунду мне казалось, что он сейчас расцелует меня в обе щеки. Но вместо этого Свинцовый Человек отодвинул мне стул. Он из тех мужчин, которые встанут с водительского сиденья, чтобы открыть женщине пассажирскую дверь.

– Мы не знали, придете вы или нет.

Усевшись совсем близко, я вижу, что его непринужденность напускная – пальцы Свинцового Человека дрожали не меньше моих, без нужды перебирая столовые приборы.

Мне вдруг очень захотелось все поправить.

– А вы совсем другой без своего передника, – брякнула я.

Как раз в это время к нам подошел официант принять заказ – его лицо в этот момент стоило видеть. Мы со Свинцовым Человеком поглядели друг на друга, на секунду замолчали, а потом расхохотались так, что слезы потекли по щекам.

После этого лед между нами полностью растаял.

Смех для меня настоящая разрядка: я всегда смеюсь как в последний раз. Не из-за «передничка», а потому, что я уже не в тюрьме. А вот почему так хохотал Свинцовый Человек, не знаю: оговорка по Фрейду не так уж смешна. Может, тоже от облегчения? Я приободрилась, убедившись, что он лишен непрошибаемой самоуверенности, которая автоматически прилагается к блестящей машине и высокой должности.

– Здравствуйте, Элисон, – помахала с другого конца стола студентка с лошадиным лицом. – Прелестная звездочка!

Что?!

Свинцовый Человек вынул что-то у меня из волос. Блестящая красная аппликация из клейкой бумаги.

– Должно быть, к джемперу прилипла, – повысила я голос, смутившись его неожиданно интимным жестом.

– Вы вели занятия в школе? – улыбнулся Свинцовый Человек.

– Нет, я была в тюрьме.

Сидевший напротив человек шокированно взглянул на меня. Свинцовый Человек тоже встревожился.

– Вы хотите сказать…

Он замолчал.

– Не в том смысле, что отбывала срок, – поспешно прибавила я. – Я преподаю заключенным изобразительное искусство, – сказала я громче, чтобы у сидящих за столом не осталось превратного впечатления.

– А в какой тюрьме? – в глазах Свинцового Человека загорелся интерес. Единственный, кто об этом знает, – моя мама, и она в ужасе, а друзей и подруг у меня давно нет (мой собственный выбор), поэтому их реакция мне не известна.

– В мужской.

Его брови поползли вверх.

– Открытого типа.

– Можете рассказать подробнее? – любопытство из него так и лезло.

Я опустила глаза и заметила на брюках еще одну прилипшую фольговую звездочку.

– Ну, туда переводят заключенных, у которых срок подходит к концу, – медленно ответила я.

– А что они совершили?

Свинцовый Человек вдруг стал неожиданно серьезным. Сидевший напротив, как я заметила, тоже ждал моего ответа.

Убийство. Изнасилование. Тяжкие телесные повреждения.

Я могла ответить правду, но мне не хотелось. Так я рискую незаметно выложить приятному собеседнику все – и о том, как детоубийцу ослепили ножницами, и о странных посланиях, которые я безуспешно пытаюсь выбросить из головы.

– Да так, по-разному.

– И рисование входит у них в программу обучения?

– И да, и нет. Отчасти оно призвано укрепить у заключенных уверенность в себе.

Человек напротив громко хмыкнул.

– Потому что установлено, – продолжала я настойчивее, – это снижает вероятность возвращения на дурную дорожку. Да, на первый взгляд это похоже прожектерство – у меня тоже мелькнула такая мысль во время собеседования, однако на практике это работает.

Я запретила себе думать об ослепшем Барри и убитых им несчастных детях. Вместо этого я сосредоточилась на мысли о Стефане с его незаурядными способностями: портрет его работы я решила отправить на национальный конкурс.

– А это не опасно?

Передо мной в воздухе затанцевали ножницы, мелькнул остекленевший взгляд, кровь, зазвучали нечеловеческие вопли.

– Если соблюдать меры предосторожности, то не очень, – помолчав, ответила я.

Свинцовый Человек не сводил с меня взгляда.

– Вы удивительно смелая, – сказал он и, к моему удивлению, на мгновение накрыл мою руку своей. Прикосновение будто обожгло – я хотела убрать руку, но не могла, а затем он сразу убрал свою.

От смущения я опрокинула бокал с бузинным лимонадом прямо на Свинцового Человека. Кошмар! Ему пришлось идти в туалет замывать джинсы.

– Нет проблем, – великодушно сказал он по возвращении, глядя мне в глаза.

К счастью, нам принесли еду.

– Вина? – предложил он, приподнимая бутылку.

– Пожалуй, нет.

– Я сам мало пью. Предпочитаю не терять над собой контроль.

– Я тоже.

Остальные ученики волею случая оказались на другом конце стола. Приличия требовали говорить и с соседом слева, но мне хотелось побольше узнать о Свинцовом Человеке, к которому меня необъяснимо тянуло.

– А где вы работаете? – спросила я, поедая коктейль из креветок. Не самый актуальный выбор, знаю, но мне всегда нравились морепродукты. По словам мамы, отец иногда готовил креветки (это одна из немногих вещей, которые она мне о нем рассказывала).

– Один из моих офисов здесь неподалеку, – непринужденно отозвался Свинцовый Человек, оторвав меня от грустных размышлений.

Один из его офисов?!

– У меня свое производство, – отвечая, он откладывал вилку на край тарелки. Надо же, он тоже выбрал креветочный коктейль! – Скучная тема, да?

Я почувствовала, что краснею, – он будто прочел мои мысли.

– Ничуть, – солгала я, отлепляя от брюк вторую звезду.

– На моих заводах в Юго-Восточной Азии изготавливают прелестные бумажные фонарики, которые здесь охотно раскупают. – Он подался ко мне: – Я очень люблю красивые вещи, особенно ярких цветов. Всю жизнь любил, поэтому на ваш курс записался.

Тихо вздохнув, он сел прямо. Я тоже часто вздыхаю – невольно, не думая. Вздохи сами слетают у меня с губ.

– Родители рассчитывали, что я поступлю на юридический или экономический, и я пошел на компромисс – выбрал специальностью бизнес. Отбыл срок, так сказать. – Мы оба слегка улыбнулись при слове «срок». – Затем сделал несколько удачных инвестиций и открыл первое предприятие. – Он снова встретился со мной взглядом. – А вы? Как вы начали рисовать?

Спина враз покрылась потом, а во рту пересохло, и я отпила газированной воды.

– Я собиралась в университет на исторический, а пошла в колледж на факультет искусств.

– Правда? – он отбросил волосы со лба. – Почему?

Я пожала плечами.

– В последнюю минуту передумала.

К счастью, мой собеседник счел это забавным.

– Сейчас я фрилансер, – быстро добавила я. – И меня это устраивает.

– Меня тоже. Уже не смог бы работать на кого-нибудь… – Он резко отмахнулся, как от физической угрозы.

Я решила сменить тему, и мы заговорили о выставках. Оказалось, его любимая галерея – Королевская академия художеств, мы оба любим иностранные фильмы в переводе и пробежки по берегу Темзы (которые я забросила давным-давно). О семье не говорили ни я, ни он, равно как и не задали вопроса, который в эти дни буквально витал в воздухе: «Что вы делаете на Рождество и Новый год?»

Вечер пролетел быстрее, чем я думала.

– Простите, – сказал Свинцовый Человек, – но я должен уйти пораньше.

Мне сразу стало неловко – я задержала его своей болтовней и игнорировала соседей за столом.

Но он добавил то, что сразу развеяло все мои опасения:

– Я бы хотел иметь возможность остаться подольше.

Он не объяснил, почему торопится, но я помнила о детских часиках в его кармане. Мне хотелось спросить, есть ли у него дети, но я не хотела забегать вперед.

– Мне тоже пора.

– Можно проводить вас до машины?

Моя студентка с лошадиным лицом, удивленно подняв брови, смотрела, как мы вместе выходим. Мне было неловко, но и приятно.

– Ну что, – сказал он, идя за мной к моему ободранному «Жуку», припаркованному, по иронии судьбы, рядом с его сверкающим серебристым «Порше». – Есть у вас свободные места в группе на следующий курс?

– Одно осталось, – беспечно пошутила я.

Проходя мимо сидящего под дверью нищего, я пожалела, что у меня нет ничего, чтобы дать ему. Мой спутник молча бросил монету достоинством в фунт в миску для подаяний.

– Я пока не могу точно сказать. Все из-за работы, – продолжал Свинцовый Человек, никак не обозначив свой великодушный поступок, – но я бы очень хотел продолжать. Можно подтвердить свое участие в январе?

Эйфория стремительно сменялась разочарованием.

– Ну конечно, звоните в колледж.

И я отъехала, твердо сказав себе, что не имею права ни на что рассчитывать. Это всего лишь праздничный ужин. Может, я даже не нравлюсь моему спутнику. Может, он не свободен – не попросил же он мой номер телефона! А назвала бы я ему свой телефон, попроси он об этом? Да. То есть нет. В общем, не знаю.

Войдя в квартиру, я сразу направилась к моей коробке с осколками стекла, схватила первый попавшийся и прижала к ладони. Потекла струйка крови, и пришла боль, несущая облегчение. Едва я хотела нанести себе новый порез, как в дверь постучали.

Это хозяин дома, переминавшийся с одной ноги в бордовых тапочках на другую, будто ему было неловко меня беспокоить.

– Вот, взял в холле по ошибке, – сказал он, подавая мне конверт. – Подумал, занесу-ка лично вместе с моей открыткой!

К счастью, я заранее подписала ему поздравительную открытку, поэтому мы обменялись ими и поблагодарили друг друга, после чего я закрыла дверь.

Открыв конверт, я достала открытку. Красивая, нарядная сцена из Викторианской эпохи: молодые мужчина и женщина в карете, запряженной лошадьми.

Я заглянула внутрь открытки.

СЧАСТЛИВОГО РОЖДЕСТВА,

было написано там.

А ниже:

ПУСТЬ ТЕБЕ ПРОСТЯТСЯ ВСЕ ТВОИ ГРЕХИ.

Глава 18

Китти

Рождество 2016 г.

День начался с нового приступа астмы у Маргарет. Китти пыталась потянуть за шнур и поднять тревогу, но здоровая рука действовала хуже обычного (черт бы ее побрал), поэтому лишь спустя некоторое время одна из медсестер заметила, что происходит.

Затем было небольшое развлечение в виде ежегодного визита мамаши Доны – отчего-то на день позже обыкновенного. «Разве ты меня не узнаешь, деточка?» – причитала она. Все знали, что Дона нарочно старается вывести мать из себя, и, как говорил Дункан: «Кто ее обвинит? Мы здесь не бройлеры вонючие, чтобы пялиться на нас, как придет охота».

Китти не хотела есть ланч, думая о пустом месте за столом, – в отличие от большинства здешних обитателей, Джонни поехал домой, встречать Рождество с семьей.

После ланча все дремали в своих креслах (рты открыты – храп, храп) или разошлись по своим палатам «прилечь». Китти со скрежетом подвезли к телевизору. На экране женщина в черно-белом целый фильм кричала на мужчину, а в конце вышла за него замуж.

– Простите, я опоздала, но сегодня на дороге столько машин…

Пятничная Мамаша! Вот она входит в дверь, болтая с Помыкашкой, как с лучшей подружкой.

– Не волнуйтесь, Китти разницы не понимает.

– Простите, – вмешалась Китти, – вы разве не видите, что я нахожусь в двух шагах от вас?

– Что ты там говоришь, дорогая?

Пятничная Мамаша вечно задавала дурацкие вопросы. И она, и Китти понимали – ей не разобрать лепета, доносившегося изо рта дочери, но отчего-то не оставляли попыток.

– Я, блин, вообще не хотела, чтобы ты приезжала! Я хочу домой к Джонни!

– Она вроде бы немного расстроена, – прошептала Пятничная Мамаша.

– Боюсь, у нас тут пара проблем.

Помыкашка отвела Пятничную Мамашу в сторону, но до Китти долетела отдельные фразы:

– Все еще не прошла привязанность к этому молодому человеку… волноваться не о чем… но я решила, вам стоит знать…

Пятничная Мамаша кивала.

– Скажи, о чем вы шептались! – потребовала Китти, когда Пятничная Мамаша вернулась к ее креслу. По телевизору уже шел другой фильм: на экране отец спорил со своей маленькой дочкой. От этого Китти стало как-то тягостно.

– Какая ты сегодня разговорчивая! – делано веселым голосом сказала Пятничная Мамаша. – Как ты себя чувствуешь?

– Хреново, – это новое слово Китти подобрала за одной из медсестер. Красиво звучит – коротко и емко. Хре-ново, хре-ново… Жаль, что никто не понимает. В душе Китти рос гнев, и она запела.

– Ты выглядишь вполне счастливой. – Мамаша потянулась к ней с объятиями, но Китти отвернулась, и Пятничная Мамаша только погладила ее по руке. Это бесило еще больше.

– Ребенком ты всегда любила Рождество, – с деланым оживлением продолжала она. – Помнишь тот год, когда ты проснулась, а в саду для тебя домик Вэнди? Нам с твоим отцом пришлось немало потрудиться, собирая его за ночь, чтобы ты не увидела раньше времени. Но оно того стоило – личико у тебя было просто волшебное!

В глазах Пятничной Мамаши стояли слезы.

– Что со мной произошло? – требовательно спросила Китти. – Как я здесь оказалась? Ты все говоришь о несчастном случае, но что это был за случай? В море, что ли? Или я упала с лошади, как Морис со своего велика? Скажи, что со мной случилось?

– Я очень хотела бы понять, что ты говоришь, очень!

Китти начала бить по креслу рукой.

– Скажи мне, скажи, скажи!

Пятничная Мамаша встала и пригладила черную юбку, слишком тесную ей в талии. Обычно она приезжала в брюках.

– Прости, я только что приехала, но я не могу, не могу это видеть…

И выбежала, не прибавив ни слова. Вот так здорово живешь… Ну и скатертью дорога. Кто-то переключил канал, и на экране появился специальный рождественский выпуск «Жителей Ист-Энда».

Но сюрпризы для Китти не кончились.

– К тебе новый гость! – с притворным энтузиазмом воскликнула Помыкашка.

Джонни! Он приехал за ней!

Лаковые туфли. Серые брюки. Темно-синий пиджак.

Нет! Не-е-ет!

– Ну, будет, будет, Китти. – Помыкашка подошла и встала рядом, башней возвышаясь над инвалидным креслом. – Не надо снова биться головой!

Она протянула руку к человеку с дряблым лицом и в темно-синем пиджаке с серебряными пуговицами. Гость держал большой блестящий красный подарок.

– Подойдите! – И обернулась к Китти: – Разве ты не хочешь поздороваться с папой?

Этот человек – ее отец? Не может быть! Отцы – это приятного вида мужчины в телерекламе, которые насыпают в тарелки хлопья, чтобы их дети выросли большими и сильными, но только если будут кушать хлопья именно этой марки, другие совершенно не годятся. А еще отцы ведут своих дочерей под руку к алтарю и плачут от счастья.

Дряблая Физиономия не казался способным ни на то, ни на другое. Более того, Китти отчего-то была уверена, что в прошлом он совершил нечто отвратительное. Она не могла вспомнить что, но при виде «гостя» ее переполнило бешенство.

– Пошел прочь! И забери свой чертов подарок! – Китти попыталась оттолкнуть сверток.

– Я не вполне понимаю, что ты говоришь, дорогая, но…

Бац!

Черт, больно!

– Быстрее, кто-нибудь, подойдите сюда.

Выпав из кресла, Китти застонала, так заболела рука.

– Вызовите помощь! – заорала Помыкашка. – У нас здесь экстренный случай! Кто-нибудь, помогите мне ее поднять!

– Позвольте, – пришел на помощь Дряблая Физиономия.

– Нет! Пошел к чертям от меня!

– Мне кажется, будет лучше, если вы уйдете. Китти что-то развоевалась.

Вот-вот, и повторяй это почаще. Что бы ни натворил Дряблая Физиономия – а Китти чувствовала, что за ним точно что-то числится, – он совершил нечто ужасное. Просто чудовищное.

Глава 19

Элисон

Рождество 2016 г.

Температура подскочила вскоре после моего возвращения из ресторана. Заснуть я не смогла и заставила себя закутаться и сходить в ночную аптеку на углу. Кое-как я добрела обратно по холоду, с трудом переставляя ноги и очень надеясь, что доберусь без приключений.

Но лекарство совершенно не помогло, и болезненная ломота охватила тело, как туман на улице обволакивает здания. За стеклом я разглядела чей-то темный силуэт. Или это мне мерещится в лихорадке?

– Сейчас ходит зараза, – предупреждала меня Анджела. – Ничего не поделаешь, заключенные тоже болеют, как все люди. Мы здесь как учителя в школе – всем переболеешь, зато потом уже ничто не возьмет.

Страх, грипп – называйте, как хотите, но страх пробирал до костей.

Я уже не могла думать на Барри-Деда или притворяться, что это безобидный розыгрыш.

За мной кто-то охотится.

«Пусть тебе простятся все твои грехи».

Но ведь никто не знает, где я живу! На этот счет у меня настоящая паранойя: колледжи, где я преподаю, и даже тюрьма – все получают только номер моего абонентского ящика (я это сразу указываю в заявлении с просьбой о приеме на работу). По почте я получаю исключительно счета за коммунальные услуги. На «Фейсбуке» меня нет. Я регулярно меняю номер своего мобильного (тариф без абонентской платы) и очень избирательно даю его людям.

Так каким же образом ко мне попала сверкающая карета в конверте с лондонским штемпелем?

Простыни влажные от пота. Хотя окно открыто и в комнате не теплее, чем на улице, я вся горю.

Или этот огонь охватил меня сразу после ужина со Свинцовым Человеком? В нем есть нечто, от чего во мне проснулись желания, посещавшие меня только раз в жизни. Но об этом я вспоминать не хочу.

Вообще это неправильно, несправедливо по отношению к моей сестре. Разве я не лишила ее возможности любить? Она бы сейчас уже была замужем, а я могла бы стать подружкой невесты. Ведь так поступают сестры?

Эти мысли крутились в голове, когда зазвонил мобильный. Я безучастно сбросила звонок, а потом поглядела, который час и кто звонил. Без одной минуты полночь. Мама.

Мне очень хочется с ней поговорить, но сперва мне нужно кое с чем разобраться.

Придется переезжать, раз меня вычислили. Забиться в новую нору. Сердце упало при этой мысли – мне здесь нравится, а если даже и переехать, где гарантия, что меня снова не найдут?

Ясно одно: мама ничего не должна знать. Ей и так хватает. Горячим указательным пальцем я начала набирать сообщение, но остановилась. Не хочу признаваться, что у меня грипп, иначе она примчится ухаживать, как после несчастного случая. Тогда от ее участия стало только хуже: мы обе буквально тонули в нашем горе. Пустая комната сестры. Ее опустевшее место за обеденным столом. Ее туфли, ожидающие хозяйку.

«Извини, я с друзьями».

Экран расплывался перед глазами.

«Потом поговорим».

Телефон выскользнул из потных пальцев на пол, и меня поглотила тьма.

Глава 20

Китти

Рождество 2016 г.

В больнице руку заделали в гипс. По словам медсестры, после падения образовалась трещина («бедная малышка»). Конечно, хорошо было избавиться от Дряблой Физиономии, но теперь у Китти еще одна бесполезная рука, а как прикажете крутить колесо инвалидного кресла, если ей куда-нибудь понадобится?

Когда с гипсом покончили, Китти хотела вернуться домой, но по какой-то причине ее решили осмотреть. Это еще зачем? Что за фигня?

– Сестра, не могли бы вы придержать ее ноги, чтобы она не дергалась? Китти, это специальная машинка, я введу ее тебе в живот проверить, все ли там в порядке. Будет немного влажно и липко, это называется гель. Нам нужно сделать УЗИ.

Гель бывает для волос. Морис им пользовался. А что такое это «зи-зи»?

Китти смотрела на большой экран с перепутанными линями, скакавшими вверх-вниз и издававшими забавный писк. Похоже, им тут нужен новый телевизор.

– Ты это видишь? – спросила врач изменившимся голосом.

Медсестра как-то странно кивнула. У нее был такой вид, словно ей не хочется здесь находиться.

Послышался тяжелый вздох – от обеих сразу.

– Спасибо, Китти. Медсестра поможет тебе одеться.

– Нет, – сказала Китти, покачав головой, а затем покивав, чтобы им уж точно было ясно. – Мне нравится зеленый с белым халат, который мне дали. Куда лучше, чем то, в чем мне обычно приходится ходить. А где мой ланч, черт побери?

Но ее вывезли обратно в коридор со скрипучими половицами, и минивэн покатил по улицам, где люди ходили ногами, а не передвигались на креслах.

Китти вкатили в дом Помыкашки, и тут оно впервые толкнулось.

Глава 21

Элисон

Рождество 2016 г.

Когда мне наконец полегчало, я включила телевизор и стала смотреть какое-то занудное вещание утреннего диктора. Постепенно до меня дошло, что я проболела не только Рождество, но и Новый год. После несчастного случая они уже не были прежними, да и прежде мне очень не хватало отца на этих семейных праздниках, поэтому я даже обрадовалась лихорадочному, полубредовому состоянию последних дней. Помню только, что я была вся горячая, кое-как вставала и с трудом брела в кухню попить воды, а еще (или это мне привиделось?) кто-то стучал в дверь. Но я была так больна, что могла лишь покорно ожидать очередного сюрприза судьбы.

Однако обошлось.

Я смотрела на свое покрытое потом тело и влажные простыни, от которых исходил отчетливый запах болезни. Я здесь. Я выжила. Тот, кто отправлял эти послания, не пришел за мной.

Пока.

Конечно, говорила я себе, постояв под теплым душем и кое-как одевшись, превозмогая слабость, мне не обязательно возвращаться в тюрьму.

Я могу просто исчезнуть. Переехать на другую квартиру, сменить работу. Придумать, что сказать маме. Но я должна быть мужественной ради моей сестры.

Застегивая джинсы, я одновременно искала мобильный. Джинсы сидели свободно после вынужденного поста. Несколько пропущенных звонков с незнакомого номера. Меня передернуло: неужели звонил тот, кто отправил мне открытку?

Несколько сообщений от мамы. Сперва – полных разочарования.

«Очень жаль, что ты не приедешь. Надеюсь, ты хорошо проведешь время с друзьями».

Я чувствовала ее любопытство. У меня ведь нет ни времени, ни тяги к веселью, хотя с удовольствием общалась за праздничным ужином со Свинцовым Человеком.

Затем начались взволнованные сообщения:

«Ты где? Позвони мне, скажи, что все нормально!»

А что, все женщины тридцати с лишним лет относятся к матерям со смешанным чувством вины, страха и любви?

Мы иные. Мы и раньше были дружны, но несчастный случай сблизил нас, и ни один человек не в силах понять насколько, если только он сам не пережил нечто подобное.

Когда я позвонила, готовясь извиняться, включился автоответчик. Может, мама пошла к соседке выпить рюмочку шерри? Соседка посочувствует несчастной женщине, к которой дочь не может доехать даже на Новый год.

– Мам, это я. Я не хотела тебя волновать, но я болела. Всего лишь грипп. Можешь мне позвонить? Я смогу приехать на следующих выходных, если хочешь, а то завтра мне возвращаться в тюрьму…

Я сразу пожалела о вырвавшихся словах. Лучше бы я сказала «на работу». Мать давно дала понять, что не одобряет «эту мою подработку».

В животе заурчало. Нужно поесть. Холодильник пустой – я хотела сходить в магазин, когда подскочила температура. Даже яйца просрочены. Но ноги подкашивались от страха – а вдруг за дверью меня караулит преследователь?

– Элисон!

Голос в коридоре заставил меня инстинктивно пригнуться, пока через секунду мозг не подсказал, кто меня зовет.

Хозяин дома. Открыв, я даже не сразу его узнала: куда делись обычные заношеные джинсы? Он облачился в бежевые слаксы и сменил тапочки – с мордами оленя Рудольфа.

– Мне показалось, я слышу в квартире какое-то движение. Несколько раз к вам стучал, хотел предложить пообедать со мной или выпить.

У меня даже голова закружилась от облегчения – мне захотелось его обнять. Но я, разумеется, удержалась.

– Я лежала в постели с гриппом, – призналась я.

Он незаметно попятился:

– Тогда не подходите близко. Не обижайтесь, ко мне внуки приезжают.

Стало быть, его предложение поесть было подачкой, какую иногда делают единственному жильцу. Кстати, о внуках: он впервые упомянул что-то о своей личной жизни. Я снова ощутила болезненное одиночество – мама не в счет. Мы обе страшно одиноки, особенно вдвоем.

Выйдя на улицу, я направилась в магазин. Следят ли за мной? Не вижу очевидного кандидата.

От этого стало еще страшнее. Если бы я знала, кто за мной следит, я бы смогла собраться.

Вернувшись, я поняла, что не брала с собой мобильный. Вон он, лежит на диване. Я пропустила звонок. Тот же номер, что и раньше. Неприятное ощущение стеснило грудь. Может, перезвонить? Да. Нет.

Я подошла к окну. Мимо прошла женщина с собакой. Проехал подросток на велосипеде. А кто-то на улице следит за мной и ждет.

Как бы поступила моя сестра?

«Опередила бы его на шаг, разумеется», – почти услышала я ее голос.

Может, она права.

Вместо того, чтобы сидеть и бояться, нужно брать инициативу в свои руки. Осталось придумать как.

Глава 22

Китти

Январь 2017 г.

– Что-то… не то… – прошептала Маргарет за ужином. – Слишком… она… добренькая.

Это правда, после возвращения Китти из больницы Помыкашка обращалась с ней непривычно ласково. Как там ее бедная ручка? Не хочет ли она чашку сладкого чая?

Конечно, заведующая не адресовала свои вопросы Китти, а спрашивала медсестру, но, по мнению Помыкашки, это одно и то же.

– Когда… она… такая… это значит… ничего хорошего, – добавила Маргарет.

Это тоже правда. Когда Дункан обварил себя кипятком из чайника, чтобы «перестало чесаться», Помыкашка обращалась с ним особенно ласково, прежде чем отвезти в больницу. Это, как согласились все больные, чтобы он не подал жалобу на то, что нянька оставила без внимания чайник с кипятком.

На следующий день появилась Пятничная Мамаша, притом что была среда. Красивая дикторша с ярко-красными губами сказала это по телевизору за завтраком.

– Твоя мама и наша начальница устроили прямо боксерский поединок, – возбужденно отрапортовал Дункан, неистово расчесывая колено. Зрелище, прямо сказать, неаппетитное: он задрал штанину, выставив воспаленно-красную обваренную ногу.

Китти, Дункан и Маргарет сидели в общей гостиной, но до них доносились слова «ответственность» и «врачебный долг» – в кабинете заведующей вопили во все горло.

Наконец Пятничная Мамаша вышла с красными глазами и поцеловала Китти в щеку:

– Не волнуйся, милая, все будет в порядке.

– Уходи, – сказала Китти, отворачиваясь. – Не видишь, что ли, я сериал смотрю! Приходи в свой день.

Пятничная Мамаша залилась слезами:

– Как бы я хотела понимать, что ты говоришь!

К счастью, на этом она ушла, но из-за нее Китти пропустила момент, когда красивый доктор целовал медсестру. Маргарет ей пересказала. Доктор Китти нравился – он напоминал ей Джонни, по которому она тосковала до изнеможения. Она даже есть не могла – пища будто застревала в горле и не желала проходить дальше. «Пожалуйста, верни его», – молилась она в тот вечер.

Обычно Китти не молилась – какой смысл разговаривать с тем, кого ты не видишь? Но Маргарет была, по ее выражению, «истовой… католичкой…» и не снимала с шеи распятие. Изящный золотой крестик напоминал Китти… нет, воспоминание ускользало.

Соседка по палате всегда читала молитвы, стоя на коленях, прежде чем лечь спать. Китти, конечно, не могла опуститься на колени, но добрый Боженька все равно ее выслушает. Так говорила Маргарет.

И не обманула! На следующий день Дункан вбежал в гостиную, размахивая руками:

– Твой Джонни приехал!

От возбуждения он перестал чесаться.

– Он в кабинете заведующей со своей мамашей! И твоя мать тоже здесь!

Быть того не может – она же только вчера появлялась!

– Может… они… и тебя… позовут… на разговор… – предположила Маргарет.

Китти ждала.

В какой-то момент голоса зазвучали еще громче. Хлопнула дверь. Послышались приближающиеся шаги. Пятничная Мамаша была в слезах.

– Китти, мне очень жаль, но так будет лучше…

Что будет лучше?

За ней подошла мамаша Джонни, тоже заплаканная.

– Бедная, бедная детка, – сказала она, поцеловав Китти в макушку и оставив после себя шлейф чудесного аромата.

– Я хочу видеть Джонни, – потребовала Китти, стуча по креслу действующей рукой. С гипсовой повязкой получалось громче. – Где он?

– Что бедняжка говорит?

Пятничная Мамаша разрыдалась:

– Как бы я хотела это знать!

Мать Джонни потрепала ее по плечу:

– Нам лучше вернуться в кабинет, Лилиан. Остальные приедут с минуты на минуту.

Глядя на Китти, она покачала головой:

– Они не должны были этого допускать.

Чего не должны допускать? Чего?!

Глава 23

Элисон

Январь 2017 г.

И вот я опять оказалась за тюремной стеной.

Несколько дней я обдумывала разные варианты. Кто автор записок? Может, меня кто-то разыгрывает – предупреждала же меня Анджела? Однако если записки действительно носят угрожающий характер, здесь, в тюрьме, мне находиться безопаснее, чем в квартире. По крайней мере, здесь кругом люди, а чтобы позвать охрану, достаточно подуть в свисток.

В любом случае уволиться я не могу. Мне нужны деньги, а художникам найти подработку вовсе не просто, приходится браться за то, что есть. Но отныне я буду настороже.

Стефан с европейским акцентом ждал меня в учебном корпусе вместе с Куртом и новыми учениками. Один из них банковский клерк и сразу мне об этом заявил, будто подчеркнув – он не чета другим заключенным. Он подчеркнуто сторонился Стефана, который выглядел хуже, чем в прошлый раз: нечесаные волосы, заросшие щетиной щеки.

Несмотря на решимость постоять за себя, я дрожала все занятие.

– Да вы, похоже, захворали, – сказал Стефан.

– Ничего, – отрезала я.

Что, если я получу еще записку? К обеду я решила спросить совета у Анджелы. Ей я больше всех доверяю. Последние несколько дней мы не пересекались – может, застану ее в столовой?

Но Анджелы нигде не было видно. За угловым столиком о чем-то тихо говорили женщины из администрации.

– А что происходит? – спросила я с деланой непринужденностью. Меня никогда не тянуло в компании, всегда было комфортнее одной. Анджела была единственной, с кем у меня почти сложилась дружба, – может, потому, что здесь совершенно другая обстановка, не похожая на все, с чем мне доводилось сталкиваться в жизни.

– Да вот Анджела…

Когда случается пережить трагедию, невольно ждешь следующей. На Анджелу напали? Она серьезно больна? Она…

– Ее уволили.

Я не поверила своим ушам.

– Она продавала заключенным мобильные телефоны.

– Бред, – вырвалось у меня. – Вы шутите? Она бы не стала!

Анджела, которая постоянно напоминала мне, что делать и чего не делать? Анджела, которая учила меня правилам и обычаям тюрьмы?

– Это только верхушка айсберга, – добавил кто-то. – Она и травкой приторговывала. Держала запасец в шкафу с материалами для занятий, можете себе представить? Так ее и поймали – она заказала запасной ключ специально для заключенных, которым передавала наркотики. При обыске в корпусе «Б» нашли.

Шкаф с материалами!

– Идиотка, – фыркнул кто-то. – Если уж берешься нарушать закон, научись хотя бы следы заметать!

Я промолчала, стараясь уложить услышанное в голове. Как же я могла быть такой наивной?

– Она, наверное, пошла на это, чтобы выплатить долги мужа, – прибавила первая женщина. – А теперь сама за решеткой. Лишнее подтверждение того, что здесь каждый не тот, кем кажется.

После обеда я с огромным трудом сосредоточилась на оставшихся уроках. Меня пошатывало. Мне передали короткую записку от начальника тюрьмы, в которой он снимал с меня обвинение в том, что я якобы не заперла шкаф. Официальных извинений я не дождалась, но факт очевиден: моя так называемая подруга Анджела попыталась подставить меня, чтобы скрыть свое преступление. Видимо, это она сообщила начальству об «открытом» шкафе с материалами. Но почему она тянула? Чтобы я ее не заподозрила? Я уже не первый раз слышу о конфликтах между сотрудниками тюрьмы.

Что я делаю в этом ужасном месте?

Ноги у меня еще слабые после мерзкого гриппа. Чем скорее доберусь домой, тем лучше. Я села за руль и уже собиралась отъехать, когда пропищал телефон: имейл из колледжа.

Свинцовый Человек хотел записаться на мой весенний курс, но мест не оказалось. Он спрашивал, не буду ли я возражать против одного лишнего студента.

Я ощутила прилив радости, сменившейся сомнением, но пересилившей его.

«Без проблем», – написала я в ответ и лишь потом задумалась, правильно ли я поступаю.

Через минуту телефон зазвонил. Клайв? Нет, конечно, у него нет моего номера. Звонила мама.

– Все в порядке? – спросила я.

Я часто начинаю телефонный разговор с мамой этими словами, и она тоже. После несчастного случая мы обе живем со страхом, что ее или меня постигнет новая трагедия и вторая из нас останется совсем одна.

– Дорогая, не хочу тебя волновать, но у нас кое-что произошло.

Я слушала, ошеломленная рассказом. Свинцовый Человек сразу перестал быть важным, и даже вероломство Анджелы отошло на второй план.

Сидя за рулем, я позвонила в тюрьму на коммутатор сказать, что вынуждена отменить завтрашние занятия по семейным обстоятельствам.

Затем я завела мотор. Кровь тяжело пульсировала в голове.

Глава 24

Китти

Январь 2017 г.

– Китти, зайди ко мне, пожалуйста.

Происходило нечто из ряда вон – Помыкашка обращалась непосредственно к Китти, а не к одной из медсестер, будто Китти была в состоянии встать и пойти.

– Джонни! – вскрикнула она, когда ее ввезли в кабинет.

К ее облегчению, он, переваливаясь, подошел и обнял ее тепло и крепко. Послышался «ах» и «осторожнее с ее бедной рукой» от мамаши Джонни. Остальные присутствующие нахмурились.

– Мне тебя так не хватало, – заплакала она.

– Я по тебе очень скучал, – признался Джонни, вытирая ей щеки, и гневным взглядом обвел всех сидящих в комнате: – Мы хотим оставить нашего ребенка! Вы не имеете права нам запретить!

– Ребенка? – залопотала Китти. Она чего-то не знает? – Какого ребенка?

– Ты беременна! – сообщил Джонни, опускаясь на колени возле ее кресла. – Вот здорово! У нас будет собственный ребеночек, настоящий младенец!

Серьезно?! А как это вышло?

– Полная нелепость, – фыркнул человек в костюме, стоящий рядом с матерью Джонни. – Она даже говорить не может, какая из нее мать?!

– Дорогой, будь же великодушен!

Открылась дверь кабинета, и вошел Дряблая Физиономия, про которого все говорили, что это ее отец.

– Нет! – Китти заметалась в кресле. – Я не хочу, чтобы он тут был!

– Китти, не бесись, мы все уладим, обещаю.

– Пошел к черту! Убирайся!

– Нельзя ли удержать мою дочь и не давать ей биться головой о металлическую спинку? И почему у нее нечесаные волосы? Если ей приходится носить шлем, это не причина не расчесывать концы!

Волосы! Китти вдруг вспомнила, как Дряблая Физиономия водил ее к парикмахеру. Она была совсем маленькой – ноги не доставали до пола, но, сидя перед большим зеркалом, чувствовала себя взрослой. «Мы хотим подстричь челку», – сказал однажды отец.

Но воспоминание тут же погасло.

Тогда он вроде был хорошим, но потом… ах ты, черт! Воспоминание пропало, утянув за собой и остальные и оставив вместо себя страх и ярость. Обрывки памяти путались, как петли на вязании во время трудовой терапии, и ни один не имел смысла.

– Разрешите мне сказать.

В комнате есть кто-то еще. Высокая женщина с тихим голосом, которая вошла вслед за человеком с дряблым лицом. Она моложе его, светлые волосы подстрижены очень коротко, почти как у эльфа из детской телепрограммы. А какая красивая юбка! Бирюзовый всегда был любимым цветом Китти вместе с розовым. Ей очень захотелось потрогать юбку. Когда ты лишен возможности говорить, прикосновения, слух и зрение приобретают особую значимость. Они много чего могут рассказать о людях. Новая гостья была стильной. И напуганной.

Страх Китти чуяла за милю.

Приятная женщина опустилась перед ней на колени и поглядела Китти прямо в глаза.

По какой-то причине Китти вспомнились светлые косички и школьный рюкзак.

– Китти, прости, что я не приезжала. Но вот я здесь, и я разберусь, обещаю.

– Кто ты? – вырвалось у Китти неразборчивое лопотанье.

– Разве ты меня не помнишь? – В глазах незнакомки стояли мольба и ужас. – Я Эли, твоя сестра. Точнее, сводная сестра.

Глава 25

Элисон

Январь 2017 г.

Говоря это, я внимательно смотрела на Китти: насколько она что-то понимает?

С моего последнего визита прошло несколько лет. Пару раз я почти решилась. Недавно мама убедила меня приехать на какой-то концерт с участием Китти, но в день концерта я струсила. А ведь Китти обещали «особого гостя»! Позорище… Но мама сказала, что им удалось обойти этот момент, сфотографировав Китти для местной газеты («Ей очень понравилось»).

Неужели это моя красивая самоуверенная сестра? Стройная прежде фигурка обросла слоями жира. В серой вязаной кофте Китти походила на неухоженную пятидесятилетнюю женщину, не на девушку двадцати шести лет. Одна рука неестественно вывернута и не слушается, вторая в гипсе. Лицо такое же асимметричное, как мне запомнилось: один глаз ниже другого. На мгновение отвожу взгляд, шокированная отвращением, которое испытала.

Но мое внимание привлекли волосы сестры. За то время, пока мы не виделись, они отросли, и Китти сейчас вновь в своем натуральном цвете. Каштановые локоны спускаются из-под шлема, удерживающего кости черепа. Много лет назад я видела через стекло, как ее прелестные осветленные пряди сбрили перед операцией. Может, поэтому я коротко остригла свои? Не только чтобы создать «новую себя», но, по возможности, испытать то же самое? Так родственники пациентов, проходящих химиотерапию, из солидарности бреют голову.

С комком в горле я стараюсь осознать то, что вижу. Изо рта Китти летит слюна, когда она лопочет что-то непонятное. Да, нашу красавицу не узнать.

Однако я постоянно вижу искорки прежней Китти – то, как дерзко она выдерживает мой взгляд, будто бросая вызов. Эти голубые глаза умели проникнуть в душу – Китти получала все, чего хотела.

Такая мне досталась младшая сестра. Вернее, сводная (если совсем точно, единоутробная, хотя от этого слова маму передергивало). Сестрам полагается ладить между собой – от девочек ждут благонравия, будь они хоть лед и пламень. Но мы с Китти никогда не ладили.

Смотреть ей в глаза было все равно что заглядывать в прошлое. Помню, однажды на пляже мама отлучилась в туалет («Элисон, присмотри за сестрой!»). Девчонку едва не унесло шальной волной, пока она шлепала по прибою. Мне удалось поднырнуть под гребень волны и схватить Китти за верх купальника. Я выдернула ее из воды и вытащила на пляж.

– Отстань от меня! – яростно заорала она, тут же забыв, что я только что спасла ей жизнь. Когда вернулась мама, сестра нажаловалась, что я ее «била». А море к тому времени совершенно успокоилось. Объяснять что-либо было бесполезно: не то чтобы мама была необъективна – она любила меня всем сердцем, просто Китти всякий раз брала верх.

До поры до времени. Травма мозга, сказали врачи. Она никогда не будет прежней. Чудо, что она вообще выжила.

Однако, по иронии судьбы, теперь у Китти есть то, в чем я сознательно отказывала себе: ребенок и любящий мужчина. Невероятно, но как в прежние годы, меня наполнила зависть. Как мать могла даже подумать об аборте? Ничего, справимся! Обязаны справиться, бодрилась я, подавляя дурное предчувствие.

Что касается Дэвида, который уже не носит бородку, зато обзавелся тройным подбородком, я на него даже смотреть не могу.

– И речи не может быть о том, чтобы рожать, – возмущался отчим.

– Чушь, – я резко встала. – Я им помогу.

Я не собиралась предлагать свои услуги (обещание я дала, честно говоря, невыполнимое), но чувствовала моральный долг сделать хотя бы это. Помню, однажды мы ходили в торговый центр к Санта-Клаусу. Китти еще была в прогулочной коляске, царапалась и капризничала. В качестве особой чести мне позволили везти коляску, но Китти разоралась, требуя, чтобы везла ее непременно мама.

– Чего бы тебе хотелось, девочка? – спросил меня Санта-Клаус.

– Сестру, – не задумываясь, ответила я. Мама нервно засмеялась.

– У тебя ведь уже есть сестренка?

– А я хочу добрую, чтобы меня любила.

– Но, доченька, Китти тебя любит!

Однако я знала – это неправда.

Иногда мне доводилось слышать, как мои ученицы говорят о своих сестрах:

– Она моя лучшая подруга. – Или: – Не знаю, что бы я без нее делала.

От этого на глаза наворачивались слезы. Но сейчас, по прошествии стольких лет, у меня появился шанс поступить правильно.

Потому что несчастный случай не был трагической случайностью.

Я несу ответственность за увечье Китти.

На моих руках кровь.

Я та школьница, которая убила Ванессу, лучшую подругу моей сестры!

Начищенные до блеска школьные туфли.

Подпрыгивающие сумки на ремне.

Подлетающие светлые косички.

Три пары ног.

– Ты не посмеешь!

Она отталкивает меня.

А я толкаю ее.

Земля кружится.

Вопль:

– Не умирай! Только не умирай!

Молчание.

И кровь.

Волна. Медальон. Летний домик.

Просто воспоминания?

Или способ вызволить мой разум из этого ада?

Мне нужно выбраться отсюда, иначе я сойду с ума.

Если уже не сошла.

Часть вторая

2 марта 2001 г.

Мама любит меня больше всех.

Она сказала это сегодня вечером, подтыкая мне одеяло (ее крем для лица пахнет розами).

– Никому не говори, – шепчет она. – Это наш секрет.

Я рада, что у меня нет настоящей сестры. Это делает меня еще более значимой.

В прошлой четверти мы учили стих. Одна из строчек бросилась в глаза: «Кровь не водица, погуще будет».

Мне сразу стало нехорошо, едва я это прочла.

И я вымарала фразу черным фломастером.

Меня оставили после уроков за «обезображенный школьный учебник», но мне было все равно.

Оно того стоило.

Глава 26

Элисон

Январь 2017 г.

Зачем я здесь? Я и сама не знаю. Впрочем, мне не найти места безопаснее. Дома даже страшнее, чем в тюрьме.

Я думаю о письме поверенного в тумбочке у кровати, вложенном в старую детскую раскраску, принадлежавшую Китти. О доказательстве, что я в своем уме и действительно нахожусь в опасности по причинам, которыми я не решаюсь ни с кем поделиться.

Женщина, ведающая журналом приходов и уходов, выдала мне ключ, и я пошла между корпусов к учебке. Обычно в опасной ситуации я не теряю головы; в Арчвиле я постоянно настороже.

Но сегодня из головы не идет смятое лицо Китти и ее умные голубые глаза. Она все помнит, я уверена.

Что мне теперь делать? Мучаясь этим вопросом, я подошла к нашей образовательной развалюхе. На двери красовалось объявление, написанное коряво и крупно красным карандашом:

АРТ-СТУДИЯ – ВТОРАЯ ДВЕРЬ СЛЕВА.

– Вам нравится, мисс? – спросил Курт, перевесившись через перила металлической лесенки. – Сам написал для вас на праздниках. Что ж вы не приезжали-то? Я думал, у нас будут занятия.

– Грипп, – коротко бросила я.

Курт подмигнул.

– Естественно. На вашем месте я бы тоже не приехал.

– Вообще-то я действительно болела.

На его лице появилось сочувственное выражение.

– Но вы хоть поправились?

Пожалуй, в новом году нужно признательнее относиться к человеку, который всячески старается мне помочь. С другой стороны, это не загладит вины перед всеми, кого я обидела в прошлом.

– Я вот не смогу сегодня заниматься, мисс, – добавил Курт, когда мы вошли в учебку.

– Как, почему?

Он прошел за мной в класс и принялся помогать выкладывать учебные материалы: разноцветный картон, цветные карандаши – все безопасное.

– Моя очередь катать грязевозки.

Так заключенные называют тележки с едой.

– Все свалились с гриппом. – Курт снова подмигнул.

Ничего, сказала я себе, я могу использовать неожиданно доставшееся свободное время для собственных набросков.

– Но один ученик у вас будет – моими заслугами, – продолжал Курт. – Зовут Мартином, только что из другой «академии». Вроде нормальный, недавно прошел курс ЖБН.

– Что?

– Жизнь без насилия, – ответил Курт так, будто я должна это знать.

Это что, должно меня ободрить?

В дверь учебного корпуса постучали. Я отперла.

Передо мной стоял пузатый коротконогий человек. Лысый, лицо и шея сплошь покрыты красно-белыми рубцами. Я старалась не разглядывать его, но почувствовала, как щеки налились кровью. Я заставила себя смотреть на круглые очки, криво водруженные на переносицу бесформенного носа. Я старалась не выдать своего шока и даже отвращения.

– Здесь арт-студия?

В грубом голосе – «т» в слове «арт» он практически глотал – слышалась надежда. Мне еще не приходилось вести занятие с одним учеником, но правилами это не запрещено. В конце концов, это тюрьма открытого типа, здешние заключенные почти не представляют угрозы для общества.

Ага, совершенно не представляют. Только пырнули товарища ножницами в глаз на одном из моих занятий, и все.

Зато у меня появилось дело. Я отодвинула свои страхи и неприятную сцену в доме инвалидов, где теперь живет Китти. Мне сразу показалось, что новый ученик увлекается рисованием, и я не ошиблась: как только я позволила Мартину сесть за один из столов, он сразу взял цветные карандаши и держал с такой любовью, будто стосковался по ним. Я предложила ему раскрасить попугая, обведя по готовому трафарету. Кому-то покажется странным, но животных и птиц в группе принимали очень хорошо. Взрослые мужчины, совершившие тяжкие преступления, с удовольствием ненадолго возвращались в детство. Может, им хотелось начать с чистого лица, простите за каламбур? Новый ученик работал, не поднимая головы.

В классе стояла тишина – не зловещая, а настраивающая на работу. Почти как в тот час, когда я вставала раньше всех, чтобы успеть что-то сделать, прежде чем начнется обычная суета (с тех пор, как я взялась за подработку в тюрьме, на ранние подъемы меня уже не хватает).

Я решила заняться собственным рисунком, выбрав вид из окна. Жилые корпуса, поля, птицы кружат высоко в небе.

– Хотите посмотреть?

Я так углубилась в работу, что почти забыла о присутствии в классе ученика.

Неслышно приблизившись к столу, Мартин протянул свой рисунок. Попугай у него получился прекрасно – очень тщательно прорисованы отдельные перья.

– Вы раньше рисовали? – не удержалась я.

– Только в последней тюрьме. На свободе – нет. Всегда не хватало времени, пока меня не закрыли. – Мартин поглядывал на меня, заметно нервничая: – Скажете, фигня?

– Что вы! – возразила я. – Сразу виден глаз художника.

От этих слов я невольно вздрогнула, живо вспомнив залитый кровью глаз Барри, и поспешно прогнала воспоминание.

– Вы не в утешение говорите? Не из-за моих шрамов? – глаза Мартина сузились. – Некоторые охранники меня жалеют и говорят неправду, чтобы мне типа стало легче.

– Нет, что вы… – начала я, но Мартин перебил:

– Один козел сделал это со мной в первой тюряге, куда меня посадили. Кипяток с сахаром – сразу не смоешь.

Я сразу вспомнила, как Анджела рассказывала мне об этом подлом поступке. Сейчас у меня появилась возможность увидеть результат. И представила себе его боль. Да, зрелище не из приятных.

Возможно, поэтому Мартин общался в полушутливом ключе – чтобы скрыть неловкость.

Я не знала, что сказать.

– А давайте теперь попробуем порисовать с натуры!

Начали с копирования фотографии, которую я принесла. На снимке – нарцисс. Большинство моих учащихся просто рисовали круг, а снизу палочку, изображавшую стебель, но Мартин превосходно передал колоколообразную форму цветка. Он совершенно ушел в работу, сидя с сосредоточенным лицом. Такое выражение было у Китти перед самым несчастным случаем.

– Блестяще, – не удержалась я.

Маска из воспаленных рубцов приблизилась ко мне:

– Вы так считаете?

– Да.

На секунду между нами возникла невидимая нить – так бывает, когда учитель открывает в ученике недюжинный талант, которому не давали проявиться обстоятельства. Это как найти жемчужину, перебрав целый ворох пустых раковин.

Этого почти хватило, чтобы забыть и Китти, и анонимные «Я тебя достану», и рождественскую открытку, и кошмарные сны, которые мучают меня с самого несчастного случая (Ванесса, мертвая, на мостовой, и кровь растекается лужей вокруг ее головы), и, конечно, Клайва, Свинцового Человека.

По какой-то причине я не забывала о нем даже в худшие минуты.

В последний раз я чувствовала нечто подобное, когда мне было восемнадцать лет. Лучше не вспоминать, чем это кончилось.

Глава 27

Эли

Апрель 2001 г.

В 2001 году я готовилась к экзаменам на аттестат – вернее, пыталась готовиться (Китти всячески мешала). Они с Ванессой то включали музыку на полную мощность, то с топотом носились по лестнице, то визжали от восторга.

– Мне нужна тишина, – сказала я маме.

Но Китти никого не слушала, кроме Ванессы.

– И как тебе не надоест все время заниматься? – спросила подружка сестры с хитрой миной.

Ванесса напоминала избалованного котенка – вечно прихорашивалась. Моя сестра хотела на нее походить. «Близняшки», вот как они себя называли, потому что родились с разницей всего в четыре дня.

Вскоре после того, как Райты переехали на нашу улицу, Китти облила кофе мое французское сочинение.

– Нечего было класть на кухонный стол, – огрызнулась она.

Я отходила буквально на секунду, налить себе воды.

– Могла бы, по крайней мере, извиниться!

– За что это? – влезла в разговор Ванесса, усаживаясь на высокий табурет, будто член семьи, что было недалеко от истины – они с моей сестрой познакомились, будучи совсем маленькими, и были неразлейвода. – Китти права, ты сама виновата!

И они начали трепаться о новом мальчике, Криспине Райте, который прекрасно рисовал (изобразительное искусство было любимым предметом моей сестры).

– У него уже картину взяли на школьную выставку! – заходилась она от восторга. Можно было решить, что она говорит об однокласснике, однако Криспин был мой ровесник.

– У Криспина длинная челка, это так круто! – манерничала Ванесса.

– Да! – эхом откликнулась моя сестра.

Они что, не понимают, что натворили?!

– Оценка за это сочинение прибавляется к экзаменационным баллам! – заорала я, схватив кухонное полотенце и пытаясь промокнуть пятна.

– Все будет нормально, Эли, – мама вошла в кухню и услышала конец нашего спора. Она подала мне рулон бумажных полотенец в тщетной попытке вытереть кофе, но было поздно – чернила расплылись, текст стал нечитаемым.

– У них перед домом три машины, три! А в саду строят бассейн! – взвизгнула Китти. – Они приехали из какого-то Илинга…

Ванесса перебила:

– Илинг возле Лондона!

Это было сказано с благоговением.

– Мне необходимо написать это сочинение, – сказала я, стараясь не заплакать.

Мама с сомнением глядела на промокшие страницы.

– А копия у тебя осталась?

– Нет!

Мне захотелось убить свою сестру, болтавшую о Криспине и Лондоне. Я была там только однажды, на свадьбе, когда меня позвали быть подружкой невесты к маминой младшей двоюродной сестре. Китти, привыкшая быть в центре внимания, устроила истерику, потому что за невестой шла я, а не она, и испортила своим детским ором всю церемонию.

В прошлом году они с Ванессой поехали со школой на экскурсию в парламент Англии. Как бы я мечтала об этом! А эти две незаметно улизнули на Оксфорд-стрит во время вопросов премьер-министру и купили себе каждая джинсы на деньги, выданные им на экстренный случай. Они не только перепугали учительницу своим исчезновением – из-за них задержался автобус, везший группу обратно в Девон!

Дэвид и мама их отругали, однако девчонки и ухом не повели.

– Придет день, – фыркнула Китти, – мы с Ванессой выберемся из этой дыры и найдем работу в Найтсбридже. Это самый престижный район Лондона, так в журналах пишут.

По мне, чем скорее, тем лучше. Будь Дэвид построже, Китти вела бы себя приличнее, но его драгоценная дочурка – «принцесса», как он ее всегда называл, – по его мнению, не делала ничего дурного. Мама молчала, не желая раздражать Дэвида. Она не говорила мне этого напрямую, но я же все видела и чувствовала! Иногда, когда мы оставались вдвоем – как в те времена, пока она не познакомилась с моим отчимом, – мама крепко обнимала меня и говорила:

– Знаешь, в первенце есть что-то особенное…

Значит, меня она больше любит! От этого на душе становилось гораздо легче, но затем Китти выкидывала очередной номер, и все повторялось. Все могло сложиться иначе, не будь между нами такой разницы в возрасте и характерах: я часто думала, что Китти с Ванессой больше похожи на сестер, чем мы с ней.

День ото дня они становились все невыносимее.

– Криспин – это такое крутое имя! – повторяла Китти. Они с Ванессой часами обсуждали новичка. Я знала, потому что иногда подслушивала у двери сестры или, если дверь была закрыта неплотно, подглядывала в щелочку.

Слушая их разговор, невозможно было поверить, что им всего по одиннадцать. Иногда девчонки тайком выходили из дому в маминых туфлях и расхаживали по улице, притворяясь, что они взрослые. Больше всего Китти нравились лаковые красные туфли на шпильках.

– Я влюбилась! – заявила моя сестра. Господи, какая чушь! Она почти незнакома с Криспином! – А как мы заставим его обратить на нас внимание?

– Я тебе уже говорила, – послышался резкий голос всезнайки Ванессы. – Возьмешь мою косметику и накрасишься, прежде чем сесть в автобус.

– А если ему понравится только одна из нас?

Последовала пауза.

– Не знаю. Но нам нужно поскорее найти себе бойфрендов, иначе люди решат, что с нами что-то не так, как с Эли.

Ого!

– Она до сих пор ходит с этим придурком Робином?

– Ага. Слушают Леонарда Коэна[10] и дверь не закрывают. Жалкое зрелище.

– Дверь или Коэн?

– И то и другое!

Девчонки захихикали.

– Ей что-то нужно делать с волосами, – сказала Ванесса. Ну и нахалка! – Эта прямая, как забор, челка ей не идет. И уши торчат в стороны, чего она за них пряди закладывает?

– Хорошо хоть, она блондинка, как и я, а то бы вообще была уродством!

Иногда я гадала, как две сестры, пусть и сводные, одного и того же типа внешности – светловолосые и голубоглазые, могут быть такими разными. Дело не только в том, что я дылда: носик у Китти маленький и с прелестно вздернутым кончиком.

– Римские носы, как у тебя, – это признак развитого ума, – повторяла мама в попытке меня утешить. Что до голубых глаз, мои поставлены чуть ближе, чем надо, и от этого взгляд кажется чересчур пристальным, сверлящим. А у Китти, разумеется, все идеально, будто по линейке мерили.

Я говорила себе, что девчонка просто мне завидует, потому что я способнее и умнее. Но, честно говоря, я, не задумываясь, променяла бы свой ум на возможность стать такой же хорошенькой, как сестра. Робин мне нравился, но чисто платонически. Мне не хотелось это признавать, но Криспин рождал во мне ощущения, которых я никогда раньше не испытывала.

– Понтуется, – тихо сказал Робин на днях в автобусе, когда Криспин хвастался, как в Лондоне ходил на концерт Radiohead. Я кивнула, будто соглашаясь. Робин мой лучший приятель. Я бы не против обзавестись близкой подругой – есть же у Китти Ванесса, но мне не везет. Робин плюхнулся рядом в первый же день в средней школе, когда я сражалась с уравнением.

– Давай помогу, – сказал он и добавил: – А я видел, как ты утром плавала в западной бухте!

Я его тоже видела – в те времена в городке было не так много жителей. Мне нравилось рано вставать по выходным, пока домашние еще спали, а плавала я круглый год, если море было спокойное. Я обожала плавать в обжигающе холодной воде, смывая с себя неутихающую враждебность Китти и откровенную пристрастность Дэвида.

– Ничто не сравнится с бодрящим холодом, когда входишь в воду, правда? – тихо сказал Робин, а потом объяснил, почему цифру в скобках нужно перенести на другую сторону уравнения.

Потом я помогла ему с докладом по истории. Только я одна не дразнила его за странный пиджак из синих и красных лоскутов, который он носил после школы и зимой, и летом. Ни Робин, ни я не были и не стремились стать частью школьных компаний. Надо мной смеялись из-за роста, над ним – из-за фамилии Вуд, ставшей источником глупых шуток про Робина Гуда, а еще за звучный низкий баритон, прорезавшийся гораздо раньше, чем у одноклассников. Позже, когда мы начали плавать вместе, оказалось, что Робин прекрасный слушатель. Теперь мне было кому рассказать про свою отвратительную сестру.

Испорченное французское сочинение было всего лишь одним из эпизодов в череде оскорблений и враждебного отношения. Если Китти оставляла грязные следы на ковре, то сваливала вину на меня. Когда мы сидели в машине рядом, она поднимала скандал, обвиняя меня, что я занимаю «слишком много места», а включая одну из своих дурацких телепрограмм, она выкручивала звук на полную громкость, и я не могла нормально делать домашнее задание в комнате наверху.

– Сделай тише, – просила я. – Я не могу сосредоточиться.

Мама делала что могла, но вмешивался Дэвид.

– Элисон чересчур серьезная, – любил он повторять.

– Ты несправедлив, – отвечала ему мама. – Они просто очень разные.

Как это верно! Все, что мне хотелось, – поступить в университет и учить историю. Зато Китти, как я узнала, подслушивая под дверью их треп, собралась стать знаменитым модным дизайнером.

– Когда переедем в Лондон, – говорила она Ванессе, – снимем квартиру.

– И каждый вечер будем ходить в клубы! – подхватывала та. – Можно попробовать петь со сцены.

Мне Ванесса не нравилась, и не думаю, чтобы наша мама ее особенно любила.

– Крайне избалованная девочка, – сказала она мне однажды вечером, мо́я посуду. (Нет нужды говорить, что Китти всякий раз устранялась от подобных дел под предлогом «головной боли», которую лечила на диване перед телевизором.) – Так бывает с единственными детьми, которых не научили делиться. – Мама обняла меня и прижала к себе: – Вот почему я рада, что у тебя есть сестра. Может, Китти этого и не показывает, но она тебя очень любит.

Ха! Я лучше знала.

Я часто мечтала снова остаться только с мамой – ни Дэвида, ни Китти. Я заботилась о маме в первые дни после смерти папы – приносила ей туалетную бумагу, когда она плакала, притворялась, что не голодна, когда в пачке не оставалось хлопьев…

Все могло быть иначе, будь моя сестра… человечнее, что ли. Но Китти постоянно держалась грубо или даже с откровенной ненавистью. Я словно жила под одной крышей со школьным хулиганом и никак не могла поменяться уроками.

Маму я не винила – она не хотела, по ее словам, «раздражать» Дэвида.

– Мне повезло снова выйти замуж, – сказала она однажды своим подругам.

А между тем отчим избаловал Китти до полного бесстыдства. Одни джинсы, другие, третьи, золотой медальон за то, что «была хорошей девочкой» (у Ванессы был такой же). Уроки скрипки, потому что… Правильно, на скрипке учится Ванесса. Балетная школа. Для своей «принцессы» он ничего не жалел, а Китти хотела все, что было у Ванессы.

Теперь им захотелось Криспина.

6 апреля 2001 г.

У нас в школе новый мальчик, Криспин. Я влюбилась!

Вот бы он меня заметил! Выйдя из дома, я всякий раз подворачиваю юбку у пояса, когда мама не видит, крашу ресницы и губы и стараюсь сесть в автобусе перед ним.

Но Криспин меня не замечает, точно я не существую.

Что же мне делать?

Глава 28

Элисон

Февраль 2017 г.

Поверить не могу, что Китти выходит замуж! В глубине души, куда я стараюсь не заглядывать, я с ума схожу от зависти, потому что сестра получила то, о чем мечтаю я: сверкающее бриллиантовое кольцо, принадлежавшее бабушке Джонни, и ребенка. Ну вот как это возможно?!

С другой стороны, разве она не заслужила счастья после перенесенных испытаний?

– Жить они останутся там, – сказала мама на днях. – Заведующая пошла навстречу. По-моему, она чувствует себя виноватой в случившемся.

Должна признаться, я испытала облегчение оттого, что меня не поймали на слове и не подкинули заботу о молодой «семье» (по крайней мере, пока).

– Мать Джонни хотела, чтобы они жили у нее, – продолжала мама, – но у них квартира не приспособлена. Кроме того, по полунамекам я поняла, что ее муж вовсе не в восторге от подобной перспективы. Лично я считаю, пусть живут, где жили. Дэвид со мной согласен.

От упоминания отчима меня передернуло. Кожа покрылась мурашками.

– А ты что думаешь? – настаивала мама.

Я? Мне бы побыстрее со всем покончить, и с плеч долой.

– Не знаю, – пробормотала я.

Мама сжала мою руку.

– Конечно, это для всех нас испытание, но я подумала, может, поможешь мне подобрать Китти свадебное платье?

Да, это долг хорошей сестры.

– Выбирать придется без нее, – продолжала мама. – Не возить же ее по магазинам… – она еле слышно вздохнула. – Не так я это себе представляла, но жизнь странная штука – желания сбываются совсем иначе, чем мечталось…

К моему облегчению, Дэвид на свадьбу не пришел.

– Он не одобряет, – коротко пояснила мама.

Я не стала расспрашивать. Чем меньше о нем упоминается, тем лучше. Церемония прошла в местном регистрационном бюро. У большинства гостей выступили слезы, когда Китти въехала на инвалидном кресле, широко ухмыляясь и стуча по нему сбоку здоровой рукой, уже без гипсовой повязки. Но мои глаза были сухи. Если бы я прослезилась, то по другой причине, о которой умолчу.

Потом состоялся небольшой праздничный обед в общей гостиной дома инвалидов. К столу собрались все до единого обитатели заведения.

– Не упустят дармового торта, – тихо съязвил кто-то.

Женщина по имени Маргарет рассказала мне между долгими судорожными паузами, что она лучшая подруга моей сестры, но «крайне разочарована», что у Китти не было подруги невесты. У меня осталось впечатление, что она сама мечтала побывать в этой роли.

Дерганый парень бурчал, что лучше бы посмотрел телевизор. А еще была женщина, за которой повсюду оставались лужи мочи, куда бы она ни пошла. От запаха меня чуть не стошнило.

Китти сияла. Поразительно, что счастье делает с лицом: она просто лучилась от радости. Ну да, она же сегодня королева. Китти всегда обожала быть в центре внимания.

Я стояла сбоку, глядя, как Китти набивает рот сдобой и ухмыляется с открытым ртом, показывая полупережеванную массу. Джонни не убирал руку с ее плеча. Интересно, а дальше что? Медового месяца не будет, с учетом обстоятельств. Вместо этого они проведут вечер в компании других обитателей дома. Наверное, перед телевизором. А потом? Как и тюрьма, дом инвалидов оказался для меня новым миром, только без угрожающих анонимок.

– Я очень волнуюсь, что из этого получится, – поделилась мама с заведующей, пока мы стоя ели сэндвичи и вели светскую беседу. Пожилой человек и молодая девушка в инвалидных креслах громко заспорили из-за остатков сырных палочек. Мне совершенно не нравилось это заведение, но оно близко от места, где живет мама, да и Китти находится здесь уже много лет. Она привыкла.

– Что из этого получится? – повторила заведующая. – А что вы имеете в виду?

– Физический аспект, – со вздохом подсказала я.

Послышалось фырканье.

– По-моему, эти двое уже доказали, что с этим у них проблем нет!

– По словам медсестры, Китти остается в одной комнате с Маргарет… – заикнулась мама.

– Пока из-за планировки здания, индивидуальных потребностей наших пациентов и финансовых возможностей других вариантов нет, – отрезала заведующая: – Должна сразу сказать, это создает нам массу неудобств. Если не получится, будем искать альтернативу… Нужно учитывать и поведение Китти – за последние месяцы она стала заметно агрессивнее.

Это прозвучало как последнее предупреждение моей сестре.

– Конечно, когда родится ребенок, дело иное, – продолжала заведующая. – У нас просто нет условий.

– И что же нам делать? – в голосе мамы послышались панические нотки.

– На вашем месте я бы поговорила со специальными медицинскими учреждениями.

Брак Китти вдруг перестал казаться мне легким и завидным событием. Я искренне хочу, чтобы у них с Джонни все сложилось – в нашей семье давно пора поселиться счастью. Но… какая же из Китти жена?

Пришло время прощаться. Китти прогоняла нас жестом, хотя должна была подзывать.

– Брось же букет, дорогая! – настаивала мама. – Брось здоровой ручкой!

Сводная сестра поглядела на меня. На секунду я готова была поклясться, что вижу ее прежнюю саркастическую ухмылку и слышу издевательское: «Если надеешься, что букет полетит к тебе, сними розовые очочки!» Но тут же сарказм сменила счастливая широкая улыбка, которая цвела на лице Китти весь день, и все зааплодировали, когда она высоко подбросила розы. Описав дугу под самым потолком, букет упал прямо к моим ногам. Дар с шипами.

– Ты следующая, дорогая, – радостно засмеялась мама.

Вернувшись домой, я поставила розы в красивый кувшин, который расписывала сама. Настрой у меня был самый позитивный и даже приподнятый: у Китти появился шанс в своей жизни что-то сделать. Может, с нашей помощью у нее что-нибудь получится?

Тут я спохватилась, что мой мобильный молчал весь день. Достав его из сумки, я увидела сообщение с просьбой перезвонить одному из моих студентов, Клайву Блэку, и несколько пропущенных звонков с незнакомого номера.

Ерунда, храбрилась я. Может, это спам. И, подавив страх, я нажала на кнопку вызова.

В трубке послышался хриплый голос:

– Алло!

– Здравствуйте, вы мне звонили.

– Не я, дорогая, – раздался гортанный смех. – Разве что моя миссис обзавелась телефоном. – В трубке слышались какой-то шум и крики – видимо, работал телевизор.

– Мне кто-то звонил с этого номера, – тверже сказала я.

– Так мало ли кто здесь мог позвонить, лапуля. Кто угодно мог.

– Это что, паб?

Собеседник громко хмыкнул.

– Хорошо бы! Это общий телефон в тюрьме. Точнее, в корпусе «Д» Арчвильской тюрьмы Ее Величества. Я тебе что скажу – ты вроде хорошая девочка, заезжай к нам, развлечемся!

Я с силой нажала «отбой» и уставилась на добавочный код, не понимая, почему он раньше не определялся. Звонили из моей тюрьмы.

Мой преследователь, кто бы он ни был, знает мой номер телефона.

Глава 29

Эли

Июнь 2001 г.

«На юго-западе ожидается жаркая погода», – утверждали газетные заголовки.

Ванесса и Китти часами сидели в комнате Китти и глядели, прилипнув к стеклу, как Криспин плавает в своем бассейне с подогревом. Из моей комнаты его тоже было видно.

Интересно, каково было бы плыть по волнам рядом с Криспином вместо Робина, чье нескладное белое тело походило на женское? Почему меня тянет к Криспину, спрашивала я себя, хотя он не моего типажа? Кстати, а кто моего типажа?.. Мне надо заниматься, а мальчики появятся позже, так мама говорит.

В субботу раскрасневшаяся Китти влетела в дом в ореоле распустившихся длинных волос. За ней бежала Ванесса.

– Слышали? Родители Криспина устраивают вечеринку! Будут коктейли и настоящая дискотека! Ему разрешили пригласить нескольких друзей. Мама Ванессы говорит, что идет почти вся наша улица. А вы с мамой пойдете? Можете нас тоже взять?

Дэвид засмеялся:

– Мы не их поля ягоды…

Они с мамой были учителями (она преподавала рисование, Дэвид – математику). На момент знакомства мама вдовела уже два года, а еще через год они поженились. Мать Криспина не работала, а отец «занимался рекламой».

– Но мы хотим пойти, хотим пойти! – повторяли Китти с Ванессой.

– Ты еще слишком мала, принцесса.

– Так нечестно!

– Почему бы тебе не остаться дома и не закончить вязание на значок от «Гайдс»? И потом, у тебя ведь есть и другие дела?

– Не буду я больше вязать! – надулась сестра. – У меня все нитки перепутались.

– Я получила приглашение, – вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать.

– Ты?! – Все повернулись ко мне.

Я густо покраснела.

– Да, я.

Китти уперлась руками в бока:

– Откуда?

– Меня Криспин пригласил.

Это было правдой – он позвал нескольких девочек из нашего класса, включая, к моему удивлению, и меня. Я идти не собиралась – вечеринки не моя стихия, но зависть на лице Китти стоила того, чтобы передумать.

Если бы я знала, чем все обернется, порвала бы приглашение в мелкие клочки.

– Говорят, ты тоже идешь на вечеринку? – небрежно уточнил Роберт.

Мы шли к дому от автобусной остановки. Китти и Ванесса, как обычно, тащились позади, хихикая и отпуская глупые замечания. Сводная сестра, видимо, вбила себе в голову, что между Робином и мной что-то есть, но это было далеко от истины. Между нами с Робином существовало полное доверие именно потому, что я не была в него влюблена. Уверена, он в меня тоже.

Вечеринки не были в начале повестки дня ни у меня, ни у Роберта, поэтому я удивилась слову «тоже».

– Значит, и ты идешь?

– Да вот, подумал – почему бы и нет, – сказал он с деланой непринужденностью. Наверное, кого-то поведет… – Осторожнее!

Сначала мне показалось, что Робин обращается ко мне, но он предупреждал Китти и Ванессу. Они незаметно подошли сзади и готовы были перебежать дорогу, хотя из-за угла показался грузовик, изрыгая сизый дым.

Я прыгнула вперед и успела поймать сестру за рукав.

– Ты же знаешь, тебе нельзя одной переходить дорогу! – сказала я дрожащим от страха и бешенства голосом. Случись что с этой, мама и Дэвид мне в жизни не простят. Держи ее за руку, твердили они. Обычно я так и делала, но в последнее время Китти жила своим умом.

– С нами все нормально! – оскорбилась Ванесса. – Мы не маленькие!

– Это опасная дорога, – сказал Робин спокойно, как всегда.

– Не суй свой нос в чужие дела!

Ничего себе! Вот такая нахалка. При этом Ванесса могла быть само очарование – я видела, какой она становится, если ей что-то нужно.

– Это ты ведешь мою сестру на вечеринку? – громко спросила Китти, пока мы, стоя шеренгой (я не отпускала ее руку), ждали, пока проедут машины.

– Разумеется, нет, – отрезала я, заливаясь краской.

Робин промолчал. Когда мы перешли на другую сторону и девчонки побежали к дому Ванессы, он кашлянул.

– Вообще-то я могу зайти за тобой.

– Что?! Зачем, я же знаю дорогу!

Я не хотела быть резкой, просто растерялась от неожиданности.

Теперь покраснел Робин.

– Мне кажется, лучше прийти туда не одной, мы же не совсем свои в этой тусовке.

– Я все ломаю голову, почему он меня пригласил.

– Или меня.

Мысль появиться в доме, где Криспин с приятелями хохочут, пьют и курят, вызывала тревогу. Не объяви я Китти, что иду, я бы передумала, но теперь сестра меня задразнит: «Вот заучка-то, на такую вечеринку звали – и то не пошла!»

Я не собиралась давать ей повод позлорадствовать. Но Робин прав, к Райтам лучше идти не одной.

Впервые за много лет я осталась довольна собой.

6 июня 2001 г.

Ужасный день. В автобусе Эли строила из себя начальницу, потому что я не поделилась шоколадным яичком, которое мама положила в мой завтрак.

Эли притворилась, что ей все равно, но сказала – как вам это нравится? – что от шоколада у меня повыскакивают прыщи.

От этого я возненавидела ее еще сильнее.

В автобусе Криспин шептался с одним из своих друзей, и я разобрала имя Эли.

Неужели она ему нравится? Не смешите мои тапочки! Эта занудная ботаничка?

Ну почему ее пригласили на такую классную вечеринку??? Ничего, она и там опозорится. Танцевать Эли не умеет, сядет в угол и будет молчать весь вечер. Тогда-то Криспин и поймет, что ему нравлюсь я, а не она.

Глава 30

Элисон

Март 2017 г.

Меня настолько выбил из колеи телефонный звонок из тюрьмы, что я позабыла даже о Свинцовом Человеке. Приезжая на занятия, я старалась держать себя в руках. Кто-то в Арчвиле следит за мной.

Единственное, что немного отвлекало от нервотрепки, – моя группа, особенно Мартин со Стефаном.

– Ваши уроки – лучшее, что здесь есть, мисс, – сказал мне Мартин, и я невольно зарделась.

Но как-то раз в субботу, когда у киоска на набережной Темзы я смотрела журналы, кто-то тронул меня за плечо.

Свинцовый Человек Клайв. В шортах и футболке, промокшей от пота. Я вспомнила, как он рассказывал, что тоже любит бегать по берегу реки.

– Какое совпадение! – воскликнул он. – А я-то все о вас думаю! Что вы делаете сегодня вечером? – спросил он, сверкнув обезоруживающей улыбкой. – Учтите, больше я отказа не приму!

Мы пошли в итальянский ресторан в Крауч-Энд. Я здесь никогда не бывала, зато Свинцового Человека знали все официантки. Должно быть, он всегда водит сюда женщин – не жить же ему аскетом с такой внешностью. Я твердо сказала себе, что мной, долговязой неуклюжей Элисон, он увлечься не может, просто коротает время до следующей деловой поездки.

– Позвольте объяснить, почему я не был на занятии, – быстро заговорил он, как будто нервничая. – Меня выдернули в Португалию на незапланированную деловую встречу, иначе бы я обязательно пришел.

– Я тоже бывала в Португалии, – вырвалось у меня.

– Правда красивая страна? Там очень любят яркие цвета.

В последние каникулы перед несчастным случаем мы – мама, Дэвид, Китти и я – ездили на виллу в Вале-де-Лобо. Мама с Китти взяли свои альбомы для рисования, и еще мама накупила там керамики ярких цветов – желтого, синего, розового. Может, потому я так люблю свои разноцветные шарфы, что они напоминают о маме? Пора уже к ней съездить повидаться.

– Упс! – Я сшибла свой бокал. Официантка подбежала вытереть стол. – Простите…

– Простите мою смелость, – придвинулся ко мне Свинцовый Человек, – но вы кажетесь задумчивой. У вас все в порядке?

– Сестра замуж вышла, – ляпнула я. Промолчав несколько дней кряду, я, видимо, разучилась разговаривать с людьми. Придется вспоминать правила ведения светской беседы – разве можно на все вопросы отвечать правдиво?

– Как чудесно! Церемония была пышной?

Я вспомнила общую гостиную в доме инвалидов, вмещавшую примерно сорок тамошних обитателей, и взволнованную студентку приготовительного колледжа, игравшую на пианино.

– Не очень, – мои глаза наполнились слезами.

Я сразу почувствовала, как его рука накрыла мою.

– Свадьбы бывают очень трогательными, – сказал он, чуть сжав мне руку.

Хлынули слезы – больше не было сил сдерживаться. В мою ладонь лег носовой платок – большой, тонкого хлопка, похожий на те, в которые я заворачиваю свои осколки стекла.

– Элисон, что случилось?

И я рассказала – не все, но достаточно. Я объяснила, что моя сестра чудом выжила после «ужасной аварии», но мозг у нее необратимо поврежден, однако, против всех диагнозов, она влюбилась в другого инвалида из ее заведения и – невероятно! – забеременела.

Глаза Свинцового Человека расширились.

– Как же они будут растить ребенка?

– Мы все задаем друг другу этот вопрос, но Джонни – это ее муж – искренне обожает Китти. Слава богу, его мать всячески их поддерживает.

– А ваши родители?

Я уже упоминала о маме, но о Дэвиде не рассказывала. Это было бы чересчур.

– Мама тревожится, как и я.

– Да, вам досталось. – Глаза Клайва были полны сочувствия. – А как продвигается ваша работа в тюрьме?

В этот момент зазвонил мой телефон.

– Простите, – сказала я, сунув руку в сумку с намерением выключить звук. Номер корпуса «Д».

– Что случилось? – спросил Свинцовый Человек, следя за моим лицом.

– Кто-то звонит мне из одного из тюремных корпусов, – прошептала я. – И я не знаю кто. После прошлого раза я уже не беру трубку.

– Дайте телефон… Кто это? – жестко спросил Клайв тоном приказа. – Не знаю, кто вы, но нам известно, откуда вы звоните. Вас найдут.

Он выключил телефон и отдал мне.

– Кто-то молчал и дышал в трубку.

– Как же его найдут? – не удержалась я. – Звонить мог кто угодно.

– Не важно, главное, это его спугнет, больше он звонить не станет. Вам нужно сменить номер. – Клайв нахмурился: – Если он уже звонил, почему вы сразу этого не сделали?

Я и сама не устаю себя об этом спрашивать.

– Это покажется глупым, – робко ответила я, – но мне начало казаться, что спасения нет, что меня… все равно найдут.

Мой голос умолк, слезы застилали глаза. Я готова была сболтнуть какую-нибудь глупость вроде того, что так мне и надо, но в последний момент здравый смысл помог.

– Пока я рядом, этого не будет, – твердо сказал Клайв. – А сейчас вы со мной обедаете.

Он снова взял меня за руку, и сердце забилось ровнее.

– Это еще не все, – добавила я, вдруг решившись облегчить душу перед Свинцовым Человеком, с которым мне так спокойно.

Я рассказала о записках с угрозами и о рождественской открытке. Я не хотела, но все уже дошло до точки, когда я либо с кем-то поделюсь, либо сойду с ума. Я не могла довериться маме – она бы перепугалась насмерть. А Клайв только что доказал свою надежность.

Он слушал очень внимательно.

– Вы кого-нибудь подозреваете?

Я подумала о солнечном утре много лет назад, о раздавленном теле Ванессы, о новой туфельке Китти на асфальте…

«Я знаю твой секрет».

– Нет, – замявшись, ответила я. – Понятия не имею. Поэтому-то мне и страшно.

Клайв подался ко мне над столом. От него веяло легким ароматом лимонного одеколона.

– Слушайте меня, Элисон, – сказал он, отпустив мою руку, но тут же взяв под подбородок и глядя мне прямо в глаза. – Я никому не позволю вам навредить, даю слово.

Глава 31

Эли

Июнь 2001 г.

Я нарочно не стала долго прихорашиваться, иначе от волнения никуда бы не пошла.

– Ты попрешься на вечеринку к Криспину Райту в таком виде? – осведомилась Китти, смерив взглядом мои голубые джинсы и простую белую футболку, словно это она старшая сестра, а я непутевая младшая. – Трудно нормальный макияж сделать, что ли?

– Я накрасила ресницы, – с вызовом сказала я.

– Скорее размазала тушь вокруг глаз! Ты безнадежна. – Китти угрюмо ушла на диван смотреть очередную телепрограмму. – Таких, как ты, на вечеринки звать – только время тратить.

– Не уйдут и от тебя вечеринки, – пообещал Дэвид. Я не слышала, как он вошел. – К тому же ты ведь идешь с ночевкой к Ванессе, принцесса?

Китти надулась:

– Это не то же самое!

– Сюда нужно цепочку, – сказала мама, оглядев меня с головы до ног. Сидя за кухонным столом, она рисовала на понедельник деревья для учеников своих муниципальных курсов. – Разве у тебя нет цепочки или бус, дорогая? Или тебе не у кого одолжить? – Она значительно поглядела на медальон моей сестры.

– Это мое! И ты в нем на вечеринку не пойдешь! – отрезала Китти. – И вообще, забудь про него!

Раздался звонок в дверь. Нужен мне ее дурацкий медальон!

– Пока, – сказала я, направившись к выходу, но Китти соскочила с дивана и успела первой.

– Привет, Робин. – Обернувшись, она крикнула на весь дом, хотя я стояла у нее за спиной: – Эли, твой кавалер пришел!

Кавалер?! Фу, как неловко!

– Извини, – пробормотала я, захлопнув за собой дверь.

– За что?

– За мою сестру.

Робин пожал плечами:

– Все люди разные. – Он легко приобнял меня за талию, пока мы переходили улицу. Чего это он, ведь машин почти нет?

Музыка становилась громче, когда мы подходили к дому Райтов. Двор был увешан маленькими китайскими фонариками, на подъездной аллее теснились огромные красивые машины. Мне стало нехорошо от волнения, но было поздно. Я пожалела, что не накрасилась ярче или не надела блузку понаряднее.

– Нам не обязательно оставаться надолго, – напомнил Робин, будто читая мои мысли.

Первое, что бросилось в глаза, – официантки, разносившие бокалы на подносах. Ничего себе!

– Желаете шампанского?

– Спасибо, я не пью, – застенчиво ответила я. Пусть это не круто, но всякий раз, как я пробовала алкоголь, дело заканчивалось рвотой.

– В летнем домике есть безалкогольные напитки, мисс.

Мисс! Судя по изогнувшимся в сдерживаемой улыбке губам Робина, его это тоже позабавило.

Мы с трудом пробивались через толпу гостей. Сколько людей, да еще самого разного возраста! Много ребят из нашего класса, но взгляд то и дело выхватывал незнакомых взрослых. В какой-то момент мне показалось, что я узнала мамашу Криспина, которую пару раз видела на улице.

Робин что-то сказал, но из-за гремевшей музыки я не расслышала. Он придвинулся вплотную, так что губы коснулись моего уха (странное ощущение):

– Подожди здесь, я принесу сквош!

– Я тоже хочу пойти! – прокричала я в ответ, но Робин уже отошел. Вот когда я действительно пожалела, что пришла! Я чувствовала себя страшно глупо, стоя в толпе в одиночестве. Я попыталась сделать непринужденный вид, но только больше смутилась. Робин как сквозь землю провалился. Поторопись, мысленно просила я. Ладони вспотели. Я чувствовала себя полной дурой.

На секунду музыка смолкла.

– Эли! – послышалось справа. Я так и подскочила. Рядом со мной стоял Криспин. – Мне сказали, что ты пришла!

От растерянности я что-то промямлила. Он держался со мной как с хорошей знакомой, хотя мы и двумя словами не обменялись в школе или в автобусе. Поэтому я и удивилась, получив приглашение.

– Отлично выглядишь.

Он что, издевается?!

– Пойдем потанцуем!

Сам Криспин Райт приглашает меня на танец? Китти с ума сошла бы от зависти!

– Не могу, я жду Робина…

– Робина Гуда? – улыбнулся Криспин. К своему стыду, я нервно засмеялась, но тут же мне стало стыдно.

– Он в летнем домике в саду, – проговорил Криспин мне на ухо, перекрикивая музыку. – Просил передать, что будет там. У него для тебя что-то есть.

Только Робин мог удалиться в глубину сада – с бокалом для меня, без сомнения, – когда вечеринка в самом разгаре! Я знала почему, – он хотел тишины и покоя. Он уже, наверное, пожалел, придя в компанию людей, которых всегда презирал. Я до сих пор терялась в догадках, зачем он согласился.

Рука Криспина коснулась моей, и я почувствовала, как наши пальцы сплелись. Ощущение было теплым – и возбуждающим.

Криспин потянул меня в сторону, смеясь, будто бы над нашей общей шуткой:

– Сюда!

Глава 32

Элисон

Март 2017 г.

Я проснулась посреди ночи с гудящей от мыслей головой. Объятия Клайва перешли в прекрасные долгие поцелуи, от которых мне захотелось слиться с ним, стать единой плотью – так, как я мечтала в юности до той вечеринки…

И вдруг он отстранился.

– Элисон, я ничего другого так не хочу, как спросить, можно ли мне прийти снова, но некоторые отношения слишком драгоценны, чтобы спешить. Ты согласна?

Нет, хотелось мне возразить, останься со мной! Разве он не обещал, что не даст меня в обиду?

– Звони мне, – предложил Клайв, – всякий раз, как тебя что-нибудь встревожит. До скорой встречи.

Он снова поцеловал меня и проводил к машине.

Добравшись домой, я получила текстовое сообщение:

«Уже соскучился. Работаю, но позвоню, как только освобожусь».

Весь день (и следующий) я ловила себя на беспричинной улыбке. Ободряло сознание, что я теперь не одна. Может, все еще будет хорошо. Или это моя судьба меняется вместе с судьбой сестры? С большим трудом я сосредоточилась на уроке.

Когда занятие закончилось, в классе задержался Стефан, мой самый взрослый ученик с восточноевропейским акцентом.

– Я помогу вам прибраться? – предложил он.

Анджела предупреждала, что проявления доброты могут оказаться попыткой поухаживать. Правда, ее советы мне больше не нужны…

– Спасибо, но я справлюсь сама.

У него сделался оскорбленный вид. Я невольно взглянула на его трость – а вдруг ударит? Почему ему можно ходить по территории с палкой, а я не могу пронести даже зонтика?

– Все хочу вас спросить, – он чуть наклонил голову. – Почему вы здесь работаете?

Меня уже не в первый раз об этом спрашивают, поэтому ответ у меня наготове. Правда, прозвучало несколько резко.

– Потому что я люблю искусство и хочу помочь другим познать радость творчества.

Он задумчиво выпятил губы.

– Понятно. – Но тут его взгляд стал тверже: – Будьте осторожны. Это нехорошее место. Будьте начеку.

Я похолодела. Неужели Стефан что-то знает и пытается меня предупредить?

Я смотрела ему вслед, когда он, хромая, вышел на крыльцо. Между занятиями мне как раз хватило времени сбегать в машину и проверить новый телефон. Пропущенных звонков не оказалось.

Отчего-то я ощутила разочарование. Да, звонки таинственного преследователя прекратились, но прошло уже несколько дней, а от Клайва тоже нет вестей.

Занят работой? Но написать-то он в состоянии?

С другой стороны, к чему метаться? Глупо – теперь я это понимаю – было поверить, что я могу стать счастливой. Даже если я найду подходящего человека, он от меня уйдет, как только узнает, что я сделала.

Глава 33

Эли

Июнь 2001 г.

Летний домик действительно оказался чуть не у самого забора. По дороге туда Криспин слегка тянул меня за руку. Развешанные на деревьях мерцающие китайские фонарики – голубые, зеленые, красные – словно показывали путь. Из-за тени кустов тропинка стала сумрачнее, чем в той части сада, которая осталась позади. Музыка, гремевшая в доме, становилась все тише.

Деревянная дверь скрипнула, когда Криспин ее открыл. В домике никого не было. Из угла по стене резво побежал паук. От деревянного ящика в углу пахло яблоками. Волнение и интерес во мне смешивались со страхом.

– А где же Робин? – спросила я, оглядывая плетеный диван и стулья, на которых лежали мягкие подушки с розами.

– Куда-то запропастился. Здесь только мы с тобой, – в голосе Криспина слышались насмешливые нотки.

– В смысле?

Я уже догадывалась, просто не была уверена. Такие, как Криспин, не влюбляются в таких, как я. Их привлекают «взрослые Китти» – уверенные, красивые и доступные.

– Знаешь, – начал Криспин, сжав мне руку, – ты такая красивая…

Я красивая?!

– Вот почему я хотел, чтобы ты пришла сюда. – Его ладонь легла мне на щеку, а его губы оказались так близко, что я ощутила запах его дыхания – мятный, чистый. Можно подумать, Криспин специально готовился. – Ты единственная девочка в школе, которая на меня не вешается. Почему так, а?

Потому что до твоей шеи не достать, хотела ответить я. И хотя ты красавец и внутри у меня все становится горячо при виде тебя, ты не из моей лиги. Я даже не думала о какой-то романтике, и теперь, когда мы стояли совсем близко и его намерение поцеловать меня стало очевидным, я почувствовала, что не ошибалась. Криспин слишком самоуверенный, самодовольный. А главное, мне с ним некомфортно.

– Только не говори мне, что сохнешь по этому дохляку Робину!

Как это зло и несправедливо!

– Он не дохляк, – возмутилась я. – Он мой…

Я хотела сказать «друг», но губы Криспина прильнули к моим.

Мне бы хотелось тут написать, что я отшатнулась, но, к моему ужасу, мои собственные губы ответили взаимностью с неожиданной алчностью. Я часто представляла себе, как это – целоваться. Однажды на школьных танцах лет в пятнадцать мой сопливый кавалер на секунду сунул язык мне в рот в самом конце поцелуя – чуть не стошнило!

Я даже задумывалась, что со мной не так, но теперь убедилась – все со мной в порядке. Каждая клеточка тела плавилась от прикосновений Криспина, пусть даже мозг кричал: «Нет! Нет!»

– Отстань, – рванулась я, когда его руки начали расстегивать пояс моих джинсов.

– Не обманывай себя, Эли, я же чувствую – ты меня хочешь, только вид делаешь!

Неправда! Или правда? Однако я не планировала заходить так далеко. Я мало что знала о сексе – мама убеждала меня подождать «с этим» до окончания университета.

– Ты же не хочешь испортить свое будущее? – часто говорила она. – Представь, столько труда, потраченных усилий – и все впустую!

Кому-то это покажется старомодным, но наш прибрежный городок действительно был патриархальным: если девушка «попадала в беду», она выходила замуж, как одна из моих ровесниц, с которой я училась еще в начальной школе. Я знала – это не для меня. Меня ждал исторический факультет, остальное могло подождать.

– Ну, не ломайся!

– Я сказала – нет! – и я толкнула его в грудь.

Но Криспин был сильнее меня. Он как-то смог расстегнуть мои джинсы, и они сползли до середины бедер. Пытаясь натянуть их обратно, я споткнулась и упала на спину. Перевернувшись на бок, я попыталась подняться, но Криспин навалился сверху.

– Ты же меня хочешь! Поцелуй мне все сказал! – в сумерках я различала его ухмылку. В какой-то момент на его лице мелькнуло сомнение, но тут же исчезло.

– Пожалуйста! – заплакала я. – Я не хотела! Отпусти меня…

А потом я помню только отдельные вспышки – его впившиеся губы, обнаженную кожу. Боль.

– Ты делаешь мне больно!

Его сопенье. Мои всхлипывания. Постукивание ветки в оконное стекло. Помню, я говорила себе – думай об этой ветке.

Хуже всего то, что я ничего не сделала, просто лежала на полу, даже не попытавшись вырваться и убежать. К тому же Криспин был гораздо тяжелее меня.

Когда он закончил, я пришла в себя.

– Ребята были правы, – сказал он, стоя надо мной и застегивая брюки. – Нет в тебе ничего особенного. Может, подожду, пока твоя сестра малость подрастет… Я хотел понять, что Робин-Бобин в тебе нашел. Терпеть не могу этого ботана, возомнившего себя умнее всех. В прежней школе я был главным в классе.

Значит, он это сделал, чтобы рассчитаться с Робином?!

Криспин бросил мне мою одежду.

– Ты лучше сейчас домой иди. Если проболтаешься, я всем расскажу, что ты шлюха, – он сплюнул на пол. – Ты даже не попыталась меня остановить, поэтому не притворяйся, что это было изнасилование.

Второго приглашения мне не понадобилось. Плача, я натянула джинсы, одернула футболку и кинулась бежать. Робин удивится, куда я запропастилась, но я ему ничего не скажу. Может, я действительно сама во всем виновата: я же позволила Криспину меня поцеловать, значит, внушила ему ложное представление. Домой нельзя – как я покажусь маме и Дэвиду в таком виде? Есть только одно место, где можно спрятаться.

Ноги сами несли меня к морю. Я еще никогда не плавала ночью. Уже несколько дней слегка штормило, но ветер улегся, волн не было – лишь крупная рябь. Не раздеваясь, я вбежала в воду, радуясь холоду и очищающей соленой воде, смешавшейся со слезами, заливавшими мое лицо.

– Ты плавала в одежде? – удивилась мама, когда спустя час я пришла домой. Они с отчимом сидели в кухне, а на столе стояла начатая бутылка вина. В воздухе чувствовалось напряжение – значит, опять ссорились. В последнее время это у них случалось все чаще. – Да еще ночью?

– Надеюсь, вы не купались голыми, как я в твоем возрасте? – Дэвид предложил мне бокал вина, хотя и знал, что я не пью. – Приятно видеть, Эли, что ты в кои-то веки развлекаешься. Ты заслужила толику веселья за труды.

Меня чуть не вырвало. Веселья?!

– Можно мне в ванну? – спросила я.

– Возьми мое лавандовое масло, – сказала мне вдогонку мама. – Мне Дэвид купил, чудесно пахнет.

То ли мне показалось, то ли маме хотелось наговориться после вынужденного угрюмого молчания, которое я застала.

Я сидела в ванне дольше обычного, но стыд и вина – не смывались. Как только будут результаты экзаменов, сразу уеду, чтобы не слышать треп сводной сестры о планах на будущее. Найду работу в Лондоне или еще где-нибудь, главное, подальше отсюда. Поступлю в университет.

Сделаю все, чтобы никогда больше не видеть Криспина.

Но тут меня обдало жаром от страха: а что, если я забеременела?

11 июня 2001 г.

Утром в моем школьном шкафчике я нашла записку. Это ее рука.

Не могу повторить содержание мерзкой писульки.

Она клянется, что ничего не писала.

Но больше некому.

Ну, все.

Война так война.

Глава 34

Элисон

Апрель 2017 г.

На парковке у тюрьмы я прослушала сообщение от мамы:

«Позвони мне, кое-что случилось». Однако когда я позвонила, мама не снимала трубку.

В голове началась суматоха: Китти заболела, Китти с новым мужем сбежала из дома инвалидов (я живо представила, как Джонни неуклюже катит ее кресло по улице), к Китти вернулась память…

К моему стыду, больше всего меня испугало последнее предположение.

Как поступить? Ехать к маме или сразу в дом инвалидов? В любом случае я не в состоянии сейчас мчаться на юго-запад страны. Я решила вернуться в квартиру, сходить на пробежку и все же дозвониться до мамы, прежде чем что-то решать. После проведенного в душной учебке дня мне всегда хочется пробежаться по берегу реки – это моя отдушина. Люблю, когда ветер обдувает лицо, хоть он и пропитан Лондоном. В памяти мелькнуло, как в детстве мы плавали с Робином. Как же давно это было…

Мобильный зазвонил, когда я натягивала тенниски.

Мама.

– Что случилось? – спросила я.

– Звонила заведующая, – ответила мама. – Китти беспокоит других обитателей дома. – Она сухо, коротко усмехнулась: – Помнишь, какой своевольной она бывала раньше?

Еще бы не помнить! Не знала, что мама тоже это замечала – у нее была политика молчать. Теперь я понимаю почему – она боялась рассердить Дэвида и разрушить с таким трудом созданную семью. Все, что угодно, лишь бы не оказаться снова матерью-одиночкой.

– Она оглушительно кричит, если не хочет чего-то делать, – продолжала мама.

– Например?

– Есть нелюбимую еду, ложиться спать, одеваться, – устало перечисляла мама. – Заведующая говорит, из-за беременности поведение стало невыносимым. Ее больше не хотят держать в том заведении.

До встречи с Китти я надеялась, что после несчастного случая ее характер станет помягче, но с какой стати ей меняться только потому, что она не может говорить и ничего не помнит? Меня прошиб пот: а вдруг Китти все помнит, только сказать не может? Вот это действительно взбесило бы ее не на шутку!

– А Джонни?

– Его мать говорит, он тоже с трудом справляется с ее перепадами настроения.

Не может же их брак так скоро оказаться под угрозой! Но ведь с другими такое случается, почему пара с ограниченными возможностями должна быть исключением?

– Однако, – продолжала мама, – она готова взять молодых к себе. Что скажешь?

– А что, это выход, – медленно произнесла я, снова подавив мысль, что Китти своего добилась. Родители Джонни богаты и обожают своего сына. Ее тоже будут любить – при условии, что она задумается над своим поведением… Но она, конечно, заслуживает счастья.

– Мне стыдно, что я не предложила приютить молодых, но ведь у меня довольно скромное жилье, и я сама себя обеспечиваю. С работы я уйти не могу – на что тогда жить?

Вот почему мама так мечется – ей нужны уверения, что моя сестра прекрасно может пожить в другой семье.

– Мне кажется, нужно позволить Китти воспользоваться шансом.

– Правда?

– Правда, – искренне подтвердила я.

– Спасибо. – Тут мама, похоже, вспомнила обо мне: – А как твоя… работа?

Слово «тюрьма» она категорически не желала произносить.

Мне вспомнились телефонные звонки, которые, к счастью, прекратились после смены номера. К этому решению меня подтолкнул Клайв.

– Прекрасно, – ответила я, скрестив пальцы, чтобы не сглазить. – Мне пора, целую.

Разговор лишил меня покоя. Выходить на пробежку расхотелось, зато в пальцах возник знакомый зуд. Я уже некоторое время обходилась без этого, но остановиться было выше моих сил. Обрезки стекла лежат в специальной коробке, весело поблескивая. Они как радужные льдинки – одни длинные и тонкие, другие короткие, с углами по диагонали. Синие, красные, зеленые, желтые.

Выбираю пронзительно-красный.

Левая рука. Примерно посередине между локтем и запястьем. Разрез – достаточный, чтобы вызвать боль, но ничего серьезно не повредить.

Обычно одного пореза хватает, но сегодня он совершенно не помог. Делаю второй. И третий. Потекли три струйки крови, однако удовлетворение (возникающее ощущение трудно описать другим словом) не пришло.

Я знаю почему. Чем дольше Китти остается такой, как сейчас, тем сильнее становится моя боль. Простого пореза уже не хватает.

Нужно нечто большее.

«Будь осторожна с желаниями, вдруг исполнятся», – было одной из любимых фраз Дэвида, пока я росла. Что он имел в виду, я поняла гораздо позже.

Мне вспомнилась эта поговорка, когда на следующее утро меня вызвал к себе начальник тюрьмы. «Нечто большее» явно меня нашло.

Он сразу перешел к делу:

– Мы проводим благотворительное мероприятие по сбору средств. Вы согласитесь провести ночь в тюрьме?

Он что, шутит?!

Похоже, что нет. Сняв с носа очки, он подался вперед, пристально глядя на меня. Интересно, отчего люди идут работать начальниками тюрьмы? Надеются оставить след в истории, изменить отношение общества или повлиять на умонастроение убийц?

– Несколько лет назад преподаватель литературы уже оставался до утра с целью описать, каково находиться в тюремной камере ночью. А вы могли бы отразить впечатления в серии набросков или картин.

Я невольно заинтересовалась – меня охватило волнение, смешанное, правда, со страхом.

– Скоро у нас встреча попечителей, – продолжал начальник. – Отличная возможность продемонстрировать ваши успехи. Можете приложить работы ваших учеников или даже устроить выставку… – Он явно загорелся своей идеей: – И назвать ее «Двадцать четыре часа в Арчвиле».

Я пыталась осмыслить услышанное.

– А где я буду всю ночь?

– В одном из корпусов.

– Это безопасно?

Начальник махнул рукой, будто отгоняя мой страх.

– Неужели вы думаете, что я предложил бы вам небезопасный проект? Каждая камера запирается ровно в девять вечера и отпирается в восемь утра. Заключенные сидят, как правило, по двое, но у вас, конечно, будет одноместная.

Во рту пересохло, сердце тяжело стучало. Провести ночь в мужской тюрьме?! Даже не берусь предположить, что сказала бы мать, поделись я с ней такой новостью. Естественно, я ей ничего говорить не буду.

Следующие слова были сказаны будто не мной:

– Когда вы хотите, чтобы я это сделала?

Глава 35

Эли

Июнь 2001 г.

Первый экзамен я сдавала как в тумане, убеждая себя, что лихорадящая боль внутри – просто проявления вирусной инфекции. Ничего у меня не будет – только не от Криспина. Если повторить это тысячу раз, может, это станет правдой? Нужно сосредоточиться на экзаменах, моем билете в большой мир. Подальше отсюда.

– Ну, как? – спрашивала мама всякий раз, как я приходила домой.

– Прекрасно, – беззаботно отвечала я и шла наверх готовиться.

– Тебе лучше? – кричала мама мне вслед, задрав голову.

– Знобит немного.

– Принести тебе чего-нибудь горячего?

– Не надо, все нормально. – Я закрывала дверь и уходила в неприкосновенное святилище моего письменного стола, опустив шторы, чтобы не видеть сад Криспина.

Отчего-то Китти была со мной очень добра. Она даже предложила мне свой шарм-подковку «на счастье».

– Это очень мило с твоей стороны, дорогая, – похвалила мама. – Правда, Эли?

Зато Робин, по иронии судьбы, стал ко мне холоден.

– Извини, что мы потерялись на вечеринке, – шепнула я на другой день в библиотеке.

Он только отмахнулся:

– Это ты меня извини – я разговорился с одной девушкой… Ты до конца оставалась?

– Нет.

Если б я могла повернуть время вспять!

– Поплаваем завтра?

Робин покачал головой:

– Извини, мне еще много зубрить.

Это случилось за день до последнего экзамена, истории. После обеда я поднялась в свою комнату повторять материал.

Конспект исчез. Я обыскала все, но он как в воздухе растворился.

Я сбежала по ступенькам почти в истерике от злости и нескрываемого страха.

– С какой стати мне брать эту муть? – фыркнула сестра, когда я спросила про тетрадь.

Но на ее физиономии появилось виноватое выражение. Только вчера предлагала мне шарм на счастье – и уже снова за старое! Недолго же музыка играла.

– Скажи правду, – потребовала я.

– Я и говорю! Отстань от меня!

Я трясла ее за плечи, не замечая этого.

– Эли, – сказал Дэвид, рассерженно обернувшись от кухонной плиты. – Перестань сейчас же! Веди себя прилично!

– Но конспект еще утром был в моей комнате! – еле сдерживаясь, возразила я.

– Значит, надо быть аккуратнее – у тебя книги валяются по всему полу! Оставь младшую сестричку в покое и иди поищи получше. Я готовлю ужин, а твоя мать задерживается на своих вечерних курсах!

Родной отец понял бы меня, мстительно подумала я.

Когда наконец вернулась мама, устало потирая слипающиеся глаза и вяло отбиваясь от претензий Дэвида («Ты сегодня пришла позже, чем обещала»), она тоже ничем не смогла помочь.

– Это твоей сестры, – сказала она, увидев, как я беру тетрадь Китти по английскому.

– Просто проверяю, – отозвалась я.

А потом я услышала из-за двери комнаты Китти мамин голос:

– Конечно, я тебя люблю! Младший ребенок для своей матери особенный, ты же это знаешь.

На следующий день я пошла на экзамен, не повторив важный материал. Строчки рябили перед глазами. В голове было пусто. Точно не сдам, думала я.

Но хуже всего было открытие, что для мамы я никакая не особенная.

Одно утешение: ночью я проснулась от тянущей боли в животе. Началась менструация.

3 июля 2001 г.

В школе мы читали книгу о сестрах, которые были лучшими подружками, а потом одна из них совершила плохой поступок.

И тогда другая начала ее шантажировать.

У меня родилась прекрасная идея.

Правда, я не знаю, с чего начать.

Но я придумаю.

Глава 36

Элисон

Май 2017 г.

Что нужно для ночевки в тюрьме? В камерах холодно, мои мужчины часто на это жалуются. А в камере будет туалет или придется пользоваться общим?

– Толчки тут просто дерьмо, – ворчал один из «студентов», не заметив каламбура. – Нормально не облегчиться!

Не заставят же меня пойти в мужскую комнату! Или это часть проекта?

С тяжелым сердцем я положила еще один теплый свитер и несколько чистых трусов на всякий случай. Во что я позволила себя втянуть?

Но приподнятое настроение не давало страху взять верх: может, сюда меня привела судьба!

Ночью сон не шел. Заснув, наконец, я видела во сне скрипичные футляры и косички, и кто-то все время повторял: «Поторопись, мы опаздываем».

В шесть утра прозвенел будильник, и я, вздрогнув, проснулась. Сегодня я буду ночевать в тюрьме.

– Сюда, мисс, – сказал охранник. Мы шли по узкому коридору мимо заключенных, не пытавшихся скрыть любопытство. Корпус, где мне предстояло ночевать, напоминал разваливающееся бунгало с номерами по обе стороны коридора. В воздухе стойкий мускусный запах. Сыро. На стенах темные пятна. – Вот ваша камера.

В его интонации угадывалось: да, да, ваша, а не моя…

В камере стояла металлическая кровать, под ней картонная коробка и ночная ваза.

– Коробка вам для одежды, мисс, а горшок сойдет за туалет. Хотя я бы посоветовал потерпеть до утра.

Меня передернуло. Горшок был с коричневыми следами внутри. Я быстро задвинула его обратно.

К моему удивлению, у зарешеченного окна с ветхими занавесками стоял маленький письменный столик.

– Что сейчас по расписанию? – спросила я.

– Свободное время, – охранник оставил дверь открытой. – Можете пойти в рекреацию, сыграть в карты, поговорить. Телевизор поглядеть.

– Одна?!

– Я обязан оставаться с вами до отбоя. Приказ начальника тюрьмы.

У меня вырвался вздох облегчения.

Охранник заметил мои альбомы, и в его глазах вспыхнуло любопытство.

– Если вы меня нарисуете, я не буду возражать.

Я догадалась, что ему этого просто очень хочется. А что, прекрасная идея! Я быстро сделала набросок и пошла за охранником в рекреацию.

Несколько заключенных лежали на диванах или, развалившись, сидели на потрепанных стульях. Некоторых я знала по урокам, но вместо привычного дружелюбного отношения они сверлили меня взглядом, будто я зашла в мужской клуб (что я, по сути, и сделала).

– Для тех, кто не в курсе, – начал охранник. – Это Элисон, наша художница. Она будет рисовать то, что здесь увидит.

– Хочешь сходить со мной в душик, детка? – ухмыльнулся крупный толстяк, которого я видела впервые. – Вдохновения наберешься по самые гланды.

– Мечтай, – фыркнул другой заключенный.

По спине у меня потекла струйка пота.

– А ну, прекратить, – прикрикнул охранник. – Ведите себя прилично.

Кто-то включил телевизор (шел повтор «Выжить любой ценой»), и все вроде бы потеряли ко мне интерес. Карандаш проворно скользил по бумаге, и это успокаивало. Мои ученики делали первые неловкие наброски, я помогала, предлагая провести линию здесь или там. Начало темнеть. В животе у меня заурчало: чая с тостом и яичницы оказалось недостаточно.

– Теперь только до завтрака, – сказал юнец с тонким носом уже не так самоуверенно, как на моем уроке. Я вдруг поняла, что такое лишение свободы. Нельзя сделать себе чашку чая, как дома, нельзя позвонить – общий телефон в коридоре, разумеется, не работает.

Я встала.

– Выйду на минуту, подышу свежим воздухом.

– Нельзя, – тут же отозвался молодой человек. – Это днем можно расхаживать где хочешь.

Об этом мне не сказали.

– Но это же тюрьма открытого типа!

Мой собеседник пожал плечами:

– Только по названию. А вообще тут будто сидишь в картонной коробке без крышки. Дашь деру – окажешься в металлическом ящике с притертой крышкой.

– Нарисуйте это, – вдруг сказала я. – Нарисуйте ящик – и себя в ящике, как вы пытаетесь выбраться на свободу.

В его глазах загорелся интерес, и юнец погрузился в работу.

– Мисс, самогончику не хотите? – прошептал заключенный, которого я не знала.

– Засохни, всех спалишь, – шикнул на него прыщавый парень. – Мы тут бражку ставим из сахара. На вкус ничего.

Послышался громкий звон колокола – я сильно вздрогнула. Ученики начали складывать свои карандаши.

– Пора ложиться, – вздохнул толстяк, предлагавший душ. – Вы лучше не засиживайтесь, мисс, иначе попадете на карандаш.

Сперва я решила, он имеет в виду порку.

– Это вроде черной метки, – объяснил прыщавый. – После третьей теряешь привилегии. Домой звонить не сможешь, или дополнительный наряд дадут. – Он ухмыльнулся: – Я на этой неделе драю сортир. Только посмотрите на мои ногти!

Под ногтями у него была черная кромка. Меня затошнило.

Меня поразило, насколько зависимой и бесправной становишься в этих стенах, хотя я не заключенная. По дороге в мою камеру мы с охранником прошли мимо Мартина, моего талантливого новичка, сидевшего на койке в камере с открытой дверью. Он смотрел в сторону, немного отвернувшись. Рубцы глянцево блестели в электрическом свете. Его выражение лица показалось мне высокомерным – а может, он просто глубоко задумался.

– Здравствуйте, – сказала я.

– Здравствуйте. – Мартин вздрогнул, будто его застали за чем-то недозволенным, и протянул мне руку. Но ему ли не знать, что нам запрещен любой физический контакт с заключенными? Мне стало нехорошо от страха: а вдруг он оскорбится? Я притворилась, что не заметила протянутой руки.

Если его что-то и задело, он не подал виду.

– Добро пожаловать.

– Что-то вас давно не видно на занятиях.

– Простите, дежурил на садовых работах. Очень соскучился по вашим урокам.

Это приятно.

– А вы нарисуйте что-нибудь для нашей выставки. Буду очень благодарна, у вас ведь настоящий талант.

Мартин явно остался польщен.

– Спасибо. Может, и нарисую.

Охранник нетерпеливо ждал – в его глазах читалось неодобрение такого панибратства с зэком. Он прав, конечно.

– Спокойной ночи, – пожелал он, пропуская меня в камеру.

И закрыл дверь. Язычок замка лязгнул, встав на свое место. Оказавшись в одиночестве, я сразу потеряла покой. Мне вспомнился залитый кровью глаз Барри-Деда – и страшный кипяток с сахаром.

И я сделала то, что делала всегда, чтобы прогнать страх: села и принялась рисовать. Я рисовала себя, сидящую в камере под мрачным покровом ночи. В карандашные линии я вкладывала охватившие меня страх, вину, зависть.

В окошко постучали. Сперва я решила, что это дождь, но потом разглядела ветку дерева. Я задернула вытертые занавески. Стук действовал на нервы. Не будь дурой, сказала я себе, на окне же решетка! Никому сюда не пролезть. Правда, и мне не вылезти… На меня немедленно напал приступ клаустрофобии.

Спохватилась я примерно в час ночи. Совсем заработалась!.. Койка оказалась до странности узкой даже для такой худышки, как я, и почему-то слишком высоко над полом. Подушка просто каменная – сразу вспомнились жалобы заключенных на жесткую постель (я еще думала – надо же, неженки какие). Теперь я их понимала.

Но сон не приходил – слишком тихо. Слух невольно искал дневного тюремного гама и суеты. Дома я люблю слушать шум проезжающих машин – это значит, я не одна. А здесь, где собраны, наверное, самые исковерканные и сложные людские судьбы, царит мертвенная, жуткая тишина.

И промозглый холод. Встав, я натянула дневную одежду поверх пижамы. Стало теплее, но меня по-прежнему била дрожь.

И тут послышался отчетливый звук открываемого окна. Да что за чепуха, это ветка стучит по стеклу! Но окно действительно открылось.

Я резко села на кровати.

– Кто здесь? – хрипло спросила я.

Через занавески в камеру проникла темная фигура.

От страха крик застрял в горле.

Глава 37

Эли

Июнь 2001 г.

– Китти, ну, ты готова наконец? – заорала я с первого этажа. – Из-за тебя мы на автобус опоздаем!

Сегодня последний день занятий и четвертной концерт. И я получаю приз. Он мне очень нужен, раз уж я наверняка провалилась по истории. Мне и результатов дожидаться не надо (оценки будут в августе), сразу могу сказать.

И все по вине моей сестры – ее виноватая мина стала достаточным доказательством. Такая подлость вполне в ее духе. Но и для нее настал час расплаты.

Я пригладила школьную юбку, липнувшую к колготкам. Ну, хоть не придется больше носить эту дрянь, равно как и скучные «приличные» туфли, стоящие у двери рядом с обувью сестры. Ее туфельки до блеска начистил Дэвид. К моим он в жизни не притрагивался.

– Успокойся, дорогая, – бросила мама, метавшаяся по дому, собираясь на работу. – У вас есть пара минут. Не забудь взять ланч из холодильника!

Она крепко обняла меня, и я вдохнула чудесный аромат лаванды.

– Я знаю, ты волнуешься насчет экзаменов, но попытайся расслабиться и наслаждайся концертом. Я очень горжусь, что тебе дадут приз!

После этих слов я отстранилась. Забиться бы в какую-нибудь нору… Ну, зато с завтрашнего дня мне не придется видеть лицо Криспина. По какой-то причине он перестал ездить на школьном автобусе, но мы по-прежнему пересекались на некоторых уроках, и это было сущей му́кой. Я разрывалась между желаниями наброситься на него и припомнить все, что он сделал в летнем домике, – и чудовищным, невыносимым стыдом.

– Китти! – снова закричала я. – Пошевеливайся!

– Иду, иду. – Моя сводная сестра угрюмо сошла по лестнице, волоча за собой скрипичный футляр. – Я заболела. Не хочу идти!

– Это потому, что ты мало играла, принцесса, – сказал Дэвид, выйдя из кухни с упакованным ланчем для моей сестры в руке. – Правда, Эли?

– А она тут при чем? – ощетинилась Китти, небрежно глянув на меня. – Где мои туфли? – накинулась она на отца.

– Здесь, дорогая. Я обработал их специальным защитным спреем – передавали, что сегодня будет дождь.

Китти обулась, даже не сказав спасибо.

– Китти, – резко сказала мама, – ты что это, ногти накрасила?

– Ну и что? – надула губы сестра.

– Так не пойдет.

– Ванесса красит, и ее родители не против!

– Уже помирилась? – поинтересовался Дэвид. – Вы же были в ссоре?

– Все у нас нормально, – буркнула Китти, проталкиваясь между нами и выходя на крыльцо. – И вообще, не твое дело!

Обычно она не разговаривала со своим отцом в таком тоне. Что происходит?

– Китти, а сэндвичи?

Но она уже быстро зашагала вперед, будто это я ее задерживала.

– Догони ее, – взмолилась мама, сунув мне сверток. – И держи за руку, когда будете переходить…

Можно подумать, у меня мало дел! Вечно я должна нянчиться с малявкой, которая считает себя взрослее меня! Если б только Китти знала, как я мечтаю о другой сестре, которая понимала бы меня и сейчас поддержала добрым словом! Нормальные сестры всегда так делают, но мне досталась ненормальная, которая ненавидит меня без всякой причины.

Робин (до того, как он начал держаться подчеркнуто отстраненно) предлагал мне прямо спросить Китти, почему она ко мне так относится.

– Наверняка это зависть, – твердил он. – Младшие дети в семье часто такие. Об этом сотни книг написаны. Вызови ее на откровенный разговор, может, и поможет.

Ха! Плохо он знал Китти.

– А из-за чего ты поссорилась с Ванессой? – с любопытством спросила я, нагнав Китти. Признаюсь, не только из участия: мне хотелось побольнее уколоть сестру. Я видела, что ей неприятна эта тема – не зря она так нагрубила Дэвиду. – Некоторые люди тебе совершенно не нужны, просто иногда это трудно понять вовремя.

– Не суй свой нос в мою жизнь!

– Я просто пытаюсь помочь.

Сестра зло зашаркала ногами по земле. Мне показалось, она еле сдерживает слезы.

– Если хочешь знать, Ванессе кто-то прислал глупое письмо, где написано…

Вдруг она замолчала, будто ее осенило:

– А это не ты?

– О чем идет речь?

– Не важно. Для такого у тебя кишка тонка…

– Для чего?

– Я тебе уже сказала, отстань!

Мы свернули с нашей улицы в переулок, выходивший на дорогу, которая вела к школе. Впереди проехал школьный автобус.

– Побежали! – крикнула я сестре. – Может, он нас подождет!

Мы бежали бок о бок. Косички Китти подпрыгивали на плечах. Сегодня я тоже заплела косы. Я их ненавидела, но в нашем классе все девушки придут с косами по случаю окончания школы. А худшее, что можно сделать в школе, – чем-то выделяться.

– Все, уехал, – задыхаясь, проговорила Китти. – Смотри, что ты наделала: у меня от скрипки синяк на колене!

– Это не я!

– Нет, ты! Ты заставила меня бежать!

– Если бы ты собралась вовремя, мы бы не опоздали!

– Я хотела еще немного поиграть перед выступлением.

– Надо было раньше играть!

– Заткнись! Ванесса идет.

Значит, она тоже опоздала на автобус? Идти пешком было далековато, но если поднажать, мы успеем к началу.

– Здравствуй, Эли. – Обычно Ванесса вовсе не так любезна. Она обдает меня презрением, будто это я глупая младшая сестра. – Как поживаешь?

Что-то произошло, поняла я, видя неловкость, с которой моя сестра смотрела на подружку. В душе шевельнулась тревога.

– Нормально, – ответила за меня Китти. – Давай перейдем дорогу, мы опаздываем!

– Не здесь, тут опасно. Надо дойти до перехода. Китти, вернись!

Я попыталась поймать сестру за руку, но Ванесса первая схватила меня за рукав:

– Эй, Эли, а я знаю твой секрет…

При этом она исподтишка поглядывала на Китти.

– Заткнись! – перебила сестра. Я думала, это адресовано мне, но через секунду поняла – она говорит с закадычной подружкой. – Ты же обещала!

– Что она обещала? – спросила я.

Ванесса постучала подушечкой пальца по носу.

– Хочешь знать, да? Китти, да я просто обязана ей сказать!

Мне почти стало жаль мою сестру – Ванесса откровенно издевалась. Китти сжала губы.

– Нет, я сама скажу.

Ванесса гаденько улыбнулась:

– Ну, если ты так хочешь…

– Китти, что происходит? – резко спросила я. Мы стояли на краю тротуара, совсем близко к проезжей части. Я снова почувствовала, как в душу закрадывается неконтролируемый страх.

Сестра взглянула мне в глаза. У нас обеих светлые волосы, но мои глаза блеклого голубого оттенка, а у Китти ярко-синие. Сейчас они казались двумя арктическими льдинками.

– Мы знаем, что ты была с Криспином, – медленно сказала она. – Мы видели вас через окно летнего домика, как вы занимались сексом.

Глава 38

Элисон

Май 2017 г.

– Не бойся, – раздался голос, – я тебя не обижу.

Окно со скрипом закрылось. Оконная решетка с лязгом упала на пол.

Темная фигура, прихрамывая, двинулась на меня. Стефан?!

– Эли, я пришел поговорить.

Эли?! Я замерла. Так меня звали в детстве. Откуда он знает?

Стефан дошел до стула у кровати. Он хромал гораздо меньше обычного, и мне пришло в голову, что палка ему нужна не для ходьбы.

– Когда мы встретились, я думал, ты меня узнаешь, – сказал он, усевшись и разглядывая меня в лунном свете, сочившемся через тонкие занавески. – Но, конечно, это невозможно. В нашу последнюю встречу ты была совсем крохой.

Волоски у меня на руках поднялись дыбом.

– Вы о чем?

– Как там твоя мама?

Мой взгляд метнулся к тревожной кнопке у двери.

– Не трудись, – сказал Стефан, – она не работает. Я ее утром отсоединил. Я с техникой на ты, – добавил он не без самодовольства. – И прутья решетки подпилить было несложно.

– Что вам нужно? – Я отодвинулась к стене.

– Я тебе уже сказал – не обижу. Поговорим, я что-то о тебе узнаю. Я пришел сюда получше узнать свою дочь.

– Дочь? – осипшим от недоверия голосом вскрикнула я. Что за бред, черт побери?

Стефан приложил ладонь к моим губам. Рука у него оказалась сильной, гораздо сильнее, чем можно предположить по его изможденному виду.

– Тише, услышат. – Он убрал руку. – Я хочу побыть с тобой, как отец с дочерью.

– Вы думаете, что вы мой отец? – Я пристально смотрела на старика, не зная, плакать или смеяться. – Но у меня нет отца, он умер, когда я была маленькой!

Выпалив это, я спохватилась, что нарушаю основное правило – не давать никакой информации о себе.

– Но его зовут Стефаном?

Откуда он знает?

Я напряглась.

– Звали, а не зовут. Как вы узнали?

– Я знаю имя твоего отца, потому что это мое имя, Эли, – печально и покорно отозвался он, будто вновь ощутив тяжесть давнего бремени. – Стефан. Хотя твоя мать называла меня Стивеном на английский манер. Стивен Бейкер.

Я не верила своим ушам.

– Но в списке учеников нет вашей фамилии!

И я уже давно не просто Бейкер. Выйдя за Дэвида, мама записала меня как Элисон Бейкер-Джеймс.

– Так мы больше походим на настоящую семью, – пояснила она.

Но двойные имена и фамилии через дефис выделяют ребенка, а в моей школе травили тех, кто выделялся. Поэтому я, к маминому удовольствию, отказалась от первой фамилии и стала Джеймс. Элисон и Китти Джеймс, две сестры. По крайней мере, на первый взгляд… После несчастного случая я в надежде на новый старт вернула себе фамилию Бейкер, как в свидетельстве о рождении, которое мне пришлось представить тюремной администрации для проверки моей личности. Может, Стефан как-то добрался до моих документов?

Преступники, говорила мне Анджела, умеют гениально вытягивать информацию из охранников.

Стефан пожал плечами.

– Мы с твоей матерью не регистрировали брак, но я взял ее девичью фамилию – так было проще. – Он хрипло, грубо засмеялся: – В те дни записаться в англичане было еще важнее, чем сейчас. – Он вздохнул. – Когда меня посадили, тогда-то и всплыла моя настоящая фамилия.

Я снова подумала о своем свидетельстве о рождении, где нет имени отца.

– В свое время я была очень независимой, – весело сказала мама, когда в школе я спросила ее об этом.

Вы будете смеяться, но тогда я ее поддержала.

Человек, сидящий передо мной, явно не в себе. Мой отец умер.

Вопрос: как мне спастись?

– Пожалуйста, не убивайте, – всхлипнула я.

Стефан засопел.

– Да разве отец станет вредить своей дочери? Эли, я пришел, потому что я в отчаянии!

Белки его глаз страшно сверкали в лунном свете, лившемся в щель между раздвинутыми занавесками. Я могла бы позвать на помощь, но тогда он пустит в ход свою палку. Придумай что-нибудь! Сыграй на его эмоциях, тяни время!

– Если вы действительно мой отец, – начала я, – почему мама сказала, что вы умерли?

Послышался вздох.

– Лилиан не хотела, чтобы ты знала о моем позоре.

Лилиан? Он знает имя моей матери?!

– Да как вы смеете! – во мне нарастал гнев, не уменьшив, однако, страха. Я понимала, что зря раздражаю сумасшедшего, но сдержаться не смогла. – По какому праву вы копаетесь в моей личной жизни?

Он покачал головой, будто это я нарушила приличия.

– И о каком позоре вы говорите? – бушевала я.

– О моем, – невесело сказал он. – Который не должен отразиться ни на жене, ни на ребенке.

Его рука потянулась ко мне – Стефан сжал мне запястье. Все, он меня убьет. Напрасно я на него накинулась.

– Пожалуйста, – задохнулась я.

– Доверься мне, – зарычал он. – Никто тебя пальцем не тронет, пока я рядом! – Он отпустил мою руку. Его глаза подозрительно заблестели. – Я не хотел тебя пугать. Ты похожа на мою мать, а твою бабушку, упокой Бог ее душу, – он перекрестился. – Она тоже была высокой и светловолосой…

Можно подумать, таких женщин мало! Его глаза повлажнели. Надо усыпить его бдительность и каким-то образом поднять тревогу. Я снова сменила тактику, проявив участие.

– А за что вас арестовали? – спросила я мягче.

Слеза покатилась у него по щеке. Стефан не попытался ее вытереть.

– В Югославии я до войны учился рисованию, – он гордо поднял голову, несмотря на то, что плакал. – Боснийским сербам не понравились мои политические карикатуры. Мне грозила тюрьма, но мой отец отдал все свои деньги капитану контейнеровоза, и тот отвез меня в Великобританию. Однако на таможне мы попались. Меня поместили в изолятор временного содержания, и там я ввязался в драку… – Он помолчал. – Тот человек хотел меня убить, пришлось отбиваться. Я его оттолкнул, он упал и разбил голову. Я не хотел, чтобы он умер…

– Вы его убили? – прошептала я.

Он кивнул.

– Иначе он убил бы меня. Я подкупил охранника и перебрался через колючую проволоку. А потом в центре для бездомных познакомился с твоей матерью. Она еще училась в колледже, но прибегала преподавать, потому что она хороший человек… – В его улыбке я увидела искреннюю любовь. – Мы полюбили друг друга и сделали тебя. Четыре года я скрывался, а потом меня поймали. Хозяйка квартиры что-то заподозрила… – Кулаки у Стефана сжались. – И посадили за убийство.

Голова у меня пошла кругом. Передо мной явно сумасшедший, ему ничто не помешает меня убить. Как смеет какой-то преступник заявлять, что он мой отец?!

– Спроси свою мать, Эли. Я вижу, ты мне не веришь. Может, она тебя убедит.

На его лице появилось твердое, даже жесткое выражение, однако оттенок печали остался.

Нужно, чтобы он побольше говорил, тогда он не набросится на меня. Я решила подыгрывать.

– А что вы имели в виду, сказав, что пришли сюда узнать свою дочь? – Я поколебалась. – Вы что, подстроили нашу встречу?

Стефан улыбнулся краешком губ, словно гордясь собой.

– Оказавшись в тюрьме, я уважил просьбу твоей матери не писать и не искать встреч, но на душе было неспокойно. Я написал ей, когда тебе исполнилось восемнадцать, однако ответа не получил. А вскоре я прочитал о несчастном случае с тобой и Китти. Это попало в газеты.

Перед глазами поплыло: вот теперь все стало на свои места. Стефану достаточно было узнать мое имя, когда я появилась в Арчвиле, и попросить кого-то на воле навести справки. Должно быть, и о несчастном случае он знает из интернета – дело было громкое.

Но чего он от меня-то хочет?

– Я рад, что ты не погибла, Эли, – сказал Стефан, и взгляд у него стал мягким, теплым.

Передо мной опасный преступник, напомнила я себе. Наверняка сумасшедший. Нужно быть осторожной.

– Я благодарю Бога, что ты не пострадала, как твоя сводная сестра.

Усилием воли я напомнила себе, что и эти подробности были в газетах.

– Я много лет сидел в тюрьме строгого режима и оказывал другим разные мелкие услуги – отдавал свою пайку, чинил все что мог. Выйдя на волю, эти люди остались мне должны.

Он неотрывно смотрел на меня.

– Чем старше я становился, тем больше мне хотелось тебя увидеть. Поговорить с тобой, объяснить… Я пытался придумать как. Мне осталось сидеть всего пять лет, поэтому меня перевели в другую тюрьму. Я наконец смог дышать, – он указал на открытое окно. – Вдыхать свежий воздух, когда захочу, вместо мочи, дерьма и пота в камере. И еще оттуда было гораздо легче отыскать тебя.

– Когда у вас день рождения? – вдруг спросила я.

– Девятого декабря, – удивленно ответил Стефан. – А что?

У меня отлегло от сердца: мама однажды сказала, что мой отец родился четырнадцатого июля, правда, год не назвала. Значит, Стефан точно лжет.

Он прикрыл глаза, точно от усталости, затем заговорил снова:

– Через знакомых я узнал, что ты работаешь в Арчвиле. Словно сама судьба давала мне шанс – я выяснил, что могу просить о переводе, нажимая на то, что здесь есть больница по моему профилю, – он широко улыбнулся, будто радуясь своей находчивости.

С щемящим чувством я осознала, что он прав. От Анджелы я знала, что руководство тюрем может переводить заключенных при чрезвычайных обстоятельствах.

– Но почему сейчас, если вы следили за мной много лет?

– Я тебе уже сказал – из-за болезни, – он дышал тяжело, с присвистом. Ну и актер! – Я хочу узнать свою дочь. Мне нужно наверстать много потерянных лет, да и защитить тебя.

По спине пробежал холодок.

– От чего?

– Это плохое место, Эли. Ты в опасности.

– В смысле?

Я сказала это бравируя, однако внутри меня все вибрировало.

– Лучше тебе не знать. Тогда ты не выдашь лишнего, если тебя спросят.

Глядишь, так Стефан и вотрется мне в доверие. Зато он не пытается угрожать. И тут меня осенило:

– Так это вы писали эти записки?

– Какие записки?

– Анонимки. – Во рту пересохло. – Смысл такой, что за мной следят и скоро до меня доберутся.

Я пристально смотрела ему в лицо, но на нем появилось искреннее удивление.

– Нет, не я, – покачал головой Стефан. – Получается, на тебя уже вышли.

– Чепуха, – сказала я, нервно смеясь.

Он взял свою палку. Значит, я все-таки ошибалась! Я невольно втянула голову в плечи, ожидая удара.

– Я тебя не трону, Эли, – печально сказал Стефан. – Узнав, что ты остаешься в камере на ночь, я подумал – это прекрасный шанс на откровенный разговор. Я надеялся, ты расскажешь о себе, а я – о себе. Но, вижу, ты мне не веришь.

Он потрепал меня по плечу.

– Поговори со своей матерью. Она знает, что я говорю правду. А потом встретимся снова.

– Уберите руку.

В глазах Стефана стояли настоящие слезы.

– Разве ты не видишь… – начал он.

В коридоре послышались крики. Кричал не один заключенный, а сразу несколько, будто пьяные болельщики высыпали на улицу после футбольного матча. Громко дребезжали дверные ручки – кто-то бешено дергал двери.

Стефан вздохнул.

– Опять выпивку делают… Я вот пить вообще не могу – сразу выворачивает.

Что, трезвенник вроде меня?.. Совпадение, зло сказала я себе.

В коридоре послышались шаги.

– К порядку! К порядку!

Я в безопасности! Но тут меня пронзила мысль: если Стефана застанут здесь, он может свалить вину на меня. Скажет, что я просила его прийти и даже сама вынула прутья решетки. Преступники, как я уже убедилась, идут на все, лишь бы спасти свою шкуру.

– Уходите! – подтолкнула я его. – Пожалуйста, уходите, так будет спокойнее нам обоим!

Он стоял очень печальный, но, к моему несказанному облегчению, двинулся к окну.

И тут же остановился.

– Еще одно, – начал он и улыбнулся: – Твоя мама по-прежнему пахнет лавандой?

Глава 39

Эли

Июль 2001 г.

В голове сущий бардак, будто меня перевернули вверх ногами, как куклу, и трясли.

– О чем ты говоришь? – с трудом выговорила я.

Ванесса, злорадно ухмыляясь, прыгала с бордюра на дорогу и обратно, как обычная одиннадцатилетняя девчонка, забыв на время притворяться крутой и взрослой.

– Мы решили пробраться на вечеринку и перелезли через забор в конце сада. Китти тебя увидела – она стучала тебе по стеклу. Мы не знали, заметила ты нас или нет, и хотели взять с тебя слово, что ты не расскажешь. А потом мы поняли, чем ты занимаешься. Подумать только, такая поря-адочная девушка!

Я похолодела. Руки и ноги стали как чужие.

Значит, в стекло стучали не ветки дерева, и на другой день Китти подлизывалась из страха, что маме станет известно о ее самовольстве?

– Должна сказать, Эли, – Ванесса уперлась руками в бока, – мы не ожидали, что у тебя хватит на это смелости… – Она решительно поглядела на мою сестру. – Ну что, Китти, сколько карманных денег стоит наше молчание?

Моя сестра взяла Ванессу под руку. Снова уже чуть не целуются. То ссорятся, то мирятся… Я даже порадовалась, что у меня нет подруги. Робин – тихоня, он никогда не выходит из себя. Можно сказать, пресный. Но и его дружбу я теперь потеряла.

– Тысячи фунтов, – расплылась в улыбке Китти.

– Какие еще тысячи?!

Мне стало дурно при мысли, что сестра проболтается. Мама будет просто убита – хуже того, разочарована мной. Перспектива того, что моя позорная тайна станет всеобщим достоянием, была невыносима. Что, если они уже кому-нибудь растрепали? Тому же Робину?

– Ты не посмеешь.

Лицо Китти озарилось ненавистью:

– Посмотрим!

И я ее толкнула. Сдержаться я не могла – весь гнев, копившийся много лет, вылетел с этим толчком. Вся боль, обида, а теперь еще и страх. Китти споткнулась о бордюрный камень и упала на дорогу.

Кое-как она поднялась.

– Смотри, что ты наделала!

Школьное платье украсилось грязным, вонючим пятном. Запах был просто отвратительный.

– Собачье дерьмо! Фу-у-у! И как мне теперь выступать на концерте, корова ты неуклюжая?

– Ты не расскажешь маме о Криспине, – в отчаянии сказала я. – Если вы меня видели, почему ты до сих пор молчала?

Ответила Ванесса:

– Потому что младшая сестренка не хотела тебя расстраивать. Сказала, это отвлечет тебя от твоих драгоценных экзаменов. Она предпочла испортить нам вечер и настояла, чтобы мы вернулись домой, вместо того чтобы отрываться на дискотеке!

Китти за меня заступилась?!

– Если бы не ты, – прошипела Ванесса, – Криспин пригласил бы меня! Я точно знаю! Он с меня глаз не сводил в автобусе!

– Тебя? – расхохоталась я. – Не будь дурой, тебе всего одиннадцать лет! Неужели ты в самом деле решила, что ты его интересуешь?

Взгляд Ванессы стал ледяным.

– А почему нет? Но я не об этом секрете говорила. Хватит, Китти! Ты ей скажешь или я?

Что еще за другой секрет, о чем она болтает?

– Нет! – вскинулась Китти, хватая Ванессу за локоть. – Замолчи! Ничего больше не говори.

Ванесса вырвалась.

– Отстань! С чего это я буду молчать? Я тебе ничего не должна! Хорошенькая же из тебя кровная сестра! Эли…

Рев мотора в ушах.

От этого рева вибрировал воздух.

Тут все и произошло…

Глава 40

Элисон

Май 2017 г.

– Простите за беспокойство, мисс, – сказал охранник, отпирая дверь. У него была свежая, почти детская кожа, которая совершенно не соответствовала роду его деятельности. – Ребята малость, э-э, возбудились от вашего присутствия и взбрыкнули – начали стучать по стенам… Но недоразумение уже улажено.

Он огляделся. Окно было открыто, занавески трепались на ветру.

– У вас все нормально?

– Да, – с трудом проговорила я. – Мне что-то душно.

– Здесь трудно дышится, – согласился он, косясь на окошко. Он не мог не заметить отсутствия решетки, но виду отчего-то не подал. Я спохватилась, что молюсь о том, чтобы ночная темнота скрыла Стефана. Почему я за него переживаю? – Дайте знать, если понадоблюсь. Скоро уже утро.

Когда он снова запер меня в камере, я подошла к окну.

– Вы здесь? – прошептала я.

Ответа не последовало.

Упрекнув себя за глупость, я присела на узкую койку, обдумывая услышанное от Стефана.

Произошла ссора, я ввязался в драку.

Я не хотел, чтобы он умер.

Твоя мама по-прежнему пахнет лавандой?

Девятое декабря. Четырнадцатое июля.

Я анализировала то немногое, что знала от мамы. Папа умер, когда мне было три года, – я его почти не помню, только ту поездку на лавандовое поле. Был ли у него иностранный акцент? Если и был, то я этого не помню. Однажды, несколько лет назад, я пробовала поискать отца в интернете, но ничего не нашла. Но я же искала Стивена Бейкера…

Нет, это безумие. Мой отец умер.

Не пришло ли время откровенно поговорить с мамой? Даже если Стефан наболтал чепухи – а, скорее всего, так оно и есть, – ночной разговор расшевелил во мне давнее желание побольше узнать об отце.

Утром, когда по громкой связи объявили побудку и охранник с нежной кожей отпер мою камеру, я поколебалась, не рассказать ли о случившемся. Но как я объясню, почему я не подняла тревоги, когда ко мне в камеру влезли среди ночи? Мне и самой не давал покоя вопрос, отчего я сразу не сообщила о Стефане.

– Как тихо, – не удержалась я.

Охранник сжал губы.

– Зачинщиков уже увезли. – Он попытался пошутить, чтобы поднять настроение: – А что, мисс, правду говорят, что первая ночь в тюрьме самая трудная?

Еще рано, до начала урока целых полчаса. Заключенные молча стоят в очереди у почтового окошка. Тех, кому еще «пишут», сразу видно по вытянувшимся лицам и делано-беззаботному присвисту спустя несколько секунд.

Старика с палкой нигде не видать.

У меня есть время сходить к машине и проверить мобильник – нить, соединяющую меня с внешним миром. Я начинаю понимать, почему телефоны так высоко ценятся в тюрьме. Мама ответила после первого гудка.

– Элисон? Слава богу! У нас опять кое-что случилось!

Голос срывается, в нем слышатся панические нотки.

Сердце сделало перебой. Неужели Стефан и до нее добрался? Или моя сестра опять беспокоит других обитателей дома инвалидов?

– Китти в больнице с кровотечением!

Когда я вбежала в приемный покой, мать ждала среди других посетителей. Крепко обняв ее, я вдохнула аромат лаванды.

Больницы всякий раз воскрешают во мне воспоминания о несчастном случае.

Недоверие. Ужас. Чувство вины.

– С ней все будет нормально. Потеряла много крови, но угрозы выкидыша нет. – У мамы на щеках выступили красные пятна, как всегда, когда она перенервничает. – Ее сейчас осматривают другие специалисты. Хорошо, что сердцебиение у плода стабильное.

– А отчего началось кровотечение?

Мама шмыгнула носом.

– Никто не знает. Когда у меня был выкидыш, мне сказали – причины естественные, природа знает, что делает, но это меня совершенно не…

– Что? – я схватила ее за локоть. – Когда это у тебя был выкидыш?

Мама покачала головой:

– Зря я сказала… – она обняла меня. – Перед тем, как появилась ты, я потеряла ребенка. Девочку… – Она улыбнулась сквозь слезы. – Вот почему ты всегда была мне так дорога. И вот почему я так радовалась, родив Китти: наконец я смогла подарить тебе сестренку, которую ты заслуживала… – Мама теснее прижала меня к себе. – А теперь у Китти тоже родится маленькая девочка. Вот будет чудесно!

Девочка… Как бы я хотела дочку! Малышку, с которой можно играть, а не вечно надутую сестру. Дочку и нормального для нее отца.

У меня на языке вертелось: «А мой отец…», но в коридор вышла медсестра.

– Хотите увидеть Китти?

Мама так и сорвалась с места – мне пришлось бежать, чтобы ее нагнать.

– А где Джонни и его мать? – запоздало удивилась я.

– Им пришлось нелегко – твоя сестра заигралась. – Мама вздохнула. – Она разбрасывала еду по полу, кричала на Джонни, и, хотя у них есть прислуга, в доме это едва выдерживали. Мама Джонни приедет попозже, сейчас она отдыхает.

Китти сидела в кровати, очень бледная, но закинула голову, как только я вошла, и ее лицо изменилось – она меня узнала. Последовало неразборчивое лопотание, обращенное, судя по всему, ко мне.

– Медсестра говорит, она пытается что-то сказать, – объяснила мама. – Конечно, реабилитолог говорила – в основном улучшения происходят в первый год после травмы, но ведь чудеса случаются?

Я взяла сестру за руку – пухлую, потную.

– Китти, ты что-нибудь понимаешь? – спросила я.

Секунду у нее был такой вид, будто она вот-вот нормально заговорит. Но тут же она бессмысленно рассмеялась. Изо рта полетела слюна. Я встала:

– Мама, прости, я не могу это видеть.

И я вышла из палаты, сознавая, что я не только паршивая дочь, но и никудышная сестра.

Глава 41

Эли

Июль 2001 г.

Рев, исходил от машины.

Автомобиля мамаши Криспина с буквой «Л» на номерной табличке.

Машина неслась прямо на нас.

– Отстань от меня!

Летний домик. Стук ветки о стекло.

Я не могу допустить, чтобы Китти рассказала маме.

Удар!

Синее форменное платье описало в воздухе идеальную дугу. Удивительно красиво, как лебедь в полете.

Я, как завороженная, смотрела с тротуара, куда меня отбросило, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой.

Удар о землю был тяжелым. Глухим. И окончательным.

Глава 42

Элисон

Май 2017 г.

Если б мне сказали, что в тот вечер я окажусь в квартире Свинцового Человека, я бы не поверила.

Мы сидели на диване, обитом прекрасной коричневой кожей, близко, но не касаясь друг друга. Он позвонил, когда я ехала из больницы, и в момент слабости я согласилась.

Я начинаю думать, что Свинцовый Человек не горел желанием вести меня к себе домой. Может, у него здесь есть супруга? В жизни все бывает. Например, заключенный может назваться моим отцом и при этом знает про запах лаванды. Если бы я сама надушилась лавандой, как я часто делаю, можно было бы приписать его слова простой находчивости. С другой стороны, Стефан мог учуять лаванду на занятиях в другие дни…

– Расскажите о сестре, – попросил Свинцовый Человек, выбирая у меня из волос крошечный стеклянный осколок.

– До несчастного случая у нас были непростые отношения, – тщательно подбирая слова, начала я, откинувшись на расшитую серебром и золотом бирюзовую подушку. В интерьере квартиры Свинцового Человека чувствовались восточные мотивы: серебристые с фиолетовым кувшины на современном комоде, тонкое благоухание ароматических палочек. Розовый бумажный китайский фонарь, мягкие бархатные подушки с богатой вышивкой и серебряными пуговицами. Я хотела бы больше узнать о его семье – есть ли у него братья или сестры, но что-то подсказывало мне сдержать любопытство.

– В каком плане непростые? – переспрашивает Свинцовый Человек, положив мне руку на плечо. По спине у меня побежали мурашки (на этот раз приятные).

– Она вечно спорила со мной. Была вздорной. Держалась враждебно без всякого повода.

– Обидно.

– Честно признаться, я не удивлена, что у них с Джонни ничего не получается.

Даже не знаю, откуда взялась эта фраза – я ничего такого не думала (ну, мне так кажется).

– Вы говорили, он более мобилен, чем она. Но им наверняка нелегко, тем более когда ребенок на подходе.

– Не представляю, как мы справимся… Порой я чувствую свою вину за ту давнюю трагедию.

– Почему?

Молчи, велела я себе.

– Я до сих пор ломаю голову, как я должна была себя повести, чтобы Китти не пострадала.

– И что придумали?

– Ничего.

Лгунья, лгунья…

К моему облегчению, он сменил тему.

– Скажите, – начал он, – а как там в тюрьме?

С тех пор, как я начала работать в Арчвиле, я уже убедилась, что этот вопрос интересует поголовно всех – от мамы до секретарши колледжа. Но дело в том, что это сложно описать, если вы не дышали воздухом тюрьмы, пропитанным отчаянием, унынием, подспудным гневом…

– Как в иной вселенной, – ответила я.

– Заключенным там очень плохо?

Большинство из тех, кому я сказала, где подрабатываю, спрашивали, опасны ли заключенные. Свинцовый Человек и сам спросил, когда впервые узнал об Арчвиле. Но вопрос, плохо им там или хорошо, невольно заинтриговал. По-моему, я об этом еще не думала.

– Некоторым – да. Но другим комфортнее за высокой стеной, чем на воле.

Он нахмурился:

– Что вы имеете в виду?

Я вспомнила похожего на бульдога ученика, который, держа карандаш в толстых пальцах, рассказывал, как совершил побег перед самым освобождением, чтобы получить новый срок.

– Многим просто некуда идти – родственников не осталось. Они боятся выйти за ворота и оказаться в одиночестве.

– Печально.

– Есть даже убийца, убежденный, что он мой отец, – сболтнула я.

Свинцовый Человек рассмеялся:

– Вы шутите!

– Нет. И у меня из головы не идет – что, если он не лжет?..

Свинцовый Человек в недоумении свел брови.

Я рассказала о Стефане, который много обо мне знает, начиная от имени и кончая лавандовой водой, которой душимся и мама, и я. Свинцовый Человек покачал головой:

– Преступники умеют добывать подобную информацию. Это ничего не значит.

Его рука погладила меня по бедру – медленно, нежно.

– Я знаю.

Разве я не говорила себе буквально то же самое? Но приятно же услышать подтверждение от человека, которого я уважаю.

Уважаешь? Или у тебя к нему иные чувства?

Он снова заговорил. Глубокий, бархатный голос пробудил во мне желания, о существовании которых я и не подозревала – вернее, испытала однажды и думала, что они пропали навсегда.

– Мне кажется, когда жизнь так бьет, невольно начинаешь придумывать страхи. Вам нужно расслабиться, Элисон.

Его пальцы откинули мои волосы, а губы приблизились к моим.

Я жадно ответила на поцелуй, забыв обо всем на свете, и это было прекрасно.

Когда на следующее утро я оделась, то, кроме брюк и скромного верха, не забыла и о лице: я нацепила улыбку. В тюрьме нужно излучать уверенность. Меня невозможно смутить, даже если назваться моим отцом. Конечно, сегодня после чудес прошедшей ночи мне легче улыбаться. Единственным, что немного охладило восторг, стала необходимость Клайву рано уезжать.

– Снова лечу за границу, – с сожалением сказал он, целуя меня в губы. – Позвоню, как только вернусь.

Так вот каким должен быть нормальный секс! Не тем унижением в летнем домике, но актом любви, страстным и вместе с тем нежным. Как мне дождаться следующей встречи?

Нужно побольше выяснить о Стефане. Не то чтобы я поверила его диким притязаниям, но мне интересен этот человек. Может, говорила я себе по дороге в тюрьму, удастся что-нибудь разузнать, не вызвав подозрений.

– У меня в классе есть некий Стефан, – небрежно сказала я одному из охранников в обеденный перерыв.

– А, старикан с палкой, который лежал в больничке? Говорят, он недолго протянет.

Значит, Стефан действительно болен? Меня кольнуло недоброе предчувствие.

– А вы не знаете, за что он сидит?

Охранник, жадно уписывая сосиски с бобами, отозвался:

– Лучше не знать, а то еще перепугаетесь, работать не сможете…

У меня осталось ощущение, что именно об этом он и мечтает.

– Сердобольная дура, ах-ах-ах, – донеслось до меня, когда он вместе с другим охранником выходил из столовой. – Приперлась сюда работать, и на что она только надеется!

Я и сама уже не понимала. Клайв восхищался моей «храбростью», но я всерьез подумывала уволиться отсюда, пусть даже это означает остаться на мели. Теперь, когда Китти переехала к Джонни, мне не придется платить свою часть за дом инвалидов – его родители уж точно не оставят молодых. Из головы не шло предупреждение Стефана: «Это плохое место, Эли. Ты в опасности».

Я поклялась себе сегодня же поговорить с мамой по телефону. Перескажу ей слова Стефана, она ответит (иначе и быть не может), что он лжет, и тогда я пойду прямо к начальнику тюрьмы. Пусть этот преступник стар и болен, но нельзя же такое спускать! Правда, он поклялся, что не имеет отношения к анонимным запискам, но раз у него хватило хитрости перевестись в Арчвиль, значит, он способен на все!

Правда, нельзя исключать и другой вариант, о котором я боюсь даже думать.

Глава 43

Эли

Июль 2001 г.

Неужели это моя сестра? Эта бесформенная груда в луже крови, медленно пропитывающей синюю школьную форму? Скрипичный футляр упал у самой головы, слетевшая с ноги начищенная туфелька приземлилась рядом. Я подползла и прижалась к ней стремительно опухающей щекой. Если туфелька цела, значит, и Китти тоже. Я же в порядке – машина лишь отбросила меня в сторону. Я только дышу с трудом, и очень болит разбитый нос, но я же в сознании!

Должно же быть какое-нибудь предупреждение свыше, дурное предзнаменование, прежде чем привычная жизнь разлетится на мелкие осколки! Может, ничего серьезного не случилось, и Китти сейчас встанет, промокнет кровь на форменном платье, оботрет туфли и скажет с нахальной усмешкой:

– Что, купилась? Ладно, не скажу я маме. Твоя тайна умрет вместе со мной.

Но сестра неподвижно лежала на асфальте.

Единственное утешение – ее грудь слегка поднималась и опускалась.

Я боялась ее трогать из опасения навредить.

Главное, жива, слава богу.

Я сидела на бордюре и плакала от несказанного облегчения. Жизнь без сестры, какой бы несносной ни была малявка, я представить себе уже не могла.

В сторону Ванессы я боялась даже взглянуть.

Глава 44

Элисон

Май 2017 г.

На следующий день в тюрьме царила особая атмосфера, точно воздух пропитался едва уловимым, но отчетливым запахом. Что-то произойдет – это чувствуешь кожей, немного поработав в таких заведениях. Порой мне трудно поверить, сколько всего произошло с тех пор, как я впервые вошла в ворота Арчвильской тюрьмы, и насколько изменилась я сама.

Холодно. Я плотнее завернулась в красивый васильковый кардиган, который давно не надевала. Подходя к учебному корпусу, я заметила, что у крыльца уже ждет ученик.

У меня сразу поднялось настроение.

Мартин. Пожалуй, самый многообещающий и очень вежливый. Для меня стало открытием, сколько же здесь талантливых людей. Учительница музыки говорит то же самое – у нее есть ученик, который выучился играть на саксофоне, пока сидел свои пятнадцать лет. А преподаватель литературы несколько лет назад вообще свел отсидевшего заключенного со знакомым издателем, и бывший преступник теперь в списке авторов бестселлеров. Может, и Мартину суждено стать знаменитым живописцем?

– Как дела?

В отличие от большинства учеников, Мартин не называет меня «мисс», будто чувствуя, что это меня коробит.

– Спасибо, хорошо, – ответила я. – Вы, кажется, простужены?

– Есть немного, но я не хочу пропускать урок. – Он пожал плечами: – Меня только рисование и поддерживает.

Услышать это, конечно, приятно, но мне совершенно не нравилась перспектива снова подцепить какой-нибудь грипп. Нам нельзя подходить к Китти, если мы нездоровы, твердит мама; после ее травм она особенно подвержена всяким вирусам. Она «хрупкая», хотя по ней и не скажешь – Китти очень растолстела за время беременности и еле помещается в инвалидном кресле. Но надо отдать ей должное: она постоянно улыбается своей перекошенной улыбкой (при этом из угла рта течет слюна). Временами стойкость Китти меня изумляет. А иногда пугает.

– А где остальные? – спрашиваю я.

Мартин чихает.

– Все свалились с простудой.

– О’кей, – говорю я, на всякий случай оглядываясь по сторонам. Ничего, Мартин мне вреда не причинит. – Тогда начнем.

Объявляю свободную тему – пусть рисует, что хочет. Это небольшая хитрость с моей стороны: я сегодня не могу сосредоточиться. Причин много – Китти, Стефан, да и Свинцовый Человек. Клайв. Хотя я боюсь думать о нашей ночи – вдруг обнаружу, что воспоминания исчезли.

Соберись, приказала я себе. Ты на работе. Я взглянула на часы на стене. Надо взять себя в руки, иначе мы ничего не успеем.

– Помощь нужна? – спросила я.

Мартин поспешно поставил ладонь ребром, прикрывая рисунок. Я много раз видела этот жест – будто мои мужчины снова в школе и не хотят показывать свое сочинение из опасения, что оно недостаточно хорошее.

Это я могу понять, поэтому сижу и рассеянно вожу карандашом по бумаге, думая о своем. Затем вглядываюсь в свой листок.

Время идет. Я встаю и отодвигаю стул. Пора.

Но Мартин меня опередил.

– У меня немного не получается, – сказал он. – Можете подойти?

– Конечно.

При виде рисунка у меня перехватило дыхание: Мартин изобразил три фигурки – несомненно, школьниц, каждая с косичками. Они переходят дорогу, а на них несется машина.

Глава 45

Эли

Июль 2001 г.

– Что с тобой? – раздался рядом женский голос. – Что случилось?

Я попыталась ответить, но звуки из горла не шли.

– Нам нужна «Скорая»… – сказала женщина в мобильный телефон. Китти тоже хочет мобильник. Дэвид обещал «побаловать» ее на день рождения. – Возле автобусной остановки. Школьницу сбила машина… Да, пострадала сильно. Подождите, вроде их тут двое!

Только тут я заставила себя взглянуть на тело, лежавшее справа. Светлые косички разметались по асфальту. Рядом валяется скрипичный футляр.

Ванесса.

– Автомобиль стоит здесь же, оттуда никто не выходит… Из-под капота валит дым. Мне пойти посмотреть или ждать здесь? Нет, есть еще третья девочка. У нее разбито лицо, но она в сознании, правда, в шоке. Остаться с ними? Хорошо… Накинь мой джемпер, – обратилась она ко мне. – А то ты вся дрожишь.

– Пожалуйста, – я закашлялась, подавившись кровью, хлынувшей мне в рот. – Помогите им!

Мама не переживет, если Китти умрет. И Дэвид тоже.

И я.

– Я не буду трогать твоих подруг, – отозвалась женщина. – Можно нечаянно сделать им хуже. Ты сиди и никуда не ходи, врачи сейчас приедут.

Зубы выбивали громкую дробь, поэтому речь была бессвязной:

– О-о-о-на м-м-мо-я с-с-се-с-с-ст-ра… А д-д-друг-г-гая… ее п-п-по-д-д-друга…

У женщины было лицо доброй бабушки. Как я мечтала, чтобы у меня были дед или бабушка!

– Деточка, кому позвонить?

– Я н-не… п-п-помню… н-н-номеров…

– Ничего, полиция скоро все выяснит.

– Мы теперь опоздаем в школу! – выпалила я. – Китти и Ванесса д-д-должны выступать на концерте, а мне в-в-вручают приз…

Женщина присела на бордюр и взяла меня за руку, осторожно вытирая мне лицо носовым платком.

– Все будет хорошо, дорогая, поверь мне.

Вдруг она добавила изменившимся голосом:

– Смотри, водитель выходит! Господи, это же мальчишка!

Вопли Криспина разрывали воздух.

– Мама! – кричал он. – Мамочка!

Словно в ответ вдалеке завыла сирена.

Глава 46

Элисон

Май 2017 г.

Сердце трепыхалось в горле, а в голове все смешалось. Я уже знала, что заключенные иногда рисуют свои преступления.

– Эта сцена имеет для вас какое-то особое значение? – произнесла я дрожащими губами.

– Что?! – Мартин схватил листок и затряс им перед моим лицом. – Значит, ты действительно меня не узнала?

– О чем вы говорите?

Он схватил меня за руку и моими пальцами провел по своим рубцам. Кожа была неровной, в буграх. Мне стало противно.

– Это же я, Криспин! Криспин Райт! Крутой мажор, – последнюю фразу он произнес с иронией, исказившей его ужасное лицо.

– Но ведь ваше имя… – заикаясь, начала я.

– Думаешь, здесь можно было остаться Криспином?.. После покушения мне разрешили называться вторым именем, а фамилия у меня распространенная. В соседнюю камеру посадили старого хрыча с нетрадиционными пристрастиями, но он недолго протянул. Мне увеличили срок, но оно того стоило.

Он шмыгнул носом и утерся рукой. Да, его манеры сильно изменились.

– Пришлось научиться говорить иначе – в тюрьме нельзя выделяться. – Он тронул свои шрамы указательным пальцем, будто нежно погладил. Мне даже стало интересно, понимает он иронию своих слов или нет. – Поэтому со мной это и сделали – богатенький выродок, сказали.

Лицо Криспина было слишком близко от меня. Я чувствовала его нечистое дыхание.

– Убийца школьниц… Это им тоже не понравилось. Есть почетные статьи. Торговать наркотой круто, а насмерть сбить ребенка – наоборот… А ведь во всем виновата ты!

– Я не знаю, о чем вы говорите!

– А по-моему, еще как знаешь.

Вот тут я по-настоящему испугалась. Стиснутые в кулаки руки Криспина метнулась вверх, будто он хотел меня ударить. Я отступила. К моему облегчению, он остался на месте.

– Сколько же я ждал этой минуты, – прошипел он. – Только вот уверен не был – ты ведь тоже изменилась. Хороший новый нос, да и фамилия другая. Надо же, не только меня теперь иначе зовут… Длинные рукава – чтобы шрамы скрыть? Я видел их. Сама себя режешь? – он присвистнул. – Признак нечистой совести. Со мной сидел один такой… Когда я понял, что ты меня не узнала, решил не торопиться. Выследил тебя на воле – подкупил учительского любимчика…

Мне хотелось возразить, что это все неправда, от начала до конца, но под панцирем рубцов действительно проступили черты прежнего Криспина: надменность, умение читать мою душу, как открытую книгу… Можно подумать, я до сих пор неуверенная в себе Эли, готовая на все ради ласкового слова.

– Я рад, что твоя сестра нашла себе мужа.

Меня обдало страхом:

– Откуда ты знаешь?

Криспин не ответил.

– Надо понимать, что ей стало лучше?

– Ей никогда не станет лучше, – прошипела я, – после того, что ты сделал!

– Да, но мне же помогли, разве нет? К тому же я несу свое наказание – отбываю срок. – Криспин покачал головой: – Вопрос в том, Элисон, какую кару назначат тебе, когда придет время.

Меня вдруг охватило бешенство. Если это действительно Криспин, как он смеет говорить о наказании для меня!

– Ты меня изнасиловал! Ты заслужил сидеть в тюрьме!

Он снова двинулся на меня.

– Изнасиловал? Ха! Да ты сама хотела!

Я похолодела, вспомнив свои ощущения при первой встрече со Свинцовым Человеком. Во мне тогда проснулись чувства, посещавшие меня только однажды, о чем я не хотела вспоминать.

Да, вначале меня тянуло к Криспину. Но ведь я сказала «нет»!

– Я тебе услугу оказал! – продолжал он. – На тебя вообще никто не смотрел, кроме того недоделка, дружка твоего! Как там его, Робин Гуд?

Криспин подошел совсем близко. Мне показалось, что сейчас он меня ударит. Попятившись и споткнувшись о стул, я упала и сильно ударилась щекой. Голова закружилась. Тут я почувствовала, как вокруг шеи натянулся шарф – нежно-желтый, который я сегодня надела под васильковый кардиган.

– Помогите! – закричала я. – Он меня душит!

Глаза Криспина сузились в щелочки.

– Заткнись! – прошипел он, нависая надо мной.

– Помогите! – истошно кричала я.

Услышит же меня охрана? Дверь распахнулась, и кто-то неровной походкой вошел в учебку. Стефан?!

– Отойди от нее, – зарычал он. – Не смей ее даже пальцем трогать! – Подняв палку, он бросился вперед.

Следующие несколько минут я помню как во сне. Стефан споткнулся. Послышался жуткий сухой треск, когда Мартин перехватил его трость и ударил старика по голове. Стефан осел на пол, и кровь струйкой потекла на замызганный палас.

Глядя на меня, он одними губами сказал: «Прости». Затем его глаза закрылись.

– Помогите, – попыталась я крикнуть, но у меня вырвался всхлип.

– Дай мне ключ! – рявкнул Мартин.

Я не имела права этого делать. Я судорожно вспоминала инструктаж, но никто не дал мне практического совета, как поступать в случае угрозы для жизни.

– Если не дашь, я его убью, – мягко сказал Мартин и занес палку над головой Стефана.

Видя, что старик еще дышит, я нехотя протянула Мартину связку ключей, которую он торжествующе опустил в карман.

– Надо позвать помощь, – взмолилась я со слезами на глазах, шаря в карманах кардигана в надежде найти носовой платок.

– А ну, сядь! Возьми карандаш.

Дрожа, я подчинилась.

– Пиши, – велел Криспин-Мартин. – Все как было.

– В смысле?

Он не выпускал из рук трость Стефана.

– Подробно опиши то, что случилось перед аварией.

– Ты же все это прекрасно знаешь, – прошипела я. – Ты там был!

– Верно, я был. Но другие-то не были. Теперь все узнают правду.

Я украдкой поглядела на свисток у меня на поясе.

– Даже не думай, – предупредил Мартин. – Иначе ты покойница.

Глава 47

Эли

Июль 2001 г.

– Я хочу к сестре, – голос ко мне вернулся, но звучал хрипло и неуверенно. Лицо ужасно болело, но я яростно отвергала боль.

– Ты о ней не волнуйся, – сказал санитар с бейджем «Парамедик», сидевший со мной в «Скорой помощи». Он осторожно мазал чем-то прохладным мое лицо. – Нос, похоже, сломан, – пробормотал он. – Голова не кружится? Не тошнит?

– Да. Или нет… Я не знаю, – паника внутри меня росла с каждой секундой. – А где Ванесса? Что с ней?

– На ее счет тоже себя не терзай. Номер школы уже выяснили по вашим тетрадям, родителям сообщат. Давай-ка обработаем тебе колено.

– А Райты пострадали? – вырвалось у меня. – Которые в машине?

– Ты их знаешь?!

Голова так болела, что мысли путались.

– Узнала номер.

– Об этом надо будет сказать полиции, – послышался другой голос. – А пока давай-ка займемся тобой.

Меня отвели в больничную палату, где стояло несколько коек, но все пустые. Китти нигде не было видно.

– Я хочу к сестре, – со слезами повторяла я.

– Все в свое время, – сказал врач, щупая мне пульс.

– Мне уже проверили пульс в «Скорой»!

– Мы тоже должны проверить. Слушай, тебе сейчас трудно, но…

– Эли! Все нормально, мы здесь!

Мама подбежала и обняла меня, но Дэвид остался стоять в стороне. Его пальцы вцепились в спинку больничного стула. Лицо белое. Он кажется меньше ростом, чем утром.

– Китти, – прошептала я, – где Китти? Что с ней?

Мама присела на краешек кровати, гладя мне руки. Ее лицо красное и в пятнах.

– Мужайся, доченька, сейчас нам всем нужно держаться. Твою сестру ввели в искусственную кому, у нее травма головы. Лучше всего дать мозгу возможность восстановиться самому…

Мне показалось, что я во сне.

– Серьезная травма? – хрипло спросила я.

У Дэвида вырвался всхлип.

– Моя принцесса, – простонал он. – Моя маленькая принцесса!

– Да, серьезная. – Мамина рука напряглась. – Ох, твой бедный нос… Сильно болит?

Я понимала, что она меня отвлекает.

– А Ванесса?

– Полицейские тебя обо всем расспросят, когда ты будешь в состоянии говорить. Как ты считаешь, ты сейчас готова, деточка?

– Да. Ну пожалуйста, скажи мне, Ванесса сильно пострадала? А что с Криспином, почему он кричал о своей матери?

Это все его вина. От начала до конца.

– Его мать не пристегнулась и вылетела через лобовое стекло. Об этом полиция и хотела с тобой поговорить. Что произошло, деточка? Вы переходили дорогу?

– Мы только… начали переходить. Китти… Китти не хотела держать меня за руку. И тут… из-за поворота… прямо на нас вылетела машина Райтов, с буквой «Л» на номере…

Дэвид сжал кулаки:

– Я убью этого щенка!

Я почувствовала неладное. От меня что-то скрывают.

– Ванесса тоже в коме?

Мамины глаза наполнились слезами.

– Фасолинка, мне очень жаль…

Это прозвище мама придумала, когда мы еще жили вдвоем.

– Ванесса погибла. И мама Криспина тоже.

Погибли? Обе?! Я буквально окаменела, когда услышанное дошло до сознания. Этого не может быть!

Потому что если это так, то на моих руках кровь. А на душе смертный грех.

Что скажет мама, когда узнает правду? Ведь это вопрос нескольких часов.

Когда Китти придет в себя, она всем расскажет, что произошло.

Нам позволили посмотреть на нее через стекло отделения интенсивной терапии, но внутрь входить запретили. Китти занимались сразу несколько врачей. Они часто поглядывали на монитор, время от времени издававший противный писк.

– Не волнуйтесь, – на ходу сказала нам медсестра. – Пищит, если показатели выше нормы. Обычно все само выравнивается.

А если не выровняется?

Я видела, что мама и Дэвид тоже подумали об этом, но никто из нас не хотел произносить это вслух. Мы стояли у стекла и держались за руки: я в середине, мама слева, Дэвид – справа. Мы впервые оказалась так близко друг к другу. Для этого нужно было произойти несчастному случаю с Китти.

Это всего лишь вопрос времени…

Пронзительный писк усилился. Что-то не снижалось до нормы.

Понизилось!

Мы одновременно выдохнули с облегчением.

Китти лежала на кровати, опутанная проводами. На голове у нее была шапочка из бинтов, похожая на белый младенческий чепчик, и из-под нее тоже выходили провода. Лицо закрыто повязкой, левая рука туго перемотана.

Мимо нас провезли каталку, на которой лежала женщина с серым лицом, не старая и не молодая. Глаза закрыты, в руке игла капельницы. Ее увезли в боковую палату. Другая каталка проехала в противоположном направлении. В больнице царила обстановка спокойной четкости, точно маленькое общество жило своей жизнью. Мир держится на кончиках пальцев врачей, и лишь изредка судьба приводит нас в эти стены.

Нет ничего важнее жизни, поняла я, глядя на Китти. Почему я не понимала этого раньше? Совсем недавно я мечтала, чтобы сестра умерла, а сейчас молилась, чтобы она выжила. Я готова была простить пренебрежение и оскорбления, только бы она очнулась и мы снова зажили вчетвером.

Монитор снова заверещал. Мы затаили дыхание, ожидая, что сигнал стихнет, как в прошлый раз. Но писк продолжался, становясь громче и настойчивее.

– Что происходит? – не выдержав, закричала мама.

– Все нормально, – отрезал Дэвид, будто убеждая в первую очередь себя.

– Сигнал тревоги, – напряженно сказала одна из медсестер.

В палату вбежал человек в белом халате. Нас попытались вывести, но мама ничего не желала слушать.

– Что происходит? – буквально рычала она, как тигрица, защищающая своего детеныша.

– Судя по всему, тромб, – с жалостью ответил врач. – Мы делаем все, что можем.

Медсестра в полосатом голубом халате предложила нам чай. Никто из нас не взял стакана.

– Не дайте нашей дочери умереть, – взмолился Дэвид.

Умереть? Нет! Китти не может умереть! Но в этот момент меня волной захлестнули мысли о том, чего я не хотела признавать.

Это была мысль, что в случае смерти Китти я выйду сухой из воды.

С тромбом удалось разобраться – не помню, сколько времени это заняло. Вообще время в больницах течет по-своему. Тянется, тянется, а потом глянешь – за окнами темно, а ты думала, еще день.

– Будут ли последствия от этой травмы? – спросила мама.

Человек в белом халате замялся. Под глазами у него были большие мешки.

– Боюсь, пока рано об этом говорить.

Я ощутила одновременно облегчение, надежду и страх.

Неопределенность была хуже всего.

– Знай мы тяжесть ее состояния, – не выдержал Дэвид, когда мы ехали домой, – нам проще было бы морально подготовиться…

Я понимала, о чем он. Но я уже жалела, что согласилась съездить домой переодеться и отдохнуть, а мама осталась с Китти.

Ехать в машине с Дэвидом было неловко. Он все требовал от меня «изложить последовательность событий», пока мне не показалось, что голова вот-вот взорвется.

– Прекратите! – закричала я наконец. – Вы что, не понимаете, что я больше не могу?

Лицо Дэвида сморщилось, и, к моему ужасу, он заплакал. Я невольно сочувственно тронула его за руку, лежащую на руле.

Первое, что мы увидели, открыв дверь, – новенькие бирюзовые кроссовки Китти (такие же, как у Ванессы). Они стояли на полке для обуви, теперь они не нужны.

– Она их так и не надела, – прошептал Дэвид.

Я побежала на второй этаж и распахнула дверь в комнату сестры. Может, она здесь? Может, авария мне померещилась? Дрожа, я оглядывалась. Школьная блузка, брошенная на пол. Журнальчик для подростков с круглым следом от кофейной кружки. Изрисованные листки на письменном столе. Постер SClub 7 над кроватью. На туалетном столике плюшевый мишка и тюбик туши для ресниц. Все на месте.

Кроме Китти.

«Помоги мне, Эли! – почти услышала я ее голос. – Ты же можешь, я знаю!»

На разбирательство по делу Ванессы я не ходила – женщина-полицейский сказала, что достаточно будет зачитать мои показания. Зато мама и Дэвид вернулись с красными, заплаканными глазами и пустым взглядом.

– Бедняжка, – всхлипнула мама. – Скончалась от множественных травм, как и миссис Райт.

– Главное, что будет суд, – вспылил Дэвид. – Придется подождать, но зато этот паршивый щенок не выйдет под залог. Хоть что-то.

Настал день похорон.

– Что подумают люди, если ты не пойдешь? – сказала мама, когда я попросилась остаться у постели сестры. И я, примерная Элисон, сдалась. Знали бы они…

Проститься пришла чуть ли не вся школа. Все плакали, когда вынесли гроб. Неужели в этом ящике лежит Ванесса с накрашенным личиком и нахальной улыбкой? В числе других гроб нес ее отец. Скорбь сделала его лицо почти неузнаваемым. Единственный ребенок… Теперь родители Ванессы осиротели.

На протяжении всей поминальной церемонии мне хотелось вскочить и крикнуть: «Это я виновата!»

Потом ко мне подходили люди и заискивающе спрашивали (из лучших побуждений, но не в силах, однако, скрыть любопытство):

– Как состояние твоей сестрички?

– Она по-прежнему в искусственной коме, – отвечала я каждому, ничего не прибавляя.

– По крайней мере, она жива, – бросила мать Ванессы, подойдя одной из последних. – Этот мальчишка заслуживает виселицы!

– Ну, ну, успокойся, – отец Ванессы обнял жену толстой ручищей. – Ты это в сердцах.

– Нет! – Она уставилась на меня. Красивые фиалковые глаза смотрели мне прямо в душу. – Я всегда говорила – убью любого, кто обидит мою дочку, и сдержу слово!

После похорон я сразу поехала в больницу.

– Я попрощалась за тебя с Ванессой, – сказала я, опустившись на колени у кровати Китти и пытаясь осознать, что это незнакомое, утыканное трубками тело и есть моя красивая, непоседливая, несносная сестра.

Медсестры просили разговаривать с Китти.

– В коме человек все слышит, тому есть масса документальных свидетельств.

Правильно ли я сделала, сообщив Китти о смерти Ванессы? Но она же все равно узнает, если очнется. И этот момент мне надо не пропустить…

Глава 48

Элисон

Май 2017 г.

Я написала все. Мартин-Криспин жадно следил за каждым появлявшимся на бумаге словом, за каждой буквой. Необходимости откровенничать не было – я могла сочинить любую историю, но я устала бегать. Бремя стало невыносимым.

Своим обычным четким и ровным почерком я описала, как мы с сестрой торопились в школу, как опоздали на автобус, как Ванесса сперва села на него, но потом сошла, чтобы пойти с нами.

А затем – как гром среди ясного неба: сестра с подружкой заявили, что знают мой секрет. Что они видели через окно летнего домика Райтов, как я занималась сексом с мужчиной, стоявшим сейчас передо мной.

Весь гнев, который копился во мне годами, вырвался наружу. Я швырнула карандаш и поглядела на Мартина в упор:

– Как ты мог так чудовищно со мной поступить?

В его глазах что-то дрогнуло. Раскаяние? Но взгляд тут же стал прежним.

– Даже не думай называть это изнасилованием, – огрызнулся он.

Бесформенная окровавленная груда на полу издала стон. Стефан!

– Ему нужен врач!

– Пиши дальше! – Мартин грохнул обломком трости по столу рядом с моей правой рукой. Удар пришелся в нескольких сантиметрах. Как художница, я всегда берегла руки – это же мои инструменты, способ спастись от этого мира.

Пот катился по нашим лицам. Мартин убьет Стефана и меня, если я не найду выход.

Нерешительно я снова взяла карандаш.

«Я толкнула сестру на дорогу».

– Это не все, – сказал Мартин. – Дальше!

Из-за пелены слез я едва разбирала собственные записи.

«Я толкнула ее под колеса машины, вырвавшейся из-за угла».

На этом я бросила карандаш на стол.

Мартин с растяжкой произнес последнюю фразу вслух.

Слова, тяжелые, как свинец, разлетались отравленными пулями.

Силы у меня кончились. Шрамы Мартина торжественно блестели. Или это солнце проникло через пыльное стекло?

– Значит, ты лгала под присягой! В суде ты говорила, что ссорилась с сестрой, и она вырвала руку, а в действительности ты ее толкнула, испугавшись, что она расскажет, как мы занимались сексом. Скажи ты тогда правду, я бы и в тюрьму не сел! Не толкни ты сестру под колеса, моя мать осталась бы жива!

Он подошел ко мне вплотную, дыхание сперло в груди. Я видела поры его кожи, обоняла его дыхание. Ощущала его смертоносный гнев.

– Это ты ее убила, – прошипел он и занес палку над моей головой. Меня охватило странное спокойствие. Не будь того несчастного случая, Китти бы танцевала, бегала и ходила своими ногами, а не каталась в инвалидном кресле. Может, стала бы известной художницей или скрипачкой. Ванесса была бы жива, и ее родители не лишились бы единственного ребенка.

Смерть станет для меня избавлением. Я вынула платок из кармана и вытерла пот, который стекал по шее ручьями.

– Оставь ее! – рявкнул кто-то и закашлялся. Сперва я решила, какой-нибудь охранник наконец заглянул в учебный корпус проверить, что происходит, но, оказалось, это Стефан поднялся на ноги.

– Не лезь, старик, – предупредил Мартин.

Но в пальцах Стефана я разглядела подобранный на грязном коричневом паласе осколок стекла, блеснувший в тусклом свете, проникавшем через немытое стекло. Обрезок цветного стекла, завалявшийся в кармане кардигана после занятия с витражной группой в колледже. Должно быть, выпал, когда я вынула платок.

Крохотная узкая полоска – видимо, поэтому ее не заметили во время утреннего досмотра, – с острыми краями.

С удивительным проворством, будто это не он только что лежал на полу, Стефан бросился на Мартина.

К моему ужасу, Мартин швырнул Стефана на пол, как тряпичную куклу. Но старик снова поднялся на ноги, выхватил свою палку и ударил ею Мартина по голове.

– Не тронь мою дочь, слышишь?

– Я сказал, не лезь!

Раздался вопль – невыносимо высокий, как у животного, которое режут, – и глухой удар.

– Нет! – закричала я. – Нет!

Кровь фонтаном хлестала из перерезанного горла Стефана. Я с криком упала на колени рядом с ним. Он дышит? Трудно сказать.

– Зови на помощь! – приказала я.

– Слишком поздно. – Мартин схватил меня за горло. В другой руке у него блеснул осколок стекла. – Твоя очередь. Сама напросилась – из-за тебя погибла моя мама. Сейчас ты заплатишь так же, как ублюдок, сделавший это с моим лицом!

– Ты его убил? – выдохнула я.

Глаза Мартина сверкнули.

– Да нет, порезал малость. Пусть живет и гадит в штаны от страха всякий раз, как взглянет в зеркало.

От шока я даже не ощущала страха. Я только смотрела на Стефана, у которого на горле надувались кровавые пузыри. Мои брюки пропитались его кровью. Можно ли выжить после такого ранения?

Раздался звук открываемого замка, дверь распахнулась, и послышался топот тяжелых ботинок.

– А ну, не делай глупостей! – жестко приказал охранник, вбежавший в учебку. – Сейчас же отпусти ее!

Глава 49

Эли

Август 2001 г.

Мою сестру вывели из комы. Вот и все, горько сказала я себе, сейчас Китти расскажет правду.

Она открыла глаза и посмотрела сперва на маму, затем на Дэвида и наконец на меня.

Мы ждали, затаив дыхание, и отчаянно молились.

Китти открыла рот – меня бросило одновременно и в жар и в холод, – но из него вырвалось странное лопотанье. Неразборчивая мешанина звуков. И вытаращенные глаза.

Сколько раз я желала, чтобы Китти постигла небесная кара за ее обидные издевательства! Теперь мое желание сбылось.

Обширное повреждение мозга.

Полное восстановление: маловероятно. Улучшения: не исключены в ближайшие месяцы, но особо не обольщайтесь. Прогноз: неопределенный.

После этого нас повели к врачу-консультанту. Мы сидели в маленьком кабинете, а врач объясняла, какие практические шаги нам сейчас нужно предпринять.

Инвалидное кресло.

Возможно, оперативное лечение.

Реабилитация. Из-за травмы мозга не исключены судорожные припадки.

Физиотерапия.

Наблюдение.

Трудотерапия.

Речевая терапия. Многие пациенты с травмой мозга начинают сыпать непристойностями, даже если раньше не ругались, или перестают соблюдать приличия – например, при виде полной дамы могут заявить, что она «ела слишком много пирожков».

Консультант сказала это как шутку, но мы не засмеялись.

Иногда пациенты с тяжелой травмой мозга становятся сексуально неразборчивыми.

У многих отмечается полное изменение личности.

Могут измениться вкусовые пристрастия – Китти может полюбить пищу, к которой раньше была равнодушна.

Должен быть круглосуточный уход.

Она может неконтролируемо смеяться, или проявлять агрессию, или и то и другое сразу.

Ей будет трудно запоминать информацию или вспоминать то, что было недавно.

Затем консультант заговорила о психологических стадиях, через которые проходят близкие пострадавших. Мы, кстати, уже начали через них проходить.

Шок.

Отрицание.

Сильнейший стресс.

Чувство вины, даже если они непричастны к аварии (последнее замечание я предпочла проигнорировать).

Фрустрация.

Подавленность.

Отчаяние (хватаемся за соломинку, надеемся на чудо-лекарство).

Интеграция (учимся жить с новой Китти, которая не ходит и не говорит).

Однако все это меркло перед предстоящей дачей показаний на суде, где мне предстояло лгать под присягой.

Начищенные до блеска школьные туфли.

Подпрыгивают школьные сумки.

Подлетают светлые косички.

Две пары ног, одни немного больше.

– Поторопись, мы опаздываем!

Почти дошли. Почти в безопасности.

Край тротуара.

Еще одна пара ног.

Нет!

Вопль.

Тишина.

Кровь, медленно вытекающая на асфальт.

Лужа все шире и шире.

И все из-за тайны, которую придется рассказать, чтобы скрыть другую.

Правда уже начинает открываться.

Но это не все.

Я чувствую…

Глава 50

Элисон

Май 2017 г.

В последний раз я видела столько крови, когда Ванесса лебедем взлетела в воздух и упала на асфальт.

Раздался странный клокочущий звук, будто Стефан пытался что-то сказать. Вырвавшись, я снова опустилась на колени рядом с раненым. Стефан пристально глядел мне в глаза. В его горле снова заклокотало, и я разобрала «Эли». Потом его веки медленно закрылись.

– Наденьте наручники на этого мерзавца! – крикнул охранник.

Сперва мне показалось, что он говорит о Стефане, но тут же я увидела, как Мартин вырывается из рук двоих охранников.

– Это она виновата! – орал он, указывая на меня головой.

Ко мне вдруг вернулся дар речи:

– Я не знаю, о чем говорит этот человек!

– Не верьте этой суке! Это из-за нее я загремел за решетку!

Мне вдруг стало все равно. Больше всего мне хотелось, чтобы Стефан выжил. Я собиралась поговорить с матерью о его притязаниях и отложила разговор не из-за случившегося у Китти кровотечения, а потому, что боялась услышать – это правда. Но ведь этого не может быть! Дни рождения-то не совпадают! Может, он просто был знаком с моей матерью?

Если Стефан умрет, я этого никогда не узнаю.

Вбежали люди. Я узнала медсестру, с которой несколько раз общалась в столовой. Ахнув при виде располосованного горла, она взяла Стефана за запястье и через секунду покачала головой:

– Мертв.

Наступила тишина. Даже охранник замолк. Мне бы хотелось тут написать, что от шока я не могла мыслить связно, но я могла. Еще как.

– Это не первый человек, которого она убила, – прошипел Мартин. – Да, Эли?

Все поглядели на меня, и я вдруг поняла, что спрятаться больше негде.

– Разве ты не…

Нужно заставить негодяя замолчать, иначе его слова могут решить мою судьбу.

И я закричала. В этом вопле вырвалась вся моя ненависть к себе, которая копилась много лет и которую я наконец позволила себе высказать.

Когда в тюрьме кто-то умирает, заключенных спешно разводят по камерам. Никто не может войти или выйти из тюрьмы, пока не закончится поверка, чтобы не воспользовались суматохой для побега.

Затем каждый, будь то заключенный или сотрудник тюрьмы, обязан ответить на вопросы дознавателей. На это уходит несколько часов.

Медсестра дала мне чистую одежду («Я всегда имею запасной комплект, дорогая, на случай, если на меня кого вытошнит») и напоила сладким чаем. Обычно я не кладу сахар в чашку, но на этот раз жадно и благодарно выхлебала все до дна. И тут же мне стало плохо.

Рвотные позывы еще не совсем прошли, когда меня допрашивали. Сотруднице полиции я рассказала, что сегодня на занятия явился только Мартин и вел себя как обычно, никаких угроз не делал. Нет, я понятия не имею, как Стефану удалось попасть в учебный корпус. Входную дверь я заперла, согласно инструкции, дверь класса тоже была на замке, поэтому я искренне удивляюсь, как Стефан умудрился это сделать.

– Удивляетесь?

Я кивнула, понимая, что слово прозвучало неубедительно.

– Почему, по-вашему, Стефан попытался вас защитить?

– Не знаю. Может, шел мимо и услышал мои крики… – у меня вырвался всхлип. – Или у них с Мартином были трения, – нашлась я. – В тюрьмах любая мелочь приобретает гигантское значение…

Здесь я заговорила жестче (нападение – лучшая защита в споре. Это я усвоила за много лет общения со своей сестрой):

– Слава богу, что хоть кто-то пришел мне на помощь! Охраны поблизости не случилось, мне остался только свисток, но Мартин пригрозил, что я покойница, если свистну…

Женщина все это записала.

– Откуда у Стефана осколок стекла?

– Не знаю.

От лжи во рту остался противный привкус, но что еще я могла сказать?

– Вы знали Стефана до того, как пришли сюда работать?

– Нет, никогда.

Ну, хоть это я могу ответить честно.

– А Мартина Райта знали?

Только как Криспина. Поэтому мое «нет» не стало ложью.

Дознавательница отложила ручку:

– Вы в этом уверены?

Я кивнула, сжав под столом кулаки.

– Потому что Мартин Райт – Криспин Мартин Райт, если официально, – уже сделал заявление, – сказала женщина, пристально глядя на меня. – Он утверждает, что вы присутствовали на месте его преступления. Мы проверили – это правда, вы там действительно были. Он находился в машине, которая сбила вашу сестру Китти и лишила жизни ее подругу Ванессу и мать самого Криспина Райта. Все это произошло на ваших глазах.

Я выкручусь, если тщательно подбирать слова.

– Вы уверены, что это тот самый Райт? – требовательно спросила я. – Он совершенно не похож на Криспина Райта. Правда, я не видела Криспина больше пятнадцати лет…

Сотрудница полиции все это записала с недоверчивой миной. Ее коллега перед началом допроса упомянул, что наш диалог записывается.

– Вы же знаете инструкцию, – в голосе женщины появились предупреждающие нотки. – Любой сотрудник, встретив заключенного, с которым он лично знаком, обязан немедленно доложить об этом начальнику тюрьмы.

– Я знаю, – шепотом вырвалось у меня.

– Есть и еще кое-что, Элисон. Мартин сказал, что в учебном корпусе он заставил вас написать все, что произошло непосредственно перед трагедией. Он утверждает, что вы признали себя виновной в случившемся.

– Каким образом? За рулем-то был он!

– Значит, вы его все-таки узнали?

Осторожно. Нужно прикрыть себя.

– Слушайте, – сказала я, в отчаянии заламывая пальцы. – Я решила, передо мной сумасшедший, каким-то образом узнавший о давней трагедии. Он заставил меня записать фантасмагорию, в противном случае угрожая убийством! Я подчинилась из страха за свою жизнь!

Дознавательница сидела с бесстрастным лицом. Она мне верит? Доказательств у полиции нет, в этом я уверена.

Когда Мартин полоснул Стефана по горлу, у меня хватило самообладания схватить листок с признанием и затолкать в карман. Переодевшись в одежду медсестры, я разорвала бумагу на мелкие клочки, завернула в обертку от прокладки и выбросила в урну в женском туалете. Легкость, с которой я все это проделала, ошеломила меня саму.

– Мартин сказал, что покойный назвал вас своей дочерью.

Я невесело усмехнулась:

– Сперва меня обвиняют в том, что я якобы не узнала человека, насмерть сбившего одиннадцатилетнюю девочку и сделавшего инвалидом мою сестру. А теперь у меня в этой тюрьме еще и отец нашелся! Не многовато ли совпадений, как вам кажется?

Женщина записывала, не поднимая головы, но я чувствовала, что мои слова попали в точку.

– Стефан был пожилой человек, – продолжала я уже смелее. – Он в силу возраста мог совершить что-то неожиданное, охрана может подтвердить. Я не отвечаю за его безумные речи.

Во мне разгорался гнев:

– В этой тюрьме полно психопатов – некоторые из моих учеников якобы слышат голоса! Откуда узнаешь, кто здесь говорит правду?.. А теперь можно мне уйти? Я должна съездить к сестре, которая не может ходить и говорить из-за этого Криспина Райта, или как он себя теперь называет!

На лице женщины-полицейского мелькнуло сочувствие.

– Прочтите и подпишите, – мягче сказала она. Но от ее последней фразы во мне шевельнулась тревога: – Телефон не отключайте. Возможно, нам нужно будет задать вам еще несколько вопросов.

Перед уходом я зашла к начальнику тюрьмы. Он сразу перешел к делу: от работы я отстранена.

– Как вам известно, никто не может работать с заключенными при наличии личного знакомства сейчас или в прошлом. Мы не можем позволить вам работать у нас, пока заявление мистера Райта не будет рассмотрено. Это займет некоторое время…

– Я его не узнала, – отрезала я. – Я никого не собиралась обманывать.

Начальник покачал головой.

– Большинство людей приходят сюда просто работать, Элисон. Но достаточно оступиться… – Он поглядел в окно. По двору шли два человека в оранжевых костюмах – значит, работают в саду. Наверное, оказались за решеткой за должностное или экономическое преступление… Или же это насильники, педофилы или убийцы, у которых срок подходит к концу…

– За что был осужден Стефан? – вдруг спросила я.

Голос начальника тюрьмы прозвучал сухо и бесстрастно:

– За убийство.

Значит, Стефан сказал мне правду.

– Он защищался? – с надеждой спросила я. На тот невероятный случай, если Стефан все-таки окажется моим отцом, мне хотелось найти ему оправдание.

У начальника чуть сузились глаза.

– Боюсь, его жертвы возражали бы против такой трактовки.

Жертвы? Убитых что, было несколько?!

– Стефан сказал… перед смертью… что ему все равно недолго осталось.

Начальник вздохнул. Мне пришло в голову, что на этой должности приходится держать эмоции в узде, но это не всегда удается.

– У него был запущенный рак. Лечение ему не помогло. Врачи больше ничего не смогли сделать.

Стало быть, он действительно был безнадежно болен! Ну почему так трудно отличить правду от лжи?

– А не могли бы вы дать мне еще шанс? Ошиблись же вы насчет незапертого шкафа.

Но мой собеседник сразу снова стал жестким начальником тюрьмы.

– На этот раз ситуация гораздо серьезнее. Должен напомнить, за вами числятся и другие проступки. Например, прогулы между Рождеством и Новым годом.

– У меня же грипп был! Я не могла встать с кровати, даже маме позвонить не могла!

Начальник покачал головой:

– Оправдания всегда найдутся. Поверьте, я слышал самые невероятные…

– Еще одно, – перебила я. – Что теперь будет с Криспином?

– Его уже перевели отсюда. Наверное, добавят срок за Стефана…

– И меня, – не смолчала я. – Он пытался меня задушить.

Начальник согласно наклонил голову.

– Мистер Райт не выйдет на свободу еще очень долго. До свидания, Элисон. Желаю вам удачи.

Несколько ошеломленная быстротой развития событий, я побрела к воротам, расписалась и сдала ключи. Я несла коробку с личными вещами, и на меня глазели попадавшиеся навстречу охранники и заключенные, которые шли пить чай. Наверное, и Анджела испытала то же, когда ей предложили уволиться… Поразительно, как тюрьма меняет мировоззрение и смещает векторы допустимого и недопустимого, вызывая в душе сочувствие к тем, кто совершил чудовищное преступление.

Я позвонила матери. Она оказалась дома.

– Мне нужно тебя увидеть, – сказала я.

– Что-нибудь случилось?

– Расскажу, когда приеду.

Я вела машину, не включая радио: в голове крутилась одна и та же фраза. Не знаю, откуда взялась мелодия, но слова были такими четкими, будто давно знакомыми:

«Дурная кровь проявится, проявится, проявится…»

Яблочко от яблони. Дочка вся в папашу.

Стефан не ушел от расплаты за свои преступления.

А что будет со мной?

Глава 51

Эли

Август 2001 г.

В суд я попала впервые. Здесь просторнее, чем в школьном актовом зале. Когда меня вызвали давать показания, мне почти показалось, что я снова поднимаюсь на сцену получать похвальный приз из рук директрисы. С той лишь разницей, что сейчас мне придется разыгрывать спектакль, как настоящей актрисе.

– Мисс Джеймс, пожалуйста, расскажите своими словами, что произошло, – попросил барристер.

Я уже говорила с полицейскими в больнице после аварии, но спустя время случившееся стало как-то яснее, четче. У меня было время все хорошенько обдумать. Во всяком случае, я на это надеялась.

– Мы опаздывали, – рассказывала я притихшему залу. – Китти… вела себя неугомонно, потому что волновалась перед школьным концертом. Они с Ванессой о чем-то спорили – точно не знаю о чем. Ванесса ушла вперед, но потом вернулась и стала паинькой. – Мне удалось натянуть улыбку. – Лучшие подруги, что поделаешь. Мама говорит, у девочек такое в порядке вещей…

Некоторые женщины на скамье присяжных закивали.

Общее напряжение усиливалось, словно в книге или фильме, когда идет совершенно невинный диалог, но чувствуется – сейчас что-то грянет.

Одна из присяжных улыбнулась мне. Ободренная, я продолжала:

– Вдруг Китти решила перейти дорогу не в том месте, где обычно. Я попыталась поймать ее за руку, но она вырвалась. От этого я потеряла равновесие и налетела на нее…

Я глубоко вздохнула, оказавшись в шаге от правды.

– А она все повторяла: «Отстань, я не маленькая».

Я взглянула на маму, которая склонила голову, будто говоря: да, так бывало. Дэвид вроде бы тоже мне верил. У Китти был тот еще характер, и сладить с ней день ото дня становилось все труднее.

Я снова вздохнула.

– Из-за поворота появилась машина. Она очень быстро ехала. На номере была буква «Л». Я узнала номер – автомобиль принадлежал Райтам. Я знала их семью, но не очень хорошо. Недавно я ходила к ним на вечеринку… А потом… потом…

Дальше я могла только прошептать:

– Машина понеслась прямо на нас.

В зале послышался приглушенный болезненный стон. Я узнала голос матери Ванессы.

Лучшая подружка Китти всегда выпячивала, что у нее мама – бывшая модель. Выглядела та и в самом деле потрясающе.

«Вот уж у кого ни волосок из прически не выбьется», – не без зависти говорила моя мама.

Теперь мать Ванессы было не узнать. Высокие скулы торчали, щеки ввалились от горя. Волосы были нещадно зачесаны назад, плечи понуро опущены. Она не отпускала руку мужа, словно боялась упасть.

– Важнее доченьки для меня не было ничего на свете, – крикнула она. – А теперь ее у меня отняли!

Ее муж вздрогнул при этих словах. Интересно, каково ему быть отодвинутым на второй план?

После меня вызвали эксперта. Да, настаивала она, девочки никаких правил не нарушили, попытавшись перейти дорогу в том месте. Если бы Криспин Мартин Райт не превысил скорость – он летел восемьдесят километров в час вместо разрешенных пятидесяти, – то смог бы затормозить вовремя и не сбил бедную маленькую Китти и ее подругу Ванессу.

В зале снова послышались стенанья – на этот раз от мамы и Дэвида. Во рту я ощутила желчную горечь.

Вышел давать показания Криспин – с пустым взглядом, в темном костюме. На меня он не смотрел.

– Девчонки затеяли потасовку на проезжей части…

– Но следы покрышек показывают, что вы ехали вплотную к тротуару!

Он промолчал.

– Вы могли остановиться, если бы ехали с разрешенной скоростью?

Он снова ничего не ответил.

Своим вопросом адвокат попал в точку.

Во время перекрестного допроса адвокат Криспина задал мне тот же вопрос:

– Вы дрались на проезжей части, когда из-за угла выехала машина?

– Нет. Как я уже сказала, мы на секунду потеряли равновесие, но, когда появилась машина, уже твердо стояли на ногах. Мы ждали на краю тротуара, собираясь перейти дорогу… – у меня вырвался всхлип. – Машина мчалась так быстро… Когда Китти вырвалась от меня, у нее… не было шансов…

«Школьник-убийца отправлен за решетку», – напечатала местная газета, когда Криспину вынесли обвинительный приговор.

Это благодаря моим показаниям?! (В газете также писали, что срок могут сократить за примерное поведение.) Поздно что-либо говорить, не то меня тоже упрячут за решетку.

– Ну, хоть ты у меня осталась, – плакала мама, обнимая меня.

– У тебя и Китти есть, – возражала я, утирая слезы.

Но мы обе знали – это неправда, прежней Китти больше нет.

Я должна за нее отомстить. Это мой сестринский долг.

Глава 52

Элисон

Май 2017 г.

Мама сидела тихо, когда я рассказала о случившемся – не все, конечно, но достаточно.

– Не могу поверить, что ты не узнала Криспина, – проговорила она наконец.

Я подумала о рубцах, лысой голове, очках. Набранном весе.

– Знаешь, люди здорово меняются за пятнадцать лет, – сухо ответила я. – Взять хоть нас.

Это правда, мы тоже изменились. У меня короткая стрижка, другой нос (слава богу, нет больше здоровенного «римского» клюва), морщинки вокруг глаз. Я выгляжу старше своих тридцати четырех – видимо, сказался стресс.

Мама после несчастного случая с Китти очень похудела, стала почти прозрачной. Она из тех, кто теряет аппетит от переживаний (мама до сих пор ест как птичка). Еще она рано поседела (недавно она поддалась моим уговорам и покрасила волосы).

– Мне как-то неловко заботиться о своей внешности, когда Китти в таком состоянии, – объяснила она. – Слава богу, хоть ты у меня есть!

Но и меня у нее не будет, если за дело возьмутся адвокаты Криспина (теперь мне придется называть его настоящим именем – оно сейчас звучит слишком часто). Это имя словно выдергивает пробку из бутылки с воспоминаниями о летнем домике. О стуке ветки в стекло. О коже Криспина на моей. О невозможности сопротивляться. О чувстве стыда и ненависти к себе. О нестерпимом желании смыть с себя запах Криспина в морских волнах.

– Мой отец был англичанин?

Мама вздрогнула.

– Что заставляет тебя думать иначе?

Я обратила внимание, что она не стала отрицать, просто ушла от ответа, как опытный адвокат.

– Мама, этот человек клялся, что я его дочь.

Она хмыкнула с интонацией «ну и что с того».

– Если ты работаешь с ненормальными преступниками, дорогая, это не значит, что им нужно верить.

Она обняла меня – так, как я обнимала ее в детстве, когда мы остались вдвоем, и мама часто плакала, не зная, как жить дальше. Я обнимала ее и после несчастного случая, но тогда для утешений у нее был Дэвид. Я стала больше не нужна.

– Этот мир, в который ты вошла… – мягко заговорила мама. – Чтобы там работать, нужна недюжинная смелость, но я не хочу, чтобы ты туда возвращалась. Нужно найти иной способ оплачивать счета за твою сестру.

Я хотела сказать, что уже поздно, меня и так отстранили. Более того, полиция может вызвать меня в любой день, если отыщется написанное мной признание. Если правда обнажится, я потеряю не только прежнюю Китти, но и то, что от нее осталось. Да и маму, наверное, тоже.

– Кстати, – оживилась мать, – у родителей Джонни есть приятель, знакомый с американским специалистом по травмам мозга. У них там большой прогресс в создании… э-э-э… интерфейса мозг-компьютер. Разработано новое устройство, которое помогает людям делиться даже неосознанными мыслями. Называется вспомогательный коммуникационный девайс. А вдруг он поможет Китти?

Ситуация ухудшалась на глазах.

В ту ночь я металась в кровати, не в силах уснуть. Я даже не стала себя резать – эта потребность исчезла, как не было, после гибели Стефана: если бы не тот злосчастный обрезок стекла, человек бы остался жив. Еще один грех на моей совести…

Должно быть, я задремала, потому что проснулась, когда забрезжил рассвет, а в голове возникла идея. Идея была настолько очевидна, что я удивилась, почему сразу до нее не додумалась.

– Элисон! – воскликнула секретарша, когда я заехала в колледж на обратном пути. – У вас же сегодня нет занятий!

– О, я заехала взять рисунки моих студентов. Обещала доработать к следующему уроку.

– Какая вы ответственная!

Я вздрогнула.

– А помните, прошлой осенью было объявление о наборе художников в тюрьму? – небрежно спросила я.

– Еще бы! Вы еще данные записали.

– Не подскажете, а вам его доставили почтой или по имейл? Мой вопрос может показаться странным, но…

– Нет-нет, – перебила секретарша. – Я вам тогда сразу и хотела сказать. Его принес какой-то человек – я даже сперва подумала, бездомный, весь грязный. С другой стороны, художники часто не следят за собой… Простите, я не вас имела в виду! – ее лицо сморщилось от смущения. – А что, это был какой-то розыгрыш?

– Да нет, – я запнулась. – Вполне реальное объявление. Мне просто стало любопытно. И вы не знаете, что это был за человек?

– Он не представился.

Это ничего не доказывает, сказала я себе. Может, его наняли разносить рекламу в обществе художников, через которое я устраивалась в колледж.

Теперь – следующий шаг.

На метро я быстро добиралась до Чок-Фарм. Офис у Робина оказался гораздо приличнее, чем я ожидала. Главное, найти хорошего юриста, говорили мои ученики в тюрьме. Многие сокрушались, что им попался «паршивый адвокатишка». Я лично знакома только с одним адвокатом – мама держит меня в курсе развития его карьеры – и легко отыскала его через сайт юридической коллегии. Мы не виделись с восемнадцати лет, но что-то мне подсказывало: если у меня и есть шанс выпутаться из сложившейся ситуации, мне нужен человек, который меня поймет.

Конечно, можно было записаться на прием под новым именем, а потом удивить Робина, но мне показалось правильным предупредить секретаршу, что мистер Вуд когда-то знал меня как Эли Джеймс. Сейчас сердце учащенно билось не только от страха, что меня посадят за случившееся с Китти, но и от предстоящей встречи со старым приятелем спустя столько лет. Который бросил меня после того, как я оставила его на вечеринке Райтов. Может, я зря пришла?

Помедлив у входа, где на табличке значилось его имя, я толкнула тяжелую стеклянную дверь. Ожидавший в холле мужчина поглядел на меня сперва коротко, затем внимательно. Я тоже не сразу поверила глазам. Передо мной стоял Робин, но как же он изменился! Разумеется, он стал старше, но научился прекрасно одеваться – костюм сидел безукоризненно, галстук щеголевато завязан. Все это разительно отличалось от красно-синей кофты, из которой он не вылезал… Волосы тщательно причесаны и хорошо лежат, на лице появились морщины, однако ему они идут (не знаю почему). И он уже не тощий, а вполне себе плотный. Робин стал очень представительным мужчиной.

– Рад тебя видеть, Эли.

А вот голос не изменился! Я вспомнила, как Робин басил в школе – за глубокий баритон его дразнили не меньше, чем за фамилию и кофту.

– Теперь я Элисон, – нервно сказала я.

Он пожал мне руку, и я вдруг спохватилась, что, несмотря на многолетнюю дружбу, в юности мы не притрагивались друг к другу, не считая случайных прикосновений.

У нас не такие отношения, раздражалась я, когда Китти подшучивала насчет моего «странного неуклюжего бойфренда».

Теперь и Китти не сочла бы Робина странным или неуклюжим. Так и слышу ее голос: «Ух ты! Он немного похож на постаревшего актера из «Пятидесяти оттенков»!»

Робин проводил меня в кабинет и предложил присесть – все строго официально. Я говорила себе – это тот самый мальчик, с которым мы плавали по утрам через залив и который тоже любил Леонарда Коэна, однако былая прекрасная непринужденность пропала навсегда. Да, зря я пришла.

– Как твоя сестра? – спросил Робин.

У меня засосало под ложечкой – я не ожидала этого вопроса, эгоистично занятая собственными проблемами. Но ведь старый приятель обязательно расспросит о семье, прежде чем перейти к делам, это простая вежливость.

– После несчастного случая мало что изменилось. Разве что Китти забеременела и вышла замуж.

Брови у Робина поползли вверх:

– Правда?!

– Это длинная история, – я замешкалась. – Появилась надежда на улучшение… Есть новый прибор, который может помочь.

– Это же прекрасно!

Вовсе нет, хотелось мне возразить. Последствия страшили меня до мурашек. Подумать только, что она может рассказать!..

Но я повторила одну из маминых истин:

– Даже маленький шажок прекрасен, но лучше не питать ложных надежд.

– Ну, это понятно.

Он начал крутить кольцо на пальце левой руки. Я ощутила болезненный укол в груди и тут же упрекнула себя: естественно, что такой видный мужчина женат. Повернись жизнь иначе, его супругой могла стать я. У меня была бы налаженная жизнь. Почему, принимая в юности поспешные решения, мы не думаем, что сделанный выбор повлияет на всю нашу жизнь, да еще и хвалим себя за спонтанность?

– Секретарша сказала, ты хочешь что-то обсудить?

Так официально! Куда только подевался мальчишка, который везде был белой вороной… Я ответила не сразу, рассматривая кабинет. На столе нет семейных фотографий. Вдоль стен красивые деревянные стеллажи. На стене сертификаты. Небольшой бар.

– Я работаю преподавателем рисования в тюрьме… – начала я.

Глаза Робина расширились:

– Как решительно с твоей стороны!

Ох, не то слово…

– Недавно там кое-что произошло. Погиб человек.

– Сочувствую, – сказал он. Равнодушное слово, которое мы роняем, если скончался знакомый знакомых.

Я подалась вперед:

– Одним из моих учеников оказался Криспин Райт. Он и убил этого несчастного.

Так-то лучше – Робин изменился в лице.

– Я его не узнала, у него теперь совсем другая внешность… – нервно зачастила я. – Меня отстранили до окончания расследования. Вообще в тюрьме запрещается работать тем, у кого есть знакомые среди заключенных… – Я замолчала и подалась еще ближе: – Слушай, а тебе можно меня представлять, учитывая наше знакомство?

– Да, при условии отсутствия конфликта интересов.

– Конфликта, насколько я понимаю, нет.

Во взгляде Робина появился холодок, будто он знал, что я сказала не все. В горле пересохло, и я с трудом выговорила:

– Криспин, вернее, Мартин, как он себя называл, обвинил меня в том, что я подстроила тот несчастный случай.

Я замолчала, готовясь изложить Робину отрепетированную ложь.

Глава 53

Эли

Сентябрь 2001 г.

Китти выписали из реабилитационного отделения – больше ей там ничем помочь не могли – и перевели в дом инвалидов. Она по-прежнему не говорит ни слова. Постепенно я начала успокаиваться – может, моя тайна и не раскроется.

Это не все новости: Дэвид ушел от мамы и переехал в Лондон. Мне бы ликовать – сколько лет я мечтала, чтобы мы с мамой снова остались вдвоем! Но без Дэвида мама была грустная и одинокая.

– Трагедии либо сплачивают супругов, – всхлипывая, говорила она, – либо разводят.

Нам предстояло набраться мужества и разобраться в комнате Китти.

– Как она ненавидела, когда я прибиралась, – печально сказала мама. – Говорила, я все сложила не на те места.

Тогда-то я и нашла свой пропавший конспект по истории. Он лежал в стопке книг на полу.

– Я так и знала, что это она спрятала! – воскликнула я.

Теперь, конечно, уже поздно, но мне важно было кое-что расставить по своим местам.

Мама потерла глаза – она не высыпалась с самой аварии. Я часто видела, как ночами она бродит по дому. Я тоже плохо спала.

– Нет, дорогая, это моя вина. Я уносила твои учебники к Китти, чтобы пропылесосить твою комнату. Мне казалось, я все вернула на место, но конспект, видимо, проглядела. Прости меня.

Я проглотила желчь, поднявшуюся к горлу.

– Когда это было?

– Когда ты экзамены сдавала. Дэвид все бурчал, какой беспорядок у тебя в комнате… – мама всхлипнула. – Подумать только, я считала это важным…

Я просто онемела. Мне хотелось заорать: «Я же тебя спрашивала, видела ты тетрадь или нет!» Но какой смысл? Прошлого не вернешь.

Однако знай я, что сестра не крала конспект, я бы злилась меньше. Китти могла остаться здоровой, и Ванесса была бы жива…

Я еще не пришла в себя, когда мама протянула мне руку, сказав:

– Вот, возьми.

– Что взять?

– Ее медальон. Пусть он напоминает тебе о сестре.

Медальон, который Китти отказалась одолжить мне на вечеринку… Холодный металл на шее странно успокаивал: казалось, Китти где-то рядом. Одновременно испытала и злорадное удовлетворение: Китти пришла бы в ярость, узнав, что я ношу ее украшение.

В столе мне попались краски Китти. А вечером того же дня я открыла бирюзовый тюбик и начала рисовать. Эту кисть держала сестра; моя рука двигалась по листу, словно ею водила Китти. «Видишь, – будто говорила она, – у тебя тоже получается. А ты корпела над своими дурацкими книгами и ничего не замечала».

Первые попытки сильно напоминали мазню, однако занятие, не нагружавшее голову фактами и датами, казалось целительным после нескольких мучительных месяцев.

«Продолжай, – неслышно говорила Китти. – Видишь вон за окном, как свет проходит сквозь листву? В тени клади краску гуще, вот так. Теперь добавь темно-зеленого на верхнюю сторону листка – листья же не одного цвета со всех сторон! Они, как ты и я, единство противоположностей. Пусть цвета смешиваются друг с другом. В этом прелесть акварели – никогда не знаешь, что получится».

Можно было подумать, что сестра по доброй воле передает мне свой талант с помощью телепатии.

Через несколько дней я решила открыться маме. Я не хотела ее расстраивать, но иначе было нельзя.

– Я приняла решение насчет университета, – сказала я. – Я не буду поступать. Ни сейчас, ни потом.

– Но ведь в Йоркском тебе дают отсрочку на год!

– Знаю, но я больше не хочу изучать историю. Она слишком… фактична, а я сейчас не могу мыслить связно, да и ты тоже. Я пойду в художественный колледж.

– Ты же не умеешь рисовать! Это у Китти способности…

Были.

– Я ходила в нашу школу, – продолжала я. Руки у меня дрожали. – Показывала учительнице свое портфолио – ну, несколько рисунков. Она сказала, этого достаточно, чтобы поступить на отделение изобразительного искусства.

– Ты уверена?

– Да.

– Может, ты и права. – Мама тяжело опустилась за кухонный стол. – Возможно, нам всем нужно что-то менять.

Тогда-то меня и осенило:

– Раз у нас зашел такой разговор, я больше не хочу быть Эли. Пусть я буду Элисон Бейкер.

Минуту мама словно бы хотела что-то сказать, затем на секунду закрыла глаза.

– Я тебя понимаю, – сказала она со стальными нотками в голосе. – Тебе тоже нужен новый старт.

После этого разговора я ушла в свою комнату и открыла шкаф. Оттуда мне ухмылялась фотография Криспина, вырезанная из школьной газеты.

Я разорвала ее на мелкие клочки и спустила в унитаз.

На следующий день я пошла в ванную с мамиными кухонными ножницами и остригла волосы, чтобы как-то соответствовать новой лысой Китти.

С помощью школьной учительницы рисования, у которой занималась Китти, я через благотворительный фонд получила место в лондонской школе искусств. Я не стала селиться в общежитии, где другие студенты будут спрашивать: «А ты откуда родом? А семья у тебя есть?» Куда лучше потратить грант на то, чтобы снять комнату в Холлоуэе, где я буду предоставлена самой себе.

Лондон стал глотком свежего воздуха. Я уехала от всех знакомых, от трагического лица матери, от улиц, по которым мы ходили в школу. От сочувственных взглядов тех, кто знал меня и Китти. Единственное, чего мне не хватало, – матери и моря. И, конечно, сестры.

Как бы ей здесь понравилось!

«Не будь дурой, – слышала я голос прежней Китти, когда меня спросили, пойду ли я на дискотеку для первокурсников. – Конечно, иди! Мы бы пошли, правда, Ванесса?»

Но когда какой-то парень пригласил меня на медленный танец, я уловила исходящий от него запах Криспина и сбежала, промямлив что-то о необходимости выйти.

Китти бы ни за что так не поступила. Она пришла бы в восторг, что кто-то попытался ее поцеловать.

Так что я довольствовалась собственным обществом самой себя как наиболее надежным. Я не отвечала на сообщения старых знакомых, в том числе Робина, который время от времени писал, узнавая, «как я там». Я понимала – если я намерена выжить, нужно создать новую себя, не привязанную к прошлому. Никакой Эли больше нет.

Так же, как нет Ванессы или прежней Китти.

– А в этом что-то есть, – сказал преподаватель-консультант, глядя, как я выполняю тонкий растительный орнамент пером и тушью. – У вас зоркий глаз, очень тщательная проработка деталей. Вы витражами заниматься не пробовали?

Витражи стали моей фишкой – в эту область искусства Китти соваться не осмеливалась. Когда я резала стекло, внутри все пело от какого-то подъема и легкости. Причиной тому был не столько природный талант, а то, что можно сделать со стеклом потом.

Сначала это была случайность – трудно не порезаться, когда делаешь витраж. Крошечные фрагменты стекла представляют постоянную опасность.

– Ой! – вскрикнула я, когда один из осколков вонзился в кожу. Учитель показал, как извлечь его пинцетом. Это ерунда, сказала я себе, по сравнению с болью, которую вынесла Китти: от удара автомобиля она тоже воспарила в воздух, как Ванесса.

Позже, прибирая в опустевшем классе, я взяла отрезок цветного стекла и осторожно провела им по руке у локтя. Сразу потекла кровь, и я ощутила удовлетворение. Порез был неглубоким, хотя понадобилось несколько пластырей, чтобы остановить кровь. С того момента я уже не могла остановиться.

Конечно, я делала это не каждый день – только иногда, когда дела шли особенно плохо. В частности, после визитов к Китти. Неужели это действительно моя сестра, спрашивала я себя, глядя на толстую женщину в инвалидном кресле, которая то заходилась безумным хохотом, то начинала драться без всякой причины?

Как я ненавидела дом инвалидов! Столько людей, для которых закончилась нормальная жизнь! Почти все обитатели дома были гораздо старше моей сестры. Одной женщине удалили опухоль мозга.

– Начала странно вести себя на работе, – разболтал мне разговорчивый медбрат. – Все думали, что у нее просто противный характер, но потом она проверяла зрение, и врачи обнаружили новообразование. Опухоль вырезали, однако при этом повредили мозг. Ей уже никогда не стать прежней.

Сперва я приезжала к сестре раз в месяц, правда, не одновременно с матерью. Дэвид тоже «иногда приезжал», хотя мама не любила об этом говорить. Но когда я получила диплом учителя (дочка вся в мамашу) и поступила на работу в школу для девочек в Ист-Энде, я начала бывать у Китти гораздо реже. Я убеждала себя, что причиной тому занятость, да и от моих визитов – если сестра понимает, кто я, – ей только хуже. В конце концов, мы же не ладили до несчастного случая.

Но мысли Китти не покидали мою голову: я узнавала ее черты в своих ученицах, особенно в одной, такой же нахальной. И со светлыми волосами. Неуважительной по отношению к старшим. И не менее талантливую.

– Мисс, я не хочу рисовать акриловыми красками, мне акварельные больше нравятся!

Я была с ней мягче, чем с другими, многое ей прощала. Я была с ней ласкова, заглаживая вину перед Китти. Но дети все замечают («Учительская любимица!»). Тогда я стала к ней более строга, но обида на ее лице всякий раз болезненно отзывалась в душе. Я перешла в другую школу, однако вскоре и там появилась «Китти», на этот раз брюнетка, как и моя сестра с отросшими после операции волосами, зато с прежней самоуверенностью. На этот раз я выдержала две четверти.

Когда я подала заявление в третью школу, возникли вопросы. Почему я так мало продержалась на прежних местах? Может быть, меня не привлекает работа педагога?

– Слушай, может, у тебя со взрослыми получится? – сказала одна из учительниц, когда я пришла за рекомендациями. – Мы как раз ищем кого-нибудь на вечерние курсы витражного стекла. Это же твой конек!

И это у меня в самом деле получилось. Шли годы. Я преподавала в нескольких художественных колледжах, приобретя некоторую независимость (так гораздо лучше, чем работать в одном месте), и вела собственные курсы. Я зарабатывала достаточно, чтобы платить за жилье, а остальное отдавала матери: дом инвалидов обходился дорого, хотя нам в конце концов и выплатили страховку.

Во время одного из моих редких визитов я начала рассказывать Китти о своих студентах, и вдруг ее здоровая рука резко подалась вперед и врезала мне прямо под глаз. Щека сразу опухла.

– Китти, – одернула ее одна из медсестер, – ты плохо себя ведешь!

Нет-нет, хотелось мне сказать, все нормально.

А Китти зашлась в сердитом лопотанье – тарабарщина, как сказал бы посторонний.

– Она пытается что-то сказать, – не удержалась медсестра.

Да, Китти ревниво доказывала, что у меня нет права заниматься ее увлечением: «Рисование – это мой талант, а не твой!»

После этого я начала приезжать не каждый месяц, а три раза в год. Потом дважды в год, потом только под Рождество. И тогда сестра ударила меня снова.

После этого я вообще перестала приезжать. Время шло, месяцы складывались в годы, отмеченные шрамами на моих руках. Я видела, как стареет мама, становясь все печальнее, хотя она по-прежнему навещала Китти каждую пятницу (мама теперь работала в благотворительном фонде). Я гадала, как живется Криспину в тюрьме где-то на севере страны. Я и сама была заключенной в тюрьму собственного чувства вины, сомнений в себе – и гнева.

Но вмешалась Судьба, и мне на глаза попалось то объявление. Я познакомилась со Свинцовым Человеком, возобновила визиты к Китти. На мои занятия начал ходить Мартин. Похоже, тропинка заканчивается…

Может, пришло время сказать правду?

Глава 54

Элисон

Июнь 2017 г.

Сегодня наша вторая встреча. Ситуация стремительно ухудшается.

Из папки на столе Робина на меня смотрит Китти – правый глаз ниже левого, половина лица перекошена, будто она корчит рожи перед кривым зеркалом. Лицо пухлое, и в кадр попали жирные складки на шее. На голове пластиковый шлем, удерживающий вместе кости черепа. Из-под шлема торчат темные кудряшки. Ни Робину, ни мне нет нужды озвучивать наши мысли.

Китти разительно отличается от маленькой девочки, которую мы оба помним. Мне страшно.

Но времени на колебания нет – Робин несется вперед на всех парах.

– Значит, на повестке дня у нас несколько пунктов. Во-первых, Криспин Райт подал прошение о пересмотре дела в свете твоего письменного признания…

– Но он же в тюрьме, и его ждет суд за убийство Стефана и нападение на меня!

– Это не значит, что он не может обвинить тебя во лжи о том несчастном случае, – Робин переворачивает страницу. – Так, теперь об инциденте в Арчвильской тюрьме. Зачем ты пронесла в класс осколок стекла?

– Должно быть, завалялся в кармане после занятий в колледже, – пожала я плечами. – Я и не подозревала, что он там лежит. В любом случае утром при обыске его обязаны были изъять.

По лицу Робина было видно, что он с этим согласен. Но тут прозвучал вопрос, на который я предпочла бы не отвечать:

– А как ты объяснишь, что твое так называемое признание было найдено в мусорной корзине в женском туалете?

Да, его нашли. От этой новости я все еще не могу прийти в себя. А чего я ожидала от тюрьмы? Там же работают сплошь специалисты по раскрытию преступлений (ну, практически)!

– Я… я не знаю.

Робин, осторожно поглядывая на меня, задал новый вопрос:

– Ты написала, что толкнула Китти на проезжую часть. Это правда?

Я готова была солгать ему, как и дознавательнице, что негодяй Криспин угрозами вынудил меня написать заведомую ложь.

Однако при виде доброго лица Робина во мне произошла перемена. Я даже подумала – может, обратиться к другому адвокату? Я бы солгала, сиди передо мной малознакомый солиситор. Но Робин мой старый знакомый, мы знаем друг друга с детства. Когда-то я его обидела. Я обязана сказать ему правду.

– Да, – тихо сказала я. – Я ее толкнула.

Робин покачал головой.

– Эли, я много раз видел, как мои клиенты винят себя в несчастье, постигшем другого, потому что им кажется – так они смогут чем-то помочь. Называй это гипертрофированной совестью или чувством вины. Напомню, следствием достоверно установлено, что Криспин превысил разрешенную скорость. Его автомобиль вылетел на тротуар. Это доказано и сомнению не подлежит.

Как легко было бы позволить Робину продолжать в том же духе и возложить всю вину на Криспина!

– Мы ссорились, – перебила я. – Китти все повторяла… что знает мой секрет.

– Какой секрет?

Трудный вопрос.

– Я не могу сказать, – прошептала я.

Робин снова принялся крутить обручальное кольцо.

– Боюсь, без этого не обойтись. Нужно же нам тебя вытаскивать.

Он прав.

– Китти видела меня в летнем домике на вечеринке Райтов, – выпалила я. – Она подсмотрела, как я занималась сексом с… с Криспином.

Лицо у Робина стало таким, словно кто-то с размаху ударил его кулаком.

– Я не хотела… Я ему не позволяла… Но он ничего не слушал и добился своего… – у меня потекли слезы. – Я пошла за ним в тот чертов домик лишь потому, что он сказал – ты меня там ждешь с коктейлем…

Последние слова вырвались у меня практически с воем. Мне даже показалось, что стонет Робин, а не я.

– Он тебя изнасиловал?

– Наверное… Но тогда я так не считала – все думала, может, я как-то его спровоцировала и сама виновата… Только когда прошло много лет и я стала старше, все встало на свои места.

– Кто-нибудь еще знал, что это не был секс по взаимному согласию?

Я покачала головой. На лице Робина появилось сомнение.

– Ты понимаешь, – медленно начал он, – как трудно доказать изнасилование, случившееся много лет назад?

Я судорожно сглотнула.

– Да.

– Есть масса примеров, когда женщин, заявивших об изнасиловании, просто рвали на клочки в суде и губили их репутацию.

– Переживу, – хрипло сказала я.

Робин смотрел на меня в упор. Смотрел внимательно. Я видела, что он мне почти верит. По крайней мере, мне так показалось.

– Значит, ты ее толкнула, боясь, что тайна раскроется?

Я кивнула, не в силах говорить.

Робин молча подвинул мне по столу коробку с салфетками.

– Убил бы ублюдка, если б узнал тогда, – пробормотал он.

Значит, он мне верит и ему больно за меня. Мы не были влюбленной парочкой, но между любовью и дружбой тонкая грань.

Стало понятно и еще кое-что: люди ошибаются, считая непереносимыми подростковые душевные раны; они становятся куда болезненнее в среднем возрасте. Почему? Потому что участники много лет мусолили причины и последствия, растравляя старые обиды.

Робин что-то записывал перьевой ручкой, царапая кончиком по бумаге. Каждое мое слово, прозвучавшее здесь, записано, и эти листки я уже не смогу порвать.

– Когда я впервые пришла к тебе… по делу, как к адвокату… я спросила, можно ли тебе меня представлять, – я сглотнула. – Ты сказал – можно, если нет конфликта интересов. Имеет ли значение, что ты тоже был на той вечеринке?

– Нет, – коротко ответил Робин. – Я не видел… предполагаемого преступления, так что с юридической точки зрения все нормально.

Повисло неловкое молчание. Робин снова заговорил, на этот раз спокойнее:

– На суде Криспин заявлял, что вы с сестрой «затеяли потасовку» на проезжей части. А ты возразила, что вы просто переходили дорогу.

Я ответила, с трудом ворочая ставшим каменно-тяжелым языком.

– Я солгала. Я действительно толкнула Китти. Я была невероятно зла на нее. Ты же знаешь, какой она была. Но я не хотела…

На этот раз Робин вроде бы мне поверил – на его лице застыл шок. Мне впервые за много лет разом стало легче, будто прорвался нарыв. Однако облегчение сразу сменилось нехорошим предчувствием.

Робин начал говорить, но на секунду замолчал, будто подавившись, и начал снова:

– Ты видела приближающуюся машину, когда толкнула сестру?

В груди у меня все стиснуло, и я с трудом вытолкнула из себя слова:

– Да. Или нет… Не помню, перед глазами все плыло. Но я точно знаю, что не хотела…

Робин уставился в пустоту. У него вырвался не то стон, не то вздох. Ничего хорошего это не предвещало.

– Ты понимаешь, что за лжесвидетельство рискуешь сесть в тюрьму?

Я говорила себе это каждый день после выступления в суде.

Робин забарабанил пальцами по столешнице – школьная привычка – и заговорил негромко и быстро, словно сам с собой:

– Криспин превысил скорость, но он мог сослаться на то, что дело решил твой толчок. Скажи ты правду, он получил бы меньший срок. Но он тебя изнасиловал, и ты сочла это смягчающим обстоятельством для обмана.

Не в силах смотреть ему в глаза, я разглядывала сертификаты на стене, но когда Робин договорил, молчание стало оглушительным. Я снова повернулась к нему.

Он поскреб подбородок – этот жест тоже был хорошо мне знаком – и провел пальцами по волосам, как в школе, когда решал задачу по математике.

– Знаешь, мы сможем выстроить эффективную защиту.

Его голос звучал напряженно, будто он опасался меня, несмотря на «смягчающее» обстоятельство, однако на лице читалось безусловное сочувствие. Это мой старый друг, напомнила я себе. Единственный человек на земле, который понимал меня в юности.

– Правда? – с робкой надеждой спросила я. Я опустила глаза, но тут же вновь посмотрела на Робина, потому что от его пытливого взгляда было не спрятаться: – Прости меня… за все.

Он хотел что-то ответить, но зазвонил телефон.

– Да!

Прежний Робин никогда не говорил таким тоном.

– Скажите ей, буду через минуту! – Он встал. – Мне нужно кое с кем посоветоваться. Боюсь, тебе придется прийти еще раз – нам предстоит многое обговорить.

– Запишусь из дома, – пробормотала я. – Только с расписанием сверюсь.

Едва Робин вышел, я схватила мобильный. Сейчас в мире есть только один человек, который сможет меня понять.

Пожалуйста, ответь, молила я про себя.

Он взял трубку на седьмом гудке.

– Это я, – задыхаясь, начала я. – Прости, что не отвечала на твои звонки, но мне необходимо увидеться прямо сейчас. У меня… беда.

– Успокойся, – сказал Свинцовый Человек своим глубоким спокойным баритоном. – Скажи, где ты, и я за тобой приеду.

* * *

Я никогда не приводила к себе никого, кроме мамы. Но сейчас мне больше никуда не хотелось идти. И не хотелось ничьей компании, кроме Клайва.

Он не задавал вопросов, чувствуя, что я не хочу разговаривать. Он просто помог мне дойти до двери – меня трясло – и довел до дивана.

Не дожидаясь просьб, он поставил чайник и вскоре принес мне кружку кофе.

– У меня с собой бренди, – сказал он. – Я помню, что ты не пьешь, но сейчас тебе не помешает капелька чего-нибудь крепкого.

Я не возражала, с благодарностью отхлебнув из фляжки. Индийское покрывало с дивана было накинуто мне на плечи. Я хотела, чтобы Клайв присел рядом, но он ходил по комнате, разглядывая обстановку.

– Это ты?

Он взял нашу с Китти фотографию, где мы вдвоем стоим в школьной форме. Снимок лежал наверху стопки, которую мама привезла в свой прошлый визит, решив, что мне «захочется» их посмотреть и вспомнить «прежние времена». На самом деле мне хотелось выбросить это барахло в мусорный контейнер, но я не решилась – вдруг мама хватится?

– Да, – хрипло ответила я. – Я и… Китти.

– Старательная первая ученица…

– Неправда, – нервно возразила я.

Он ободряюще улыбнулся:

– О чем это ты?

Чашка кофе обжигала пальцы. Я вспомнила о покрытом рубцами лице Криспина.

– Я не могу сказать.

Клайв подошел ко мне и обнял за плечи. Его лицо оказалось совсем близко. Я ощутила его запах.

– Если хочешь поговорить, я готов выслушать, – мягко сказал он. – Если не хочешь, все нормально.

И я заговорила. Я призналась во всем.

Выговорившись, я ожидала, что он встанет и уйдет, но вместо этого Клайв начал расстегивать мою блузку. Надо было его остановить, но я не могла – все казалось абсолютно естественным, будто мы уже давным-давно встречаемся.

– Ты позволишь? – мягко спросил он.

Я кивнула.

И он занялся со мной любовью так нежно и страстно, что счастье переполнило меня.

Часть третья

Глава 55

Китти

Июнь 2017 г.

Переехав к Джонни несколько недель назад, Китти не поверила своим глазам: да это же целый особняк! Столько комнат, и большие открытые залы с дверями, которые ведут в необъятный внутренний двор с бассейном. Здесь даже просторнее, чем там, куда Китти однажды ходила на вечеринку… Еще бумажные фонарики в саду… Но воспоминание поблекло и растаяло.

– Это твой новый дом, – сказала мамаша Джонни. – Называй меня Джинни… – Осекшись, она залилась краской: – Конечно, ты не можешь произнести это вслух, но если про себя ты будешь звать меня Джинни, мне будет приятно… Тебе чего-нибудь хочется? Если да, попробуй показать на доске с картинками. Прислуга скоро придет… А пока я покажу тебе вашу новую комнату. Джонни, наверное, уже там. – Она снова порозовела: – Он так рад вернуться…

Спальня оказалась огромной, с двумя широкими кроватями. Возле кровати Китти стоял специальный подъемник («чтобы прислуга и я могли поднимать тебя по утрам, дорогая»), а рядом туалет и ванная только для них с Джонни.

– Иди в постель, – сразу сказал Джонни, когда Называй-меня-Джинни ввезла инвалидное кресло с Китти в спальню.

Внутри Китти все перевернулось, будто говоря: «Ты что, шутки шутишь? Мне больше не хочется этих глупостей». После кровотечения Китти прониклась убеждением, что в ней сидит монстр, а вовсе не младенец. Разве младенец может так брыкаться? Чем скорее он вылезет, тем лучше. А пока он все растет и растет.

– Я уверена, Китти хочет отдохнуть, – возразила Называй-меня-Джинни.

Китти и Монстр с облегчением выдохнули. Хоть кто-то их понимает.

Китти не сразу привыкла к новой жизни.

– Представляешь, уже июнь! – сказала Называй-меня-Джинни, перевернув страницу настенного календаря.

Во многом здесь было лучше, чем в прежнем доме. Еда – когда захочется и вдоволь. Никакого принуждения насчет отхода ко сну. Телевизор прямо в спальне – огромный, во всю стену.

Но в других отношениях здесь было хуже. Джонни постоянно хотел Китти к себе в постель и по ночам, и днем. Лапал ее без стеснения. Подумать только, что раньше Китти доставляли удовольствие эти телячьи нежности!

– Тебе тут хорошо? – допытывалась Пятничная Мамаша, приезжая иногда.

– Ничего, – брызгая слюной, лопотала в ответ Китти.

– Господи, как я хочу понимать, что ты говоришь! Я чувствую себя виноватой, что не ухаживаю за тобой сама… – Потом она принималась любоваться огромным животом Китти. – Скоро ты будешь мамой, а я бабушкой! Это чудо! – говорила она с мокрыми глазами. – Но я всем сердцем надеюсь, что мы как-нибудь справимся.

Китти уже не приходилось видеть Помыкашку, но отец и братья Джонни вовсе не были рады невестке.

– Это отвратительно! – не выдержал один из них, когда Китти, чавкая, поедала за общим столом спагетти болоньезе.

– Тс-с-с, – перебила его Называй-меня-Джинни.

Джонни только рассмеялся.

А еще в их жизни появился центр дневного пребывания.

– Джонни всегда там нравилось, – доверительно поделилась Называй-меня-Джинни. – Хочешь поехать?

Китти хотелось посмотреть телевизор и узнать, что будет с девочкой, ударившей мальчика, который переспал с ее лучшей подругой, но, похоже, вопрос был чисто риторическим.

Называй-меня-Джинни купила специальный минивэн, куда помещалось инвалидное кресло, и Китти всю дорогу глядела в окно. Сколько же людей ходят по улицам, запросто ставя одну ногу перед другой! Почему она так не может? Что с ней случилось, отчего она потеряла способность ходить?

– Вот и приехали! – пропел Джонни. Он сидел на краешке сиденья, высунув язык.

– Выглядишь как собака, – неразборчиво заметила ему Китти.

Джонни улыбнулся, будто она сказала что-то приятное.

– Ох, сейчас познакомлю тебя с моими друзьями!

Друзьями? Сердце Китти сковало страхом. Когда-то и у нее была подруга. Как же ее звали? Китти прекрасно помнит, как подруга выглядела – со светлыми косичками. Кровные сестры. Откуда это выражение? По какой-то непонятной причине после больницы воспоминания всплывали все чаще.

Когда ее ввезли в холл, Китти притихла. Все обступили Джонни, хлопая его по спине:

– Что-то давненько тебя не было видно, приятель!

Джонни был так доволен происходящим, что забыл представить Китти. К счастью, это сделала Называй-меня-Джинни:

– А это Китти, молодая жена Джонни!

Одна из девушек, опиравшаяся на палку, с ненавистью уставилась на Китти.

– Жена?! – Она повернулась к Джонни: – Вот уж не знала, что ты женился!

Муж Китти начал переминаться с ноги на ногу, что у него служило признаком смущения. Что происходит?

– Да, женился. Мы познакомились в одном доме.

– Понятно, – девица смерила Китти взглядом.

Джонни увлекла за собой толпа парней, хотевших «сыграть с ним в пул».

Девица с палкой, неприязненно косившаяся на Китти, потащилась следом, волоча ногу. Нагнав Джонни, она взяла его под руку. Китти ощутила укол ревности. Ей вспомнился эпизод из другой жизни – китайские фонарики в саду, девочки постарше под руку с мальчиками, высокий стройный юноша, который нравился ей больше остальных. Но воспоминание растворилось, как кристаллы, которые Называй-меня-Джинни каждый вечер сыпала ей в ванну.

Сейчас Называй-меня-Джинни негромко разговаривала с одной из здешних помощниц. Значит, нужно действовать быстро.

Китти опустила руку на рычаг своего нового электрического кресла, которое ей купили родители Джонни. Гонять по дому ей строго запретили, но она же сейчас не дома?

– Ай! – вскрикнула девица с палкой. – Ты на меня наехала!

– Вот и хорошо, – залопотала Китти. – Не будешь трогать моего мужа своими погаными ручонками.

– Я уверен, она не нарочно, правда, Китти? – сказал Джонни.

– А вот как раз нарочно!

– Бедняжка, – Джонни откровенно гладил хромую девицу по ляжке. – Так лучше?

– Не смей! Не смей! – закричала Китти. – Ты мой муж, а не ее!

– У меня теперь синяк останется!

– Да перестань ты так орать!

Вскоре они с Джонни уехали домой.

Ночью, когда Джонни попытался залезть к ней в постель, Китти ему не позволила. Ему нравится хромая девица, вот пусть к ней и идет.

– Не знаю, говорила тебе мама или нет, – сказала Называй-меня-Джинни через несколько дней, – но недавно появился новый прибор, который поможет тебе разговаривать.

– Ага, – поддакнул Джонни, – он будет читать твои мысли!

И захлопал себя по ляжкам, будто в восторге от удачной шутки.

– Мы скоро все поедем к доктору, который лечит мозг, – продолжала Называй-меня-Джинни. – Он проведет тесты и выяснит, подходит тебе прибор или нет. Правда, чудесно?

О да! Китти многое хотелось высказать.

Худшим днем недели теперь стал четверг, когда они отправлялись в центр дневного пребывания. Всякий раз случалось что-нибудь скверное – с этим Китти ничего не могла поделать.

– Не хочу видеть ту сучку, которая к тебе липнет! – кричала она, беснуясь в кресле, пока прислуга и Называй-меня-Джинни пытались вкатить ее в минивэн.

– Не нужно так делать, дорогая, ты же бьешь нас!

В машине Китти как следует испортила воздух.

– Фу, – не выдержал Джонни. – Какая гадость!

Дома он себе таких дерзостей не позволял.

В центре уже ждала девица с палкой. У нее были длинные светлые волосы, напоминавшие Китти давнюю лучшую подругу. Как же ее все-таки звали?

– Ты опоздал, – упрекнула она Джонни, подчеркнуто игнорируя Китти.

Один из работников центра сел играть с Китти в карты.

– Постарайся делать ход здоровой рукой, – сказал он.

Но Китти все высматривала Джонни и хромую девицу. Когда сиделка повезла ее в туалет, Китти увидела, как в укромном уголке Джонни жадно лапал девицу с палкой. Монстр внутри Китти заметался от негодования. Китти чуть не заплакала.

Дома она отказалась есть. И на следующий день тоже. И через день.

Джонни не пытался больше лечь к ней в постель. Ночью Китти здоровой рукой стащила с себя памперс и размазала кал по стене.

Социальной работнице, пришедшей с проверкой, Называй-меня-Джинни сказала, понизив голос:

– По-моему, у нас не получается с ней поладить.

Когда вечером пришло время мыться, Китти истерила больше обычного.

– Что случилось, дорогая? – спросила Пятничная Мамаша, придя ее навестить. – Джинни говорит, ты хандришь.

А потом Китти слышала, как Называй-меня-Джинни и Пятничная Мамаша говорили в кухне. Они общались так, будто Китти не было рядом или она глухая.

– Боюсь, Джонни присуща некоторая импульсивность. В центре дневного пребывания он вечно влюблялся в разных девушек. Одна из сиделок на днях видела, как Джонни целовался с другой.

– Да что вы! – ахнула Пятничная Мамаша.

– С Китти они сошлись очень скоро, и не будь ребенка…

В ту ночь Джонни, кажется, почувствовал себя виноватым за свои проделки.

– Давай обнимемся? – предложил он.

Р-раз!

– Она меня ударила! – завопил он.

Вбежала Называй-меня-Джинни в нежно-голубой ночной сорочке.

– Что случилось? – вскрикнула она.

– Я не хотела, – пыталась объяснить Китти. – Я его только оттолкнула, а он свалился на пол, вот и все!

Но Джонни пришлось отвезти в больницу, где ему на руку наложили гипс. После этого Китти не дала сиделке надеть на нее платье и отказалась мыться.

– Джинни так больше не может, – сообщила Пятничная Мамаша, пожаловав с визитом. – Не беспокойся, я уговорила твою прежнюю заведующую принять тебя обратно. Визит к специалисту родители Джонни все равно оплатят… – Она стерла слезинку. – На следующей неделе ты переедешь. Я считаю, так будет лучше. А ты?

И да, и нет.

– Есть и еще кое-что, Китти. Довольно плохие новости. Не знаю, насколько ты меня понимаешь, но… У твоей сестры неприятности.

С какой стати ей волноваться о Полусестре? Но у Китти возникло ощущение, что когда-то ей было не все равно, причем она этого не показывала. Потому что между сестрами так должно быть, Китти по телевизору видела. Там в каждом фильме сестры ненавидят друг дружку, а затем помогают закапывать трупы, потому что только сестре можно довериться. Монстр внутри как следует поддал ей по желудку в знак согласия.

– Твою сестру кое в чем обвиняют, – дрожа, продолжала Пятничная Мамаша. Вид у нее был не очень, если присмотреться. Лицо серое, и еще она судорожно переплетала и заламывала пальцы. Как бы Китти хотелось уметь так делать!

– Ее допрашивали в полиции. В тюрьме, где она подрабатывала, пострадал человек, а другой мужчина сказал, что…

Продолжай, хотела сказать Китти, наконец-то ты дошла до самого интересного!

– И зачем я тебя беспокою… – слезы потекли по лицу Пятничной Мамаши. – Ты же ничего не можешь сделать. С другой стороны, ты – вторая выжившая в той аварии, дорогая. Ты могла бы сказать нам, правда это или нет…

В аварии?

В памяти мелькнули косички, новые туфли, скрипка и приятный запах.

Но воспоминание погасло, как все другие до него.

Глава 56

Элисон

Июль 2017 г.

Наконец-то пришло настоящее лето – знойное, душное. В парке, обнявшись, сидят парочки. Пробегая мимо, замечаю женщину примерно маминого возраста, которая подтянула офисную юбку выше колен, чтобы подзагореть. Думаю о Свинцовом Человеке – я продолжаю так его называть, несмотря на нашу близость: он снова в командировке по закупкам. Интересно, чем он занимается в своих командировках?

А главное, чем в его отсутствие занимаюсь я?

Защита выстраивается, обнадежил меня Робин в последнюю встречу. Имейлы с пометкой «срочно» так и сыплются мне в почту с его офисного адреса. В каждом письме приложение. Официальным тоном Робин проясняет вопросы, которые могут укрепить нашу позицию. Иногда он звонит что-то уточнить или приглашает в офис на разговор. Последний оказался особенно непростым.

– Ты помнишь, что ты сказала, когда Криспин повел тебя в летний домик?

Голос Робина звучал отстраненно, как бывает, когда приходится говорить на неприятную тему.

– Слово в слово нет, – замялась я, – но он заставил меня поверить, что ты меня там ждешь.

– Стало быть, он заманил тебя под фальшивым предлогом?

– Совершенно верно.

– У тебя были подозрения, что он… будет заигрывать?

– Нет.

У меня задрожали колени.

– Ты хотела, чтобы он занялся с тобой сексом? – ровным тоном спросил Робин.

Я пожалела, что мы ведем разговор не по телефону и что Робин видит мое лицо.

– Нет.

– Ты пыталась сопротивляться?

– Я толкнула его в грудь, но затем перестала бороться, – прошептала я.

– Прости, я не расслышал.

– Нет, – простонала я.

Я слышала дыхание Робина.

– Почему?

– Я была ошеломлена происходящим.

– Ты кому-нибудь рассказала, что тебя изнасиловали?

– Нет.

Это вырвалось со стоном.

– Почему?

Мне послышалась нотка тревоги в голосе Робина.

– Потому что я казалась себе грязной, будто это все моя вина.

Я ждала, что Робин скажет – так оно и есть.

– Вообще-то, Эли, многие жертвы насилия чувствуют себя именно так.

Значит, он мне верит.

– Подобные вопросы могут прозвучать и в суде, – уже мягче добавил он.

– А ты обсуждаешь дела или клиентов со своей женой? – вдруг выпалила я, тут же пожалев о своей несдержанности. Однако меня мучило любопытство: какая у него жена? Давно ли он женат? Она тоже адвокат? Странно было думать о тощем Робине как о чьем-то муже.

Последовала пауза. Я корила себя, что перешла все границы. Затем Робин ответил:

– Дела, которые я веду, строго конфиденциальны.

Я снова, как в восемнадцать лет, почувствовала себя наивной, глупой и виноватой.

– Кроме того, я в разводе.

Что?! Не удержавшись, я взглянула на его кольцо.

– Все не сниму, – объяснил Робин, как будто говоря о чем-то абсолютно неважном.

Значит, еще не отболело.

– Кроме того, кольцо незаменимо, когда имеешь дело со слишком дружелюбными клиентками, – добавил он.

– Неужели и такое бывает? – брякнула я. Вышло довольно грубо, словно я ставила под сомнение привлекательность Робина.

Он коротко засмеялся.

– Женщины, переживающие развод, эмоционально очень уязвимы. Им ничего не стоит вообразить, что между ними и адвокатом что-то есть. Об этом нас предупреждали в университете еще в начале обучения. – Робин смотрел мне в глаза прямо и честно. – Связь такого рода иногда возникает между тюремщиками и преступниками.

Из его кабинета я вышла, раздираемая противоречивыми эмоциями.

Однако это еще цветочки по сравнению с новостями о Китти, которую отправили обратно в дом инвалидов. Родители Джонни устали с ней бороться: последней каплей стало то, что она столкнула Джонни с кровати, и он сломал руку.

– Это вышло случайно, – твердила мама. – Китти не такая!

Я выслушала все это не без злорадства: стало быть, семья Джонни убедилась в очевидном, с чем мне приходилось мириться годами. Да, моя сестра не сахар, характер у нее еще тот.

Чтобы успокоиться после разговора с Робином, я решила выйти на пробежку вдоль Темзы. Мимо шел туристический теплоход. С борта мне помахал какой-то ребенок. Вот бы сесть на такой теплоход, уплыть и не возвращаться! Не пытайся спрятаться, оборвала я себя. Пора домой, в душ – и ехать к матери. В конце концов, я обещала.

Мама очень обрадовалась, когда после расспросов о Китти я спросила, можно ли мне приехать на несколько дней.

– А как же твоя работа?

Я еще не сказала, что меня отстранили.

– Курсы в общественном колледже начнутся только осенью, – ответила я, не покривив душой, но не упомянув об Арчвильской тюрьме. Мама тоже не поинтересовалась – она хорошо умеет обходить неприятные темы. Возможно, это передалось мне по наследству.

– Жду не дождусь, когда увижу тебя, дорогая, – добавила она.

– И я тоже.

Однако когда я приеду, мама может и передумать, потому что на этот раз ее черед во всем признаться.

Глава 57

Китти

Июль 2017 г.

– Вернулась… – фыркнула Маргарет. – Верно… говорят… не плюй… в колодец… пригодится… воды напиться…

– Не обращай на нее внимания, – сказала Леди с Сервировочным Столиком. – Она по тебе скучала, как и все мы. Добро пожаловать домой.

Домой? Дом – это маленький коттедж на доске с картинками, к которому ведет обсаженная цветами дорожка. Китти никогда не считала заведение Помыкашки своим домом – в памяти остались туманные представления о жизни с Пятничной Мамашей и… кем-то еще. Может, той высокой блондинкой, Полусестрой? Или Дряблой Физиономией, вроде как Киттиным отцом, при виде которого ее охватывает бешенство?

От напряженных раздумий заболела голова.

Когда Называй-меня-Джинни перевезла невестку к себе, она просила ее быть как дома, но домом для Китти особняк так и не стал. Ее присутствие воспринималось как настоящее бедствие. Но разве ее вина, что инвалидное кресло ободрало краску с дверного косяка или что у Китти слюна течет изо рта? Что касается того случая, когда она столкнула Джонни с кровати и он что-то себе переломал, это действительно была чистая случайность.

Да, пожалуй, зря она размазала дерьмо по стене, когда сердилась. Это здорово расстроило Называй-меня-Джинни.

Поэтому когда Пятничная Мамаша сказала, что семья Джонни не может больше держать у себя Китти и ей придется вернуться в дом инвалидов, та ощутила неожиданное облегчение. Конечно, Пятничная Мамаша спросила, не против ли она, но по ее тону было ясно – дело решенное. Знай они, что Китти все понимает, придержали бы языки. Полусестра Эли, значит, может сесть в тюрьму. Это с какого перепугу?

Китти снова водворили в комнату с Маргарет, будто и не было ничего. Лишь кольцо на левой руке подтверждало, что она вышла замуж; остальное казалось сном.

– Все… толстеешь… а?.. – хрипела Маргарет. – Уже… скоро… я слышала… как говорили…

Скоро – что? Монстр толкнулся, будто что-то зная.

– Не… волнуйся… – уже ласковее продолжала Маргарет. – Помнишь… я рассказывала… о бойфренде… который… любил меня… когда-то… а потом… бросил?.. Ты вот… думала… Джонни… другой… а они… все… одинаковые… Кому… эти мужики… нужны?

Надо отдать Маргарет должное, она говорила дело. Забавно. Когда-то Китти искренне любила Джонни, но хромая девица в центре дневного пребывания переполнила чашу ее терпения. Бешенство разворошило воспоминания, которым Китти не могла найти применения, и это доводило до форменного безумия.

Будто в знак согласия, в животе Китти заурчало.

– Голодная… да?.. – спросила Маргарет. – Я тоже… уже почти… время… ужина… Ладно… в честь… твоего… возвращения… можешь взять… мою добавку…

Китти восторженно задергала коленями.

– Но впредь… – добавила Маргарет, и глаза ее блеснули, – никаких… больше… особых… услуг… поняла?

После возвращения Китти прошло два дня, считая по кормежкам, когда по дому инвалидов поползли слухи.

– Говорят, твоя сестра-то в беде, – ощерился Дункан. – Удивляюсь, как это ты с ней видишься после того, что она с тобой сделала!

О чем болтает этот балбес?

– Слышал, твоя мать говорила с заведующей…

– Я тоже… слышала… – добавила Маргарет. – И что эта… новая машинка… поможет… тебе говорить… Они трепались… и об этом…

Монстр снова толкнулся изо всех сил. Груди у Китти очень налились, стали тяжелыми. Когда Суматошная Медсестра ее купала, из сосков выступали крохотные белые капли.

– Твой организм готовится, – сказала медсестра. – Нужно за тобой присматривать. – Она покачала головой: – Бедняжка, как же ты справишься?

Организм готовится к проверке на приборе? И при чем тут «справишься»? Почему все говорят загадками? Все это страшно огорчало Китти.

Но вернулась она вовремя – как раз перед очередной экскурсией. Их повезут в зоопарк! Вот весело будет!

Ехать предстояло недалеко, кто-то сказал, чуть больше часа, но Маргарет нарочно устроила так, чтобы ее стошнило в дороге. Китти знала почему: Маргарет завидовала, что это поездка Дункана.

– Куда бы ты хотела поехать, когда придет твоя очередь выбирать? – спросила ее старательная новенькая сотрудница (Китти уже прозвала ее Медсестрой-Попрыгуньей), доставая доску с картинками. Очень полезна эта дрянь, как же! Даже когда Китти удавалось навести палец на нужную картинку, ее ответ вечно интерпретировали неправильно или вообще не понимали.

– В замок? – улыбнулась Попрыгунья. – Почему ты всегда выбираешь именно за́мок, милая?

– Потому что я принцесса, – ответила Китти. – Меня так папа называл.

О Господи! Откуда взялось это воспоминание? Монстр шевельнулся, будто желая сказать: «От меня».

Неужели папа действительно называл ее принцессой? Тогда отчего она всякий раз взвивается при виде человека с дряблым лицом? Если, конечно, он действительно ее отец!

– Хотелось бы мне понять, что ты говоришь, Китти, – улыбка медсестры стала невеселой. – Как несправедлива бывает жизнь… У меня ощущение, что ты могла бы многое сказать.

– Еще бы!

После этого Китти в основном глядела в окно, как люди идут по улицам. Вон тоже беременная. Интересно, каково было бы ходить с животом, а не сидеть в инвалидном кресле до кровавых мозолей на заднице?

– Я… голодна… – объявила Маргарет.

– Поедим, когда будем на месте, дорогая, – успокоила Попрыгунья-Медсестра.

Но когда они припарковались, с Дунканом случилась «беда» – не кровотечение, а совсем другого рода.

Отмыть его удалось лишь спустя целую вечность, потому что туалет для инвалидов оказался занят.

– Здесь… только для… людей с… особыми… потребностями, – укоризненно прохрипела Маргарет, когда оттуда вышел совершенно здоровый на вид мужчина.

Он гневно глянул на нее:

– А откуда вам знать, что я не инвалид?

За обедом маленький мальчик за соседним столиком не сводил с Китти глаз.

– А почему у тети кресло с колесами? – громко спросил он.

Мамаша на него шикнула.

Хороший, кстати, вопрос. Китти много раз пыталась спросить, почему ей необходимо инвалидное кресло. Но в этот момент Монстр брыкнулся, и проснулось новое воспоминание – что-то про сэндвичи с сыром, предназначенные для школьного завтрака.

Потом они отправились смотреть на слонов. Китти подумала – а что будет, если слон вдруг не сможет ходить? Он-то нипочем не вместится в инвалидное кресло?

Уехать пришлось раньше намеченного, потому что с Дунканом снова кое-что произошло, на этот раз с запахом. Прямо возле «Чикен-хауза». Поблизости оказался мальчик, глазевший на них за обедом.

– Фу! – сморщил он носик.

– Обделался… – прокаркала Маргарет. – Отвратительно… не правда ли?

Мамаша обняла своего сынишку за плечи:

– Пойдем, дорогой, купим мороженого.

– Я тоже хочу, – заныл Дункан.

– Нельзя, пока не подмоешься.

– И мне… мороженого… – задыхаясь, поспешила добавить Маргарет.

– И мне, – не отстала Китти.

– Ну-ну, Китти, не надо шуметь. Пора домой.

На шоссе было много машин, поэтому, по предложению Попрыгуньи-Медсестры, они поехали другой дорогой.

Там было больше зелени, чем в окрестностях дома инвалидов.

– Елки-палки… взгляни на… этот дом… Прямо… дворец… какой-то… – восхитилась Маргарет.

Монстр внутри заворочался, оживившись.

У пешеходного перехода автобус сбросил скорость. Волоски на руке Китти поднялись дыбом. Ее отчего-то затрясло.

– Все в порядке, милая? – спросила Попрыгунья-Медсестра, пристально глядя на нее.

Нет, до порядка было далеко, но Китти не знала почему. Она лишь чувствовала, что ей необходимо побыстрее убраться подальше от этого места.

– Не надо колотиться головой о стенку, Китти, ты себе навредишь!

Снова ей подсовывают чертову доску с картинками!

– Что ты хочешь сказать? Покажи!

Но у Китти нестерпимо разболелась голова.

– Уйдите от меня. Уйдите!

Она выхватила у медсестры свою доску и запустила ею по проходу.

– Э-э, – заорал водитель, – вести себя прилично, там, в салоне, иначе я остановлюсь!

Они проехали знак «Школа». У Китти задергалось веко.

Мимо шли школьники. Китти смотрела на них. Монстр внутри резко дернулся, и она вдруг со странной уверенностью поняла, что тоже когда-то носила темно-синий форменный джемпер.

Попрыгунья-Медсестра проявила острый интерес:

– А ты что, отсюда родом, милая?

На этот раз Монстр промолчал. Ничего, значит, не скажешь?

– Ты узнала улицу? Покажи головой. Влево-вправо означает нет, а вверх-вниз – да.

– У нее… наоборот… получается… – фыркнула Маргарет. – На нее… полагаться… нельзя.

Поэтому Китти сделала и то и другое – на всякий случай.

– Китти, кажется, узнала улицу, по которой мы проезжали, – взволнованно доложила Попрыгунья-Медсестра. – Согласно ее медкарте, она жила в двух кварталах оттуда!

Очень Тощая Медсестра вздохнула.

– Ну вот к чему питать ложные надежды? Вон и родственники муженька этого тоже затеяли не пойми что с новым исследованием. Интеллект этой бедной женщины утрачен давным-давно.

Ха! Вот еще профессор нашелся! Но какие интересные всплески памяти… Здесь явно что-то кроется, способное исчерпывающе объяснить, что случилось с Китти. Надо только отыскать нужное воспоминание.

Глава 58

Элисон

Июль 2017 г.

Не могу налюбоваться видом, открывающимся за поворотом, когда дорога резко сворачивает вниз, к берегу. После многих километров автобана и узких второстепенных шоссе с высокой живой изгородью у меня всякий раз захватывает дух при виде моря огней внизу – значит, я почти доехала до нашего городка – а затем при виде самого моря с искрящимися на солнце волнами, танцующими на водной глади до самого горизонта.

Еду вниз по крутому склону к спасательной станции, мимо пожилых супругов, продающих рыбу у обочины сколько я себя помню, но ничуть не состарившихся. Китти здесь всегда корчила мину, а сейчас обожает рыбу – травма мозга, как нам говорили врачи, влияет даже на функцию вкусовых сосочков. На набережной пловцы осторожно, на цыпочках, входят в волны, хотя вода удивительно теплая по сравнению с прохладным воздухом. Огибаю особняк, который я в детстве обожала за кованые украшения в виде ракушек на фасаде. Следующий переулок ведет к маминому коттеджу, который скоро перерастут шток-розы в маленьком садике. Коттедж куда меньше солидного дома за углом, где росли мы с Китти и жили Дэвид с мамой, но мне здесь нравится больше – уютно и только наши с мамой вещи, ничего от Дэвида. После недавнего просмотра старых фотографий меня не покидает чувство, что сестра вот-вот вбежит в дом.

Отчего-то вспомнилась сцена в школьном автобусе, когда Ванесса отказалась угостить свою лучшую подругу половинкой шоколадного яйца. Я за это пообещала Ванессе, что от шоколада у нее будет прыщи. Она надулась… Если бы я снисходительнее отнеслась к этой девчонке, это что-нибудь изменило бы?

– Ты как часы, – похвалила мама, открывая дверь. Я сразу оказалась в маминых объятиях. От нее пахло лавандой. Кожа у мамы такая мягкая, что мне не хотелось отходить. Но я приехала сюда с определенной целью. Кое-что откладывать больше нельзя.

– Кушать будешь? – бодро спросила она, ведя меня на кухню. – Я испекла твой любимый пирог с лососиной. Садись, – она указала на мое место за кухонным столом. В детстве я всегда сидела слева от мамы, а Китти справа.

Я собиралась задать свой вопрос прямо с порога, но теперь это показалось ребячеством – мама так старалась с ужином. Поэтому сперва мы говорили о моей работе (я опять умолчала о тюрьме) и, разумеется, о Китти.

– Я, конечно, понимаю, что Джинни пришлось нелегко, но, по-моему, они могли бы еще подождать… Я тебе говорила, что дом инвалидов согласился взять Китти обратно с испытательным сроком?

Не успела я ответить, что не говорила, как мама осеклась на слове «срок», повисшем в воздухе.

– А как твои дела? – нерешительно спросила она.

Я пожала плечами.

– Робин знает свое дело.

– Хорошо, – мама кивнула, но по движениям ее рук я видела, что она очень нервничает. Она постоянно теребила салфетку. – Потому что Криспин явно настроен испортить нам жизнь.

Я кивнула. Умолчав о моем отстранении, я не сказала и о своем письменном признании – мама бы совсем пала духом.

– Мамуля, – начала я, аккуратно складывая вилку и нож на тарелку. – Я кое о чем хочу тебя спросить.

Она напряглась, и я вдруг почувствовала, что мать всю жизнь ждала этого вопроса. А я откладывала откровенный разговор только из-за последних событий или из страха?

– Я хочу спросить о том человеке из тюрьмы, – начала я. – О Стефане, который заявил, что он мой отец. – Я пристально смотрела маме в лицо. – О том, которого убил Мартин, вернее, Криспин.

Маму передернуло. Но, может, она такая же впечатлительная, как я? Нормальному человеку не понравится слушать, как кого-то зарезали, пусть жертва и сама в прошлом не без греха.

– Он многое о тебе знал, – продолжала я, в свою очередь нервно комкая салфетку. – Он знал, что ты душишься лавандой. Знал твое имя. Знал много подробностей о нашей жизни…

Мама встала.

– Я тебе уже говорила, – в ее голосе зазвучала сталь. – Преступники бывают очень умными.

Я тоже встала. Я намного выше мамы.

– А откуда тебе это знать? – вкрадчиво спросила я. – Ты знаешь, что твоя свекровь, моя бабка, была высокой, как я, и светловолосой? А почему в моем свидетельстве о рождении прочерк вместо имени отца? Ты не хотела признать, что не была замужем, или не решилась вписать имя беглого преступника?

Мама согнулась, будто от удара в живот, – я едва успела подхватить ее и довести до кресла. Она спрятала лицо в ладонях. Ее трясло. Не надо было затевать этот разговор, корила я себя, обнимая мать. Ни к чему будить спящего зверя. Я и без того причинила всем немало горя.

– Это не важно, – уговаривала я ее. – Забудь, что я спросила. Стефан не может быть моим отцом, его день рождения девятого декабря, а ты мне когда-то говорила, что папа родился четырнадцатого июля. – Я умоляюще смотрела на маму: – Ты бы не стала лгать!

Я очень ждала подтверждения своих слов. Мой отец не может быть убийцей – это шло вразрез с прелестной сентиментальной картинкой, с которой я сжилась. Но мама отвела глаза, и у меня в груди все сжалось. Я проклинала тот день и час, когда решилась на этот разговор.

– Отчего же, – отрывисто ответила она. – Я скрывала от тебя не только дату рождения, но и все остальное – боялась, ты его отыщешь… – Она посмотрела мне в лицо, но в ее глазах стоял страх. – Не забывай, я в молодости была совсем как Китти – мечтала вырваться из дома в большой мир и рисовать… Отрастила себе обостренное чувство справедливости, – она хрипло засмеялась. – В нашей школе искусств повесили объявление о наборе волонтеров в центр для бездомных. Я сразу туда пошла. Я проработала всего несколько недель, когда там появился этот уникальный человек…

Мамино лицо буквально засветилось от воспоминаний.

– Его звали Стефан, и он сразу меня покорил… – она покраснела. – Все было на уровне ощущений. Он знал, о чем я подумала, прежде чем я успевала сказать.

Совсем как Свинцовый Человек, мелькнуло у меня.

– Я всей душой болела за него – надо же, бежал из страны, где ему запрещали рисовать то, что он хотел!

Так Стефан и рассказывал. Я подумала о нашей единственной совместной работе – моем портрете. Однако это не значит, что остальной его рассказ тоже правда.

– Он рисовал то, что происходило в его стране, – продолжала мама. – В том числе политические карикатуры. Естественно, нажил себе врагов. Приехав сюда, он оказался без крыши над головой – так он мне сказал, а в центре не было мест. Волонтеры иногда пускали беженцев переночевать. Я пригласила Стефана к себе. – Она покраснела. – И он остался.

– А ты знала, что он нарушил закон и его разыскивают и в Британии?

Мама на мгновение закрыла глаза.

– Тогда нет. Он мне вначале солгал, что он политический беженец. Ты вспомни, как мы были возмущены ситуацией в его стране! Мы готовы были помочь всем, чем сможем. Узнав, что он сделал, я пришла в ужас, но… любовь слепа. Правду он рассказал много позже.

В висках застучало. Сейчас мама либо подтвердит слова Стефана, либо опровергнет. Я тронула ее за руку, но спросила твердо:

– И в чем же заключалась эта правда, мама?

Она с трудом сглотнула, будто ей было трудно говорить. Я приготовилась к худшему.

– Отец Стефана заплатил, чтобы его вывезли из страны на грузовом судне. На таможне его задержали и поместили в центр временного содержания, где он ввязался в драку. Его противник погиб, а твоему отцу помог сбежать охранник. После этого мы и познакомились.

Значит, Стефан мне не солгал? Я была поражена – и никак не могла представить мою мать, скрывающую у себя человека в розыске.

– В первый же месяц я забеременела, но… – она невесело шевельнула рукой, – произошел выкидыш. Вскоре я забеременела снова и не могу передать, как мы радовались, когда ты родилась здоровенькой.

– А как же твоя учеба, рисование?

– Я все забросила.

В ушах зазвучали мамины слова, которые я слышала лет с двенадцати: «Ты же не хочешь испортить себе будущее! Представь, столько труда, потраченных усилий – и все впустую!»

– Ты жалела об этом? – настойчиво спросила я.

По маминым щекам покатились слезы.

– Ни минуты! Мы тебя обожали. Мы с твоим отцом очень любили друг друга и прожили вместе четыре прекрасных года. Приходилось часто переезжать, чтобы его не нашли. Он брался за любую работу… Мои родители были в бешенстве, особенно когда узнали, что я забеременела, не будучи замужем. Предложили мне выбирать – они или Стефан. Я выбрала любовь.

– А твои родители живы? – перебила я. – Или ты и об этом мне солгала?

Мама вздрогнула от моего резкого тона, но я не могла сдержаться. Я злилась на мать за то, что она повела себя как форменная дура. Впрочем, отчасти я ей сочувствовала: разве я по молодости и дурости сама не наделала ошибок?

– Нет, о них я тебе сказала правду. Их не стало довольно рано, о чем я не устаю сожалеть, – она вытерла глаза рукавом. – И вот однажды нагрянула полиция, – мама вздрогнула. – Мы этого совершенно не ожидали – счастье будто сделало нас неуязвимыми…

– И тебе не было страшно, что ты влюбилась в убийцу?

Мама покачала головой.

– Но Стефан ничуть не походил на убийцу, – она даже рассмеялась, будто такое предположение показалось ей нелепым. – Он был добрым и любящим мужем, прекрасным отцом. Мы очень хотели пожениться, но подавать документы было рискованно.

Мои ученики в Арчвиле тоже не всегда походили на убийц. Один из них даже женился, отбыв половину срока.

– Когда Стефана посадили, я обещала его навещать, но всякий раз, когда мы туда ездили, ты кричала и плакала.

– Ты брала меня в тюрьму? – Мне вспомнились малыши на руках у приехавших на свидание – очередь обычно выстраивалась вдоль высокой тюремной стены с колючей проволокой. И я была одной из таких детей?!

Мама кивнула:

– Да, это был ужас. А потом… он убил снова.

Я замерла:

– Как?!

Мама отвела взгляд.

– Вскоре после того, как твоего отца посадили, на него взъелся сокамерник – обзывал, делал расистские замечания. Твой отец всегда был очень гордым, он не стерпел оскорблений в адрес своих близких, и однажды утром…

Мама замолчала. Я понимала, что сейчас услышу нечто жуткое.

– Однажды утром, – слабым голосом продолжала она, – тот человек снова принялся за свое, пока все заключенные мылись в душе, и твой отец бросился на него с бритвой.

– Но он же не… – я недоговорила.

– Зарезал его? – ровно закончила за меня мама. – Боюсь, что как раз так оно и вышло. Следствие выяснило, что твой отец подкупил охранника, чтобы раздобыть опасную бритву, поэтому его судили как за преднамеренное убийство и дали пожизненное.

Так вот чем объясняется такой срок! Тридцать с лишним лет за одно убийство не дают (это я успела узнать за время работы в тюрьме), однако второе убийство, да еще во время отбывания срока, дело иное.

– И вот тогда я с ним порвала. Я могла допустить, что в первый раз так сложились обстоятельства, но зарезать человека – это переходит все границы!

Бедная мама… Я взяла ее за руку. Она сжала мою.

– Я переменила мнение о твоем отце…

– Неудивительно, – буркнула я.

– И вскоре познакомилась с Дэвидом. Он был добр, обещал заботиться о тебе. Я считала, твоя жизнь сложится лучше, если ты не будешь знать, что твой отец сидит в тюрьме.

Теперь все начало проясняться.

– Я была счастлива с Дэвидом – мне так хотелось, чтобы ты росла в нормальной семье! Как же я радовалась рождению Китти! Поверь мне, участь единственного ребенка в семье незавидна, по себе знаю.

– Но Стефан… – я не смогла произнести «отец», – сказал, что написал тебе, когда мне исполнилось восемнадцать.

Мама кивнула.

– У него обнаружили лейкемию, – объяснила она. – Он впервые задумался о том, что все мы смертны, и захотел тебя увидеть. Я считала, у него есть на это право, но Дэвид не позволил. Зря я показала ему письмо…

– А Дэвид был знаком со Стефаном?

– Нет. Я сказала, что ты – результат случайной связи с мужчиной, которого я плохо знала.

Мне припомнились ожесточенные споры между Дэвидом и мамой, когда у меня были выпускные экзамены.

– Он был в бешенстве, что твой отец жив и сидит в тюрьме. И сразу начал меня ревновать.

– Но почему? Ведь ты разлюбила Стефана?

Ответом послужило выражение маминого лица.

– Порой, – медленно сказала она, – мы не выбираем, кого любим. Дэвида я тоже любила, но иначе, и он это чувствовал. Я заставила его пообещать сохранить все в тайне… – Она взглянула на меня, ожидая подтверждения.

– Он мне ничего не сказал, – подтвердила я.

– Теперь понимаешь, почему я расстроилась, узнав, что ты пошла работать в тюрьму?

– Ты знала, что Стефана перевели в Арчвиль?

– Нет, но предпочла бы избежать всякой возможности… Когда ты сказала, что старый заключенный назвался твоим отцом, я ушам своим не поверила. Подумать только, из всех тюрем графства Стефан оказался именно в этой!

– Однако ты все отрицала.

– Хотела уберечь тебя от переживаний. Ты и так натерпелась в трагедии с Китти, как бы ты пережила открытие, что твой родной отец убийца?

– Я бы не отказалась узнать его получше, – без тени сомнения сказала я.

Мама привлекла меня к себе, и я вдохнула мамин запах, как в детстве.

– Знаю, – прошептала она. – А я тебя этого лишила. Мне очень жаль. Несмотря ни на что, я до сих пор считаю, что при других обстоятельствах Стефан был бы очень хорошим человеком. Конечно, он не имел права убивать обидчика в центре временного содержания, а в тюрьме – сокамерника, но в молодости творишь отчаянные вещи…

Я знала это слишком хорошо.

Скоро на заседании суда мне хорошенько напомнят все, что я натворила.

Интересно, передаются ли пороки по наследству?

Если да, нужно найти способ это остановить. Любой ценой.

Глава 59

Китти

Август 2017 г.

Пятничная Мамаша появилась вскоре после экскурсии в зоопарк – по крайней мере, Китти думала, что времени прошло мало, хотя и сложно сказать сколько. Она теперь постоянно чувствовала усталость, а Монстр будто вознамерился разорвать ее живот, похожий на огромный футбольный мяч.

– Нянечки говорят, ты много спишь, – сказала Пятничная Мамаша. – Да, беременность утомляет. У меня так же было и с тобой, и с твоей сестрой.

При этом слове Китти кольнула ревность. Почему сестра может ходить, а она нет? Почему Элисон может говорить, а Китти только лопочет? Так нечестно!

– Теперь уже недолго, – вздохнула Пятничная Мамаша.

Почему все вокруг это повторяют? Чего конкретно они ждут?

– Вам пора, – сказала Помыкашка, входя в общую гостиную. – Автобус приехал.

Может, все ждали этого автобуса?

Пятничная Мамаша опустилась на колени сбоку от инвалидного кресла:

– Мы сейчас поедем к тому особенному доктору, которого нашла мама Джонни, и ты пройдешь маленький тест. Посмотрим, подойдет тебе волшебная машинка или нет. – Пятничная Мамаша взяла Китти за руку. – Джинни тоже приедет.

Китти почувствовала радость, смешанную со страхом.

– А она еще сердится на меня за то, что я толкнула Джонни? А Джонни будет?

Пятничная Мамаша вздохнула.

– Не знаю, что ты говоришь, дорогая, но если все получится, прибор не только облегчит нам жизнь, но и позволит тебе рассказать, как произошел несчастный случай.

Но если Китти сама ничего не помнит, черт побери?!

Пятничная Мамаша закусила губу.

– Это очень выручит твою сестру – помнишь, я тебе говорила?.. Если, конечно, подробности трагедии сохранились у тебя в памяти.

Китти обратила внимание, какое при этом стало странное лицо у Пятничной Мамаши – будто ей не нравится привкус во рту.

– Понимаешь, Китти, твоя сестра считает, что это она толкнула тебя на дорогу в тот день.

«Что, реально?» – оживился Монстр, бодро пнув Китти изнутри.

– Конечно, это не может быть правдой, – продолжала Пятничная Мамаша, поглаживая здоровую руку Китти. – Она просто не в себе. Это результат много лет копившегося чувства вины за то, что она не смогла уберечь тебя от машины…

Значит, все же автомобиль, как у Доны!

– Все, что нам нужно, – это чтобы ты как-нибудь объяснила, что твоя сестра невиновна.

Покачай головой из стороны в сторону, приказала себе Китти. Чего это она будет помогать тому, кто сам ходит и говорит?

Черт! Голова качнулась.

– Этого суд может и не принять во внимание, – всхлипнула Пятничная Мамаша. – Все знают, что иногда ты путаешь «да» и «нет». Но адвокат убежден, что мы сможем использовать твою доску с картинками, чтобы показать, что произошло. А уж если тебе подойдет новый прибор… ну, это будет настоящее чудо.

Руки Пятничной Мамаши уже обнимали Китти.

– Ты должна спасти сестру, иначе она может сесть в тюрьму!

Ну и хорошо, злорадствовала Китти (Монстр энергично долбил ей по внутренним органам в знак согласия). Потому что если Полусестра действительно толкнула ее под колеса, тюрьма – именно то, чего она заслуживает.

До больницы ехали долго.

– Это в Лондоне, – щебетала Пятничная Мамаша, которая держалась с водителем очень дружелюбно и все время старательно улыбалась.

Монстр брыкнулся. «Лондон, – словно повторил он. – Ты разве не помнишь?»

Да! Китти вспомнила что-то о джинсах и название Оксфорд-стрит. Еще была учительница, она сердилась на Китти и другую девочку по имени… Как же ее звали, вот наказание!

– Ты, я гляжу, взволнована, – сказала Пятничная Мамаша, глядя, как Китти лупит по колену кулаком. – Я очень надеюсь на эту новую машинку. – У нее сделалось странное лицо. – Потому что я не могу поверить, что твоя сестра стала бы тебя калечить. Тут что-то не сходится. Если ты все вспомнишь, это будет чудесно!

Вкатить или выкатить инвалидное кресло в машину – настоящая проблема, но сейчас Китти окружили молодые люди в белой форме. Китти чувствовала себя королевой с доски с картинками, когда ее везли по больничным коридорам. Все ей улыбались, особенно врач.

– Здравствуй, Китти, – сказал он, будто зная, что она поймет. Китти одобрительно застучала здоровой рукой по креслу. У стоявшей рядом медсестры вырвалось «ах».

– Не знаю, что тебе о нас рассказали, но мы попросим тебя надеть эту смешную шапочку.

Только взгляните, сколько цветных проводов из нее выходит! Другим концом проводки прикреплены к какому-то компьютеру, только очень большому. У Джонни в доме много компьютеров. Он из-за своего не вылезал, а должен был уделять ей, Китти, больше внимания.

– Прибор, – продолжал врач, – будет посылать сигналы в твой мозг, а потом скажет нам, подходишь ли ты для нового интерфейса, разработанного в Штатах. – Он вопросительно поглядел на Китти: – Ты понимаешь, что я говорю?

– Я не дура, – залопотала Китти.

– Это может быть «да», – с сомнением сказала Пятничная Мамаша. – Но может быть и «нет». Иногда трудно разобрать.

– Ну, давайте попробуем, о’кей? – предложил врач.

Шапочка оказалась колючей, а без шлема Китти было непривычно. Врач сказал, что его можно снять на несколько минут, но вдруг ее мозг вывалится наружу? Китти начала вертеть головой и раскачиваться, чтобы стряхнуть шапочку; тогда ей снова наденут шлем.

– Пожалуйста, сиди смирно, – напряженно сказал врач. – Может кто-нибудь не давать ей дергать провода? Очень дорогое оборудование.

– Нечего говорить про меня в третьем лице! – возмутилась Китти.

– Не сердись, дорогая! – в голосе Пятничной Мамаши появились панические нотки. – От этого многое зависит.

Дверь открылась.

– Простите, я опоздала, на дорогах такие пробки, просто ужас…

Вбежала Называй-меня-Джинни. Китти вытянула шею поглядеть, не пришел ли и Джонни.

Его не было.

В какой-то степени Китти осталась довольна.

Но при этом она немного обиделась.

– Так, – твердо сказал ей врач, – сейчас веди себя хорошо и сиди спокойно.

Китти почувствовала, как мягкая рука Называй-меня-Джинни взяла ее за одну руку, а Пятничная Мамаша завладела другой.

Это было приятно. Но по лицу Пятничной Мамаши было заметно, что та не очень рада свекрови Китти. Монстр толкнулся ножкой. Ай!

– Вы видели? – прошептала Называй-меня-Джинни.

– Тише, пожалуйста.

Доктор, сидя в наушниках, пристально глядел на экран. Изнутри – пинок, пинок, поворот, поворот. Казалось, это продолжается целую вечность.

Наконец врач отложил наушники.

– Можете снять шапочку, – сказал он.

– Удачно? – выдохнула Пятничная Мамаша.

– Что скажете? – одновременно с ней спросила Называй-меня-Джинни.

Доктор покачал головой.

– Боюсь, что Китти не реагирует на этот прибор. Но есть много других, которые нужно пробовать. Чуть ли не ежедневно появляются новые разработки, нельзя терять надежду. Но обещать мы, конечно, ничего не можем.

По щеке Пятничной Мамаши покатилась слеза. Китти тронула ее здоровой рукой.

– Мне очень жаль, Лилиан, – тихо сказала Называй-меня-Джинни. – Могу себе представить, насколько вам это важно.

Послышалось рыдание.

– Это важно для Элисон…

Элисон, Элисон, сердито подумала Китти. Пятничная Мамаша вечно волнуется о Полусестре. А о Китти? Однако в то же время ей казалось, что она каким-то образом – Бог знает каким – подвела высокую девушку со светлыми волосами, которая всегда была к ней добра.

– Что, что мне делать? – Пятничная Мамаша плакала. – Неужели я потеряю обеих девочек?

Это в каком смысле?

– Вы, наверное, гадаете, где Джонни, – сказала Называй-меня-Джинни, когда Китти покатили к машине. – Он уехал на неделю. Центр дневного пребывания организовал городской лагерь в Дартмуре.

Готова спорить, хромая девка тоже в этом лагере! Руки Китти непроизвольно и со злостью замахали.

– Ой! Дорогая, не надо так! Китти, ты нам делаешь больно! Перестань, я сказала!

Но Китти не могла остановиться, да и Монстр подзуживал. Она не особенно хочет, чтобы Джонни был с ней, но это не значит, что его может забрать кто-то другой!

К дому инвалидов Китти подъезжала уже в истерическом состоянии.

– Что произошло? – резко спросила Помыкашка.

Пятничная Мамаша что-то прошептала ей на ухо.

– Ясно. – Помыкашка покачала головой. – Мне очень жаль. Ей наверняка тяжело это узнать.

Впервые Китти видела Помыкашку такой понимающей.

– Дать тебе успокоительное, что ли?

– Нет! Отстаньте от меня!

Но Помыкашка приближалась. Китти вспомнилось, как кто-то уже шел на нее вот так. Очень давно. И сердился. Очень сердился.

В руке Помыкашки блеснул ненавистный шприц, и Китти провалилась в пустоту.

Снова это воспоминание.

Я уверена – не спрашивайте откуда – что вот-вот проявятся недостающие детали, и я узнаю правду.

Начищенные до блеска школьные туфли.

Подпрыгивают школьные сумки.

Подлетают светлые косички.

Две пары ног.

Три.

– Поторопись, мы опаздываем!

Летнее солнце слепит глаза.

Темно-зеленые разлапистые ветви каштана над головой.

Синие блейзеры. Скрипичный футляр бьет по коленям.

Дорожный знак «Школа».

Французское сочинение.

«Осторожно! Дети!»

Почти дошли. Почти в безопасности.

А дальше?..

Глава 60

Элисон

Сентябрь 2017 г.

«Желаю удачи. Думаю о тебе».

Из всех людей в мире мне сейчас необходим только Клайв. Он скажет нужные слова, я сразу успокоюсь в его объятиях. Но он задерживается в командировке. Придется справляться самой.

Повторяя про себя его эсэмэску, я держала под руку Робина. Толпа у здания суда показалась мне угрожающей. Очень много фотографов.

– Элисон! – крикнул какой-то репортер. – Вы правда виновны в увечьях своей сестры и гибели ее подруги? Почему вы позволили Криспину взять на себя вину за гибель матери?

– Откуда такой интерес? – вырвалось у меня, когда мы наконец вошли в холл.

Робин с каменным лицом ответил:

– Грамотный пиар наших противников. Сентиментальная история для широкой аудитории. Нужно позаботиться, чтобы твою версию тоже услышали.

Он еще недоговорил, когда мы наткнулись на Китти и маму. Сердце во мне екнуло при виде беременной сестры: Китти заливалась смехом, будто происходящее было веселой шуткой.

Мама, напротив, смотрела на меня со странным выражением, словно желая сказать, что хочет мне верить, но у нее не очень получалось. На душе стало тягостно.

Подошла барристер – очень высокая, с золотистыми волосами и приятной внешностью (хотя красивой ее не назовешь). Старше меня лет на двадцать. Робин называл ее Лили. По его словам, это «самый подходящий адвокат для такого процесса». Надеюсь, он прав. Лили некоторое время не работала, занимаясь своим сыном «с особенностями», но вернулась в профессию. А вдруг она не справится? Мы толком не успели пообщаться – дело начало набирать обороты с неожиданной скоростью.

– Закрывают «хвосты», – объяснил Робин.

Это хорошо или плохо?

– Пора идти в зал, Элисон, – улыбнулась Лили. Улыбкой она пыталась меня успокоить, но я занервничала еще сильнее. – Старайтесь говорить правду, как во время ходатайства об оставлении на свободе до суда. Присяжные обычно замечают неискренность.

Я с ума сходила от страха. Одно радовало – новый умный прибор Китти не помог (вернее, моя сестра не годится для этого интерфейса), поэтому единственный человек, который, кроме меня, знает правду, ничего не скажет.

Зал суда оказался огромным, с высоким потолком, под которым голоса отдавались эхом, как в театре. Стены обшиты дубовыми панелями, как в обеденном зале в богатой усадьбе, куда мы однажды ездили с мамой, Дэвидом и Китти. Но на этом сходство заканчивалось. Мне пришлось подняться на некое подобие кафедры, обнесенной прозрачным экраном.

Прямо передо мной судья – женщина. Жюри привели к присяге. Как присяжные настроены по отношению ко мне? Трудно сказать. Некоторые поглядывают то на меня, то на Китти. Я по-прежнему не убеждена, что ее стоило привозить в суд, но барристер Лили твердо сказала, что это важно. Она хочет сделать акцент на сестринских узах, о которых ей рассказала моя мать.

– Элисон любила Китти, – твердила она на предварительном слушании. – Она для нее все делала.

Как просто переписать историю, вставив в нее идеализированный образ! Мама до сих пор не знает о моем признании Робину. Что она скажет, услышав это от меня? Лили, разумеется, знает, но все равно считает – Китти должна быть в зале, чтобы присяжные увидели, что с ней сделал Криспин.

– Пусть ваши действия до некоторой степени способствовали трагедии, – сказала мне Лили, – но нельзя взваливать на вас всю ответственность за случившееся.

Согласятся ли с ней присяжные?

Пришло время это выяснить. Дело сделано: меня обвиняют в непреднамеренном убийстве Ванессы и матери Криспина и причинении тяжких телесных повреждений моей сестре.

Обвинение вызывает первого свидетеля, какого-то Джеймса Боулса.

Робин и Лили говорили мне о каком-то «важном дополнении» со стороны обвинения, но у меня уже трещала голова от переизбытка информации, я отказалась, несмотря на их уговоры, дослушать свидетельские показания. К тому же имя Боулса мне ничего не говорило. Китти, которую усадили в зале рядом с мамой, заливалась смехом, словно смотрела очередное телешоу.

Высокий, чуть грузноватый мужчина с волевым подбородком прошел по залу и занял место свидетеля. На меня он не смотрел, зато я не сводила с него глаз.

И не могла поверить тому, что вижу.

Это Свинцовый Человек.

От шока я едва могла разобрать, что он говорит: предательство таких масштабов сравнимо с ударом ножа в живот. Мне даже пришлось схватиться за поручень. На несколько секунд я испугалась, что вот-вот обмочусь, как моя сестра. Дыхание стало частым и судорожным. Охранник заметил мое состояние и жестом попросил, чтобы мне дали воды. Я хотела пить, но не смогла двинуть рукой, чтобы взять бутылку. Я могла только сидеть, медленно приходя в себя, и вслушиваться.

Джеймс Боулс?! Какую еще ложь наговорил мне этот человек? А если вспомнить, что я рассказала ему на последнем свидании…

Мне хотелось убежать, кричать…

– Опишите суду, как вы познакомились с обвиняемой.

– Я отыскал ее на городских курсах изобразительного искусства.

Боулс говорил четко, глядя прямо перед собой. На меня он не смотрел.

– Как это – отыскал? – повторила барристер. – Почему вы ее искали?

– Меня нанял в качестве частного детектива Криспин Райт.

По залу разнесся вырвавшийся у меня резкий вздох. Двое присяжных, мужчина и женщина, обернулись ко мне с явным подозрением.

– Сперва я просто следил за ней…

Вот чем объясняется ощущение взгляда в спину, не оставлявшее меня с осени!

– Но затем мой клиент решил, что хочет с ней откровенно поговорить. Он узнал, что в новом году его переведут в тюрьму открытого типа в Арчвиле. Во-первых, за хорошее поведение с момента последнего эпизода, а еще он указал в прошении, что в Арчвиле дальнему родственнику будет проще его навещать. Сотрудники тюрьмы были в курсе его проблемных отношений с родней. Перевод оказался нам на руку, потому что Арчвиль находился близко от места жительства Элисон.

Голос Боулса дрогнул, будто ему не хотелось рассказывать дальше.

– В колледж, где она работала, принесли объявление о вакансии преподавателя рисования в тюрьму. Еще мы… гм, заплатили одной из моих знакомых в тюремной администрации, чтобы остальные заявления были спущены в шредер. Таким образом, Элисон оказалась единственным кандидатом на эту должность.

Присяжные неодобрительно зашептались. Я с трудом сдержала эмоции. А начальник-то тюрьмы расписывал, что выбрал меня из «множества других кандидатов», мечтавших об этой вакансии! Он блефовал, у них просто никого не нашлось. «Знакомство» в тюремной администрации меня просто убило: Анджела рассказывала о масштабах коррупции в английских тюрьмах, но я не догадывалась, что в этом могут участвовать и «люди с воли».

– Мы надеялись, – продолжал Свинцовый Человек, – что вина за старую трагедию и стесненные обстоятельства заставят Элисон взяться за эту работу, и наш расчет оправдался. Однако нам пришлось ждать, пока мистера Райта переведут в Арчвиль. Одновременно я записался в ее группу в колледже. Моей задачей было сблизиться с Элисон и получить от нее признание.

– Можете пояснить, что означает сблизиться? – уточнила барристер обвинения.

– Мы стали любовниками.

Я не могла издать ни звука – я онемела. Не только потому, что на меня смотрели присяжные, Робин, Лили и смеющаяся Китти, но и оттого, что боль от предательства и невыносимый стыд ранили куда глубже любого пореза, какой я себе наносила.

Робин встал и подал мне записку: «Вот почему мы хотели, чтобы ты выслушала показания нового свидетеля. Когда ты отказалась, мы попытались добиться исключения его свидетельства на основании вашей близости, но наше требование отклонили».

– Сообщите суду, что вам рассказала обвиняемая.

– Примерно ту же версию, что и моему клиенту.

– Вы имеете в виду документ, клочки которого нашли в тюрьме в мусорной корзине?

– Да. Во время нашей последней встречи Элисон призналась мне, что толкнула свою сестру на дорогу.

У мамы вырвался тихий вскрик, скорее даже всхлип. Все двенадцать присяжных посмотрели на меня с ненавистью.

– Но это не все, – звучный баритон Свинцового Человека разносился по залу. – Она рассказала, что младшая сестра с подругой стали невольными свидетелями того, как обвиняемая занималась сексом с мистером Райтом на вечеринке в его доме. Элисон утверждала, что это было изнасилование, но при этом она не решилась признаться матери или отчиму. Однако когда Китти и Ванесса пригрозили рассказать родителям, что видели ее, Элисон толкнула свою сестру на проезжую часть. Поэтому вы можете сказать, что ее спровоцировали.

Свинцовый Человек мастерски перехватил у нас линию защиты, которую собиралась использовать Лили. Почему? Пытался меня защитить? Лицо Криспина потемнело, брови сошлись на переносице. Ему явно не понравилось, что нанятый им детектив пытается помочь обвиняемой стороне.

– Пожалуйста, придерживайтесь фактов, мистер Боулс. Что еще вам рассказала Элисон?

Присяжные ловили каждое слово в сладострастном ожидании, когда топор опустится на мою шею. Я, напротив, задергалась, совсем как Китти. Судорожные подергивания перешли в дрожь – крупную дрожь ужаса.

Боулс взглянул на меня с выражением, напоминающим жалость, и ответил:

– Она сказала, что Криспин Райт вообще не был за рулем. Машину вела его мать.

Глава 61

Китти

Сентябрь 2017 г.

Происходило что-то серьезное – не только внутри, где Монстр бушевал так, что живот грозил треснуть пополам, а здесь, в этой большой комнате, где Полусестра Эли сидела в стеклянной беседке высоко над всеми. На шее у нее висел очень знакомый красивый золотой медальон. Где Китти его видела?

Может, это какая-то игра? Тогда она тоже хочет в стеклянную беседку, чтобы все смотрели на нее. Не отказалась бы Китти и обняться с высоким смуглым мужчиной, который только что выступал. А кто этот страшный дядька в наручниках и со шрамами на лице, сменивший его на этой кафедре? Но глаза у него красивые. На мгновение Китти вспомнилось:

«Я влюбилась! Как же заставить его нас заметить?»

«Я тебе уже сказала – возьмешь мою косметику и накрасишься, прежде чем сесть в автобус!»

Чей же голос ей отвечал?

Но Китти бросила попытки думать и вспоминать, потому что все вокруг громко заговорили и закричали. Шум поднялся хуже, чем в гостиной Помыкашки, где обитатели вечно спорили, какую программу смотреть.

Пятничная Мамаша повернулась к Китти с очень расстроенным видом:

– Ты действительно угрожала рассказать мне о твоей сестре и том мальчике? Учти, я догадаюсь, где правда!

Пожалуй, лучше отрицательно покачать головой. Но у Китти вышел кивок.

– Вот как?

Пятничная Мамаша переменилась в лице. Взгляд стал ледяным. По спине Китти пробежал холодок. Но тут подошла высокая блондинка в длинном черном свободном платье.

– Нам нужно поговорить. Перерыв продлится недолго. – Она опустилась на колени рядом с Китти: – Я Лили, адвокат твоей сестры. Хочешь пойти со мной, Китти?

Китти понравилась эта женщина, говорившая с ней как с человеком, а не в третьем лице, как почти все остальные.

– Но я тоже хочу в стеклянную беседку, сейчас моя очередь! – завопила Китти, когда Пятничная Мамаша повезла ее за Адвокатом в какую-то тесную комнатенку. Она начала колотить по креслу здоровой рукой, подчеркивая свое недовольство.

– Прекрати, – сказала Пятничная Мамаша так, как никогда не говорила с Китти раньше.

Едва Лили закрыла дверь, как Мамаша разрыдалась.

– Почему Эли мне не сказала, что Криспин… не могу произнести это слово!

Лили взяла ее за руку.

– Иногда девушке кажется, она сама виновата в том, что ее изнасиловали.

Пятничная Мамаша кивнула. Слезы текли по ее лицу.

– Это я понимаю. Китти… не всегда хорошо обращалась с Элисон. Она вредничала, задиралась, но я и подумать не могла, что она может настолько…

Лили улыбнулась:

– Дети порой ведут себя совершенно чудовищно по отношению друг к дружке.

Монстр внутри с силой перевернулся, и Китти вдруг вспомнила, как совсем маленькой играла с пластмассовыми кубиками.

– Помочь тебе построить башню? – спросила Эли, опускаясь рядом.

– Нет! Уходи! – и Китти разбросала кубики так, чтобы Эли не смогла играть. А вдруг она сложит башню лучше, чем Китти?

– Мне надо было чаще вмешиваться, – всхлипывала Пятничная Мамаша. – Но я не хотела раздражать Дэвида. Он ревновал меня к старшей дочери… А Китти он обожал, считал ее совершенством…

Отец ее обожал?! Тот человек с дряблым лицом? Но он же сделал что-то очень плохое! Он… В эту секунду Китти готова была поклясться, что вспомнила, но мысль, не сформировавшись окончательно, пропала.

Монстр предпринял новую попытку разорвать Китти изнутри.

– Отстань! – прикрикнула она на него.

– Ну, все, разошлась, – сказала Пятничная Мамаша. – Она реагирует на напряжение в зале.

– Я тебе не «она»! – рявкнула Китти. – Я – это «я»!

– Может, мне не везти ее обратно?

Лили тронула Пятничную Мамашу за локоть:

– Если есть возможность, я бы все же попросила Китти еще поприсутствовать. Это может нам помочь.

– Но…

В дверь постучали. На пороге стояла женщина в форме.

– Пора, – сказала она.

Отлично! Китти обрадованно захлопала в ладоши. Может, ее поднимут в стеклянную беседку, которую беззастенчиво заграбастала себе Полусестра Эли?

Однако Эли по-прежнему сидела за стеклом у всех на виду. Китти бесила такая несправедливость, но Пятничная Мамаша шепнула ей, что, если она не прекратит кричать, придется вывезти ее в коридор. С кафедры заговорил человек со страшным, в рубцах, лицом.

– Я тогда только учился водить. Мама позволяла мне практиковаться по дороге в школу. Но в то утро мы опаздывали, и она сказала – быстрее будет, если поведет она. Я… не хотел отдавать ей руль.

– Почему? – спросил человек в длинном черном платье.

Страшное Лицо ответил так тихо, что Китти пришлось напрячь слух:

– Потому что она всю ночь плакала и была никакая. Они с отцом переживали трудный период. С утра пораньше снова поскандалили по телефону – отец позвонил из Лондона. Мама была… на нервах, – он провел рукой по лицу, точно пытаясь стереть воспоминание.

– Расскажите, что произошло потом.

Страшное Лицо в упор уставился на Элисон.

– Мы почти доехали до школы, но вдруг впереди на дороге оказались эти девочки. Мама ничего не успела сделать – в такой ситуации ни один водитель не сумел бы затормозить.

Неужели он плачет? Дункан иногда плачет в заведении Помыкашки.

– Тогда почему вы не опровергли показания мисс Бейкер о том, что машину вели вы?

Страшное Лицо уставился в пол.

– Мы с мамой были очень близки, и я, как хороший сын, всегда ее защищал. Особенно от черствости отца… – Он пожал плечами: – Папа часто повторял, что у меня отросла гипертрофированная совесть в отношении матери, но мама без меня не могла. Отец не всегда… В общем, он бывал к ней довольно жесток. Да и в любом случае… – Голос Страшного Лица стал громче, в нем слышалось душевное смятение: – …ее уже было не вернуть. Я не мог позволить замарать память о ней и взял вину на себя. – На красивых глазах выступили слезы. – Ведь отчасти это действительно была моя вина…

Бедный, бедный, он был так расстроен… По телевизору один мальчик тоже признался, что убил одну женщину, а на самом деле это оказалась его мать. И оба они попали в тюрьму. Но там сериал, а тут правда! По крайней мере, Китти так казалось.

– Про себя я рассчитывал отделаться малой кровью, ведь девчонки были сами виноваты. – Страшное Лицо издал странный смешок. – Но вышло иначе. Сперва я смирился с судьбой – наказание казалось мне заслуженным, к тому же, потеряв мать, я утратил желание жить. Но чем дольше я сидел в тюрьме, тем сильнее во мне разгорался гнев. Когда два года назад папа умер, я получил кое-какое наследство и нанял на эти деньги частного детектива. Джеймс Боулс…

Китти, должно быть, задремала от духоты, потому что, когда она проснулась, стрелки на часах заметно сдвинулись. Страшное Лицо продолжал говорить.

– В сентябре прошлого года Джеймс выяснил, что Элисон преподает на муниципальных курсах изобразительного искусства. Также ему удалось узнать, что в Арчвильской тюрьме ищут художника для заключенных. Джеймс Боулс распечатал объявление о вакансии и заплатил какому-то бродяге, чтобы тот занес его в колледж. Мы надеялись, что Элисон соблазнится дополнительным заработком – судя по району, в котором она жила, со средствами у нее было туго.

Страшное Лицо выглядел очень довольным собой.

– Против ожидания, наш план сработал как часы. Еще я велел Боулсу поближе познакомиться с Элисон, когда он уже ходил на ее курс.

Полусестра сидела с таким видом, будто ей врезали под дых.

– Я и сам собирался подкатить к ней в Арчвиле. Мне было на руку, что Элисон меня не узнала, – он потер щеку, – я же изменился. А я, со своей стороны, ничем не выдал, что знаю ее.

– Что произошло между вами в день нападения?

– Она сама все подстроила! – Его глаза злобно сверкнули. – Я хотел просто поговорить, а она завизжала, якобы ее душат! Ворвался тот тип, Стефан, – по-моему, он к ней неровно дышал – и попытался меня избить, вот я ему и вмазал. Это была самозащита.

– Но потом вы перерезали Стефану горло осколком стекла.

Страшное Лицо яростно глянул на женщину в черном платье.

– Это тоже самозащита! Стефан сделал бы со мной то же самое, если бы я его не опередил. Но до этого я заставил Элисон написать, как все произошло на самом деле. И она призналась, что толкнула свою сестру на дорогу!

Страшный человек обвел глазами зал.

– Это правда.

Нет. Недостает очень важного факта, Китти в этом не сомневалась. Но какого?

– А правда ли то, что в юности вы изнасиловали Элисон?

– Я не считаю это изнасилованием. Я видел, что я ей нравлюсь. – Страшное Лицо провел пальцем по своим рубцам. – Я всем тогда нравился. Я выглядел совсем иначе.

– Вы изнасиловали Элисон или нет?

– Нет.

Что-то ужасное, неописуемое творилось у Китти внутри.

– Ой, мне что-то плоховато, – пролепетала она, но ее никто не слушал. Все вокруг кричали. Женщина в парике (совсем как у судей по телевизору!) призывала к порядку. Заговорила Лили.

– Отношения сестер бывают очень сложными, в них неразрывно переплетаются ревность и любовь…

Многие женщины в первых рядах закивали. Китти посмотрела на Полусестру в стеклянной беседке. Элисон сидела, опустив голову на руки. Монстр внутри Китти резко дернулся, и ей вдруг очень захотелось подняться к Элисон и обнять ее. Прижать к себе. Сказать, что она ее друг, а кое-кто в зале наврал с три короба. Китти это точно знала, но не могла вспомнить, кто врал и даже что такое ложь.

Монстр снова с силой ударил ей в живот, будто огорчаясь не меньше Китти, а потом случилось нечто совсем уж непонятное.

– Боже милостивый! – вдруг закричала Пятничная Мамаша, заметив наконец лужу на полу. – Помогите нам, пожалуйста! Скорее, скорее!

Глава 62

Элисон

Сентябрь 2017 г.

Адвокаты – мой и Криспина – произносят заключительные речи. Когда они договорят, присяжные удалятся на совещание и решат мою судьбу.

– Хочешь, я с тобой посижу? – предложил Робин.

– Нет, не надо.

Я не могла смотреть ему в глаза.

Меня увели в боковую комнату и заперли. Можно посидеть и подумать обо всем, что произошло.

Когда Клайв повторил мои слова о том, что машину вел не Криспин, по залу пронеслась молва, будто прошелестела огромная волна.

По лицам присяжных я видела, что любое сочувствие ко мне как к жертве изнасилования разом вытравила моя ложь. Кто мне поверит, если я солгала о том, кто сбил мою сестру? А я ведь еще тогда, семнадцать лет назад, гадала, почему Криспин не оспорил мои слова. Меня даже немного тронуло, что он принял на себя вину матери.

Я долго и тщательно мыла руки, мельком взглянув в зеркало и не узнав себя. Волосы торчали в разные стороны – я часто хваталась за них сегодня. Такая у меня привычка в стрессовой ситуации – Свинцовый Человек часто поддразнивал меня за это.

– Вам плохо, болит что-нибудь? – спросила охранница, наклонившись ко мне.

Я покачала головой, не желая признавать что мне действительно больно. Душу переполняла острая боль от незаслуженного предательства.

Спустя целую вечность, хотя по часам прошло всего тридцать семь минут, Лили открыла дверь:

– Присяжные вынесли вердикт.

Так быстро? Челюсти адвокатши сжаты. Мы возвращаемся в зал суда. Робин, тронув меня за руку, ободряюще шепнул:

– Это может быть и хорошим знаком.

Но я видела, что он просто старается меня утешить. С тем же успехом они могли единогласно решить, что я виновна.

Я поискала глазами Криспина. Ни его, ни Свинцового Человека не видно, но в зале яблоку негде упасть. Боже мой, родители Ванессы! Спустя столько лет я сразу узнала ее мать – ах, эти высокие скулы бывшей модели! Она смотрит прямо на меня, и ее лицо искажено ненавистью.

Я стараюсь сосредоточиться на том, что говорят в суде, но в ушах стоит гул, словно я нахожусь под водой. На минуту я оказалась в прошлом, в нашей бухте рядом с Робином. Мы часто соревновались, кто дольше просидит под водой. Однажды – а я и забыла про этот случай – я так долго не выныривала, что Робин нырнул за мной и вытащил на поверхность, чуть не захлебнувшись. Я смеялась, а он сердился: «Я думал, с тобой что-то случилось!»

Встала председательница жюри – миниатюрная, как колибри, в ярко-красном платье. Заговорила секретарь суда. В ушах у меня стоял звон, я слышала какими-то отрывками.

Но ответ присяжных я поняла прекрасно.

– Виновна по всем пунктам.

В зале поднялся настоящий рев. Люди повскакали с мест.

– За решетку эту тварь! – раздался крик (по-моему, оттуда, где я видела родителей Ванессы). Робин оторопел. Лили, несмотря на свою выдержку, показалась мне расстроенной.

А я?

Я испытала облегчение. Воздаяние вполне соответствует моим заслугам.

Глава 63

Китти

Сентябрь 2017 г.

Воспоминания накатывали как волны. Всякий раз, когда внутри брыкался Монстр, ее накрывала новая волна.

Как же раньше Китти любила море! Пока однажды шальная волна чуть не унесла ее на глубину. Если бы не Полусестра, она могла бы и утонуть. Китти была еще маленькой, но она прекрасно помнит, как сердилась, что не смогла выбраться сама и пришлось воспользоваться помощью Эли.

Черт побери, откуда взялось это воспоминание?

– Дыши, Китти, дыши!

Голос Пятничной Мамаши. Дыши? Как ей дышать, когда ее будто затягивает под воду? Накатила боль. Тело словно действовало по своему разумению. Что с ней делает этот Монстр?

– Мне нужно вернуться в суд! – кричит Китти. – Я должна им кое-что рассказать!

– Успокойся, Китти, все идет хорошо. Ну, еще немного! Дыши! Вот и умничка!

Но что, что она хотела рассказать в суде?

Светлые косички.

Солнечный свет.

Приятный запах.

Тайна.

Медальон.

Летний домик.

Что-то еще. Более важное.

Думай, приказала себе Китти. Думай!

Глава 64

Элисон

Сентябрь 2017 г.

Мне позволили недолго переговорить с Робином и Лили, прежде чем увести.

– А где мама? – спросила я.

– Не знаю, – Лили взяла меня за руку. Меня удивило, что она совсем не похожа на адвоката (правда, мне не с кем сравнивать). Лили добрая, ей знакомо чувство сострадания. Она почти как друг. – Элисон, я понимаю, сейчас случившееся может показаться вам концом света, но мы подадим апелляцию.

– Нет, – резко сказала я. – Я не хочу.

– Такую реакцию я видела много раз, – ответила Лили. – Порой люди так устают от процесса, от всей этой системы, что опускают руки. Это можно понять. Но вас же вынудили, Элисон! Довели до крайности, разве вы сами не видите? В вашем деле есть смягчающие обстоятельства. Апелляционный суд уменьшит вам срок.

Я спохватилась, что прослушала, сколько же мне дали.

– А сколько мне дали?

У Робина красные глаза.

– Десять лет. Я надеялся, что присяжные примут во внимание давность несчастного случая, но на некоторые правонарушения, в том числе на причинение смерти по неосторожности, срок давности не распространяется.

Десять лет? Мне вспомнилось, как я учила сестру считать. Две пятерки. Пять плюс пять. Арифметику Китти схватывала на лету.

– Срок наверняка сократят за хорошее поведение, – прибавил Робин.

В противном случае я выйду на свободу в сорок с лишним лет. Надеюсь, до этого не дойдет. Но если и дойдет – что ж, такова моя кара. Я достаточно пожила на свободе и заслужила полные десять лет за решеткой.

В дверь постучали.

– Время вышло, – сказал голос в коридоре.

Меня отвезли в пересыльную тюрьму.

Я часто видела тюремный фургон с металлическими жалюзи, похожими на прищуренные глаза, привозивший в Арчвиль новых заключенных. Теперь я увидела его изнутри – как плотно закрытая коробка. Я сижу на краешке сиденья, руки в наручниках пристегнуты к спинке соседнего места. Больше никто не едет, только сопровождающий меня охранник. Происходящее кажется нереальным.

В пересыльной тюрьме я пробуду, пока власти не решат, куда меня отправить. Робин считает, что я попаду в тюрьму категории «С». Хуже Арчвиля. Он сказал это таким тоном, будто считает, что это он меня подвел.

Мой бывший ученик Курт однажды нарисовал целую серию о сложном процессе перевода в тюрьму, назвав ее «Пропиской». Когда меня вывели из фургона, я заморгала от яркого летнего света. Но я оказалась совершенно не готова к паническому страху при виде высоких стен с колючей проволокой – глядя на них, я невольно запрокинула голову, так что хрустнула шея.

Меня подвели к воротам. С другой стороны послышался звук отпираемого замка. Человек, похожий на ворчливого бульдога, посмотрел на меня в упор. Я глядела в ответ, не сморгнув. Нельзя показывать, что боишься, однако в то же время нужно проявлять определенное уважение. Я это знаю со времени работы в тюрьме, когда я была «человеком с воли».

Внутри все оказалось современнее, чем можно было предположить по мрачному экстерьеру. Меня отвели в боковую комнату, где охранница дала мне подписать бланк и выдала пластиковый пакет:

– Личные вещи сюда.

Меня раздели и обыскивали, осмотрев каждую складку тела, после чего выдали синие трусы-шорты, слишком большие для меня, и фуфайку.

– Размер обуви какой?

– Шесть с половиной[11].

– Здесь тебе не «Рассел и Бромли»[12]. Шестой или седьмой?

Беру седьмой. Ноги в них болтаются, но десять лет заключения – слишком много для тесной обуви.

Робин хочет подавать апелляцию, но я ему этого не позволю.

Меня отвели в камеру – такую же, как та, где я провела ночь в Арчвиле, когда была преподавателем рисования: узкую, со спартанской обстановкой, только кровать двухэтажная. Обладательница нижних нар лежала лицом вниз, но приподняла голову при моем появлении.

– Тебя-то сюда за что? – фыркнула она.

Видимо, в женских тюрьмах этот вопрос считается допустимым.

– За непредумышленное, – отвечаю я.

– Плохо тебе, – отозвалась она и укрывалась одеялом с головой. А я сидела и ждала, что же будет дальше.

Глава 65

Китти

Сентябрь 2017 г.

Монстр явно вознамерился вырваться наружу. Он что, не видит, что там слишком узко и ему не пролезть?

– Неправильно идет, – сказал кто-то.

Может, это означает «не идет», как, например, джемпер? Тогда почему нельзя сделать так, чтобы шло?

– Пока не тужься, милая. – Рука Пятничной Мамаши сжала запястье Китти. – Думай о чем-нибудь приятном.

Но Китти могла думать только о волне, из которой ее вытащила Полусестра. Может, ей стоило быть помягче с Элисон?

– Дыши глубже, – говорит кто-то.

Где, черт побери, носит Джонни? В такие моменты папаши должны быть рядом, иначе они очень сокрушаются или злятся, будто виновата мамаша. Иногда опоздавшие папаши покупают увесистую драгоценность в качестве извинения. Это Китти знала из телесериалов.

– Кажется, удалось его развернуть, – сказал другой голос. – Потужься, милая!

От пения станет легче. М-м-м… М-м-м…

– Все в порядке, милая, я здесь. С тобой все будет хорошо, обещаю. Я никому не дам тебя в обиду.

Не дам в обиду?

Кто-то уже это говорил, но немного иначе.

Я не позволю тебе ее обижать!

Вот как правильно.

И вдруг, под чей-то громкий вопль – это что еще такое? – Китти с удивительной и ужасающей ясностью вспомнила, что случилось много лет назад.

Глава 66

Элисон

Сентябрь 2017 г.

Мне объяснили, что оформление документов на допуск посетителей займет некоторое время, а в «обозримом будущем» я пока посижу в тюрьме категории «Б».

На одну категорию хуже, чем рассчитывал Робин.

Девушка с нижней койки тоже едет туда.

– А что ты сделала? – интересуюсь я, когда мы трясемся в тюремном фургоне. Фургон старый, со скамьями вдоль стен вместо отдельных кресел. Охранница выражает недовольство.

– Об этом не спрашивают!

Я могла напомнить, что она первая спросила меня о моем преступлении, но решила не обострять.

– Извини.

Девица фыркнула.

– Заколола свою соседку, если тебе неймется узнать. Я в то время употребляла и не соображала, что делаю!

А еще что-то лепетала, когда я сказала, что меня посадили за непредумышленное убийство! Сокамерница говорила с негодованием, будто то, что она «употребляла», было смягчающим обстоятельством.

– До недавнего времени я работала в тюрьме, – сказала я, не дожидаясь расспросов.

На ее лице отразилось отвращение:

– Что, в охране?

– Вообще-то преподавателем изящных искусств.

– Ого, – насмешливо протянула девица. – А по-английски?

– Учила заключенных рисовать.

– Зачем?

Я вспомнила слова начальника тюрьмы.

– Искусство помогает человеку примириться с совершенными преступлениями.

Сперва мне показалось, что девица плачет, но через несколько секунд я поняла, что она зашлась смехом.

– Ну и фигня! – покачала она головой, после чего стала серьезной. – Вижу, тебе не помогло.

Она покосилась на сидевшую напротив охранницу: та глядела на нас в упор.

– Дам тебе бесплатный совет, подруга: не наживай врагов. – Она задержала взгляд на моей короткой стрижке, отметив заодно и высокий рост. – Ты не лесбиянка?

– Нет.

– Тогда притворись бисексуалкой. Я, когда прошлый раз срок мотала, прикинулась, так одна девка в меня втюрилась и отдавала мне свою пайку.

Поездка заняла несколько часов. Всякий раз, как фургон подскакивал на кочках, к горлу подкатывала тошнота. Я дышала с трудом.

– Эй, – сказала моя компаньонка, – в этой таратайке должен быть кондиционер. Здоровье и безопасность, так, нет?

Охранница будто не слышала.

– Я пи́сать хочу! – с нажимом сказала моя соседка.

Охранница молча протянула ей картонный горшок вроде того, в который Китти мочилась в больнице.

– А остановиться на заправке нельзя, блин?

– Запрещено.

Это одно из считаных слов, которое наша сопровождающая произнесла за все время.

Наконец фургон поехал тише и вскоре остановился. Дверцы распахнулись, внутрь хлынул солнечный свет. Нас вывели из фургона. Эта тюрьма постарше пересыльной, а вокруг бескрайние поля. Я чуть не засмеялась, когда мне сказали название: королевская тюрьма Марчвиль. Вот ирония судьбы! Арчвиль, только с буквой М. Почти Маршвиль, захотел – и марш отсюда!

– И еще, – успела сказать девица, прежде чем нас развели в стороны, – остерегайся…

Окончания я не расслышала.

В другой комнате меня снова обыскали и куда-то повели. На пути нам то и дело встречались двери, и каждую следовало открыть и сразу запереть, как я слишком хорошо знала. Мы прошли по длинному широкому коридору с голыми стенами и свернули вправо. Еще две двери, и я оказалась в коридоре, где по обе стороны выстроились женщины в синих спортивных брюках. Они оглядывали меня с ног до головы. Почти как на конкурсе красоты, только с единственной участницей.

– Похоже, у нас новая подружка, – сказала одна из заключенных со спутанными сальными волосами.

Ко мне потянулась рука с обкусанными ногтями, и грязные пальцы вцепились в предплечье:

– Ну что, милая, познакомимся?

И тут раздался голос:

– Элисон, ты?!

Я знаю этот голос. Это Анджела.

* * *

Когда я начинала работать в Арчвильской тюрьме, Анджела рассказывала, что очень часто и охранники, и заключенные пересекаются со знакомыми.

– В конце концов, тюрем не так уж много. Заключенных переводят, охранников тоже.

Это правда. Я видела, как тюремные старожилы приветствовали новичков, по-дружески хлопая по спине («Добро пожаловать, старик!»), как бывшие одноклассники на встрече выпускников.

Тем не менее Анджела долго не могла прийти в себя от удивления. Я тоже, хотя и думала, что больше меня ничто не удивит.

– Элисон, как ты здесь оказалась? – спросила Анджела, побелев лицом, будто увидев призрак.

Я привыкла вспоминать бывшую «подругу» со смешанным чувством обиды и печали. Я доверяла этой женщине, а она свалила на меня вину за незапертый шкаф, где втихаря хранила запрещенные мобильники и наркоту. Однако Анджела встретила меня как добрую подругу, и я, оказавшись среди незнакомых лиц, не смогла отвернуться от единственного знакомого.

Я коротко объяснила, в чем дело.

– Ушам своим не верю! А я-то тебя за порядочную держала! Ну, ты, наверное, обо мне тоже лучшего мнения была? – Анджела сжала мне плечо: – Прости, что доставила тебе пару неприятностей, но у меня не было выхода. Нам с Джеффом нечем было платить долги, надо было как-то выкручиваться. Я не хотела тебя подставлять, я знала, что на первый раз ты отделаешься предупреждением… А видишь, чем все кончилось? Я за решеткой, и муженек не желает со мной знаться.

Я очень удивилась. В Арчвиле меня поражала верность жен и подружек своим мужчинам, отбывавшим срок. Не бросали даже насильников и убийц.

– Мне десятку дали, – продолжала она. – Адвокат сказал, суд не жалует сотрудников тюрьмы, переметнувшихся на другую сторону. А тебе?

– Тоже десять.

Я сказала это легко – десять лет казались нереальным сроком. После освобождения я уже буду слишком старой, чтобы завести ребенка. Да и для многого другого тоже.

– Ого! Значит, фокус вот в чем: не считать дней. – Анджела взяла меня под руку и повела по коридору. – Я познакомлю тебя с девочками – ну, с хорошими. А кое-кого тебе нужно остерегаться.

У меня задрожали колени, и я ничего не могла с этим поделать.

Анджела тронула меня за локоть.

– Все в порядке, надо только держаться вместе.

Я обратила внимание на ярко-красный след у нее на коже.

– Ожог, – тихо пояснила Анджела. – На днях меня толкнули на горячий чайник, потому что я не отдала свое печенье вон этой.

Она показала на крупную женщину в комбинезоне, смотревшую на нас, сложив руки на груди.

– Делай, как я скажу, и будешь в порядке.

Слова Анджелы напомнили мне историю нашего знакомства. Славно она позаботилась обо мне в Арчвиле! Можно ли ей доверять?

Но это все же лучше, чем полагаться только на себя.

Глава 67

Китти

Сентябрь 2017 г.

Монстр, который был таким огромным, пока находился внутри, оказался крохотным младенцем.

– Неужели это действительно из меня вылезло? – изумлялась Китти, глядя на покрытое слизью извивающееся существо, которое положили ей на живот. Существо было мягкое, мокрое и пахучее.

– Малышка ищет грудь, – сказала медсестра. – Давайте помогу приложить.

Оказалось, это нелегко даже для здоровой руки, но подоспела Пятничная Мамаша.

– Молодец, Китти, у тебя талант! Можешь рожать и рожать!

Груди стало больно, но это была приятная боль. Значит, Китти кому-то нужна!

Как новое существо присосалось к ее соску! Сильно, жадно! Его глазки не отрывались от Китти, будто понимая, что только ей оно обязано жизнью.

– Видишь, – сказала медсестра, – она тебя любит!

И сердце Китти наполнилось такой любовью и теплом, что она забыла о всплывшем в памяти «теперь я все вспомнила».

Да и какой смысл все помнить, если нельзя сказать? Образ машины и темно-синей школьной формы, подброшенной в воздух, слишком сложен, чтобы объяснять посредством доски с картинками.

Даже если Китти захочет.

Глава 68

Элисон

Октябрь 2017 г.

Работая в Арчвиле, я часто думала, каково это сидеть в тюрьме закрытого типа, по сравнению с открытой. Теперь я это знаю.

Больше всего выматывает отсутствие свежего воздуха. Затхлая вонь лезет в ноздри, когда идешь по длинным коридорам на занятия, в столовую или обратно в камеру. И переполняющая тоска при виде птицы, пролетающей за окном рекреации.

Во что же превратилась моя жизнь, если у меня меньше свободы, чем у воробья?

Чаек здесь нет, хотя мы недалеко от восточного побережья. Может, птицам здесь не нравится? Я их не виню. Вдали виднеются пологие зеленые холмы, идеальные для пробежек.

– Бежать и не думай, – предостерегла Анджела, будто прочитав мои мысли. – Две попытались. Теперь сидят в тюрьме категории «А».

Мне в любом случае нет смысла пытаться – я не представляю, как можно отсюда сбежать. Единственная возможность подышать воздухом – получасовая прогулка вокруг корпуса. У нас две прогулки в неделю. Должно быть больше, но в тюрьме не хватает персонала.

Я с тоской вспоминаю Арчвиль. Только теперь я поняла, почему мои мужчины утверждали – лишь в тюрьме категории «Д» есть чем дышать. Здесь, в Марчвиле, никто не расхаживает между корпусами. Вместо этого нас выпускают из запертого крыла раз в день в учебку в «церковь» (многие заключенные обратились к религии единственно ради смены обстановки) или спортзал (страшно, потому что кое-кто из женщин присматривает там себе подружку – «разглядывает конфетку», по выражению Анджелы).

Проход из одной части тюрьмы в другую здесь называется свободным перемещением. Всегда в сопровождении дежурного охранника, всегда гонят, как скот. Никакого уважения – мы его не заслужили, поэтому и оказались за решеткой. Это вбивают нам в головы каждый день.

Здесь на лицах отчаяние и безнадежность, какие я никогда не видела. Многие из моих новых знакомых разлучены со своими детьми. Сокамерница плачет по ночам, и я плачу вместе с ней, вспоминая мою несчастную сестру. Сидят в основном за наркотики – много так называемых «мулов», а одна очень красивая женщина отрубила голову своему бойфренду, который изнасиловал ее дочь. На днях я видела в столовой, как она окунала использованный тампон в кружку кофе, которую затем предложила ничего не подозревающей матери троих детей, осужденной за торговлю героином. Конечно, я могла вмешаться, но в тюрьме учишься тщательно выбирать себе друзей.

Странно и почти смешно из сотрудницы тюрьмы сделаться заключенной. У каждой из нас есть постоянные обязанности. У меня – драить толчки (не дай бог назвать их унитазами. Мой язык и акцент уже безжалостно высмеяны некоторыми заключенными). К счастью, Анджела мне покровительствует. Мне бы обижаться на нее за старое, но тюрьма учит практично смотреть на вещи.

Худшее – кромешная темнота. Ночь, проведенная в Арчвильской тюрьме, и в сравнение не идет с мучительной клаустрофобией, которая сдавливает горло после отбоя в восемь вечера, когда всех разводят по камерам. Иногда задувает ветер с холмов, и тогда я представляю, что слышу стук в оконное стекло. Может, это призрак Стефана? Я пытаюсь примерять к нему слово «отец» и понемногу привыкаю.

Хотя неверно: хуже всего не ночной мрак, а отсутствие связи. У Китти родился ребенок (вот почему они с мамой тогда спешно покинули зал суда), крошечная девочка, как сообщила мама во время короткого телефонного разговора. «Ты-то в порядке?» – добавила она, чуть не забыв, как мне показалось, спросить.

Ну как же, новость о Китти важнее. Вечно Китти…

Даже когда мне сделали телефонную карточку и я получила право на звонки, я решила звонить маме не чаще раза в месяц. Когда звонишь отсюда, нельзя исключить, что кто-то подслушивает. Поэтому мама каждую неделю пишет мне письма. Но тон писем прохладный: она просто описывает свою жизнь. Ходит убирать дома́ в нашей деревне – с появлением внучки с работы пришлось уйти. Иногда продает картину-другую. Мамины письма подписаны «люблю», но никогда «целую».

Неудивительно. Если бы не я, Китти с Ванессой были бы живы и здоровы, да и мать Криспина тоже.

Что касается самого Криспина, он, как я читала в газетах, добился пересмотра дела. Приговор за причинение смерти по неосторожности аннулирован, потому что машину вела его мать. Криспину дали восемь лет за препятствование правосудию и двадцать пять лет за убийство Стефана – присяжных не убедила версия о самозащите. Из этого срока вычли шестнадцать лет, которые он уже отсидел, так что Криспин имеет все шансы выйти вскоре после меня (правда, досрочно, «за хорошее поведение», его уже не выпустят). Но это не облегчит его боль от потери матери и отца, который умер безутешным, лишившись и жены и сына.

В отличие от Арчвильской тюрьмы, где письма выдаются через открытое окно административного корпуса, здесь корреспонденцию после тщательной проверки кладут на надписанные полочки. Для меня всегда целая стопка почты. Я собираюсь с духом, чтобы ее прочесть.

Сгребаю мои письма и уношу в камеру. На большинстве конвертов знакомый почерк: мама, Робин – его письмо отправляется в корзину. Что они могут написать, чем утешить? О, а это внутренняя тюремная переписка, запрос на свидание – кто-то с воли хочет меня видеть. Прочитав имя, подхожу к окну. Там птица. К ней слетает другая, и они вместе начинают что-то клевать на земле. Муж и жена или брат с сестрой? Ни с того ни с сего птицы начинают нападать друг на друга, яростно воюя за червяка.

Наверняка сестры.

Медленно возвращаюсь к столу и ставлю галочку в квадратике «согласна».

Глава 69

Китти

Октябрь 2017 г.

– Милая, – прошептала Пятничная Мамаша. – Ты проснулась? Малышка хочет кушать.

– Отвяжись, я устала.

– Бедняжка, ей это сложно, – шепотом посетовал кто-то еще.

– Доченька, мне не хочется тебя беспокоить, но послушай: ты нужна ребенку.

– Заткнитесь, вы обе!

Младенец, думала Китти сквозь сон, еще ничего, когда не плачет. Но пронзительный крик ввинчивался сквозь шлем прямо в ее несчастный череп.

– Не бейся головой о стул, дорогая! Ты себе навредишь!

Хуже, чем сбившая ее машина, навредить уже не получится… Не надо об этом. Иногда Китти казалось, что лучше вообще ничего не помнить. После рождения Младенца удалось ненадолго все позабыть, но память вернулась, как прилив, набегающий на берег. Не только днем, но и ночью, в кошмарных снах. Вчера, например, ей приснилось, что Ванесса гналась за Полусестрой со скрипкой. Сейчас-то смешно, но во сне было очень страшно.

И это еще не все. Когда из нее выходил Младенец, Китти не сомневалась – она отчетливо вспомнила, что произошло в день аварии. Но теперь ей казалось – было что-то еще. То, что продолжает от нее ускользать.

– Ничего не получается, – услышала она голос медсестры. – Придется дать бутылочку.

Они ушли, и снова стало тихо. Только в голове у Китти звенел жуткий вопль.

– И еще кое-что, девочка моя…

Это тот же день или уже другой? Теперь дни сливались в бесконечное мутное пятно. Ей приносили Младенца. Иногда Китти соглашалась его покормить, иногда нет. Порой она хотела подержать Младенца у себя на коленях здоровой рукой, которую поддерживала одна из медсестер, а иногда требовала, чтобы орущий сверток унесли и оставили ее в покое.

– Нужно дать малышке имя, – сказала Пятничная Мамаша с напускным весельем, притворяясь, что все прекрасно. – Вот смотри, книжечка с именами. Сможешь указать здоровой ручкой, какое тебе больше нравится? Если не сможешь, ничего, тогда мы сами выберем.

Китти вдруг проснулась. «А» – Аманда, «Б» – Беатриса, «К» – Кэрол…

– Кэрол? – переспросила ее мать. – Красивое имя!

– Нет, дура ты этакая, давай переворачивай страницы!

– По-моему, она хочет, чтобы вы листали дальше, – сказала медсестра.

Ну, хоть кто-то понимает!

Наконец Пятничная Мамаша долисталась до «В». Здоровой рукой Китти начала тыкать в книгу, чтобы ее уж точно поняли правильно.

– Ванесса?! Ты уверена? А это тебя не расстроит?

Китти помотала головой, но у нее опять вышел кивок. Так что она кивнула, причем довольно судорожно.

– Укажи еще раз, если это то, чего ты хочешь, доченька… – голос матери дрогнул. – Это очень мило с твоей стороны.

И снова понеслись вопли. Кричал не Младенец, кричал кто-то в голове Китти, по-прежнему искавшей недостающий кусочек головоломки, который бы все объяснил.

Глава 70

Элисон

Ноябрь 2017 г.

– Не знал, захочешь ты меня видеть или нет, – сказал сидевший напротив меня мужчина с медальным лицом и волевым подбородком. На него, не скрываясь, пялились с соседних столов. Одна заключенная из соседней камеры уже получила замечание от охранницы за то, что восхищенно присвистнула в его адрес. Это либо придаст мне авторитета в глазах узниц, либо сделает мишенью для насмешек. Подозреваю, что скорее последнее.

– Любопытство пересилило, – я смотрела на него в упор, хотя это было безумно больно. Я же помню, как он не сводил с меня этого пристального взгляда, когда мы занимались любовью. От этого я чувствовала себя особенной… М-да, смешно.

Интересно, что он подумал при виде меня? Сама я старалась не смотреть в зеркало, а когда приходилось, видела женщину, неряшливо обрастающую после ультракороткой стрижки. Без косметики мои светлые ресницы стали совсем бесцветными. Однако вместе с тем я ощутила облегчение: теперь глаза смогли встретиться со своим отражением в зеркале, потому что их обладательница наконец поступила правильно.

– Что ты хотел мне сказать? – Говорить приходилось громко, потому что здесь шумно. Ко многим заключенным привели детей, и они носились по комнате, несмотря на попытки охранниц усадить их за «детский стол» с цветными карандашами.

– Ну, во-первых, принести извинения.

Этого я не ожидала.

– Не понимаю!

Я хотела ответить твердо, но боль и обида прозвучали слишком явно.

Он потянулся к моей руке, но я со скрипом отодвинулась на стуле. Свинцовый Человек сжал губы, будто собираясь с духом перед сложным разговором:

– Когда Криспин Райт обратился ко мне с заказом тебя выследить, у меня в этом деле оказался… личный интерес.

Он полез в карман и достал часы с диснеевским персонажем, привлекшие мое внимание еще при первом знакомстве. Помню, я испугалась, когда он сунул руку в карман – после трагедии с Китти я вообще стала очень нервной. Я тогда решила – да, это покажется невероятным, – что он меня пристрелит или зарежет. Но когда я увидела циферблат детских часиков, это даже немного расположило меня к их обладателю. Я сочла его просто эксцентричным. Насколько же я ошиблась, интересно?

– Это часы моего брата, он погиб в одиннадцать лет, – сказал он ровным голосом, стараясь не выдать эмоций. – Его вытолкнули на проезжую часть подростки, которые устроили кучу-малу у дверей школьного автобуса – каждому не терпелось влезть раньше остальных. Это был первый день занятий в средней школе, родители впервые отпустили брата одного.

Это что, новая ложь?

– А тебе тогда сколько было?

– Пять лет. Я был с мамой, когда к нам в дом приехала полиция. – Он отвернулся. – Никогда не забуду ее лица. А тем подросткам даже предупреждения не сделали. Водитель был абсолютно не виноват, но ему дали шесть лет.

– Мне очень жаль, – сказала я, чувствуя, что он говорит правду.

– Родители не смогли это перенести и вскоре развелись. Так я одним махом лишился и нормальной семьи, и лучшего друга – старшего брата, который всегда за меня заступался. Да, если вдруг ты засомневаешься – на это у тебя есть полное право, но клянусь, я не лгу.

Он благоговейно, осторожно опустил часы в карман и снова повернулся ко мне, глядя в глаза.

– Когда Криспин велел мне сблизиться с тобой и вытянуть из тебя информацию, я захотел добиться правосудия. Я был убежден, что ты виновна, хотя у меня и не было доказательств. Я не знал, что он тебя…

Он не смог произнести «изнасиловал» и устало потер лицо.

– Когда ты начала преподавать в тюрьме, я начал делать все, чтобы вывести тебя из равновесия.

– Что?!

Его лицо вдруг приобрело жалобный вид.

– Это я предложил, чтобы Криспин через свои связи подбрасывал тебе в ячейку записки. В Даремской тюрьме у него был дружок, которого перевели в Арчвиль, и этот дружок был кое-чем ему обязан. Мы решили, что, напуганная, ты быстрее разоткровенничаешься, ведь я всячески развивал наш роман. Криспин тоже, по его выражению, старался втереться к тебе в доверие.

В ушах зазвучали слова Мартина-Криспина: «Ваши уроки, мисс, лучшее, что здесь есть».

– А еще ты принес объявление, из которого я узнала о вакансии в тюрьме, – медленно сказала я. Это упоминалось на суде, но мне захотелось проверить.

Он кивнул.

– Мне пришлось притвориться удивленным, когда ты сказала, где работаешь.

По спине пробежал мороз от такого холодного расчета. Но разве на мне не лежит та же вина?

– А кто этот даремский дружок Криспина? – спросила я.

– Курт…

– Курт?!

Еще одно имя в списке людей, которым не стоило доверять.

– Нет, я недоговорил… Курт сидел с этим типом в одной камере, а тот слушал и на ус мотал. Курт только о тебе и говорил – Элисон то, Элисон это… Так мы и выяснили, по каким дням ты работаешь, и подкладывали записки с угрозами.

– Рождественскую открытку кто прислал?

Свинцовый Человек с сокрушенным видом потер подбородок.

– После занятий в колледже я проследил за тобой до дома. Увидел, где ты живешь, кое-кому заплатил, и во время праздничного ужина принесли открытку.

Как изощренно. И как уверенно…

– Что до того раза, когда мы с тобой столкнулись на набережной… – начал он и замолчал, будто тема была для него болезненной.

– Когда ты вышел на пробежку?

– Вообще-то пробежки не было, я следил за тобой.

Холод разливался внутри.

– А телефонные звонки? – прошептала я.

Свинцовый Человек закусил губу.

– Помнишь, как ты опрокинула на меня бокал? Воспользовавшись замешательством, я незаметно достал из твоей сумки мобильник и запомнил номер, который передал сокамернику Курта шифрованным письмом. Это он звонил тебе из корпуса «Д».

Все встало на свои места. На несколько мгновений в памяти воскресла обстановка предновогоднего вечера: «Господи, так окатить человека бузинным лимонадом! Он целую вечность оттирал в туалете джинсы».

– Но я же сменила сим-карту!

Свинцовый Человек покачал головой, будто поражаясь собственной находчивости.

– Помнишь, я оставил в колледже записку с просьбой связаться со мной?

– Я же скрыла номер!

Он опустил глаза.

– Есть много способов выяснить, если в этом разбираться.

Я чувствовала отвращение и растущую злость – не только на него, но и на себя. Как я могла быть такой дурой?

– А что до твоих командировок за границу? – съязвила я. – Когда ты не мог со мной видеться?

Он покраснел. Краска поднялась снизу, залив сначала шею.

– Частный детектив ведет одновременно несколько дел. У меня есть постоянный клиент в Юго-Восточной Азии…

– Уходи, – я со скрипом отодвинулась на стуле. – Я хочу, чтобы ты немедленно ушел.

– Подожди, я не закончил. Когда я узнал тебя ближе, – он пригладил волосы руками, – я нарушил одно из моих правил. Наше знакомство зашло слишком далеко, и ты становилась мне все дороже…

Ножки моего стула еще раз противно проскрипели по полу.

– Ну да, ну да.

– Это правда, – он подался вперед, оказавшись так близко, как позволяла ситуация. – Я не верил, что ты толкнула сестру под машину, иначе бы не привез тебя к себе. Я никогда раньше такого не делал… Но на последнем свидании – у тебя в квартире – ты призналась! Я был раздавлен. Согласен, отчасти Криспин заслужил наказание, но вместе с тем мне хотелось…

– Справедливости ради твоего брата?

Он с облегчением кивнул:

– Да.

– Что ж, ты ее добился, – сухо сказала я. – Чего тебе еще?

– Дело в том, – тихо сказал Свинцовый Человек, – что я не могу тебя забыть. Я никогда не встречал такой, как ты, и невольно думаю, что…

– Охрана! – громко сказала я. – Не могли бы вы вывести отсюда этого джентльмена? Мне он больше не нужен!

Свинцовый Человек встал.

– Элисон, ты совершаешь ошибку.

Я зажала уши, как в детстве. Когда я снова подняла глаза, его уже не было, зато на меня смотрели все находившиеся в комнате.

А в груди поселилась такая боль, что я с трудом могла дышать.

Глава 71

Китти

Ноябрь 2017 г.

– Китти, погляди, твоя сестричка прислала тебе открытку!

Китти уже проснулась, но притворялась спящей. Так легче. Другие мамаши в родильном отделении глазели на нее или задавали вопросы, на которые она не могла ответить. Они часто менялись – Китти явно тут задержалась. Новенькие вели себя одинаково – глядели круглыми глазами и шептались с теми, кто приходил их навестить: «С ней что-то явно не то, но ребеночек у нее нормальный. Ах, бедняжка!»

– Разве ты не хочешь посмотреть? Эли сама сделала открытку! – голос Пятничной Мамаши дрогнул. – Они там делают такие вещи…

Где это – там?

На открытке был одинокий розовый цветок посреди зеленого поля, очень красивый. Китти обвела контуры указательным пальцем здоровой руки. Раньше она тоже рисовала, теперь она это вспомнила. А Полусестра нет, она была зубрилкой. С каких это пор Эли заделалась художницей?

«По… здрав… ляю, – говорилось в открытке. – С лю… бовь… ю от… Эли… сон».

Если разбивать слова на кусочки, Китти удавалось прочесть их про себя. Правда, произнести их она все равно не могла.

– Китти! – ахнула Пятничная Мамаша, когда та здоровой рукой скомкала открытку и отшвырнула прочь. – Как нехорошо!

Нехорошо? Китти начала смеяться – громким слюнявым хохотом. Брызги так и летели изо рта. При чем тут вообще хорошо или нехорошо?

– Китти, милая…

Снова Пятничная Мамаша…

– Нам скоро выписываться, нас и так здесь держали максимальный срок… В доме инвалидов нет условий, чтобы заботиться о вас обеих. – Она вздохнула. – Я нашла другой дом, нахождение там стоит очень дорого, страховка не покроет, и довольно далеко, я не смогу приезжать каждый день. Но родители Джонни любезно заняли нам денег, я переоборудовала мой коттедж, и теперь вы будете жить у меня. Правда, чудесно?

Последние слова прозвучали так, будто Пятничная Мамаша убеждала в первую очередь себя.

– Откуда мне знать, черт побери?

– Хотелось бы мне понимать, что ты говоришь, доченька. Насколько легче стала бы жизнь… Доска с картинками – это не выход. Я надеялась, у нас что-нибудь получится с карточками…

Она замолчала, но Китти поняла, о чем идет речь. Вскоре после выбора имени для Младенца медсестры попытались научить ее общаться, указывая на буквы алфавита. Ти-Ти в доме инвалидов пробовала то же самое, но особого успеха не добилась. Короткие слова вроде «да» или «нет» у Китти получались хорошо, но на длинные уходила целая вечность. К тому же она не была уверена, нужно ли ей вообще это общение. Ведь тогда они догадаются, что к ней вернулась память.

А этого ей совсем не надо.

– Есть и еще кое-что, – по тону Пятничной Мамаши Китти поняла – новость не из приятных. – Мама Джонни хочет навестить тебя перед выпиской. – По ее щеке покатилась слеза. – Китти, мне так жаль… Мало там того, что случилось с твоей сестрой, так теперь еще и это…

Называй-меня-Джинни пахла по-прежнему – розами – и одевалась все в тот же цвет морской волны. Сегодня на ней было платье цвета старой бирюзы. Надо ей попробовать что-нибудь другое, подумала Китти. Впрочем, сине-зеленый ей действительно идет.

– Какая красавица!

– Спасибо, – просияла Китти, прежде чем поняла, что Называй-меня-Джинни склонилась над детской кроваткой.

– Я бы приехала раньше, но при данных обстоятельствах мне показалось, что… – Называй-меня-Джинни обращалась только к Пятничной Мамаше. – Лилиан, мне правда очень, очень жаль… Вы ей уже сказали?

Ей?! Китти считала Называй-меня-Джинни более воспитанной.

– Это ваша затея, а не моя. Исполняйте теперь свой долг.

– О господи… – Называй-меня-Джинни слегка вздрогнула. – А можно мне подержать дитя?

– Ее зовут Ванесса. И она сейчас спит.

Китти еще не слышала, чтобы Пятничная Мамаша говорила так резко.

– Ну, хорошо, – Называй-меня-Джинни поглядела на Китти и набрала воздуха в легкие. – Боюсь, что Джонни…

Она замолчала.

Китти охватил непреодолимый страх – у нее даже перехватило дыхание. С того дня, как она застала Джонни с хромой девицей, она уверяла себя, что прекрасно проживет и без него. Кому нужен обманщик? Так говорили девушки в «Жителях Ист-Энда». Но, как ни старалась она забыть мужа, мысли вновь и вновь возвращались к Джонни, как воспоминания, которые сначала пропали, а теперь вернулись.

– С ним что-то случилось? – залопотала она.

– Боюсь, кое-что случилось, – Называй-меня-Джинни побарабанила красивыми пальцами по обтянутому бирюзовой тканью колену.

– Ну, говори уже, не тяни!

Называй-меня-Джинни покопалась в сумке и вынула какие-то бумаги.

– Мой сын хочет развода.

Развода?!

Пятничная Мамаша обняла Китти за плечи.

– Я сочувствую тебе всем сердцем, доченька. Но он в любом случае тебя недостоин.

– Погодите, погодите, Лилиан…

– А я говорю – недостоин! – лицо Пятничной Мамаши стало густо-красным. – Что за юноша женится на девушке, а затем бросает, как раз когда ей нужен особый уход?

– Он бы никогда не женился, если бы она не забеременела!

– А чья в этом вина?!

Другие мамаши в родильной палате смотрели на них во все глаза. Китти почувствовала себя особенной.

– Да пожалуйста! Если это из-за той шлюхи, пусть идет к ней, мне все равно!

Конечно, это неправда, но от этих слов Китти стало легче.

– Не знаю, что ты пытаешься сказать, – начала Пятничная Мамаша, – но не волнуйся, я позабочусь о вас обеих, раз твой муженек устранился. Что касается документов, Джинни, я должна сначала показать их нашему поверенному.

От неловкости на шее у Называй-меня-Джинни выступили розовые пятна.

– Да-да, конечно. Мне очень жаль, что все так вышло… А как дела у вашей старшей дочери? Должно быть, для вас стало тяжелым шоком узнать правду…

– Вообще-то…

Но тут в палату вошла женщина в белом халате.

– Мисс Джеймс? – вошедшая с улыбкой глядела прямо на Китти, как на хорошую знакомую. – Я доктор Уайт из неврологического отделения. У меня прекрасная новость!

Глава 72

Элисон

Декабрь 2017 г.

Как ни странно, рутина успокаивает. Мне нравится, когда мне говорят, что делать, ведь не надо принимать решения самой. Я стала еще фанатичнее относиться к уборке туа… простите, толчков – персонал говорит, они еще не видели, чтобы там все так сверкало.

На прошлой неделе кто-то нагадил прямо на пол.

Подозреваю, это сделала женщина, хотевшая быть мне больше чем подругой. Я отказалась пойти с ней в душ, объяснив, что у меня традиционная ориентация, но она пришла в бешенство. Отсюда и куча на полу.

Я осторожно подняла какашку туалетной бумагой, завернула в несколько слоев и отдала Анджеле, которая работает на кухне. Так малоаппетитная колбаска оказалась на тарелке той женщины во время рождественского ужина. За это Анджелу отправили в карцер, но она меня не выдала. По ее словам, она передо мной в долгу за тот шкаф с материалами и не только.

Таковы тюремные обычаи – ты для кого-то что-то делаешь, а потом кто-то делает что-то для тебя, даже спустя несколько лет. Я понемногу учусь правилам игры.

После визита Свинцового Человека меня зауважали – не потому, что он очень хорош собой, а оттого, что я сказала ему уйти. Инцидент с дерьмом только укрепил это уважение: пусть Анджела меня и не выдала, но пристававшая ко мне заключенная с грубым голосом поняла, что это моих рук дело. В кои-то веки мне удалось постоять за себя.

Нет, говорю я себе, выбрасывая запрос на свидание, Робина я видеть не хочу. И апелляцию подавать не буду.

Из чувства вины я не соглашалась видеть даже маму, но ее последнее письмо переполнено мольбами о встрече.

И я сдалась – все-таки Рождество.

Когда меня привели в комнату для свиданий, я сразу заметила ее за одним из столов. Первой мыслью было, что мама похудела еще сильнее. Под пристальным взглядом охранницы она попыталась меня обнять, но я запретила себе подходить. Я мечтаю вдохнуть мамин запах, но не заслуживаю этого. Присев, я рассматриваю маму, отметив, что она кажется более уверенной, чем раньше.

– Твоей сестре понравилась открытка.

В ее голосе появились нервные нотки – реакция на мою отчужденность.

Открытку я сделала на нашем уроке ручного труда. Занятия ведет сердобольная дама, которая ставит палочки вместо баллов. Однако я не стала рассказывать об этом маме: разоткровенничавшись, я могу не выдержать.

Мама начала:

– Джонни подал на развод. Он хочет жениться на ком-то еще.

Впиваюсь ногтями в ладони. Бедная Китти…

– Твоя сестра теперь живет у меня. Я тебе подробно напишу. Как же хорошо, когда в доме младенец!

Вот чем объясняется ее приподнятый настрой!

– Только вот Китти все никак не освоится. Мне кажется, она совсем ушла в свой мир. Неопытным мамочкам всегда трудно, но Китти… даже не пытается.

Что мама хочет от меня услышать? Я же ничем не могу помочь, пока я здесь!

– Но это еще не все.

Мама как тот детектив из телесериала – у нее всегда найдется козырь в рукаве, когда вроде все уже сказано.

– Невролог в больнице, где мы рожали, считает, что Китти подойдет другой прибор, разработанный для общения с такими больными. Его делают в Штатах, и он уже хорошо зарекомендовал себя там, где другие модификации не дали результатов. Мне объясняли: человек с травмой мозга смотрит на изображение, и на экране появляется фраза, которая выражает его мнение о картинке. Звучит невероятно, но дает прекрасные результаты! – воодушевленно рассказывала мама. – Представляешь, одну девочку-подростка сбил грузовик, когда она каталась на велосипеде, и она много лет не могла говорить. А тут ей показали фотографию родителей, и она сказала, что любит папу с мамой. Потрясающе, правда? И таких историй десятки! А еще…

– Кого ты больше любишь? – вырвалось у меня.

– Что?

– До… до несчастного случая ты всегда говорила мне, что я особенная, потому что старшая. Но однажды вечером я услышала, как ты говоришь Китти – она особенная, потому что младшая.

Глаза у мамы повлажнели.

– Дорогая, каждая мать по-своему любит своих детей. Для нее и старший ребенок особенный, и младший. Это не значит, что одну из вас я люблю больше другой. Когда у тебя самой появятся дети, ты меня поймешь…

– Откуда у меня возьмутся дети? – мой голос дрожал. – Из тюрьмы я выйду слишком старой, чтобы рожать! Ни один нормальный мужчина не захочет жениться на женщине с таким прошлым!

– Вовсе не все будет так печально, доченька! Ты же знаешь, как я виню себя за то, что избаловала Китти! Иначе тебе бы не пришлось… ну… ты понимаешь… – мама с мольбой смотрела на меня.

После ее ухода я пошла в туалет и сдвинула оторванную плитку за одним из унитазов. Она по-прежнему на месте, зубная щетка, которую я расплавила с помощью коробка спичек, полученного от Анджелы («Не спрашивай, откуда, дорогая, бери, и все»). Понемногу из ручки получилось довольно острое лезвие.

И я снова провела острием по коже, оставив красивый четкий красный след. Никакого сколько-нибудь серьезного вреда здоровью, но кожа запела от боли.

Это меньшее из того, что я могу сделать. Особенно после маминых новостей.

Потому что если прибор поможет и Китти «заговорит», правда выйдет наружу.

Глава 73

Китти

Январь 2018 г.

Новый прибор оказался усовершенствованной версией доски с картинками – по крайней мере, так объяснила доктор Уайт.

– С некоторыми пациентами легче работать при наличии внешних стимулов – знакомого объекта или фотографии. Здесь есть встроенный экран, на который выводятся снимки или видео с флешки. Можно показать вам фотографию знакомого, и ваш мозг ответит, что вы думаете об этом человеке.

Врач засмеялась.

– Был у нас один мальчик, который, увидев фотографию мамы, сказал, что она слишком много говорит и у него от нее голова болит! Приготовьтесь к открытиям.

Китти обмочилась от страха. Мочи оказалось столько, что она протекла сквозь матрац.

– Беременность и роды иногда стимулируют мозговую активность, – продолжала врач. – Твоя мама говорит, ты стала быстрее управляться с доской с картинками после появления дочки. Как тебе кажется, Китти, ты что-то вспомнила?

Кивни головой, яростно велела себе Китти. Тогда она качнется из стороны в сторону.

Ура! Она заставила свою голову ответить «нет»!

– Это не всегда означает… – с грустью ответила Пятничная Мамаша.

– Ничего, – отозвалась доктор Уайт. – Попытаться нужно обязательно.

Долго ждать не пришлось.

– Платит семья Джонни, – фыркнула Пятничная Мамаша. – Полагаю, из чувства вины. Как ни крути, Китти – мать их внучки…

Единственный плюс во всем этом – что не придется целый день слушать вопли Ванессы: соседка Пятничной Мамаши согласилась за ней приглядеть. После выписки из больницы и переезда в тесный коттедж Младенец раздражал Китти все сильнее. Когда девчонка спала, было еще терпимо, но стоило ей проснуться, как она заходилась криком. И медсестры уже не забирали ее, рядом были только Китти и Пятничная Мамаша. Отдохнуть денек будет совсем не лишним – это как экскурсии, на которые их возили у Помыкашки. Только нужно быть осторожной при виде картинок на экране. Очень осторожной.

За Китти приехал минивэн, который Называй-меня-Джинни купила после свадьбы Китти и Джонни. Инвалидное кресло ввезли сзади по откидному пандусу.

– Полетели-полетели-полетели – и сели! Ты довольна?

Почему с ней обращаются как с ребенком, черт побери?

Китти беспокоила какая-то смутная мысль. Где черти носят Полусестру Эли? Она вообще жива?

В кабинете оказалась доктор Уайт из больницы. У нее очень широкий рот, когда она говорит, кажется, что поет. И она общалась с Китти как с нормальным человеком.

– Как добрались? Как поживает твоя прелестная дочурка? Тебе нравится жить с мамой у моря?

Впрочем, ответов она не ждала – так, заполняла паузу, пока Китти устраивали перед крутым прибором, похожим на переносной телевизор. Может, включат «Жителей Ист-Энда»? К счастью, на этот раз шлем у Китти отбирать не стали.

– Я знаю, что раньше ты играла на скрипке, – весело начала врач. – Поэтому начнем с этого…

На экране появилось изображение скрипки.

От удивления Китти забарабанила здоровой рукой по креслу. Она ненавидела пиликать на этой чертовой бандуре!

– Она так иногда делает, – вполголоса сказала Пятничная Мамаша. – Обычно когда сердится.

– Скрипку к черту.

Черт побери, откуда этот голос? Он не походил на голос Китти – металлический и как у робота, но ее мысли озвучил абсолютно верно.

– Китти! – в ужасе воскликнула Пятничная Мамаша.

Но доктор Уайт только рассмеялась.

– Все нормально. Мы постоянно сталкиваемся со сквернословием при травмах мозга. Обычное дело, как и странное построение фраз. Через некоторое время программа, распознающая нервные импульсы, адаптируется и начнет воспроизводить реакцию Китти точнее. – Она вновь обратилась к пациентке: – О’кей, Китти, значит, скрипку ты не любишь. А как тебе это?

На экране возникло изображение бутика с красивой одеждой в витрине. Как бы Китти хотелось такое носить вместо отвратительных мешковатых фуфаек и штанов, которые на нее напяливают!

– Красивая одежда. М-м-м-м. А я ношу дерьмо.

– Китти! – вновь не выдержала Пятничная Мамаша. – Конечно, просто поразительно, что ты снова можешь говорить, но ты… так изменилась! И ты так осмысленно реагируешь, учитывая… ну, в общем, тяжесть твоей травмы!

– Это бывает, – еле сдерживая ликование, успокоила ее врач. – У пациентов с травмами мозга бывают моменты ясного мышления, все это очень индивидуально. А что ты скажешь об этой маленькой девочке, Китти? Ты ее узнаешь?

Еще бы она ее не узнала!

– Я! Это я! – Сердце забилось чаще, когда металлический голос произносил эти слова за нее. – Школа!

– Это ты в школьной форме, все верно. Очень хорошо. А кто с тобой на этой фотографии?

– Полусестра.

– Кто, прости?

– Это моя старшая дочь, – вмешалась Пятничная Мамаша с каким-то странным смешком. – Надо же, а я и не подозревала, что Китти считает Элисон «полусестрой»…

Китти вглядывалась в фотографию. Тут что-то не то. Эта штука на шее Полусестры – ее, Китти, собственный медальон! Она точно помнит.

– Украла! – Китти забарабанила рукой по креслу. – Мой медальон! И стеклянную беседку!

Значит, все это время ее медальон носит Полусестра?!

Мамаша нахмурилась.

– Деточка, какую еще стеклянную беседку? После несчастного случая врачи сказали, что тебе небезопасно носить украшения, ведь цепочка может за что-нибудь зацепиться. Поэтому я отдала медальон Элисон. Мне показалось, ей приятно будет иметь что-то на память о тебе.

А сейчас Китти хочет его обратно, черт побери! Она снова ударила по креслу.

– Мое! Мое! Хочу его!

– Пока что он хранится в тюрьме, деточка, – судя по голосу, Пятничная Мамаша сдерживала слезы. – Его отдадут, когда Эли… Если она…

Она замолчала. Доктор Уайт засмеялась – довольно нервно.

– Не правда ли, удивительно услышать, что на самом деле думает человек? Давайте продолжать. А кто на этой фотографии? Кто это, Китти?

Девочка с длинными светлыми волосами с усмешкой смотрела на нее. На шее у нее был такой же медальон, как у Китти.

– Ванесса, – произнес металлический голос.

– Очень хорошо. Вы были лучшими подругами, да?

– Да. Нет. Иногда.

Китти вдруг вспомнилось, как кто-то шел на нее. Не на шутку взбешенный.

Ванесса. По дороге в школу в день концерта.

– Ревновала к Эли. Хотела сама быть моей сестрой. Заставила меня разлить кофе.

Пятничная Мамаша явно смутилась.

Доктор Уайт покосилась на нее. Китти ощутила сгустившееся в комнате напряжение.

– Мне продолжать?

– Да, давайте. Только она его давно не видела, а когда он приходит, Китти впадает в страшное возбуждение.

Кого «его»?

– Я бы попробовала, если вы не против. Это может разблокировать другие воспоминания.

Фотографию хорошенькой девочки на экране заслонил снимок Дряблой Физиономии. Он держал Китти за руку и улыбался. Рядом, но в то же время отдельно стояла девочка постарше, тоже в школьной форме. Рука Китти снова начала лупить по креслу.

– Черт побери. Нет. Пошел нахрен. Уберите его, нахрен.

– Дочка, все нормально, – начала Пятничная Мамаша, обнимая Китти.

– Ты хочешь сказать, что не любишь своего папу? – переспросила врач.

– Сам виноват.

– В чем виноват?

– Отец Эли. Он сказал. Сам виноват.

– О чем ты говоришь, Китти?

Молчи, сердито приказала себе Китти. Не дай машине себя запугать.

– Ты знаешь. – Она оттолкнула Пятничную Мамашу здоровой рукой. – Ты все знаешь.

– Перестаньте, – Пятничная Мамаша уже плакала. – Хватит! Она слишком перевозбудилась. Выключите прибор!

Именно фотография Дряблой Физиономии выпустила на волю это воспоминание.

Начищенные до блеска школьные туфли.

Подпрыгивают школьные сумки.

Подлетают светлые косички.

Три пары ног.

– Ты не посмеешь!

Она толкает меня.

А я толкаю ее. Земля кружится.

Крик.

Почти дошли. Почти в безопасности.

«Не умирай! Не умирай!»

Тишина.

Кровь.

Моя сестра Эли. Ванесса. Машина Криспина.

Черт, теперь я вспомнила.

Все.

Я только рассказать не могу.

Глава 74

Элисон

Февраль 2018 г.

Когда при обыске у меня нашли расплавленную зубную щетку и заметили порезы на руках, я ожидала, что меня отправят в карцер. Но вместо этого мне вызвали нового психолога, Сару Холлидей. У нас уже состоялись два занятия в так называемой «психушке». Там стоит мягкая бордовая софа, а на стенах висят акварели.

– Это чтобы ты типа расслабилась и размякла, – предупредила Анджела. – Не забывай, здесь никому нельзя доверять.

Сперва мы с Сарой говорили на общие темы – каково мне в тюрьме, как здесь кормят, хорошо ли я сплю. Но потом она застала меня врасплох.

– Почему вы чувствуете необходимость причинять себе боль? – спросила она.

– Потому что по моей вине погибли два человека, а сестра осталась инвалидом.

Сара не дрогнула.

– Это не только ваша вина. Я читала материалы дела – машина ехала со значительным превышением скорости.

Она отложила ручку.

– Вы ненавидите Китти?

– Нет. Ради нее я готова на все. Мне только хочется, чтобы она любила меня. Я всю жизнь мечтаю о настоящей, нормальной сестре!

Это вырвалось у меня непроизвольно.

Сара глядела на меня очень долго.

– Интересно, – сказала она. – А что такое, по вашему мнению, нормальная сестра?

– Она всегда рядом, когда нужно, – ответила я. – Она лучшая подруга. На нее всегда можно положиться. Она не бросит в беде.

Сара помолчала.

– Давайте-ка с этого и начнем следующее занятие.

Я теперь работаю в отряде садовников. Кайф! Свежий воздух… Никогда не думала, что такое удовольствие сажать шпинат и фиолетовую брокколи.

По внутренней почте я получила письмо – Сара снова хочет меня видеть.

У нее на стене новый постер – фиолетовый, с надписью сверху «Правда», а снизу – «Мир». Посередине изображена улыбающаяся женщина.

– Давайте поговорим о вашей семье, – начала Сара.

Мы сидим на ее диване, попивая чай из настоящих, а не пластиковых кружек и хрустя вафлями, и говорим о том, каково потерять отца и очень сблизиться с матерью. Защищать ее, хотя ты еще совсем кроха, а затем потерять и ее, потому что твое место занял чужой мужчина. Ревновать ко второму ребенку, родившемуся у твоей матери. Любить свою сестру – пусть и сводную, но чувствовать себя отвергнутой, потому что она тебя отталкивает. Прощать ее, когда она хоть ненадолго меняет гнев на милость. Забывать, какой противной она только что была. И испытывать болезненную обиду, когда все начинается сначала.

– Ведь это старшие сестры обычно третируют младших, – говорила я, – а не наоборот.

– А что вы чувствовали, когда Китти вас третировала?

– Смущение. Недоумение. Досаду. Злость.

– На кого вы злились?

– На Дэвида. – Я помолчала. – И на маму.

– Но вы мне много раз говорили, что вы с мамой очень близки.

– Верно, но ведь можно любить человека и одновременно злиться на него. Я и к сестре испытывала нечто подобное.

– Думаете, она разделяла ваши чувства?

Я кивнула:

– Поэтому так и вышло…

– Что вышло, Элисон?

Я встала.

– Я не хочу дальше это обсуждать.

На следующей неделе я снова пришла к Саре – ее кабинет в нашем крыле, и мне разрешили ходить туда без конвоя. После последнего разговора я чуть не отменила занятие, но мне нужно поговорить о Стефане, которого я постепенно начала воспринимать как своего отца. Он мне часто снится.

– Входите, – сказала Сара, когда я постучала в дверь.

Но я замираю на пороге.

В кабинете сидит моя мать с моим адвокатом.

И Китти с ними.

Глава 75

Китти

Февраль 2018 г.

Китти одолевали нехорошие предчувствия, особенно после того, как чертова машина разбудила ее воспоминания.

– Мы едем навестить твою сестру, – сказала Пятничная Мамаша, но вид у нее был такой, будто действовала она через силу. – Люди, которые за ней присматривают, сочли это необходимым.

Как так – присматривают за Эли? Зачем Эли вдруг понадобилось, чтобы за ней присматривали? Полусестра же не катается в треклятом инвалидном кресле, как она, Китти!

Захватили и маленькую Ванессу. Китти была не против, но она совершенно не хотела, чтобы та орала как резаная.

Целую вечность они добирались до места в минивэне, который Называй-меня-Джинни отдала Пятничной Мамаше. Внутри было достаточно места для инвалидного кресла, а по откидному пандусу его было удобно вкатывать и выкатывать. Но водитель из Пятничной Мамаши оказался так себе: машина то и дело глохла. Ванесса, пристегнутая в детском кресле, проорала большую часть пути.

– Надо мне было взять кого-нибудь в помощь, – повторяла Пятничная Мамаша, – но я не хотела…

На этом она замолкала, недоговорив.

– Вид сестры может тебя несколько шокировать, – сказала она спустя минуту. – Я тебе не говорила, чтобы не расстраивать, к тому же я не знала… э-э-э… насколько ты что-нибудь понимаешь… В общем, Элисон в тюрьме.

По спине Китти пробежал мороз.

– Почему? – залопотала она.

– Помнишь, мы ездили в суд?

Еще бы не помнить – Полусестра оттяпала себе стеклянную беседку и отказалась ее освобождать, да еще повесила на шею краденый медальон! Китти кивнула, но голова опять качнулась влево-вправо.

– Не знаю, помнишь ли ты, что я говорила потом, но… Эли, видишь ли, всем сказала, что толкнула тебя под машину, – голос Пятничной Мамаши сильно дрожал. – Поэтому ее надолго посадили в тюрьму.

Снова мурашки по спине. Ванесса снова разоралась.

– До сих пор Эли отказывалась от свиданий, не хотела никого видеть. Она даже не знает, что мы приезжаем. – Пятничная Мамаша въехала на заправку. – Пусть она рассердится, но нужно же разобраться, изменит это что-нибудь или нет…

– О чем идет речь? – не хуже Ванессы заорала Китти.

– Ты только не расходись! Господи, я очень надеюсь, что мы поступаем правильно… Посиди спокойно, я поменяю Ванессе подгузник и дам попить. Ехать осталось недолго, скоро будем на месте. – Вид у Пятничной Мамаши был затравленный. – Я очень хочу, чтобы ты помогла своей сестре, Китти. Ты ей нужна.

От этих слов внутри Китти что-то дернулось, как скрипичная струна, издав неприятный резкий звук.

При виде тюрьмы ее бросило в холодный пот. Даже Ванесса испугалась и притихла, захлопнув свой орущий рот. Китти засмотрелась на высокую стену с колючей проволокой, когда Пятничная Мамаша остановилась у ворот. Стена была как в телесериале «Оранжевый – хит сезона». Пятничная Мамаша протянула женщине на входе какую-то бумажку. Охранница коротко кивнула. При взгляде на Китти в инвалидном кресле и на Ванессу в детском выражение ее лица смягчилось.

Пятничная Мамаша выкатывала Китти из минивэна целую вечность, а потом вернулась за раскричавшейся Ванессой.

– Хорошо, что я захватила слинг, – услышала Китти бормотание Мамаши.

Они прошли через эти телегеничные ворота и миновали еще несколько дверей.

– Им нужно нас досмотреть, – сказала Пятничная Мамаша. – Не волнуйся.

Досмотреть? Китти повертела слово в голове. В телевизоре это делают с людьми, если заподозрят, что те прячут наркотики.

– А ну, убери от меня свои поганые руки! – заорала она, когда охранница провела ладонями по ее телу.

– Эй!

– Простите, пожалуйста, – сконфуженно залепетала Пятничная Мамаша. – Моя дочь не хотела вас ударить, просто она всегда так реагирует, когда испугается.

После обыска двинулись дальше. Открывались и закрывались все новые двери, один коридор переходил в другой. Пятничная Мамаша, отдуваясь, катила кресло с Китти, а маленькая Ванесса, болтаясь в тряпичной переноске у нее на груди, радостно гулила, будто все происходящее было интересной игрой. Наконец они въехали в какую-то комнату, где сидели две женщины. Одну Китти узнала – в зале со стеклянной беседкой эта леди была в широком черном платье.

– Здравствуй, Китти, – улыбнулась она. – Ты меня помнишь? Я Лили.

– Здравствуйте, – сказала другая.

Это еще кто такая, черт побери?

– Китти, это Сара, психолог твоей сестры. Ты знаешь, что такое психолог?

Ну естественно, знаю! Их постоянно показывают по телевизору в утреннее время!

– Через минуту приведут Элисон, – заговорила Сара. – Мы хотели бы пообщаться с помощью нового интерфейса, если ты не возражаешь.

Только тут Китти заметила на столе коварный прибор. Как он сюда попал?

– Больница любезно согласилась одолжить его на день. – Сара подалась вперед. – Мне говорили, в прошлый раз ты расстроилась, но мы очень просим тебя попробовать еще раз.

Китти похолодела – тело словно превратилось в большую глыбу льда.

– Я не хочу… – начала она.

Открылась дверь, и вошла очень высокая женщина с жидкими светлыми волосами и в мешковатых синих штанах. Она смотрела себе под ноги и подняла глаза лишь на секунду, кивнув Пятничной Мамаше и Китти, после чего снова уставилась в пол.

Китти пришла в ужас. Неужели это и есть Полусестра Эли, та красивая женщина, которую она видела в суде?

Сейчас она выглядела подавленной. И старой.

Отчего-то Китти вспомнился дом инвалидов, где Маргарет, смеша ее, порой отпускала бранное словцо. Это воспоминание, как крючком, подцепило и вытащило новое: давным-давно первого апреля Эли помогла разыграть человека с дряблым лицом, который называет себя папой Китти: они спрятали ключи от машины. Идея принадлежала Китти, но, к ее удивлению, Эли согласилась. Китти веселилась, предвкушая потеху, а когда мама их отругала, свалила все на Эли.

Ванесса громко закричала.

– Только не сейчас, – устало пробормотала Пятничная Мамаша, но Полусестра протянула руки к свертку. – Можно? – спросила Мамаша у Сары.

– Хотите подержать племянницу, Элисон?

Та кивнула.

– Только осторожнее, – шепотом попросила Пятничная Мамаша.

Все смотрели, как Эли мягко баюкает Ванессу. Малышка смотрела на Полусестру, не отводя глазенок, и затихла.

– Я бы хотела иметь своего ребенка, – пробормотала Эли.

Китти снова почувствовала, будто внутри нее кто-то дернул скрипичную струну, но на этот раз получившийся звук был приятным.

– Ты лучше отдай ее пока, – нервно сказала Пятничная Мамаша. Может, боится, что Полусестра уронит Ванессу, как Китти на днях? Хорошо, что тогда Мамаша успела ее подхватить.

– Китти! Твоя мама сказала, что в прошлый раз перед прибором ты разволновалась. Я бы хотела, чтобы ты рассказала отчего.

Сара нажала кнопку, и на экране появилась фотография Дряблой Физиономии с маленькой девочкой на руках.

– Это ты с папой, – подсказала Пятничная Мамаша. – На пляже. Ты тут еще совсем маленькая, помнишь?

Китти застучала по креслу.

– Нет. Нет, – залопотала она.

– Нет. Нет, – повторила машина.

– А ты помнишь, почему человек на фотографии тебя раздражает? – спросила Сара.

Китти начала кричать. Машина издала ужасный звук.

– Может, не надо? – неуверенно начала Пятничная Мамаша.

Полусестра нагнулась к Китти и тронула за руку. Ее лицо было добрым и взволнованным, как у… настоящей сестры.

– Китти, что произошло? Расскажи нам.

Ничего не говори, приказала себе Китти. Молчи! Но прибор не слушался.

– Он сказал мне. О твоем отце.

– Что сказал? – спросила молчавшая до сих пор Лили.

В комнате послышались странные звуки – это тихо хлюпала носом Пятничная Мамаша. Она плакала. Через секунду металлический голос ответил:

– Папа злился. Рассказал, что отец Эли не умер. В тюрьме. Убийца. Велел, чтобы я сказала Эли.

У Пятничной Мамаши вырвался крик:

– Да как он мог! Я заставила его поклясться, что он сохранит это в тайне!

– А ты сказала Элисон? – спросила Сара.

Китти кивнула.

– Нет, – ответила машина. – Ванессе. А она захотела сказать Эли. Я не могла позволить.

В комнате стало оглушительно тихо.

– И толкнула ее.

– Кого, Китти? Кого ты толкнула?

– Ванессу. Я толкнула Ванессу.

Глава 76

Китти

Июль 2001 г.

Китти знала Ванессу всю жизнь. Они вместе росли, а главное, были ровесницами. Эли слишком старая для сестры, она скорее годится в тетки (у Ванессы была тетушка). Ей позволялось то, чего не разрешали Китти (например, позже ложиться спать). А подрастая, Китти начала понимать, что Эли еще и умнее ее. Это было нестерпимо.

С Ванессой было весело. Родители отпускали ее одну куда угодно. Она и Китти учила «постоять за себя». В школе Ванесса сразу стала популярной, но по-прежнему выделяла Китти, называя ее лучшей подругой. От этого Китти чувствовала себя особенной. Когда у Ванессы ненадолго появлялась новая подружка, Китти начинала бояться, что та ее бросит.

Однажды вечером, когда Китти осталась ночевать у Ванессы, они смотрели фильм о двух девочках-соседках, одна из которых порезала руку перочинным ножом и заставила другую сделать то же самое. После этого они соприкоснулись порезами. «Отныне мы кровные сестры, – торжественно сказали они. – И всегда будем защищать друг друга».

Ванесса пришла в восторг и предложила Китти сделать так же.

Китти испугалась, но не отказалась из опасения, что Ванесса перестанет с ней дружить.

– Куда ты? – спросила приглашенная нянька (родителей Ванессы в тот вечер не было дома).

– Попить, – быстро сказала Ванесса. – Китти, пойдешь со мной?

В ящике стола она нашла кухонные ножницы.

– Давай быстрее, – велела она. – В руку, до крови.

– Я не могу…

Взгляд Ванессы стал ледяным.

– Хорошо, тогда я попрошу Вэнди.

Только не это! Вэнди была одной из одноклассниц. И без того скверно, что на днях Ванесса приглашала к себе в гости с ночевкой ее, а не Китти.

Царапина оказалась совсем маленькой, но болезненной.

Ванесса тоже ткнула ножницами себе в руку и даже не вскрикнула.

– Теперь нужно смешать кровь, – сказала она.

– Вы что творите?

В кухню вошла нянька.

– Господи! Сейчас же положи ножницы. Зачем вы порезались? Признавайтесь, кто это придумал?

Ванесса показала на Китти:

– Она.

Китти с трудом проглотила слюну. Она могла возразить, но в этом случае Ванесса попросит Вэнди стать ее кровной сестрой.

К счастью, порезы оказались неглубокими, но родители Ванессы все равно отправили Китти домой, не позволив остаться на ночь.

– Это действительно ты придумала? – спросила мама.

Китти опустила голову.

– Да.

– Я очень в тебе разочарована.

На следующий день в школе Ванесса взяла Китти за руку.

– Ты выдержала испытание, – прошептала она. – Теперь мы настоящие кровные сестры и должны всегда выручать друг дружку. Однажды и я для тебя что-нибудь сделаю!

Но так и не сделала. А Китти по-прежнему не решалась ослушаться Ванессы из страха лишиться лучшей подруги.

Но пришел тот ужасный день, когда Ванесса показала ей записку:

Я НЕ ХОЧУ БОЛЬШЕ БЫТЬ ТВОЕЙ ПОДРУГОЙ. Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ.

Можно было решить, что это писала Китти – почерк был очень похож.

– Я этого не писала, это не я! – повторяла Китти, но Ванесса не поверила.

– Докажи, – сказала она, сузив глаза. – Иначе ты мне больше не кровная сестра.

Но как доказать? Петельки «у» и «д» в записке были в точности как у Китти в тетради.

– Мы скажем твоей сестре, что видели ее в летнем домике, – словно размышляя вслух, заявила Ванесса. – Кстати, не пойму, почему ты ей до сих пор не сказала.

Китти, кстати, тоже не понимала. Просто это казалось… неправильным. Ей не хотелось вспоминать, как сестра «занималась этим» с мальчиком – бр-р-р! Она предпочла бы вообще забыть тот вечер.

– Но этого мало, – продолжала Ванесса. – Ты должна рассказать мне тайну, которую никто не знает.

Китти испугалась.

– Но у меня нет тайны!

– Значит, тебе надо ее разузнать. Даю тебе срок до последнего учебного дня. Иначе я буду дружить с Вэнди.

После этого Китти потеряла сон и аппетит. Она не представляла, какую тайну рассказать Ванессе.

– Ты не заболела? – повторяла мама. Она тоже была не очень радостная.

Они с папой все время ссорились. Вскоре, забирая Китти из «Гайдс» (они с Ванессой недавно начали туда ходить), папа сказал, что должен ей кое-что рассказать.

– Ты уже большая девочка, имеешь право знать. Помнишь, мы всегда говорили, что отец Эли умер, когда она была маленькой?

Китти серьезно кивнула.

– Так вот, он не умер. Он все это время сидел в тюрьме, потому что убил человека.

Китти похолодела.

– А он может прийти и напасть на нас?

– Нет, он до сих пор в тюрьме. Но он хочет, чтобы к нему приехали мама и Эли.

Китти сразу представила страшного человека за решеткой, как в фильме, который они с Ванессой смотрели, оставшись с нянькой.

– Разве это не опасно?

– Кто его знает… – Они уже почти приехали домой. – Вообще-то, Китти, я считаю, ты должна сказать Эли о ее отце. На всякий случай.

– Почему я? А мама сказать не может, что ли?

Послышался вздох.

– Мама хочет еще немного подождать.

– Поэтому вы все время ссоритесь?

– Дело в том, – продолжал отец, будто не заметив вопроса, – что, как ты сказала, ехать в тюрьму к этому человеку может быть опасно для Эли и мамы. Да и не нужен он нам. Будет еще лезть в нашу жизнь… Нам и без него хорошо, правда?

Китти кивнула.

– Но если ты расскажешь Эли про ее отца и объяснишь, почему к нему не нужно ехать, тогда они не поедут.

Китти стало как-то неловко.

– Но Эли же расстроится, если узнает, что у нее папа плохой человек. Я бы расстроилась, если бы про тебя сказали, что ты преступник!

– Моя ты хорошая, – сказал отец, взъерошив ей волосы. Машина уже сворачивала на подъездную дорожку. – Но ведь ты никогда не боялась расстроить Эли, а? В конце концов, это ради доброго дела. Да и не так уж вы близки…

Это правда, согласилась про себя Китти, но когда вечером она ложилась спать, Эли заглянула к ней в комнату:

– Как тебе в «Гайдс», понравилось? Было интересно?

Обычно Китти игнорировала старшую сестру или огрызалась, чтобы та не лезла в чужие дела, но сегодня никак не могла забыть папины слова: «Это может быть опасно. Нам и так хорошо».

– Нормально.

– Здорово, наверное, когда за тобой заезжает отец, – сказала вдруг Эли. – Я бы тоже так хотела… в твоем возрасте.

– Но мой папа всегда забирал тебя из «Гайдс», когда ты туда ходила!

– Не спорю. Но ты правильно сказала – он твой папа, а не мой.

На ее лицо упала тень.

– Знаешь, я часто думаю, как бы мы жили, если бы мой отец до сих пор был с нами.

Китти вздрогнула.

– Но тогда я бы не родилась!

Она видела, что Эли колеблется, соображая, хорошо это или плохо.

– Ты права, – наконец ответила она. – Я рада, что ты есть, Китти. Мне только хочется, чтобы мы дружили… Ну, ладно, пойду повторять материал, иначе ничего не успею. – Она вздохнула. – Из ничего и выйдет ничего, как сказал Шекспир.

– Это ты к чему?

Эли улыбнулась – как всегда, высокомерно.

– Это цитата. Спокойной ночи.

Можно было тогда же ей все и сказать. Пойти за ней и испортить сестре жизнь одной-единственной фразой: «Твой папаша жив, но сидит в тюрьме за убийство».

Однако Китти никуда не пошла. Это было выше ее сил. К тому же, если она сболтнет Эли такое, мама здорово рассердится. Она уже строго отчитала младшую дочь, когда на днях Китти приказала Эли «заткнуться», потому что сестра говорила громче телевизора.

– Тебе нужно быть полюбезнее со старшей сестрой, – сказала мама. – Эли с тобой очень мягко обходится, чтоб ты знала.

Зато у Китти появилось доказательство, что она достойна быть кровной сестрой Ванессы.

– Что, реально? – ахнула Ванесса, услышав об отце Эли. – Ого, вот это новость! Я считаю, она должна узнать правду!

– Нет, ей нельзя говорить, – в отчаянии сказала Китти.

– Почему?

– Потому что ей будет больно.

– А тебе ее что, жалко?

– Нет.

– Вот и не выступай.

Но на этот раз Китти подчиниться не могла.

– Ты уже сказала своей сестре? – спросил папа Китти на другой день.

– Нет.

– А чего резину тянешь? – язвительно осведомился он.

Впервые в жизни Китти показалось, что папа не такой хороший, как она привыкла думать.

Китти всячески старалась, чтобы Ванесса и Эли случайно не встретились. В последний день занятий, в четверг, она нарочно копошилась наверху, чтобы точно опоздать на автобус. Не станет же Ванесса их дожидаться!

Но Ванесса дождалась. Она не уехала на школьном автобусе и, ухмыляясь, стояла на дороге, подкрашивая губы блеском и отбрасывая за спину косички. Готовая испортить Эли жизнь и навлечь на Китти грандиозный скандал с мамой.

Когда они шли в школу – Ванесса все старалась подвернуть юбку у пояса, на случай если им встретятся мальчики, – Китти ломала голову, как не допустить катастрофы. Криспин! Вот и выход. Можно притвориться, что все дело в нем. Пригрозить сказать маме. Сделать вид, что она на стороне Ванессы, чтобы не раздражать лучшую подругу.

Взгляд у Эли изменился, когда Китти сказала, что видела ее во время секса с Криспином. Когда старшая сестра спихнула ее с тротуара, Китти думала, что этим дело и кончится.

Но Ванессе было мало.

– Я не об этом секрете говорила…

И вдруг Китти поняла, что ей больше не нравится Ванесса. Несмотря ни на что, родная сестра оказалась важнее, чем кровная.

Так называемая лучшая подружка даже не вскрикнула, когда Китти толкнула ее на дорогу, чтобы заставить замолчать. А если и вскрикнула, то ее крик потонул в реве машины, появившейся как из-под земли.

А потом Китти все надолго забыла – пока у нее не родился ребенок.

Глава 77

Элисон

Февраль 2018 г.

Прибор продолжал переводить, однако в голове у меня все пошло кувырком после признания Китти. Я снова и снова прокручивала в голове собственные воспоминания о секундах, предшествовавших аварии…

«Ты что, действительно решила, что интересуешь его?»

Ледяной взгляд Ванессы:

«А почему нет? Но я говорю не об этом секрете. Все, Китти, хватит: ты ей скажешь или я?»

«Не смей, – Китти схватила Ванессу за руку. – Замолчи! Больше ничего не говори».

Ванесса отмахнулась.

«Оставь меня в покое! Почему это я буду молчать? Я тебе ничего не должна. Хорошенькая же ты кровная сестра!»

От рева автомобильного двигателя заложило уши.

Шумело все вокруг.

Две маленькие фигурки разлетелись в стороны, описав в воздухе красивую дугу…

– Элисон, – мягко сказала Сара, – это правда? Ванессу толкнула Китти?

На несколько секунд я будто оцепенела, но нашла в себе силы кивнуть.

– А можете объяснить, почему вы взяли вину на себя?

Я много раз задавала себе этот вопрос с того июльского утра. Всю жизнь Китти относилась ко мне отвратительно – даже Робин спрашивал, почему я продолжаю ее терпеть. Но я не могла избавиться от желания, даже потребности иметь любящую, чуткую сестру. Я надеялась, что рано или поздно Китти образумится и тоже полюбит меня. Я представляла, что мы будем подругами не хуже, чем они с Ванессой. Я очень ревновала к Ванессе и хотела, чтобы Китти вот так же любила меня. Мама была бы просто на седьмом небе от счастья…

Но это не вся правда. Сейчас мне предстоит поставить на место недостающий кусочек пазла.

– Я взяла на себя вину, потому что ничего бы не произошло, не подделай я ту записку почерком сестры.

– Ты?! – каркнул прибор.

Я поглядела на Китти в упор, будто мы были вдвоем.

– Ты облила кофе мое французское сочинение, а я перепутала нитки на вязанье, за которое тебе полагался значок от «Гайдс».

– Так это ты сделала?

– А нечего было портить мое сочинение!

Мы спорили точно так же, как семнадцать лет назад, только за Китти отвечала машина.

– А еще я думала, что ты спрятала мой конспект по истории.

Китти начала лупить здоровой рукой по креслу так, что маме пришлось ее удерживать:

– Я не прятала!

– Так ведь я этого не знала! Стянуть конспект было совершенно в твоем духе. Сейчас это кажется пустяком, но тогда-то это была трагедия – ты же знала, как я переживаю из-за этого экзамена! Я думала, ты решила лишить меня возможности поступить в университет, поэтому я взяла твою тетрадку по английскому и скопировала почерк, написав Ванессе записку, что ты не хочешь с ней больше дружить. Когда Ванесса сказала, что знает еще один мой секрет, я предположила, что она меня раскусила. Я не должна была писать ту записку. Прости меня.

– Ладно. Но почему ты взяла на себя вину, если Ванессу толкнула я?

Все ждали. Я глубоко вздохнула.

– В тот день ты заступилась за меня перед Ванессой, впервые показав, что я тебе не безразлична, – мои глаза повлажнели. – И тут же из-за угла вылетела машина Райтов. Ты в коме, Ванесса в могиле, а я не могла забыть о том, что со мной сделал Криспин. Он заслужил наказание. Как я могла возложить вину на тебя, если ты находилась между жизнью и смертью? Когда я приезжала к тебе в дом инвалидов, на душе у меня было просто чудовищно, особенно когда ты забеременела. Какая жизнь ждет твоего ребенка? Не подделай я ту записку, вы бы с Ванессой не поссорились, и ничего этого не произошло бы. Мне показалось правильным взять вину на себя, ведь это мой поступок привел к трагедии. Я считала, что на моих руках кровь – твоя и Ванессы, поэтому, когда разворошили эту историю, сказала правду – что я тебя толкнула. Я просто недоговорила, что ты тут же поднялась и толкнула Ванессу.

Сара подалась вперед, глядя мне в глаза.

– В состоянии шока люди часто берут на себя ответственность за то, к чему непричастны. Это своего рода желание навредить себе, вроде нанесения порезов. – Она взглянула на мои руки. Рукава у меня были опущены чуть не до кончиков пальцев. – Иногда легче принять вину на себя. Это звучит нелогично, но случается довольно часто.

Лили кивнула, о чем-то напряженно размышляя:

– Ясно.

Я проглотила комок в горле.

– Только увидев Китти на асфальте в луже крови, я впервые поняла, как сильно люблю свою сестру. Пусть даже временами я готова была ее убить.

– Спасибо! – откликнулась машина.

Я говорила правду: любовь между сестрами порой очень близка к ненависти. Вы от природы близки, вы развивались в одной утробе, воспитывались одной матерью, даже если по темпераменту вы отличаетесь, как день и ночь. Поэтому так обидно, когда родная сестра враждебно к тебе относится: будто твоя собственная частица враждует с тобой.

Потому-то Ванесса и ревновала Китти до безумия. Что бы она там ни плела о кровных сестрах, это не одно и то же.

А Китти повела себя как настоящая сестра, защищая меня от страшной правды о моем родном отце. Дэвид, может, и пообещал не говорить мне, но сделал большую ошибку, решив напакостить маме посредством собственной дочери. За минуту до трагедии Китти ничего не стоило позволить Ванессе выложить правду, но она ее остановила. Это трагическое совпадение, что мамаша Криспина в тот момент вылетела из-за угла…

– Я умоляла ее не умирать, – прибавила я, вспомнив, как стояла на коленях над Китти.

Мама побледнела как стена.

– Но зачем тебе понадобилось упекать себя в тюрьму?

Я взяла ее за руку.

– Ты и так достаточно натерпелась. – Я сжала мамину руку, вспомнив своих арчвильских учеников, с которыми замечательно работалось, пока я не узнавала, за что они осуждены. – Как бы ты пережила открытие, что это Китти толкнула Ванессу под машину?

Мама промолчала. Меня вполне удовлетворил такой ответ.

Сара кашлянула.

– За несколько месяцев знакомства с вами, Элисон, я пришла к выводу, что после изнасилования с вами случился нервный срыв, а вскоре произошел этот трагический случай. Вы так и не оправились от посттравматического шока, чему я совсем не удивляюсь.

Я вспомнила страшные дни после аварии, когда мою грудь будто сдавливала свинцовая плита. Горе было всепоглощающим. Смерть Ванессы и увечья Китти просто не укладывались в голове. Почему все вокруг живут как прежде, когда наша жизнь рухнула в одночасье? И вина за это, пусть и косвенно, лежит на мне…

– Вы не обращались за помощью к специалисту? – мягко спросила Сара.

Я взглянула на маму:

– Нет.

– Нам никто не предлагал… – упавшим голосом ответила она.

– Я вас ни в чем не виню, семнадцать лет назад психологов было гораздо меньше, чем сейчас. Я лишь говорю, что не все травмы заметны и проявляются сразу… – Она мельком взглянула на Китти. – Я считаю, Элисон страдает посттравматическим стрессовым расстройством.

Неужели Сара права?

– Взять хоть водителя той роковой машины – вы заявили, что это был Криспин. Вам было неловко за свою ложь?

Я опустила голову.

– Да, – прошептала я. – Но сперва нет, меня переполняла жажда мести. А когда он не стал ничего отрицать, я уже не могла отказаться от своих слов – я же дала показания под присягой. Спустя несколько лет я убедила себя, что за рулем был Криспин – все никак не могла смириться, что отправила за решетку невиновного.

Лили что-то увлеченно строчила у себя в блокноте.

– Вы подтвердите в суде, – спросила она Сару, – что изнасилование и шок от пережитой трагедии заставили Элисон взять на себя вину за несчастье, к которому она непричастна?

– Подтвержу, – отозвалась Сара. Ее глаза сочувственно посмотрели на меня. – Если хотите знать мое мнение, это как раз вас вытолкнули за все мыслимые границы.

У меня перехватило дыхание, на глаза навернулись слезы.

– Иногда у человека формируется чрезмерная сознательность, – продолжала Сара, – особенно при наличии низкой самооценки или потребности постоянно добиваться похвалы.

Я вздрогнула. Мама тоже. Было видно, что она нещадно корит себя.

– Погодите, – негромко сказала она, – если Китти толкнула Ванессу, теперь ее будут судить за непредумышленное убийство?

Уверенный голос Лили чуть дрогнул, когда она ответила:

– Это очень маловероятно, учитывая ее состояние и возраст на момент трагедии. Есть и еще кое-что… – Открыв сумку, она извлекла черную книжицу с крупно вытисненной серебром датой «2001». – Мать Ванессы отдала мне при встрече. Это дневник ее дочери.

Толстая тетрадь открылась на первой странице, датированной вторым марта 2001 года.

– «Мама любит меня больше всех на свете…»

Когда чтение закончилось, мы с мамой долго молча смотрели друг на друга.

– Похоже, – прошептала мама, – Ванесса ревновала Китти к тебе.

– Но она злилась на Китти за записку, якобы она не хочет больше с ней дружить, – вырвалось у меня почти криком. – И в этом виновата я!

– Нет, – мама взяла меня за руку. – Это я позволила Дэвиду избаловать Китти, а от тебя скрыла правду о твоем отце. Прости меня, доченька… Мне было страшно, я не хотела снова остаться одна…

Я понимала ее.

– Быть единственным ребенком очень плохо, – продолжала мама.

А я в детстве мечтала, чтобы у меня не было никакой сестры! Только увидев Китти в луже крови на дороге, я осознала, как много она для меня значила.

– Конечно, Китти не подарок, – говорила мама, – но я надеялась, что, повзрослев, вы сблизитесь. У бедняжки Ванессы такой надежды не было – вот она тут пишет…

И она прочитала строки, написанные Ванессой первого января, за полгода до роковой аварии:

– «Желание, которое я загадала на Рождество, пока не сбылось. Ровно год назад я помогала маме печь праздничный пирог и загадала братика или сестричку. На это нужно всего девять месяцев, нам на биологии объясняли, но до сих пор никто не родился».

Глаза мамы стали влажными.

– У матери Ванессы было несколько выкидышей, она мне рассказывала.

– Некоторые записи будто взрослый человек делал, – заметила я.

– Порой дети рано взрослеют. Мне всегда казалось, что Ванесса развита не по годам.

Что было, то было. Я невольно поражалась глубине размышлений в детском дневничке.

Но последняя запись меня шокировала: «Завтра важный день. После этого Китти будет только моя, как настоящая кровная сестра. Эли никогда не простит, что Китти рассказала мне ее тайну, и в жизни больше не заговорит со своей сестрой».

Ванесса с Китти только что отдали мне ключ от моей личной темницы, но я не хотела его брать. Я заслуживаю сидеть под замком до конца дней. Не только из-за того, что произошло в тот день, но и кое за что еще.

Глава 78

Китти

Февраль 2018 г.

По дороге домой Китти притворилась, что спит, как маленькая Ванесса, но сердце гулко стучало в груди. Вот чертова машина, возмущалась она, но при этом ей было гораздо легче, точно с плеч сняли огромную тяжесть, почти такую же колоссальную, как та шальная волна, которая унесла бы ее в море, не случись рядом Полусестры.

Но откуда у Лили этот дневник? Ванесса пришла бы в ярость, узнай она об этом. Никому не позволялось даже дотрагиваться до ее драгоценной черной книжки, в том числе Китти.

– Нет, – неизменно отвечала Ванесса, что-то записывая. – Это личное. Написано же. Ты что, читать не умеешь?

Странно, но Китти до сих пор любит Ванессу, хотя та, бывало, и обходилась с ней хуже некуда. Поэтому и назвала Младенца в ее честь. По телевизору однажды сказали: «Любовь не дружит с рассудком». Похоже, это правда.

Когда они наконец подъехали к коттеджу, Пятничная Мамаша целую вечность возилась с креслом.

– Перестань, – велела она, когда Китти схватила ее за руку, чтобы поторопить. – У меня и так все руки в синяках. Твой отец должен помогать, а то он совершенно устранился, и…

Это тот тип с дряблой физиономией? Ни за что, содрогнулась Китти. Если бы он не рассказал ей секрет Эли, ничего бы не случилось! Неудивительно, что Китти так расстроилась в доме Помыкашки. Без него им куда лучше.

Тут некстати раскричалась Ванесса.

– Заткнись! – рявкнула Китти. – Ушам больно от тебя!

Но, как обычно, у нее вырвался какой-то неразборчивый лепет.

– Где же медсестра? – Пятничная Мамаша пригладила волосы обеими руками. – Она уже должна быть здесь и помочь тебя уложить.

– Откуда мне знать?

Может, и хорошо, что им не дали с собой тот прибор – иногда Китти почти стыдилась выскакивавших у нее слов. Горло саднило от всей этой сердитой чепухи, но остановиться Китти не могла.

– Я не знаю, кого покормить первой! – закричала Пятничная Мамаша. – Тебя или Ванессу?

– Меня! Меня!

Но младенец кричал громче. Пятничная Мамаша подхватила малышку на руки и прижала к груди, стоя у кресла Китти.

– Ну, будет тебе, будет, маленькая, все хорошо. – Она взглянула на Китти: – Тебе придется минуточку подождать, доченька. Я постараюсь побыстрее.

Так нечестно, черт побери!

– Китти! – закричала Пятничная Мамаша. – Что ты делаешь? Отпусти ее сейчас же, ты ей ножку сломаешь!

– Тогда меня первую покорми!

Китти мстительно стиснула ногу Ванессы, и та зашлась неистовым, почти припадочным криком.

– Прекрати немедленно!

С какой стати? А почему это мелкой достается все внимание… Ой-й-й!

Китти с ужасом уставилась на свою руку. На предплечье алел след от удара.

– Господи, что я сделала? – Пятничная Мамаша кричала не хуже Ванессы. – Я только пыталась не позволить тебе навредить малютке, я не хотела тебя бить!

Она опустилась на пол, укачивая Ванессу и держа Китти за здоровую руку – ту самую, которой та хватала ребенка. Спустя минуту Пятничная Мамаша достала мобильный телефон.

– Мне очень жаль, доченька, но чем-то придется пожертвовать. Так дальше нельзя.

Глава 79

Элисон

Июнь 2018 г.

Сегодня меня наконец освободили. Лили сказала, что разбирательство провели с рекордной скоростью, но мне казалось – это никогда не кончится. Ей удалось добиться отмены моего приговора – судья принял во внимание признание Китти, мои измененные показания и психологический анализ моего состояния, записанный Сарой.

За последние месяцы психолог помогла мне увидеть, по ее выражению, картину в целом. У моего отчима были проблемы с самооценкой (это часто обнаруживается у экспрессивных личностей), и он недолюбливал меня как часть маминой жизни до него. Я символизировала для него мужчину, который был с мамой раньше Дэвида.

Но вот зачем было рассказывать о моем отце Китти, я понять не смогла, как ни старалась: нормальный человек скорее скроет такое от своей одиннадцатилетней дочери. Мама считает, что Дэвид решил насолить ей из ревности. Наверняка этого мы, скорее всего, не узнаем, потому что мама прекратила с Дэвидом всякое общение.

Мне осталось утешаться тем, что при всей своей трагичности несчастный случай доказал: мной, «полусестрой», Китти дорожила больше своей лучшей подруги и даже родного папаши. Значит, в глубине души она меня любила, точно так же, как я любила ее. Если бы не авария, сейчас у нас, пожалуй, были бы такие отношения, о которых я всегда мечтала. Мы бы вместе ходили по магазинам, приезжали к маме, а может, и коляски вместе катали.

– Отношения между сестрами одни из самых сложных, – сказала Сара на последнем занятии. – Вам может казаться, что вы ненавидите друг дружку, но на самом деле разорвать вашу связь практически невозможно.

Женщины-заключенные собрались у выхода, чтобы проводить меня. Идя к двери, я заметила Анджелу.

– Я буду скучать по тебе, Элисон, – сказала она.

– Я тоже, – искренне отозвалась я. Причем я не смогла бы удовлетворительно объяснить почему. Казалось бы, какое может быть доверие после случая со шкафом и ножницами, но Анджела многократно доказала мне свою дружбу. Люди ведь не делятся на абсолютно хороших и плохих, да и не по злобе она тогда попыталась, что называется, перевести стрелки – в тюрьме люди совершают дурные поступки от отчаяния.

Охранница проводила меня до ворот. Я несла пакет с личными вещами, которые сдала по приезде в Марчвиль, но мне из них нужна только одна.

Я аккуратно вынула и застегнула на шее медальон Китти.

Когда мама мне его отдала (и я уничтожила находившуюся там фотографию Криспина), у меня стало удивительно хорошо на душе. Я представляла, что раз медальон совершенно целый, то и с сестрой все нормально. Однако благодаря помощи Сары я разобралась и с этим.

– Притворство, – сказала психолог, – сродни алкоголю: в малых дозах даже помогает, но чрезмерное количество способно исказить восприятие.

У ворот ждала мамина машина. На заднем сиденье в детском кресле надежно пристегнута Ванесса. Сердце дрогнуло при виде малышки – как она выросла за эти месяцы! Мне очень захотелось взять ее на руки, но я побоялась.

До сих пор удивляюсь, какое имя Китти выбрала для дочки. Может, она тоже чувствует вину? Или все еще любит Ванессу, несмотря ни на что?

– Девочка моя…

Мама заключила меня в объятия, и на минуту в мире остались только мы с ней, как много лет назад.

– Как Китти? – спросила я, когда мы выезжали за ворота.

Мама потерла глаза. Веки у нее были красные, но на руках я не увидела ставших уже привычными синяков.

– По-своему вполне довольна. На днях она сказала мне через тот прибор, что ее «кормят лучше, не то что дерьмо в прошлом доме».

Мы с мамой улыбнулись друг другу.

– Еще говорит, что теперь у нее «настоящие уроки». Я с ней согласна – в прежнем заведении были очень хорошие специалисты, они научили Китти пользоваться доской с картинками, но я даже не догадывалась, насколько больше можно сделать! А здесь специализация именно на повреждениях мозга, а не на общей инвалидности. Китти занимается по индивидуальной программе для улучшения зрительно-моторной координации. На днях я собственными глазами видела, как она двумя руками завязывала шнурки!

– Ничего себе!

Значит, жизнь кипит? Жизнь, из которой я намеренно исключила себя после несчастного случая, чтобы защитить сестру и мать. Обычная жизнь, где люди ходят по магазинам, не зная о тюремных порядках или о лжи, разъедающей душу.

Мама притормозила на светофоре.

– Но я до сих пор корю себя за то, что не справилась.

– Это не твоя вина, – твердо сказала я.

Вскоре после признания Китти мама поняла, что попросту не успевает ухаживать и за ней, и за младенцем. Был неприятный случай, когда Китти дергала малышку за ногу до темных синяков. Мама не утаила, что с силой ударила Китти. Этого властям хватило, чтобы обратить внимание на проблему.

На этот раз Китти отправили в специальное учреждение – не из-за ее роли в гибели Ванессы (как Лили и предсказывала, обвинений сестре не предъявили в связи с ее состоянием и потому, что на момент несчастного случая ей было одиннадцать лет), а оттого, что Китти, расстроившись, не может контролировать себя и наносит увечья всем вокруг.

– Когда я могу ее навестить? – спросила я, неловко пристегиваясь (давно не сидела в машине).

– Мне сказали, лучше немного подождать, чтобы она привыкла.

Но я чувствовала, что мама нервничает. На секунду мне даже показалось, что она догадывается, о чем я умолчала.

– Мам, что еще стряслось?

Она взглянула в зеркало заднего вида:

– Тебя кое-кто хочет видеть.

Я посмотрела в ту сторону – и замерла. Силуэт на краю парковки я узнала бы даже в толпе.

Свинцовый Человек.

Можно было попросить его уйти, как на свидании в тюрьме, но я, напротив, даже согласилась встретиться с ним через пару дней на берегу Темзы возле того места, где мы гуляли в первую ночь нашей близости.

– Я прочел об апелляции и не мог не приехать, – просто сказал он.

Я ждала, что еще он скажет. Молчание, как я узнала от Сары, заставляет людей рассказать больше, чем они собирались.

– Мне очень неловко, что все так вышло. Ты стала мне дорога, Элисон.

Я искала в сердце отзвуки прежних чувств, но там не было решительно ничего. Китти, кстати, тоже вообще не говорит о Джонни.

– Пожалуйста, прости меня, – добавил он.

Отец, умирая, тоже просил прощенья. На что надеяться мне самой, если я не научусь прощать?

– Хорошо, – отозвалась я, – прощаю.

Свинцовый Человек взял меня за руку. Я ожидала ощутить знакомый трепет, безумную страсть, которая охватывала меня раньше. Ничего не произошло.

– Скажи, есть ли у меня шанс? – спросил он.

Мимо прошли молодые супруги. На груди мужчины в новомодной переноске сидел младенец – между складок ткани виднелась целая шапка светлых волосиков. Папаша нагнулся и поцеловал ребенка в макушку. У меня давно могли быть собственные дети, если бы я жила иначе. Может, еще не поздно?

– Нет, – тихо ответила я. – Извини, но нет.

Июль 2018 г.

Наше дело ведет Робин. Он хочет встретиться, чтобы обсудить нашу «стратегию». Я и страшусь встречи, и жду ее с нетерпением.

Я сижу в ресторанчике недалеко от залива, где мы плавали, приезжая на каникулы.

Переехать в Сент-Айвс предложила мама.

– Тебе нужен новый старт, – убеждала она меня. – А я уже давно созрела для переезда.

Так мы оказались в прибрежном городке, который всегда любили. Свет в Сент-Айвсе идеален для живописи. Я получила работу в местном колледже искусств и даже купила себе новый купальник и теперь плаваю по утрам. Ничто не сравнится с бодрящим холодом морских волн, сменяющимся горячим душем, хотя я хорошо знаю, что море бывает безжалостным. Совсем как жизнь.

Робин вызвался приехать в Сент-Айвс, чтобы мне не пришлось ехать в Лондон. Мама в последнюю минуту отказалась идти, заявив, что не оставит Ванессу на няньку.

– Хорошо выглядишь, – похвалил Робин, поглядывая на мои волосы (по предложению мамы я начала их отращивать). Еще я набрала пару килограммов и уже не выгляжу слишком худой.

– Мне здесь хорошо, – согласилась я. – Море всегда меня успокаивало.

– Да, море – это все. Я стосковался по морю и… – он двинулся на стуле.

«Чему?» – едва не спросила я, но момент был упущен. Робин достал папку.

– Я собрал свидетельства соцработников, детской группы при библиотеке, куда твоя мама ходит с Ванессой, семейного врача, еще кое-кого… Все ручаются и клянутся, что Ванесса у твоей матери как сыр в масле катается. Посмотришь?

Он протянул мне папку, наши руки нечаянно соприкоснулись, и я неожиданно ощутила… что-то. Не то же самое, что со Свинцовым Человеком, но приятное, ласковое. Нет, нечто большее.

Да прекрати ты, грозно сказала я себе. Тебе что, мало было?

Я просмотрела записи.

– Обязательно допиши, что заботиться о Ванессе будет не только мама, но и я, – попросила я.

– Правда?

Я кивнула.

– Я скоро открываю собственную студию.

– Очень рад. Сент-Айвс просто создан для тебя.

Робин отодвинул тарелку. Морской карась очень вкусный, но ни у одного из нас не было аппетита. Я думала о сестре, которая попала в такое заведение, что ее даже нельзя навестить, пока она «не привыкнет».

– Ванесса должна остаться с нами ради Китти, – тихо сказала я. – Это единственное, что я могу для нее сделать.

Глава 80

Китти

Июль 2018 г.

Б…е…л…л…а.

Так зовут новенькую девушку, которую поселили в соседнюю комнату. Ее имя красивыми буквами вывела на двери мать; имя Китти просто напечатано, как у всех остальных.

У Беллы очень красивые вещи.

– Какое у тебя одеяло! – восхитилась Китти, рассматривая розовые и голубые оборки.

– Спасибо, – медленно ответила Белла. – Это мама шила.

У Китти теперь есть портативный компьютер, достаточно компактный, чтобы пристегивать к поясу; сейчас он лежит у нее на коленях. Называй-меня-Джинни купила. Машина очень точно переводит мысли Китти. Иногда это не играет на руку – здесь не одобряют бранных слов, а Китти не всегда успевает отключить прибор, прежде чем подумает что-нибудь плохое. Женщина, которая ведет занятия по медитации, говорит, что нужно вдыхать хорошее, а на выдохе выпускать из себя гнев.

С тех пор, как Китти поселилась здесь, воспоминания о прошлом перестали ее преследовать. Иногда они всплывают, но потом куда-то уходят и не возвращаются.

Белла кажется спокойной. Может, потому, что сбивший ее грузовик повредил отделы мозга, отвечающие за гнев? Она тоже носит шлем, как Китти, и у нее из-под шлема тоже выглядывают темные волосы.

– Вы совсем как близнецы, – сказала Хорошая Медсестра Номер 1.

– Я всегда хотела иметь сестру, – отозвалась Белла.

– И я тоже, – поддакнула Китти, включив свой прибор.

– У тебя же вроде есть сестра?

Китти подумала.

– Есть, но только наполовину.

Белла протянула руку – вялую и слабую.

– Я могу быть тебе сестрой, если хочешь.

Китти ощутила трепет восторга.

– Круто, – сказала за нее машина. «Круто» было любимым словечком Беллы. – Хочу.

Белла напоминала Ванессу, только мягче характером.

Эта мысль разбудила воспоминание о девушке с именем на Ба… Барбара! Барбара Прямая Челка! Студентка, которая в свободное время помогала в доме инвалидов и организовала там ансамбль. Та, которая заметила, что Китти расстроилась из-за Папаши с Дряблой Физиономией, и увезла ее на кресле так быстро, что они врезались в стену в конце коридора.

Китти вдруг подумала, что Барбара нравилась ей еще и потому, что она кого-то напоминала. Точно! Ее бывшую лучшую подругу Ванессу. Они с Китти умели быть паиньками, но обожали командовать и обе были музыкальны. Джонни тоже играл в оркестре. Китти ему очень нравилась, пока он не влюбился в кого-то еще. Но сейчас Китти уже не нужны ни Барбара, ни Джонни.

Потому что у нее есть Белла.

На днях заходили Пятничная Мамаша и Элисон и притащили Младенца. Малютка орала во все горло.

– Мы постараемся всегда заботиться о Ванессе, – пообещала Пятничная Мамаша.

О какой еще Ванессе? В памяти мелькнули светлые косички, но воспоминание сразу растворилось.

Полусестра что-то протянула на ладони.

– «Мой медальон! – сказал за Китти прибор.

– Врачи разрешили тебе его носить, только смотри ни за что не зацепись, – предупредила Пятничная Мамаша.

– Я не ребенок!

Китти открыла медальон. Внутри оказалась фотография красивой девочки с косичками и милой улыбкой. Она кого-то напоминала…

– Это ты в детстве, – сказала Полусестра. – Я положила снимок в медальон, когда ты… не могла его носить.

– Почему?

– Потому что я тебя люблю.

Китти почувствовала, как в сердце что-то шевельнулось.

– Я тебя тоже люблю.

Вид у Полусестры и Пятничной Мамаши стал такой, будто они вот-вот расплачутся, но малышка была первой.

– Можете уйти? Это существо действует на нервы. Голова болит. Не могу думать.

Вскоре они ушли. Так-то лучше! Можно без помех рисовать пальцами, а потом принесут рыбные крокеты. И все вокруг, особенно новенькая в соседней палате, сказали, что медальон очень красивый.

Глава 81

Элисон

Сентябрь 2018 г.

Я начинаю урок. Обожаю это ощущение – восторг, надежду, оптимизм. Не только в отношении студентов, но и меня самой. Сегодня первое занятие по изготовлению витражей, которое я проведу после освобождения из тюрьмы. Своего рода испытание на прочность, как сказала мой психотерапевт.

– Резец нужно держать вот так, – говорю я классу. – И обязательно надевайте перчатки.

– А если порежемся? – спрашивает кто-то.

– Сразу же скажите мне, у меня есть аптечка.

Мой собственный набор первой помощи у меня в голове. Он немедленно будет пущен в ход, если меня посетит желание порезать себя.

Пока что я справляюсь.

В дверь постучали. Я подавила раздражение: не люблю, когда опаздывают и нужно заново начинать объяснение. Впрочем, мы только начали…

Открываю дверь – и замираю. На пороге стоит мужчина в красно-синем клетчатом пиджаке, который ему явно мал. Волосы у него длиннее, чем в нашу прошлую встречу, но на лице все то же взволнованное выражение.

– Я не записывался, но мне сказали, что в группе осталось одно свободное место, – сказал Робин, поймав мой взгляд. – Можно?

* * *

Недели летели. Очень быстро подошел день слушания об опеке. Я сильно нервничала.

– Все будет хорошо, – убеждал меня Робин, когда мы встретились в кафе. Мама уже ушла в здание суда устраивать Ванессу.

– Ты в это веришь?

– У нас веские основания.

– У семьи Джонни тоже есть права. У них денег больше.

– Но у вас есть любовь.

Не знаю, как это вышло, но его рука вдруг легла на мою.

– Сейчас не время и не место для этого разговора, Эли…

Я едва не перебила его, чтобы напомнить, как меня теперь зовут, но прежней Элисон, как ни странно, тоже уже нет.

– Я всегда тебя любил. – Робин уставился на свою тарелку, но тут же поднял на меня глаза: – Я до сих пор виню себя за ту вечеринку.

Голова у меня пошла кру́гом.

– У Райтов? Почему?!

– Я написал за Криспина сочинение в обмен на приглашение для тебя. Я надеялся, что, если мы пойдем вместе, наша история примет романтический оборот…

– Но Криспин сказал, что сам меня пригласил… – оторопела я.

– Он завидовал. Я сразу это понял, когда по глупости открылся ему. А он сказал… до сих пор помню… «Я думал, внутри эта девица получше, чем снаружи»…

Меня затошнило.

– Ты не должен себя винить.

Глаза Робина стали грустными.

– Это я и тебе повторял…

Я поняла, что мы все еще держимся за руки.

– После слушания, – медленно произнес Робин, – нам, наверное, нужно поговорить?

– Хорошо, – спокойно сказала я.

Мы вместе пошли к зданию суда, где скоро решится будущее Ванессы. Сердце билось сильно и тяжело, но на этот раз в его стуке мне чудился радостный колокольный перезвон.

Впервые за долгое время все начинало налаживаться.

Мне было жаль родителей Джонни – во всяком случае, его мать. Даже судье семейного суда было абсолютно ясно, что ребенка хочет растить Джинни, а не Джонни. Он тоже сидел в зале, вульгарно целуясь с какой-то девицей, как раньше с моей сестрой. Отец Джонни тоже не смог убедить суд в своей привязанности к внучке.

– Нет, – признался он, – я ребенка не навещал.

Опеку получили мы с мамой, а семье Джонни оставили право на посещения. Наконец я сделала для Китти что-то хорошее.

– Вы можете приезжать к Ванессе, когда захотите, – сочувственно обратилась мама к Джинни.

– Спасибо, спасибо вам…

Женщины обнялись. В их общении чувствовалось взаимное уважение. А отчего бы и нет, подумала я. Они обе хорошо знают, что такое иметь особенного ребенка со всеми вытекающими отсюда последствиями.

– Подержишь Ванессу, дорогая? – попросила мама и скрылась за дверью женского туалета, не дав мне возможности отказаться. Впервые я осталась наедине с племянницей – раньше страх всегда заставлял меня уклоняться от этой чести. А вдруг она подавится и задохнется (кстати, младенцы могут задохнуться ни с того ни с сего?)? А если раскричится? А если с ней случится истерика или припадок? Нет, я боюсь оставаться с ней.

Ванесса серьезно смотрела на меня своими голубыми глазками. «Все будет хорошо, – будто говорил этот взгляд. – Научимся жить вместе. Я готова, а ты?»

Но что она подумает, когда узнает, что́ я когда-то сделала?

Глава 82

Китти

Сентябрь 2019 г.

Полусестра стала огромной. Пятничная Мамаша сказала, что у нее внутри ребеночек.

Ти-Ти обещала помочь Китти что-нибудь связать для ребеночка. Белла тоже не отстала.

– Такие вещи нужно делать вместе, – сказала Белла с помощью прибора и незаметно взяла с подноса Ти-Ти иголку. Уколов палец до крови, она обратилась к Китти: – Теперь твоя очередь.

– И тогда мы будем кровными сестрами, – оживилась Китти. Прибор озвучил ее мысли. – Вот здорово будет!

– Да! – и Белла нахмурилась: – А чем занимаются кровные сестры?

– Ну, они всегда поддерживают друг дружку. Все делают вместе. Как настоящие сестры. Только не родные.

При этих словах в душе Китти шевельнулось беспокойство.

– Но им нельзя делать одного, – добавила она. – Обижать друг друга.

– Почему?

– Потому что тогда случаются плохие вещи.

Белла вытаращила глаза. Она часто это делала.

– Я бы тебя и так не обидела. Какого цвета пряжу ты выберешь?

– Для чего?

– Для ребенка Полусестры, конечно!

Китти почти забыла об этом.

– Голубую.

– Я тоже.

Китти ощутила приятное тепло.

– Хорошо…

– Вот бы у меня был ребенок! – вдруг сказала Белла.

– Да ладно! – фыркнула Китти. – У меня был, но слишком много плакал.

– А ты не могла его успокоить?

– Я пыталась, но нечаянно чуть не оторвала ногу.

Белла снова округлила глаза.

– Тогда, пожалуй, я не хочу ребенка.

Ти-Ти уже спешила к ним – она помогала кому-то из группы.

– О чем это вы тут разговариваете?

Белла быстро протянула руку и выключила приборы.

– Не хотите говорить, да? Понятно. О Боже, уже сигнал к обеду!

Действующей рукой Китти взяла Беллу за руку:

– Рыбные крокеты и брокколи! Давай-ка поспешим!

Белла поняла, хотя прибор был выключен. Потому что настоящие кровные сестры понимают друг друга без слов.

Глава 83

Элисон

Пять лет спустя

– Ну что, готовы? – спросил Робин, подавая девочкам упакованные завтраки.

Сегодня наша дочь первый раз идет в школу. Она буквально скачет от восторга – ей не терпится присоединиться к своей кузине. Новые туфельки сверкают, школьные рюкзаки у обеих одинаковые. Какими взрослыми они выглядят!

Я не старалась поскорее забеременеть, но никогда не забуду лица Робина, когда сообщила ему новость.

– У нас будет ребенок?!

Это «у нас» лишний раз подтвердило, что я не ошиблась с выбором.

Живем мы с мамой и Ванессой, которую мы с Робином удочерили. Все получилось неожиданно удачно – дочь Китти окружена любовью. Когда родилась наша дочь и мама привезла Ванессу знакомиться, та ворвалась в палату с раскрасневшимся от возбуждения личиком.

– Моя сестра! – благоговейно сказала она, вдруг показавшись гораздо старше своих лет.

Я ожидала детской ревности, но ее не было. Ванесса ходила за мной, как цыпленок за наседкой, помогая купать и кормить Флоренс (мы с Робином зачали дочку во Флоренции).

– В школе я за ней пригляжу, – объявила Ванесса. Можно подумать, она родилась специально для этой роли. Когда-нибудь мы расскажем ей о Китти, которая вполне счастлива в своем специальном заведении, но пока еще рано.

Робин оказался прекрасным отцом. У него адвокатская практика, но работает он не круглые сутки, а так, чтобы «оставалось время на семью». По выходным он водит девочек плавать и рыбачить, оставляя мне время, чтобы рисовать. И еще он часто предлагает мне пожениться.

– Мы и так счастливы, – мягко отвечаю я.

– Не понимаю, отчего ты не соглашаешься, – сказала как-то мама, мечтающая о настоящей свадьбе с белым платьем.

Ответ прост: брак предполагает честность между мужем и женой, а Робин обо мне до сих пор знает не все.

Я где-то читала – не помню где, – что порой нужно рассказать один секрет, чтобы скрыть другой. Я рассказала почти все свои тайны.

Но одну все же оставила про запас.

За несколько месяцев до того, как я начала работать в Арчвильской тюрьме, я получила письмо (то самое, которое хранилось у меня в тумбочке) от адвоката, представлявшего нас во время суда над Криспином. Он сообщал, что мистера Райта скоро переводят в тюрьму открытого типа в городке Арчвиль, неподалеку от Лондона. С того самого дня я начала искать любую возможность и к объявлению в колледже отнеслась как к подарку судьбы.

Да, деньги тоже были не лишними – я вечно была на мели, но прежде всего мною двигала жажда мести. Как я позже узнала, Криспин искренне считал, что заманивает меня в ловушку, но ему было невдомек, что я пришла в Арчвильскую тюрьму с четкой целью. Держась за должность тюремного преподавателя рисования, я выжидала момент, чтобы отомстить.

Сперва я убеждала себя, что хочу просто объясниться с Криспином начистоту. Суд, приговор – это все прекрасно, но жертва не имеет возможности высказать преступнику все, что он заслужил. Мне хотелось излить на своего насильника накопившуюся ненависть.

Кроме того, по моему мнению, он еще недостаточно настрадался.

Встретившись наконец с Криспином в «моей» тюрьме, я увидела (вернее, мне так показалось), что он меня не узнал. И тогда мне пришло в голову притвориться, будто я тоже его не узнала. Когда Криспин заявил, что никогда не учился рисовать, я подыграла, хотя прекрасно помнила: в школе он был одним из лучших художников. Если он лжет, я тоже буду лгать, и не только в мелочах.

Анджела говорила, что, когда работаешь в мрачном месте, мрак понемногу заползает к тебе в душу. Тьма заразна, с ней нужно быть настороже, однако иногда просто не можешь остановиться. Когда Криспина перевели в Арчвиль, чернота начала стремительно затягивать меня, как трясина.

Что, если однажды я окажусь в классе с одним учеником, моим давним врагом?

Что, если я притворюсь, что Криспин напал на меня и попытался задушить шарфом, моим неизменным аксессуаром? Что, если я действительно немного затяну на себе шарф, чтобы создалось впечатление, будто меня душили? Тогда он наверняка получит новый приговор и проведет в тюрьме еще много лет.

Затея, конечно, рискованная, но что, если (очень большое если) пронести с собой осколок стекла и воспользоваться им для самообороны?

Однако возникло непредвиденное обстоятельство – я не рассчитывала, что появится Стефан и примется меня защищать. Или что он поднимет осколок стекла. Или что Криспин его зарежет.

По насмешке судьбы я несу ответственность за смерть собственного отца. Еще одно преступление в моем списке грехов.

Теперь вы понимаете, почему я ничего не сказала Робину. Надеюсь лишь на искупление в следующей жизни.

– Держи меня за руку, – сказала Ванесса моей дочери. Я поразилась ее командному тону. – И поторопись, не то мы опоздаем!

Будто она здесь главная, а меня и вовсе нет.

Мы вместе пошли по узенькому тротуару. Две девочки, одна выше другой. Обе со светлыми косичками и в одинаковой нарядной синей школьной форме. Обе болтают, не закрывая рта.

– А мама тебе не родная, – слышу я слова своей дочери.

– Как это? – удивляется ребенок моей сестры.

– Твоя настоящая мама в доме полоумных.

Прекрати, приказываю я себе. Помни, что тебе сказала Сара: больше нельзя даже мысленно произносить самое худшее.

– Волнуетесь? – спрашиваю я.

Ванесса кивает, пиная ногой скрипичный футляр. Флоренс тоже хочет играть на скрипке.

Держась за руки, мы стоим на светофоре, ожидая, когда можно будет перейти дорогу…

Начищенные до блеска школьные туфли.

Подпрыгивают школьные сумки.

Подлетают светлые косички.

Две пары ног, одни немного больше.

– Поторопись, мы опаздываем!

Дошли. В безопасности.

Пока…

Выражения признательности

Раньше я думала, что, когда издательство покупает права на роман, его сразу печатают и, если повезет, продают. Теперь я знаю, что процесс работы над книгой похож на историю с лихо закрученным сюжетом: самые разные подразделения объединяются, чтобы добиться общего успеха. Поэтому я хочу поблагодарить всех нижеперечисленных за участие в эволюции «Кровных сестер»:

– замечательного редактора Кэти Лофтус, обладающую почти сверхъестественной проницательностью в отношении персонажей романа и структуры повествования. Она понимала моих героинь не хуже меня;

– прекрасного литературного агента Кейт Ходерн, наделенную практической хваткой и развитым воображением (комбинация, обреченная на успех);

– Энни Холландс, занимавшуюся рекламой романа. Она умеет держать руку на пульсе, оставаясь при этом неизменно спокойной и компетентной;

– Роуз Пул, расширившую мое знание «Фейсбука»;

– всех сотрудников издательства «Пингвин», особенно юристов и блестящую команду отдела продаж (спасибо за ваш энтузиазм);

– сотрудников «Дэд Гуд», всегда поддерживавших меня;

– прекрасного корректора Тревора Хорвуда;

– работников тюрьмы, которые меня консультировали. Ни одна из описанных в романе тюрем не является реальной;

– Ричарда Джиббса и других юристов, помогавших с правовой частью. Я старалась не отступать от реалий, но сюжета ради пришлось кое в чем изменить стандартную процедуру суда;

– работников специальных заведений для людей с черепно-мозговыми травмами. Ваша доброта и профессионализм тронули меня до слез;

– наших друзей Дэвида и Джейн, образцовых родителей и опекунов, которые познакомили меня с настоящим чудом – реальными «говорящими машинами». Хотя подобные приборы уже существуют и постоянно совершенствуются, я позволила себе некоторую вольность в их описании;

– всех блогеров и подписчиков «Твиттера», поддержавших «Кровных сестер»;

– моих преданных читателей, без которых я бы не написала этой книги;

– друзей, новых и старых. Мне с вами очень повезло;

– мою семью, которая дает мне силы жить дальше;

– и всех сестер на свете. Нэнси, спасибо тебе за то, что ты есть.

Все персонажи и события романа вымышлены. Любое сходство с реальными событиями или людьми, ныне живущими или покойными, является случайным.

1

Англо-американская система мер переведена в книге в метрическую. (Примеч. ред.)

2

Район в Центральном Лондоне, где расположен большой автодорожный узел. (Примеч. ред.)

3

Соответствует 52 российскому (Примеч. ред.)

4

От Тюрьма Ее Величества (англ. Her Majesty Prison). (Примеч. ред.)

5

Обычно стеганая, с особой пропиткой охотничья куртка фирмы «Барбур и сыновья», прозрачно указывающая на принадлежность владельца к состоятельному классу. (Примеч. перев.)

6

Британский мелодраматический сериал. (Примеч. ред.)

7

Игра на угадывание слов, когда их смысл изображается игроками с помощью доступных средств. (Примеч. перев.)

8

Организация для девочек, аналогичная скаутским кружкам. (Примеч. перев.)

9

Пашмина – тонкая ткань из подшерстка кашмирских горных коз. (Примеч. ред.)

10

Леонард Коэн – канадский поэт, автор песен и певец. (Примеч. ред.)

11

Соответствует 38,5 российскому размеру. (Примеч. ред.)

12

«Рассел и Бромли» – люксовый британский бренд обуви и сумок. (Примеч. ред.)

Content

Корри Джейн
Кровные сестры

Часть первая

Глава 1 Элисон

Глава 2 Китти

Глава 3 Элисон

Глава 4 Китти

Глава 5 Элисон

Глава 6 Китти

Глава 7 Элисон

Глава 8 Китти

Глава 9 Элисон

Глава 10 Китти

Глава 11 Элисон

Глава 12 Китти

Глава 13 Элисон

Глава 14 Китти

Глава 15 Элисон

Глава 16 Китти

Глава 17 Элисон

Глава 18 Китти

Глава 19 Элисон

Глава 20 Китти

Глава 21 Элисон

Глава 22 Китти

Глава 23 Элисон

Глава 24 Китти

Глава 25 Элисон

Часть вторая

Глава 26 Элисон

Глава 27 Эли

Глава 28 Элисон

Глава 29 Эли

Глава 30 Элисон

Глава 31 Эли

Глава 32 Элисон

Глава 33 Эли

Глава 34 Элисон

Глава 35 Эли

Глава 36 Элисон

Глава 37 Эли

Глава 38 Элисон

Глава 39 Эли

Глава 40 Элисон

Глава 41 Эли

Глава 42 Элисон

Глава 43 Эли

Глава 44 Элисон

Глава 45 Эли

Глава 46 Элисон

Глава 47 Эли

Глава 48 Элисон

Глава 49 Эли

Глава 50 Элисон

Глава 51 Эли

Глава 52 Элисон

Глава 53 Эли

Глава 54 Элисон

Часть третья

Глава 55 Китти

Глава 56 Элисон

Глава 57 Китти

Глава 58 Элисон

Глава 59 Китти

Глава 60 Элисон

Глава 61 Китти

Глава 62 Элисон

Глава 63 Китти

Глава 64 Элисон

Глава 65 Китти

Глава 66 Элисон

Глава 67 Китти

Глава 68 Элисон

Глава 69 Китти

Глава 70 Элисон

Глава 71 Китти

Глава 72 Элисон

Глава 73 Китти

Глава 74 Элисон

Глава 75 Китти

Глава 76 Китти

Глава 77 Элисон

Глава 78 Китти

Глава 79 Элисон

Глава 80 Китти

Глава 81 Элисон

Глава 82 Китти

Глава 83 Элисон

Выражения признательности

1