Лабрус Елена

Свободен

Вместо предисловия

Есть у китайской народности Ли на острове Хайнань такая легенда:

«Давным-давно жил в Поднебесной один очень злой и жадный богач. И захотел он угодить высокому чиновнику: подарить оленьи рога (панты). Сам богач не умел охотиться и отправил за оленем своего слугу, храброго юношу А Хэя, чтобы тот достал заветный подарок.

Отправился А Хэй в горы, но не смог убить благородное животное. Жалость и сострадание поселились в сердце охотника. Вернулся слуга обратно с пустыми руками.

Богач очень разозлился на него и в ярости бросил мать доблестного А Хэя в темницу. Делать нечего, пошел юноша снова в лес за добычей, чтобы вызволить бедную мать. Шёл он по тропинке и увидел прекрасного оленя, который спасался от свирепого леопарда. Хищник почти нагнал несчастную лань, и парень, недолго думая, натянул тетиву и выстрелил в хищника, повалив его первым ударом. А олень исчез.

Сел А Хэй на камень, вспомнил о своей матери, и тяжело ему стало на душе. От тяжких дум сон сморил юношу, а когда он проснулся, увидел целое стадо оленей, пасшихся и гуляющих на лужайке. Среди них была и красивая лань, спасённая А Хэем. Вспомнил тут охотник о своей матери и поднял лук: олени бросились врассыпную. А Хэй пустился вдогонку за самым красивым из них.

Девять дней и девять ночей преследовал он оленя, бежал за ним по горам, лесам и полям, и, наконец, настиг на берегу залива Санья. Впереди было только безграничное синее море, и бежать оленю было некуда. А Хэй натянул лук и уже собирался выпустить стрелу, как вдруг олень обернулся и превратился в прекрасную девушку. Юноша от удивления выронил лук и печально опустился на землю. Он влюбился в неё с первого взгляда… а она ответила ему взаимностью.

Девушка-олень, оказалась богиней, спустившейся на землю.

Узнав о беде А Хэя, она попросила своих братьев помочь храброму юноше. Они спасли его мать и наказали злого богача».

Именно эту олениху Ли считают своей прародительницей. А место, где произошло чудесное превращение оленя в девушку, гора и разбитый на ней парк, называется “Олень повернул голову” и по сей день является символом чистой любви.

Здесь можно прислониться к камням, на которых начертаны иероглифы любви и верности.

А если ты свободен, привязать красную ленточку к дереву и пожелать встретить настоящую любовь — свою вторую половинку.

Говорят, сбывается…

Глава 1

Жила была девочка. И звали её… Танкова.

Нет, на самом деле зовут меня Лана. Но так уж повелось, что в компании «ЭйБиФарм» ко мне обращаются исключительно по фамилии.

Там я работаю и сегодня безбожно опаздываю.

Несусь сломя голову с автобусной остановки, сражаясь с летящим в лицо снегом. И напряжённым мозжечком, не дающим мне в сотый раз споткнуться в новых сапогах и растянуться на скользких ступеньках, чувствую, как из окна своего кабинета за мной наблюдает Он.

«Вот злыдень», — задираю я голову.

Так и есть. Стоит у панорамного окна, весь такой в полный рост, засунув одну руку в карман, а другой прижимая к уху телефон. И лыбится, нет, не в трубку, а глядя явно на меня. Чёртов начальник Отдела Закупок Оборудования. Проклятый Герцог Рыжая Борода, как я зову его за безобразную бороду и в отместку за «Танкову».

И борода у него, может быть, и ухоженная. И даже красивая. Но всё равно терпеть его ненавижу вместе со всей его растительностью за то, что это с его лёгкой руки вся компания, наверно, думает, что это имя у меня такое калмыцкое — Танкова, а не фамилия.

С его лёгкой ноги я пришла на место менеджера Отдела Материально-Технического Обеспечения, так как сам он с него поднялся в кресло повыше. А потом ещё повыше. А теперь в кабинет отдельный и попросторнее. С которого и взирает на бредущий на работу люд, весь при костюме и в начищенных до блеска ботинках. Сегодня — на меня одну, опаздывающую, провинившуюся, нарушающую трудовую дисциплину.

«А мог бы между прочим и лояльнее относиться к однофамилице», — прямо подмывает меня показать ему язык. Но сдерживаюсь. Вернее, тяну, пока скроюсь под козырьком входа и только тогда, стряхивая с шапки снег, корчу ему рожицу, демонюге.

Да, да, к однофамилице. Ведь он сам Танков Артём Сергеевич.

Правда, есть у меня смутное подозрение, что взяли меня на его прежнюю должность как раз потому, что фамилии у нас одинаковые. Чтобы было ему над кем потешаться.

И как же меня первое время доставало отвечать на постоянные вопросы от поставщиков: не родственники ли мы, не муж ли он мне, не брат, не сват. А его, наоборот, веселило. Особенно когда передавал мне дела. Да и по сей день ему, видимо, доставляет это удовольствие — произносить вслух свою фамилию, обращаясь ко мне.

— Танкова!

«Упс!» — отрываюсь я от зеркала в вестибюле, где поправляю потёкший от снега макияж. Неужели это ради меня он не поленился даже спустится со своих «небес»?

— Артём Сергеевич, — раскланиваюсь я, пытаясь протиснуться мимо него на лестницу. Без особой надежды на успех.

— Сгораю от любопытства, что же такого могло произойти, что такой добросовестный сотрудник и вдруг опаздывает, — кладёт он руку на перила и расплывается в улыбке во всю свою бородищу. — Ты бабушку через дорогу переводила, Танкова? Упала в грязь и возвращалась переодеваться? Или, может быть, заблудилась в тумане? — перегораживает он мне дорогу. Весь такой иронично-язвительный в мелкий белый горошек на синем фоне рубашки под матовой тканью дорогого костюма. Эти «весёленькие» рубашки, кстати, типа его фирменный стиль. — Рабочий день начался двадцать минут назад, Танкова. Двадцать!

— Спасибо, что посчитали, Артём Сергеевич. У Екатерины Андреевны я отпрашивалась на полчаса. Так что, можно сказать, я пришла на десять минут раньше, — выпрямляю я спину.

Но даже на одной ступеньке с ним, даже на десятиметровых шпильках я прилично ниже. И младше. И по возрасту, и по должности. Он так слегка за тридцать и хорошо за метр восемьдесят. А мне… в общем до него ещё расти и расти во всех смыслах. А вот Екатерина Андреевна всё же заместитель генерального директора по снабжению и его непосредственный начальник. Так что, сорри, дорогой Хоттабыч, тебе я не подчиняюсь. Свободен!

— Разрешите пройти?

— Конечно, конечно, — лишь приподнимает он руку, но гаденькая улыбочка, означающая, что ни грамма он мне не верит и не пропустит просто так, не сходит с его лица. — Тем более раз причина уважительная. И по какому же поводу ты отпрашивалась?

— К гинекологу ходила.

Моей победной улыбки хватает, чтобы он таки убрал с моего пути свою волосатую ручищу и проводил меня глазами до конца первого пролёта. Но разве этого бабника и нахала таким смутишь?

— Ты беременна? — поднимает он голову мне вслед.

— Ага! Тройней, Артём Сергеевич, — поворачиваю я и, стуча каблуками, исчезаю из виду. И могу только догадываться, какие козни Герцог Рыжая Борода пошёл замысливать в ответ на мою дерзость в своих директорских апартаментах, хитро улыбаясь в свою бороду.

Глава 2

— Танкова, где тебя носит, — шипит Наталья Витальевна, старший менеджер нашего отдела, глазами показывая на кабинет Екатерины Второй, как за глаза гордо прозвали Екатерину Андреевну.

— Что там делает генеральный? — шепчу я, когда наспех запихав одежду в шкаф, притуляю задницу на стул. Не до переобуваний. И так на щеках у меня свежий румянец с утреннего морозца. И выгляжу я виноватой и опоздавшей.

— Понятия не имею, — образцово-показательно перекладывает на своём столе бумаги «Эн Вэ», как чаще зовут Наталью Витальевну. — Вроде Елизаров что-то на счёт премий лично пришёл уточнить. Или на счёт корпоратива.

«Или я просто не знаю, но ни за что не признаюсь в этом», — качаю я головой, глядя на видимость деятельности, что создаёт НВ.

— И я, к сожалению, пролетаю с премиальной поездкой. А у тебя спрашивали про «шенген»? — косится она на Светочку, нашу умницу-красавицу и модель комплектации «даю всем, но дорого».

— Да, — таким же доверительным шёпотом отвечаю я, глядя как увлечённо Светка тыкает в телефон. Набирает сообщение со скоростью печатного станка.

— Значит, презентуют путёвку в Европу. Готовься, — подмигивает она.

— Ага, с сегодняшнего дня начинаю следить за курсом евро.

«И сухари сушить, — добавляю про себя, — чтобы было что есть следующих пару месяцев после возвращения».

И так из-за этой возможной поездки придётся просить у хозяйки отсрочку на оплату за квартиру. А то, кто его знает, хватит ли мне накопленного.

Но когда меня спросили смогу ли я поехать, я не дрогнув ответила «да». Уточнила, что выбрала бы Стокгольм или Амстердам из предложенного и радостно принесла в отдел кадров загранпаспорт с заветным «шенгеном».

— Светлана, зайдите! — приказывает Екатерина в трубку рабочего телефона, но мы понимаем всё по испуганному личику нашей тильды, тряпичной куколки, вязаной с большим количеством напускных петель, но про которую иначе как через уменьшительно-ласкательные суффиксы и говорить не получается.

Потому что она у нас прямо Светочка, создание трепетное, стремящееся больше казаться, чем быть, но точно знающее себе цену. Длинноногая брюнеточка с точёной фигуркой и ямочками на щеках. Нет, на щёчечках, розовых, нежных и умело подчёркнутых шиммером.

— А от Светки-то ему что надо? — шипит НВ, не поднимая глаз, когда Светочка процокивает мимо неё на своих стройных копытцах в кабинет директора.

— Она Рачковой не нравится, — делюсь я подслушанными в столовой сплетнями про нашу непосредственную шефиню, Наталью Петровну, начальницу ОМТС. — Она решила её в другой отдел сбагрить. Вот Екатерина ей и занимается, пока Рачкова в командировке.

— Это куда же её комиссовали, интересно? Смотри как светится. Довольная, — фыркает Витальевна, следя за Светкой. — А ты, кстати, где была?

— Ногти делала, — вспомнив, рассматриваю я свежий маникюр. — Моя мастер сказала: в семь утра или никогда. Вот пока Рачковой нет, у Второй и отпросилась.

Рачкова всю душу вынет: куда, зачем, почему не после работы. Хуже бородатого. А Екатерина молча отпустила и всё.

И как говорится, чёрта помянешь, он и появится. Стоило заикнуться, как Рыжая Борода заявляется сам и с разгона заруливает в директорский кабинет.

— Слушай! — аж прорезается на его появление у Витальевны голос, правда, она его тут же понижает до вкрадчивого шёпота. — Я тут с утра узнала, — словно включает она рентгеновское зрение, уставившись на директорский кабинет через все стеклянные перегородки. — Он же сын Елизарова.

— Кто? — непонимающе поворачиваюсь и я по направлению её взгляда. И тут же натыкаюсь на взгляд Хоттабыча, который словно ждал, когда я на него посмотрю, чтобы демонстративно развернуться ко мне спиной.

— Танков, кто же ещё. Артём Сергеич у нас оказывается сын Сергея Иваныча Елизарова.

— И почему я не удивлена, — смотрю я как Светочка цокает обратно по направлению к нам, но как-то неуверенно. Всё оглядывается, словно никак не может поверить в то, что там произошло.

— Слушайте, — потрясённо опирается она руками в мой стол. — А вы знаете, что Артём сын Елизарова?

— Серьёзно? — театрально всплёскиваю я руками. — Да это просто какая-то новость дня.

— Короче, я так поняла опять намечаются серьёзные кадровые перестановки, — поворачивается она в сторону НВ. — Танков с ними не согласен. А Елизаров сказал ему: «Тёма, давай об этом в моём кабинете поговорим». А тот съязвил: «Как отец с сыном или как руководитель с подчинённым?»

— И что ему ответил Елизаров? — подскакивает со своего места Витальевна и подходит к нам, чтобы ничего не пропустить.

Глава 3

— «Как руководитель с руководителем», — изображает Светочка директора. Потом оглядывается: не наблюдает ли там за ней начальство, и поспешно устремляется к своему столу.

— А тебя тогда зачем вызывали? — присаживается на угол моего стола Витальевна, оборачиваясь к Светочке.

— Я перехожу в 030, — уже достала та пудру и похлопывает пуховкой по своему кукольному носику.

— Под руководство Танкова?! — складывает руки на груди НВ.

— Угу, — и так и сяк крутит Светочка мордашкой, разглядывая себя в зеркальце и оставшись довольна, захлопывает пудреницу. — С нового года выхожу в его отдел,

— счастливо улыбается она.

— А мы как же? Вдвоём? — вовсе не разделяет её радость Витальевна.

— Ну, вам Рачкова кого-нибудь найдёт… наверное, — небрежно бросает та пудренницу в сумку, явно давая понять, что не её это проблемы.

— Я же с двадцать второго декабря в отпуск ухожу, — тревожно разворачивается НВ ко мне. — Танкова! Ты тут одна останешься.

— ПрелЭстно, просто прелЭстно, — отшвырнув ручку, что я зачем-то взяла в руки, откидываюсь я к спинке стула. — И так народу вечно не хватает, пашем втроём вместо шестерых, теперь ещё я одна за всех.

— Так хорошо работаешь, — хмыкает Светочка. — Я слышала, тебя поездкой заграницу премировали. Вот и работай. Подтверждай своё звание отличника производства самоотверженным трудом.

— Интересно, а что ты в Отделе Закупок Оборудования будешь делать? — мерю её взглядом. Как осмелела, посмотрите на неё, дерзит. — Там же одни мужики. Все с дипломами ВЭД, беглым английским, а то и парой языков. Разбавлять тобой свои тяжёлые трудовые будни?

— Рядом сидеть, когда они переговоры по скайпу будут проводить, — улыбается Витальевна, занимая своё место. — Чтобы клиенты отвлекались на неё и бездумно на всё кивали: «Да, да, да» — открыв рот, изображает Витальевна вожделенно капающую слюну.

— Наталья Витальевна, фу, как грубо, — дует пухлые губки Светочка и фыркнув, утыкается в свой монитор.

«Ой, ой, ой», — беззвучно передразнивает её НВ и тоже принимается за работу.

— Танкова! — аж вздрагиваю я, когда бородатый рявкает над ухом, выскочив как чёрт из табакерки.

— Зачем же так людей пугать, — хватаюсь я за сердце, — Артём Сергеевич.

И с чего я решила, что он пройдёт мимо и не заглянет?

— Как тебя просто испугать, — усмехается он. — Скажи, мы перезаключали договор с компанией «Эллис-Групп»? — совсем как Светочка недавно, опирается он руками на мой стол.

— Эллис-Групп? — отклоняюсь я, невольно вдохнув шлейфовый аромат его парфюма, когда он так откровенно вторгся в моё личное пространство. Хороший запах, взрослый, мужественный, древесно-цветочный, знакомый. Я от души надышалась им, когда он передавал мне дела, учил как пользоваться местной программой, и мы сидели за одним компом.

— Я оставлял тебе их координаты в файле, — поднимает он на меня глаза. — Ты договор на новый год с ними перезаключала?

— Нет, — всматриваюсь я сначала в один его глаз, потом в другой — глубоко посаженные, спрятанные под густыми бровями, пытливые, внимательные. Зелёные, с золотыми прожилками, как киви на разрезе. — Мы больше не берём у них стекло. Я нашла нового поставщика, вот с ним договор и заключили.

— Тогда дай мне координаты обоих. Я сам сравню. — разгибается он, разрушая этот зрительный контакт, и я едва заметно облегчённо выдыхаю.

— Пришлю на почту, — хватаюсь я за мышь, в ужасе прогнозируя, чем это может закончится.

— И прайсы с договорами не забудь, — засовывает он руки в карманы, а затем, крутанувшись на месте, словно оценивая размеры нашего офиса, выходит.

— Вот пристал, — выдыхаю я.

— Он же за тебя поручился, шефство взял, лично всему учил, вот и контролирует,

— комментирует Наталья Витальевна, пока я закатываю глаза.

Контролёр, поглядите на него! ЧСВ он своё чешет опухшее, а не контролирует. Чувство. Собственной. Важности. Или величия, что в его случае ближе к истине.

— А как он может быть сыном Елизарова, если фамилии у них разные? — неожиданно просыпается Светочка.

Хмыкаем мы одновременно, но я добавляю фейспалм, закрывая рукой лицо, а Витальевна ей ещё и отвечает:

— Святая простота. Нагулял он его, как. Отчество по отцу, фамилия по матери. С матерью, видимо, наш Артёмка и вырос. Она, кстати, не родственница тебе? — косится на меня НВ.

— Ох, стукну я тебя сейчас, Наташ! — качаю я головой. — Рука у меня тяжёлая. Настроение скверное.

— А почему они так долго скрывали? Сколько он уже тут, Артём? — снова интересуется Светочка, выглядывая из-за своего монитора.

— Второй год, может, третий. Не хотел, наверно, чтобы его за «сынка» тут держали. Парень по всей вертикали от склада до директорского кабинета прошёл, проявил себя, авторитет заработал. Честно. Теперь можно и не скрывать.

— Мне показалось, они не очень ладят, он так язвительно сказал: «Как отец с сыном», — копирует Светочка бородатого.

— Может, и не ладят, нам-то какая печаль, — опускает глаза в свой монитор НВ. — Мой вот старший вроде и родной, а тоже с отцом в штыки. Тот всё его уму разуму учит. А ему в двадцать уже никто не авторитет.

Она пускается в пространные рассказы о своих трёх детях, а я, не найдя в файлах всей нужной мне информации, достаю папочку, где Его Рыжебородое Величество делал пометки лично своей рукой.

И нахожу там забытый, но занятный фай лик.

Глава 4

«Угловатость. Узость форм. Частичная связанность. Особая резкость в заглавных и прописных «б». Высокая степень контроля», — прислала мне графологическую экспертизу его почерка подруга, когда я только устроилась на эту работу, а Танков был моим куратором и доводил меня до трясучки, видимо, проверяя на стрессоустойчивость.

А ещё она сделала психодиагностику его каракулей. Этот лист я тоже распечатала и вложила в папку.

«Человек эмоциональный, но старается контролировать любые проявления своих чувств, а также свои слова и действия. Сдержан. Высокий морально-этический уровень. Несмотря на то, что не показывает это — весьма самоуверен и амбициозен. Часто упрям», — улыбаюсь я, вчитываясь в короткий текст. Прямо Господин Контроль!

— И чему ты там лыбишься, Танкова? — отвлекает меня НВ.

— Да, так, — откладываю я лист, принявшись просматривать другое содержимое папки.

— Ты на корпоратив завтра идёшь?

— Это разве не обязательно? — нахожу я пометки по «Эллис-Групп», забиваю в открытое письмо с листа и отправляю.

— Обязательно. Опять же ногти сделаны, — заставляет она посмотреть на неё.

— Ох, и язва вы, Наталья Витальевна, — качаю я головой.

— Что есть, то есть, — улыбается она, а потом подъезжает ко мне прямо на стуле, оттолкнувшись от своего стола. — Говорят, — склоняется она к самому моему уху,

— Артёмка потому так на Елизарова взъелся, что тот неожиданно решил его выгодно женить.

— Елизаров?! — искренне удивляюсь я. — А мне он казался нормальным мужиком, адекватным.

— Тихо ты, не ори, — одёргивает меня Витальевна, косясь не столько на занятую очередной перепиской в телефоне Светочку, сколько в сторону кабинета Екатерины. — У нас же частное предприятие, не государственное. А у бывшего партнёра Елизарова, с которым они когда-то давно не очень красиво расстались и бизнес поделили, есть дочь. Вот этой дочери он и оставил контрольный пакет акций своей компании.

— Он умер что ли?

— Недавно. Сердечный приступ. А Елизаров Артёмку сюда не просто так притащил. Видишь, с дальним прицелом. Чтобы компанию ему оставить.

— Что у него других детей нет? У него же тоже дочь подрастает, насколько я помню. А ей тогда что?

— Хватает у него активов и помимо «ЭйБиФарм», — берёт она со стола лист и вчитывается, словно забывая про меня. — Это про кого? «Часто упрям. Убеждён в правильности своих позиций»?

— Наталья Витальевна, — забираю я распечатку. — И что, теперь если Рыжий не женится на ком надо, Елизаров ему компанию не отдаст? Прямо средневековье какое-то дремучее. Династические браки.

— Видимо, до сих пор в большом бизнесе так дела делают. Там главное связи, выходы на нужных людей. А ты почему его рыжим зовёшь? — тянется она за другим листком. — У него волосы тёмно-русые. И кошерно густые. Несправедливо,

— поправляет она свой уложенный, коротко стриженный «пушок». — Вот зачем парню? Из таких бы косы плести, а он: виски бриты, чёлка на глаза, — показывает она снова на себе, но уже двумя руками, когда и второго листа, что она схватила, я её лишаю, кладу в папочку и, заставив отодвинуться НВ, прячу в ящик стола.

— Потому что борода у него рыжая, поэтому рыжим и зову.

— Не рыжая, а тёмно-медная, — неожиданно включается в разговор Светочка.

— Ты подумай! Медная. Тёмно, — хмыкаю я на то, как она это произнесла, закатив свои яркие синие глазки в цветных линзах. — Прямо рудник, а не борода. Прямо, самовар, а не мужик. Вот, буду звать его Медный Самовар.

— Танкова, — уезжает НВ обратно на своём стуле, укоризненно качая головой. — Не знаю, за что ты его так невзлюбила. По мне так нормальный парень. Ну, да, избалованный женским вниманием и чересчур красующийся, но ведь умный, образованный, серьёзный, успешный. А какой харизматичный, зараза!

— Да ну его, со всей его харизмой. Достал, — отмахиваюсь я.

Надо работу работать. И так что-то его в моей жизни много. С утра как встретит, стоя в своём окне, так потом весь день под ноги и попадается. А потом ещё обязательно какой-нибудь ерундой на ночь загрузит. Сам работает как проклятый и другим спокойно отдохнуть не даёт. Вот вчера написал, открываю я сообщение: «Исправь фамилию в документе. Не Гуров, а Буров».

«Вот оно мне надо, эта опека? Занимаешься своим оборудованием и занимайся, сколько можно меня дёргать?» — открываю я злосчастный документ. Так и есть: последним входил Танков. — Нужна там кому-то фамилия приёмосдатчика. А сам вечно натыкает лишних запятых», — захожу я в документ, который он сейчас просматривает.

«ТАНКОВА, — тут же появляется крупными буквами посреди текста. — ЗАЕХАТЬ ЗА ТОБОЙ ЗАВТРА ПЕРЕД КОРПОРАТИВОМ?»

«СПАСИБО, МС! ТАКСИ ВОЗЬМУ» — имею я в виду "Медный Самовар", хотя на язык так и просится "Мой Сверхзаботливый".

«МС — ЭТО ЧТО?» — флудит он в каком-то «Алгоритме подключения СДМО», как в общем чате.

«ЭТО — КТО» — отвечаю я и быстренько выхожу.

Пусть гадает. Не одной же мне мучиться по ночам из-за его замечаний.

«Мистер Совершенство?» — будит меня его сообщение около полуночи.

Вот засранец! Ставлю я на беззвучку телефон. И пока снова не засыпаю, всё придумываю ему новые прозвища и все на букву «М».

А когда приезжаю на корпоративную вечеринку, конечно, первым в вестибюле встречаю эту Меднобородую Сволочь.

Глава 5

Ах! Здравствуйте, здравствуйте, весёлая музыка и новогоднее настроение! Приветствую вас, брызги шампанского и запахи вкусной еды! Моё почтение нарядным коллегам! Физкульт-привет опрятным официантам! Здравия желаю строгому начальству! Доброго времени суток всему-всему-всему праздничному, что обещает этот вечер!

«Ну, и тебе хаюшки, Артём свет Сергеевич!» — прохожу я мимо говорящего по телефону Танкова. Хотя спинным мозгом чувствую, что он повернулся за мной как подсолнух. И сквозь шум и галдёж, стоящий в роскошном вестибюле слышу его «бу- бу-бу» в трубку и всё о делах, о делах.

Я всё же схитрила, когда купила себе эти кожаные сапоги-чулки. Хоть и зимние, но подбирала их как раз для вечеринки. Хоть и обкатала их вчера на работу, но под длинную юбку они смотрелись совсем не так, как сегодня. Алеют красной подошвой в тон платья цвета адского пламени: мини спереди, макси — сзади, мягко струящееся по ногам. Я влюбилась в это платье с первого взгляда.

Правда, пришлось надеть из-за него осеннее пальто и разбрызгать бутылку антистатика, чтобы оно не электризовалось. Но все вложенные в него усилия стоили того: оно — шикарно! И я тоже сегодня ничего, хоть говорят, блондинкам не идёт красный.

Моё зеркало осталось довольно. Особенно убранными на затылок длинным волосами, лишь одной извилистой прядью, уложенной по лбу. Макияжем в стиле Гэтсби с кровавыми губами. И всей этой мишурой: жемчугами, украшением на голову, браслетом с кольцом. Вышло таинственно и свободолюбиво.

— Позвольте, — падает первой жертвой моей «неземной красоты» кто-то из парней с производства, предлагая помочь привлекательной девушке справиться с верхней одеждой.

— Я сам, — тут же гасит мою щедрую улыбку, адресованную неудачливому претенденту на мой кашемир, некто наглый и рыжий (подсказка: не кот). — Как добралась, Танкова?

Ждёт, пока я положу сумочку, а потом помогает снять пальто, словно всю жизнь только этим и занимался.

— Удачно, Артём Сергеевич, — разворачиваюсь я. — Очень удачно.

Разглядываю его рубашку. Она поблёскивает медным орнаментом в цвет бороды под неизменным костюмом, сегодня чёрным. Ничего нового, разве что эта шёлковая рубашка исключительно ему идёт.

Потом поднимаю взгляд выше, на идеально подстриженную бороду, аккуратную, ухоженную, густую… рыжую. Нет, медную. Тёмно-медную! И ещё выше — на слегка обветренные, упрямые, чувственные, я бы сказала, красивые губы. На них и останавливаюсь, недоумевая, где же он мог их заветрить, офисный мыш.

— Отлично выглядишь, — заставляя оторваться от вздрогнувших губ и посмотреть в свои прищуренные глаза, подаёт он мне номерок.

Так спокойно и расслаблено, что мне даже становится обидно. Нет, а где «Вау!»? Где восторженный трепет? Изысканные комплименты? И чего это ты прищурился, сухарь? Боишься ослепнуть?

— А вы сегодня просто великолепны, Артём Сергеевич. Как никогда, — улыбаюсь я, намеренно переигрывая с восхищением.

— Я не падок на лесть, — возвращает он мне улыбку.

«Вообще-то это был сарказм», — усмехаюсь я про себя. Ну, что дальше? Угрюмое молчание или злой комментарий?

А если честно, он странный. Когда касается работы, его прямо не заткнёшь. А тут словно выжимаю из него слова. Стоит, как язык проглотил. Ни тпру, ни му.

Только руки засунул в карманы, да ещё загадочнее прищурился.

Да не надо, не надо через силу, не очень-то и хотелось. Нечего сказать — обойдусь.

— Проводить тебя, Танкова? — кивает он на распахнутые двери зала.

— Спасибо, уж как-нибудь найду дорогу, — вскинув подбородок, резко разворачиваюсь я на каблуках. Пусть наслаждается видом сзади.

«Уж лучше бы вообще не подходил, только всё настроение испортил», — убираю по дороге номерок в сумку. — Хотя нет, сегодня он мне настроение не испортит», — выпрямляю я спину.

Потому что впереди у меня праздничный беспредел, потом три дня на сборы и — йух-ху! — неделя в заснеженной Рождественской Европе. Отдых, отпуск, новые знакомства, незабываемые впечатления, море позитива и, что важно, Рыжего там не будет. Не будет! Вот.

Утомил он меня за последний месяц. До этого полгода всё по командировкам мотался, наведывался между ними изредка, да онлайн указания давал. А теперь — каждый божий день, и всё время крутится где-то рядом.

— Танкова!!! Вау!!! Отпадно! Офигенно! Офонареть! — радостно встречают меня знакомые девчонки. — Ни хрена себе у тебя наряд! — ощупывает меня сразу несколько пар рук. — А этот… мундштук есть?

— Конечно. Пока в сумке, — вешаю я на плечо клатч, в который тридцать сантиметров мундштука я еле впихнула по диагонали. И взяла его чисто пофоткаться.

— Танкова! — вижу я в конце зала вытянутую вверх руку Светочки, а потом и саму недовольную Светочку, зовущую меня в конец зала.

В чём-то мини и чёрном, с «выглаженными» утюжком волосами, она сегодня похожа на Момо.

— Привет! Что это у Светки с лицом? — падая на диванчик, обращаюсь я к вальяжно развалившейся на нём Витальевне с бокальчиком.

— Засунули в самый угол, — отвечает Светочка сама. Составив стройные ноги, как цапля, она садится на стул, зато лицом к залу, а не боком, как расселись мы на кожаном диване. — Сразу видно, как к нашему отделу в компании относятся.

— Не переживай, не долго тебе с нами мучиться, — ржёт НВ, поддёргивая рукава «водолазного костюма», как она называет своё праздничное платье. — Скоро переберёшься вон на ту сторону.

И меня тоже пробирает смех, когда я вижу там, напротив нас, отдел Танкова, занявший столик за вторым диванчиком. И тоже в углу, а не возле танцпола и сцены, где расселось начальство.

Но я знаю, что так расстроило Светочку на самом деле. То, что Рыжей Бороды с ними нет.

Он как раз там, в первых рядах. Мне даже нет нужды вытягивать шею, чтобы в этом убедиться, достаточно посмотреть на Светочку. Она, как прожектор, высвечивает его синим взглядом, в какую бы точку зала наш Трах-Тибидох-Хоттабыч не отправился.

И, кажется, с той поры как она узнала, что он сын Елизарова, Артём Рыжебородович стал ей втройне интереснее. Хотя нет, чего это я наговариваю на Светочку: она и раньше к нему неровно дышала. И, судя по всему, строит на него большие планы на этот вечер.

Глава 6

Вот и славно. Может, переключится Рыжий на Светку и хоть здесь отстанет от меня. И так достал.

А мы, не смотря на Светкин пессимизм, хорошо сидим.

Еда вкусная. Шампанское — рекой. Поздравительные речи не особо утомляют. Музыка классная. А ди-джей так и вообще красавчик: весёлый, позитивный, юморной. И, едва первые активистки отправляются танцевать, иду к ним.

— С Новым Годом! — хрипит «красавчик» в микрофон, очередной раз поздравляя лично директора Сергея Ивановича Елизарова и весь дружный коллектив компании «ЭйБиФарм».

И мы радостно вторим ему из зала. Кричим, свистим, аплодируем, и машем руками, ногами и юбками под неизменные на всех новогодних вечеринках хиты девяностых, а может, даже восьмидесятых.

— Всё бы хорошо, — запыхавшись после очередного «казачка» обмахиваюсь я рукой. Мы с Витальевной уходим к себе за столик, освобождая место для действа под названием «Позовём Дедушку Мороза». — Но было бы ещё лучше, будь эта феерия действительно накануне праздника. А то десятое декабря. Словно мы не новый, а прошлый год встречаем.

— Так Елизарову быстрее надо было думать, — дует в свой водолазный костюм НВ, оттягивая его на груди. — Но он же как всегда: то ему дорого, то в «столовку» не хочу. Вот и определился, когда уже во всех приличных местах предновогодние пятницы-субботы забили, — отвечает она, а потом орёт вместе со всеми: — Дед Мо-роз!

— Борода из ваты, — трясу я заложившее от её вопля ухо.

— Дед Мороз — это хорошо. Дед Мороз подарки будет раздавать, — потирает руки Витальевна и толкает меня в бок. — Путёвочки, телефончики. Елизаров никогда жадным не был, а этот год удачный, прибыльный, так дядя Серёжа расщедрился.

И Дедушка Мороз приходит. Шлёпая большими валенками, сыплет стихотворными поздравлениями. Любезный официант наливает нам шампанское. А Снегурочка, блестя мишурой на коротенькой аля-шубейке, начинает викторину.

— Они Новый год отмечали на даче, — надрывается она в фонящий микрофон. — И это был фильм…

— Джентльмены удачи! — хором продолжаем мы.

— Ей повезло со всеми сразу встретиться. Об этих братьях фильм…

— Про нашу Светку, — смеётся Витальевна, перекрикивая ответ: «Двенадцать месяцев». На что и без того нервная Светочка фыркает и обиженно отворачивается от нас, развернувшись на своём неудобном стуле всем корпусом.

«Ой, ой, ой!» — смеясь, хором передразниваем мы её с Витальевной.

Вновь начинаются музыка и танцы. Нас прибегают поздравить девчонки со склада. Потом девчонки с отдела продаж. Потом мы идём фотографироваться группками, с начальством, в одиночку.

И снова пьём шампанское, уже втроём, вместе с простившей нас Светкой, сидя на своём шикарном диванчике. Вечер продолжает быть чудесным.

Но наш Светик-Семицветик вдруг резко выпрямляет спинку, поправляет платьице, и на её идеальном кукольном личике застывает выражение просветлённости и сосредоточенного ожидания, как у дрессированной собачки.

Я точно знаю на кого она замерла в этой охотничьей стойке. Перевожу взгляд в центр танцпола, когда тот, на кого у Светочки уже начала выделятся слюна, как раз отходит от толпы и качаю головой:

— Не пойму, что за дурацкая мода бороды отпускать?

— Да брось, ему идёт, — поводит плечиками Светочка.

— А мне кажется, без бороды был бы краше, — пытаюсь я представить без бороды нашего Меднобородого, но с воображением как-то не задалось.

— А мне интересно, как с ним целоваться, — склоняет голову Витальевна, тоже рассматривая Трах-Тибидоха. — Щекотно же. Я уж про остальное молчу.

— Наталья Витальевна! — вспыхивает Светочка.

— А что, Наталья Витальевна? — принимается подливать НВ шампанское, хитро косясь на Светку. — Ладно, расскажешь потом, — и втихаря толкает меня под столом.

На что Светочка снова фыркает и отворачивается.

А я за компанию с ней слежу, как Рыжебородый расточает улыбки.

Аки Красно Солнышко обходит столики, будто решил никого не обделить своим вниманием.

Грациозно, как танцор, раскланивается главному бухгалтеру. Вызывает дружный приступ придурковатого смеха в ответ на свою шутку за столиком «продаж». И демонстрирует во всей красе подтянутую задницу (тут я, пожалуй, не буду спорить, задница шикарная, а пиджак он где-то потерял), когда наклоняется поцеловать руку бывшему начальнику производства Елизавете Марковне, заслуженному работнику предприятия.

— Если честно, я очень удивлена, что он сын Елизарова, — перегибается через меня наша отходчивая Светочка к Наталье Витальевна, чтобы донести до неё свои выводы. — У них же ничего общего.

— Просто надо бороду сбрить, — усмехаюсь я.

— Вот заладила: сбрить, сбрить, — но вместо того, чтобы очередной раз фыркнуть, улыбается она. Той самой своей улыбочкой, когда на щеках у Светочки появляются аппетитные ямочки. Она цедит мне сквозь зубы: — Идёт ему борода.

— Ну, идёт и пусть идёт, — миролюбиво соглашаюсь я, выдвигаю перед собой стул и складываю на него уставшие ноги, ощетиниваясь каблуками.

Потому что не ради нас менеджер отдела закупок Светлана Тополева демонстрирует свои ямочки. Будь он не ладен, Артём свет Сергеевич направляется к нашему столику.

Отвешивает комплимент Наталье Витальевне. Приветствует улыбкой Светочку. А потом только снисходит до меня.

— Танкова, это ты от меня тут оборону держишь своими осадными кольями? — останавливается он у моих ног, косясь на каблуки, которые я и не думаю убирать со стула. — Тебе зачем? Ты и так как танк.

«Что значит, как танк? — мысленно возмущаюсь я. — Это ты на что, гад, намекаешь? Что я непрошибаемая? Или толстокожая? Или пру как танк?» Но открыто не могу же я нахамить начальнику. Мне ещё с ним работать.

— Просто ноги устали, Артём Сергеевич. И я, может, и танк, но сегодня по случаю праздника не на гусеничном ходу.

— Тебя это не спасёт, — неожиданно плотоядно улыбается он и оглядывается, когда ди-джей объявляет конкурс. Для пар. — Пошли!

— Нет! — возражаю я не столько из-за конкурса, это я всегда «за», сколько на его протянутую руку.

— Да! — помогает он мне подняться и, вцепившись как клещ, утаскивает за собой.

Глава 7

Так и держит, зараза рыжая, за руку, словно боится, что я сбегу, пока огромную вазу перед нами наполняют шампанским. Мне даже слегка неловко, что мы стоим при всём честном народе, а он словно забыл, что моя рука в его.

— Кхе, кхе, — осторожненько забираю я свою конечность, но Рыжий, почувствовав мой манёвр, намеренно сжимает пальцы, чтобы это далось мне с трудом, не давая сосредоточиться на правилах конкурса.

Хотя суть я улавливаю. Она в том, чтобы наполнить бокал шампанским. И сделать это чайными ложками из большой общей вазы. Потом сказать тост и выпить.

Звучит сигнал «начали». И мы понимаем без слов, что самое сложное в том, чтобы не толкаться локтями. А ещё, что если бокал между нами, то одному приходится держать ложку левой рукой, а мы оба правши.

— Давай так, — шепчет Рыжий, соориентировавшись быстрее меня. — Я встану за тобой, ты держишь бокал, черпаем по очереди.

Мы быстро перестраиваемся и начинаем работать ложками.

Я ржу, когда он ещё успевает шутить, что мы словно год не ели.

Он ржёт, когда вместо бокала я поливаю шампанским его руку.

Но как бы то ни было, наша тактика работает. Ура! Мы сделали это. И мы — первые!

Подаю Рыжему бокал.

— С Новым Годом! — приподнимает он тонкое стекло за ножку и выпивает ещё играющий пузырьками напиток залпом под шум овации и аплодисменты.

— Ну что ж, у нас первые победители. Вы словно тренировались, — поздравляет нас ведущий, вручает бутылку шампанского на двоих и объявляет новый конкурс.

Снова для пар. Нужно перенести без помощи рук горстку мандаринов с одного подноса на другой.

— Идём? — наклоняется со спины к моему уху Танков, когда я пританцовываю под музыку, ещё радуясь победе.

— Давай рискнём, — сама хватаю я его за руку и вывожу в центр.

И начала мы, как все, решаем переносить мандарины в зубах. Но толкаясь головами, одновременно понимаем, что это малоэффективно.

— Есть предложения? — выплёвывает он мандарин.

— А слабо поднять меня на руки?

— Обижаешь, — хмыкает Хоттабыч, тут же сообразив, что именно надо делать, и подхватывает меня как пушинку. Хоть я, конечно, вовсе и не пушинка, а все пятьдесят килограммов при росте в метр семьдесят, но Мистер Бородатая Олимпия парень мускулистый, справляется без труда.

Бородой, как веником, сталкивает мандарины с подноса прямо на моё шикарное платье, пока я пытаюсь слишком сильно не смеяться и животом не трясти. А я обнимаю его за шею, чтобы по дороге не растерять лежащие теперь между нами мандарины.

Перебежав к другому столу, он стряхивает с меня фрукты на пустой поднос. Придерживает один, чуть не улизнувший моей филейной частью. И я опять трясусь от смеха, прячась у него на шее от стыда, пока он экспрессом доставляет меня в центр к ведущему.

— Проявив чудеса сноровки и находчивости, у нас снова побеждает пара Лана и Артём! — объявляет ведущий в микрофон. — Девушку уже можно поставить, — улыбается он.

— Ничего, я подержу, — улыбается Рыжий. — Вдруг ещё пригодится.

Но когда над нами хлопают победную хлопушку и подходят вручить пакет мандаринов, перевязанных подарочным бантом, всё же возвращает меня на грешную землю, за всё это время даже толком не запыхавшись.

«Ну хоть для чего-то она пригодилась», — стряхиваю я с его бороды прилипшее конфетти, пока он поправляет мои сбившиеся в сторону бусы, а потом откидывает назад свою густую, свисающую на глаза чёлку.

И странное чувство накрывает меня, когда борода оказывается мягкой и одновременно жёсткой. Я ловлю себя на том, что мне это нравится, то, как пружинит она под моей рукой. И как держит при этом форму, и вызывает весьма приятные тактильные ощущения, которые я даже не знаю с чем сравнить. Львов я раньше не гладила.

— Из вас вышла отличная команда. Даже не побоюсь этого слова пара, — снова рассыпается похвалами ведущий.

«Пара, как же, — кошусь я на Танкова, когда, и не думая смущаться, он кладёт руку мне на талию и прижимает к себе, Наглая Рыжая Морда. — Осторожнее, Артём Сергеевич. Не заиграйтесь!» — как бы невзначай выворачиваюсь я, чтобы поправить сползшие сапоги.

— И я не зря говорю «пара», — вещает ведущий в микрофон, — потому что следующий наш конкурс как раз для настоящих пар и горячих сердец. Если вы и в нём победите, — разворачивается он к нам, разводя руками, и явно провоцируя.

— Объявляйте, — лыбится Танков, глядя не на ведущего, а на меня. Получает мой согласный кивок. — Мы участвуем.

У меня душа уходит в пятки, когда вносят вазу с кубиками льда.

— Только для смелых! Только для двоих! Победит тот, чья пара быстрее растопит лёд друг об друга.

— О, нет! — зажимаю я рот рукой, когда мне вручают этот кубик. И все участвующие парни протягивают ладони, а мой… вытаскивает из брюк рубашку.

Уже одно это действо, то, как расстёгивает пуговицы этот Бородатый Жиголо вызывает бурю восторга у зрителей, а уж когда я кладу холодный кубик на его подтянутый живот, зал взрывается визгом, овациями, аплодисментами и, кажется даже стонами.

— О, чёрт! — выдыхает он и задирает голову на моё ледяное прикосновение.

«Ой, мама!» — в пылу азарта вожу я то одной, то другой рукой по кубикам его напряжённого пресса, тая лёд, а он мужественно терпит, затаив дыхание.

— Давай, давай, дотаивай, зараза, — стираю я воду, стекающую ручьями за ремень брюк и вдруг соображаю, что я сейчас коварно сделаю.

Демонстративно отвернувшись, я оттягиваю ремень и самую последнюю льдинку, не глядя, бросаю туда.

— Танкова, — цедит он сквозь зубы, но его слова тонут в гвалте восторга и смехе ведущего в микрофон.

— И это бесспорная, абсолютная, блистательная победа! — провозглашает «красавчик». — Ребята, вы — молодцы!

Жмёт он руку Бороде, а потом вручает мне мягкую игрушку в виде двух целующихся мишек.

— Мы победили! Победили! — радостно подпрыгиваю я, подняв над собой приз, а потом поворачиваюсь. — Это я можно оставлю себе?

— Это всё тебе, — так и не застегнув рубашку, забирает он отставленное в сторонку шампанское, пакет мандаринов, вкладывает в мои руки и улыбается… даже не знаю… гордо? Как крутой лев перепрыгнувшему расщелину львёнку? Счастливо? Как взрослый орёл, наблюдая за первым полётом птенца? Или с восхищением?

В пылу азарта, адреналина, драйва во время всех этих соревнований я запомнила, почувствовала только запах его кожи и не знаю почему, но именно сейчас этот оставшийся на мне древесный запах вдруг меня смущает.

— Спасибо, — пожимаю я плечами, неуверенно отступая назад. — Это было… круто!

— Ты потрясающая, — не сводит он с меня глаз. — Просто офигенная.

— Ну, вы тоже ничего, — улыбаюсь в ответ и, развернувшись, тороплюсь к своему столику.

«Офигенная!» — хмыкаю про себя. Так себе, конечно, комплимент.

Но, чёрт побери, от того, как он это сказал, у меня по всему телу бегут мурашки.

Глава 8

— Давно так не веселилась, — сгружаю я своё богатство на стол перед Витальевной.

— А из вас правда вышла бы отличная пара, Лан, — рассматривает она медвежат.

— Вы как одно целое. Понимаете друг друга без слов. Чувствуете прямо.

— Ага, как две половинки одной попы. Он меня полгода уже дрессирует, конечно, я понимаю его без слов, — устало падаю я на стул. — Ну, давай, наливай.

— Танкова, я серьёзно, — поднимает она открытую бутылку шампанского. — Вот я знаю, что ты сейчас развопишься, но послушай опытную женщину: из вас вышла бы отличная пара. И пока Светки нет, — оглядывается она, — ещё скажу: неровно он к тебе дышит. Хоть вида и не показывает.

— Витальна, напилась, веди себя прилично, — поднимаю я свой бокал. — И всякую херню не неси. Где я и где он? Кто я и кто он? Он смотрит в мою сторону, когда ему что-то надо. Да, как ты сказала, из чувства ответственности.

— А ты в его сторону и вообще не смотришь, — поднимает она свой.

— А чего мне туда смотреть? Да, он классный мужик. Но мы из разного круга. Нет, мы с разных планет. У него там свои богатенькие друзья, расфуфыренные девицы, которые шлют ему всякие откровенные сообщения (каюсь, подсмотрела как-то нечаянно в его оставленном на столе телефоне). Заграничное образование, влиятельный родитель. Я для него так, исполнительный сотрудник, которого ему нравится взбадривать. Ладно, с Наступающим!

— С Наступающим! И за сбычу мечт\ — ударяет она своим бокалом по моему. — Хоть ты и не права.

— Не буду с тобой спорить, — отставляю я бокал, сделав большой глоток. — У тебя Танков как сын маминой подруги. Всё в нём чересчур хорошо.

— Так если всё в нём хорошо, — пожимает она плечами.

— Вон пусть со Светкой развлекается.

— Светке до тебя как до Луны, — откашливается она, поперхнувшись. — И скажу тебе честно, плевать ему на Светку, как бы она перед ним задницей ни крутила.

— Подозреваю, он просто не сторонник служебных романов, — зажёвываю я шампанское каким-то салатиком. — А Светка, дура, не понимает, что он если трахнет её, то уволит. Мне вот этого добра даром не нать. Плавали, знаем. Мне моя работа нравится.

— А тебя не удивляет, что в офисе у нас столько мужиков, молодых, холостых, интересных, а к тебе никто ни разу не подкатил? Хоть ты девка видная, красивая, стройная, умная, с характером. И на служебные романы у нас нет табу.

— Так подкатывали. Давно. Как-то, — жуя, закатываю я глаза, пытаясь вспомнить, когда ж это было. — Даже не помню, как его и звали. Он уже, кажется, и не работает у нас.

— Потому и не работает, что Танков его уволил. Территорию свою защищает.

— Мать, — давлюсь я салатом и хлопая себя по груди, кашляю. — Ты осторожнее с такими заявлениями. Да во время еды.

— Я тебе говорю, — наклоняется она ко мне доверительно. — Мужики они же по сути своей самцы. А самцы безошибочно чуют чужую меченную территорию. Так вот ты — территория Танкова. И у всех на тебя табу.

— Ох и фантазия у тебя, Наталья Витальевна, — допиваю я шампанское, смачивая дерущее горло. — Меньше сериалов смотри.

— Меньше, больше… О! Притащили, наконец, наши подарочки. Сейчас будут вручать.

— Коллеги! Друзья! Дамы и господа! Разрешите мне от имени администрации, — басит в микрофон Екатерина Вторая, уложив его на выдающейся груди, — поздравить всех с наступающим Новым Годом…

Всё это бла-бла-бла я слушаю в пол уха, из вежливости отложив вилку.

Нет, даже вникать не хочу в Наташкины слова. Она реально как моя мама. Всё бы ей меня кому-нибудь сосватать. Возраст-то критический: двадцать семь лет.

Наталья Витальевна же, проскользнув мимо меня, возвращается с новеньким телефоном.

— Видала? — крутит она перед моим носом коробкой. — Айфон. Не последней модели, конечно, но я такая радая\

— Поздравляю, Наташ! Главное, что хотела.

— Это да, расщедрились, — любуется она презентом. — Беги, беги, тебя же назвали!

Я что-то, пока радовалась за неё, и отвлеклась.

— Поздравляю! — пожимает мне руку Екатерина Вторая, вручая «Грамоту».

— Спасибо! — трясу я её жёсткую ладонь, счастливо улыбаясь.

Отхожу в сторону. Опускаю глаза в бумагу. И не верю своим глазам.

Там, чёрным по белому, а точнее синим по бежевому написано, что некая Л. Танкова за отличный труд и примерное поведение (зачёркнуто) выдающиеся успехи… бла-бла-бла… награждается туристической путёвкой… на остров Хайнань.

«Чего? — поднимаю я к глазам картонку. — Какой на хрен Хайнань?!»

Глава 9

— Танкова! — встряхивает меня Нина Павловна, с отдела кадров. — Документы к путёвке забери.

— Нин Пална, что-то я ничего не понимаю, — поднимаю я глаза, когда она откровенно тянет меня за руку к столу с разложенными конвертами. — Это, может, ошибка, но мне сказали я в Европу лечу.

— Давай проверим, только я лично заполняла бумаги. Ты летишь в Китай. Вот, распечатка, — вытаскивает она из конверта листы. — Договор, дата вылета, прилёта, отель… твоя фамилия.

— Танкова!

О, боги! Только тебя мне сейчас не хватало!

— Да, Артём Сергеич! — резко, гневно разворачиваюсь я.

— Что-то не так? — резко меняется он в лице на мою реакцию, приподнимает брови до складок на лбу.

— Всё так! Всё просто очешуеть как… так, — выхватываю я свои документы у Нины Павловны, едва сдерживая слёзы. И, обогнув его, иду к своему столику, вколачивая каблуки в пол.

— Лана! — звучит его голос в спину.

«Да, ладно! Лана. Ха!» — с трудом подавляю я порыв не показать ему средний палец. Просто транслирую в эфир «Отвали!», махнув бумагами.

А он, кажется, понятливый. Правда, гордый. Хмуро провожает меня глазами, засунув руки в карманы, когда я кидаю бумаги на стол и сажусь.

— Ты чего? — пучит глаза Светочка, хрен знает откуда нарисовавшаяся.

— Налейте мне чего-нибудь покрепче, — откидываюсь я к спинке стула.

— Да что случилось-то? — булькает выдохшимся шампанским Витальевна.

— Вот это случилось, — протягиваю я ей «Грамоту».

— Хайнань?! — заглядывает в бумагу НВ и округляет глаза. — Какой такой Хайнань-Майнань?

— Просто ахтунг какой-то, — проглатываю я залпом налитое. — Я же как дура уже триста евро купила на расходы. И куда мне их теперь? И как… — ставлю на стол бокал.

— М-да, нежданчик, — обмахивается моим наградным сертификатом, как русалка хвостом, Витальевна.

— Ой, Танкова, да прекрати ты вздыхать, — пересаживается на край диванчика Светочка. — Это же чудесно: неделя отдыха, лета, моря, солнца ещё и за счёт компании. Чем ты недовольна?

— Ну, во-первых, я не люблю Китай. Вот заочно не люблю, хоть ни разу в нём не была. Во-вторых, ненавижу летать из зимы в лето. А в-третьих… в-третьих, сдался мне их тропический остров, духотища, солнечные ожоги, «чифаньки» и буддийские храмы. А, в пень, — отмахиваюсь я, пытаясь принять неизбежное. — Жизнь — боль.

— Это у тебя-то боль? — изучает Светка мои бумажки. — Пятизвёздочная гостиница. Первая линия. Море. Фрукты. Мне вон Швецию презентовали, вот это боль. Но я же не ною. Хотя что мне там делать? В Стокгольме, — кривится она. — Зимой!

«Вот… сучка! Нет, сучечка. Это ж Светочка», — вырывается у меня в смутном ощущении, что именно ей досталась моя путёвка.

Мы переглядываемся с Витальевной. Похоже эта догадка посетила не одну меня.

— На вручение Нобелевской премии сходи, — хмыкаю я.

«Тебе, может, за продуманность даже вручат. Или за «насосала». На Швецию. Интересно только у кого?», — накатывает на меня злоба. Но лучше уж злоба, она глушит обиду, а обидно прямо до слёз.

— Ладно, не расстраивайся, — ободряюще похлопывает Светочка меня по руке и вдруг расплывается в очередной улыбке с ямочками, глядя поверх моей головы.

Я, кажется догадываюсь, кто там стоит. И, возможно, ответ на свой последний вопрос тоже знаю. Мы-то с Витаевной, две наивные чукотские девушки, думаем, что оно там только намечается, а оно, у них, может, давно в процессе. И Светка за ним бегает после того как.

— Потанцуешь со мной? — через стол протягивает Рыжий руку Светочке, даже не глянув на меня.

Скажу больше: как-то обиженно, демонстративно не глянув.

— С радостью, Артём, — вынуждает меня закатить глаза Светка, когда вспорхнув, как бабочка с цветка, вкладывает в его ладонь свои пальчики.

— Артё-ё-ём, — блею я, передразнивая, когда он её уводит.

— Вы поссорились что ли? — удивлённо провожает их глазами Витальевна.

— С кем?! С Рыжим? — так же удивлённо смотрю на неё я. — Да с чего бы мы ссорились?

— Не знаю, — пожимает НВ плечами. — У него такой вид, словно ты оскорбила его в лучших чувствах.

— Ой, ты подумай, какие мы нежные! — всплёскиваю я руками. — Подумаешь, попался мне под горячую руку. Так чего лезть, когда я не в духе. И вообще, может, это он меня оскорбил.

— Ну ты, Танкова, даёшь, — качает Витальевна головой. — Вот сейчас назло тебе Светку и «утанцует».

— Да пусть он делает что хочет, — встаю я, снимая со спинки стула сумку. — Мне нет до него никакого дела. Поехала я домой. Давай, Наташ, — развожу я руки для объятий и прижимаю к себе, когда она встаёт. — Хорошо тебе доработать, съездить к родителям, справить Новый год и благополучно вернуться.

— Давай, Лан, — крепко обнимает меня она. — Хорошо тебе отдохнуть, всем врагам назло. Загореть. Набраться сил. С наступающим! — целует в обе щеки, стирает оставленную помаду. — До встречи после праздников!

«Пока!» — взмахиваю я рукой на прощанье и, направляясь к выходу, протискиваюсь между танцующими, ни на кого не глядя.

А потом чёртову тучу времени сижу в вестибюле на диванчике, тыкая в телефон, пока, наконец, приходит долгожданное сообщение, что такси подъехало.

Выхожу на воздух. Но неожиданно выбираю не самый подходящий момент.

На мне тонкое осеннее пальто. Крепчающий морозец бодрит. А такси моего нет.

Зато у крыльца ресторана стоит дорогая красивая машина, на которую опирается парень, под стать своему пафосному коню.

Весь такой при тушите-свет-ботинках. При Ролексе (на самом деле не знаю, что за часы поблёскивают у него на запястье, да хоть кремлёвские, с курантами, плевать). При костюме. И в пальто, небрежно накинутом на плечи, словно это сделал слуга, ни за что не желавший, чтобы барин простыл.

Он явно кого-то ждёт. А поскольку вышла я, и стою теперь одна, как стебель сельдерея, меня он и рассматривает, ничуть не смущаясь.

Глава 10

Он смотрит сначала с удивлением. Потом с пристрастием. Тщательно оценивает меня с ног до головы. И хоть я всеми силами старюсь слиться с ландшафтом и костерю про себя где-то застрявшее такси, это слабо помогает.

Пытливый ум "барина" явно делает отметку «годна» в личном деле, которое он, как на приёмной комиссии военкомата, уже завёл на меня и заполнил там все графы на глазок: рост, вес, длину ног, цвет волос, размер груди.

— Далеко едешь, красавица? — придержав пальто на плечах, встаёт он и решительно преодолев те несколько шагов, что нас разделяют, обдаёт запахом алкоголя.

— Отсюда не видно, дяденька, — смотрю я поверх его головы вдаль, словно указывая направление. Куда ему валить, конечно, а не где я живу.

— Так я подвезу, — широким жестом показывает он за спину на машину.

И что-то смутно знакомое видится мне и в этом поклоне, с которым он меня пригласил. И в красивой открытой улыбке, от которой меня пробирает дрожь сильнее, чем от холода. И даже в этом запахе алкоголя.

— Спасибо! Я сама как-нибудь, — делаю я шаг назад. И шестым чувством догадываюсь, что это и есть моё такси, когда слышу спасительные рык, грохот, скрежет. — Моя лягушонка в коробчонке, — улыбаюсь на недоумевающий взгляд «барина» в сторону неожиданного шума.

— Да ты классная! Мы не знакомы? — сдвигает он брови, всматриваясь в моё лицо, а потом поворачивается к подъехавшей машине. — Такси?! — прямо с облегчением выдыхает он, когда ревущий как сбитый истребитель агрегат с рекламой известного таксосервиса останавливается. — Я думал муж. Или муж дома ждёт?

Я не успеваю ответить ни на один из его вопросов.

— Захар, отвали от девушки.

И кто бы мог подумать, что я буду рада слышать этот голос.

— Не понял. Тёма, а что не так? — перегораживает мне путь к такси названный Захаром.

— Она не в твоём вкусе, — уверенно открывает Артём Сергеевич дверь дорогой машины.

И я даже не могу отказать себе в усмешке, когда вижу ради кого был этот широкий жест. Что и следовало доказать. Сияя как Рождественская звезда, в тёплые и наверняка пропахшие новой натуральной кожей внутренности салона, как к себе домой забирается Светочка.

— Что значит, не в моём? — в упор разглядывает меня Захар. И теперь я ещё острее чувствую горчинку и дымок хорошего шотландского виски, употреблённого им недавно в настолько изрядном количестве, что я словно вдохнула из стакана. — Как раз в моём. Блондинка. Хорошенькая С отличной фигуркой. Чо ты мне паришь?

— не стесняясь того, что я вообще-то его слышу, отмахивается Захар.

— Я сказал: не в твоём, — обращаясь исключительно к Захару, отодвигает меня Рыжий в сторону так, что я оказываюсь у него за спиной.

— Э, Танк, стоять! Я вообще-то тебя не спрашивал, — дёргается Захар, роняет с плеч пальто и пока поднимает, пьяно качнувшись и промазав, Танков, ни слова не говоря, засовывает меня в такси. И даже вручает водителю купюру.

Далее следует перепалка с размахиванием руками, в которой Захар, бросив пальто, пытается добраться до моего такси. На что получает решительный отпор Рыжебородого. И я к несчастью не могу разобрать ни слова из-за рычащего двигателя, когда, схватив друг друга за грудки, они о чём-то говорят на повышенных тонах.

— Поехали! — стимулирую я водителя, тоже засмотревшегося на эту сцену.

И пока он крутит баранку своего гремящего ведра, выезжая со стоянки, я ещё успеваю увидеть, как Рыжему всё же удаётся успокоить Захара. Как тот поднимает руки в знак смирения, подбирает свои вещи и покорно садится на пассажирское сиденье с другой стороны от Светочки.

«Интересно, что же он ему сказал?» — ёрзаю я, оглядываясь.

Но к сожалению, даже не вижу куда садится Рыжий: за руль или рядом с водителем. Надеюсь, там был водитель.

И всю дорогу до дома мне не даёт покоя и другой вопрос: как же они вдвоём с одной Светочкой? Или Захар уже слишком много выпил и просто заснёт по дороге? Или в машине за тонированными стёклами сидит ещё какая-нибудь модель? Тогда зачем этот Захар ко мне цеплялся?

«Захар, Захар», — свербит где-то в мозгу, но не вспоминается.

Или он не знал, что Тёма выйдет не один?

Ладно, подберут по пути какую-нибудь сыроежку. А то и парочку. Вызвонят. Им, поди, не в первый раз. Знают, что делать. Я-то за них чего переживаю?

«Танк, — усмехаюсь я. — Ну и кто из нас теперь настоящий танк?»

Чёрт! Я же так и не спросила, что он имел в виду, когда так обозвал меня. Написать что ли в самый ответственный момент их встречи со Светочкой и спросить? А то ведь его сообщение с «Мистером Совершенством» так и осталось без ответа.

«Надеюсь, хоть сегодня ночью он мне не будет писать, этот обиженный? Светочка его утешит», — хлопаю я дверью такси сильнее, чем собиралась. Что-то накатило. Свербит. Что-то помимо путёвки.

И сильно ошибаюсь на счёт молчания Трах-Тибидоховича.

Я едва успеваю переступить порог подъезда, как от него прилетает сообщение:

«Ты доехала?»

«Да, всё в порядке», — набиваю я на ходу.

«Ок», — тут же прилетает ответ.

«Может, и правда, обиделся? — не решаюсь, не могу придумать что бы написать самой. И, не дождавшись больше ни слова, достаю ключи от квартиры. — Да хрен с тобой!»

— Нет, реально, что мне других забот мало, как ещё о Рыжем думать? — третий раз тыкаю я в замочную скважину ключом, а он, зараза, никак не хочет проворачиваться.

Глава 11

— Да что за ерунда? — с трудом выдёргиваю я ключ из замка. Бесполезно. Не открывается.

«Надеюсь, Верка ещё не спит?» — раздумываю, будить ли соседку по квартире. Но выбор у меня небольшой.

Звонок взрывается хриплой трелью. Раз. Другой. Третий. И я уже достаю телефон, чтобы уточнить: она вообще дома или нет, когда слышу за дверью шорох.

— Слава богу! — радостно восклицаю я, когда мне под ноги вдруг выкатывается мой чемодан. А потом в щель, не открыв до конца дверь, протискивается Верка и вручает мне пакет с моим пуховиком.

— Лан, — поплотнее запахивает она тонкий халатик в ответ на мой недоумённый взгляд на свои зимние вещи, а потом на неё. — В общем, ты здесь больше не живёшь.

— Чего? — не просто не понимаю, абсолютно не доходит до меня смысл её слов.

— Дениса не устраивает, что мы живём втроём. У тебя же есть где остановиться, пока найдёшь новую квартиру. Всё же тётка, брат, а мне пойти некуда и надо личную жизнь устраивать. Поэтому я собрала твои вещи. И мы сменили замки.

— Подожди, подожди, — мотаю я головой, бросая мешок на пол. — Но это моя квартира. Это я её снимаю.

— Неправда, я тебе её отдала, — переступает Верка стройными ногами в пошлых домашних босоножках с опушкой.

— Потому что ты выбрала другую. А эта обшарпанная тебе, видите ли, была противна.

— Но ведь это я дала тебе этот адрес. И нашла её я, — равнодушно пожимает она плечами.

— А то, что я сделала там ремонт, ничего? Что всё лето на него угробила, не считается?

— Я тебе помогала, — обнимает она себя руками.

— Интересно, и чем же? — сажусь я на чемодан. Ноги меня реально не держат. — Тем, что ходила со мной выбирать обои? Или тем, что пила пиво и загорала на балконе, пока я их клеила? Одна.

— Мне было вредно дышать обойным клеем, — поджимает она ногу, роняет тапочек, пододвигает его и снова втискивает туда ногу, не глядя на меня. — Я же думала, что беременная. И вообще, что ты так кичишься этим сделанным ремонтом? — вздёргивает она подбородок. — Тебе за него деньги в счёт оплаты вычли.

— И всё-то ты знаешь, — хмыкаю я и встаю. Хозяйка только на таких условиях и согласилась мне её сдать, но вычла только стоимость материалов по чекам. Мой труд вошёл в ежемесячную скидку в пару тысяч на эти месяцы. — Но, кстати, да, что я с тобой вообще разговариваю? Я не тебе, а Клавдии Семёновне плачу. Вот пусть она и решит, кто живёт в этой квартире, а кто нет.

— Лан, ты платёж просрочила, — скрещивает она на груди руки Верка. — Сегодня десятое. Она приходила, и Денис обо всём уже договоримся.

— Это о чём же, обо всём? — подхожу я к ней вплотную, и Верка невольно делает шаг назад. — Что меня нужно выставить на улицу?

— Он внёс деньги на три месяца вперёд за всю квартиру и поменял замки. Лан, давай не будем ссориться. Найдёшь ты себе другую. Даже лучше. Ты же неплохо зарабатываешь. Можешь себе позволить.

— И как я не догадалась что, когда ты плакалась: жить негде, ты сразу это задумала.

— А ты жаловалась, что двухкомнатная дорого для тебя одной, — и не думает она ни отрицать, ни оправдываться, ни извиняться.

— Тебе же до работы отсюда пешком. Да и квартира теперь почти новенькая, живи, наслаждайся.

— Лан, ну чего ты начинаешь! — упирается она лопатками в стену. — Ничего я такого не думала. У меня и Дениса-то тогда не было.

— Зато теперь есть, — брезгливо морщусь я и делаю шаг назад. — Такой продуманный Дениска, который даже знал, что за квартиру я попрошу отсрочку оплаты, потому что мне лететь тогда будет не на что. И раз это его идея, тащи-ка сюда своего Дениску. Я сама с ним поговорю.

— Его нет, — перегораживает дверь рукой Верка. — У него тоже сегодня вечеринка. А я, между прочим, с ним не пошла, чтобы вещи твои собрать.

— И как у тебя всё складно получается, — усмехаюсь я в шоке, что мы ведь виделись в обед, до того, как я унеслась делать причёску и макияж. Она даже платье похвалила. И ведь всё знала, всё уже продумала, и ни слухом, ни духом, подлюка. — Может, тебе ещё и спасибо сказать?

— Обойдусь. Лан, ну правда, тебе же до тётки отсюда пешком. Одну остановку.

— Ага, — подхватываю я свой чемодан и мешок, понимая, что разговор бесполезный. Там броня пять пачек маргарина. И ни стыда, ни совести. — Ну, удачи тебе… подруга!

Громыхаю тяжеленным чемоданом по ступенькам. Шуршу огромным мешком. Пусть хоть весь подъезд проснётся, мне плевать. Хоть весь район. Хоть весь город.

У меня даже слов нет. Я и представить себе не могла, что эта сука может так поступить. Хотя… это очень в Верином духе: втихушку за спиной спланировать, чтобы я ничего не заподозрила. И не дать мне ни времени найти новое жильё, ни нормально собраться, ни переночевать, ни очухаться. Вышвырнуть, как лиса зайчишку из его избушки, и пойти дальше угождать своему Дениске.

Здоровенный чемодан грохочет по тротуару, а я не могу поверить, что это происходит со мной.

— Тёть Валь, ничего, если я у вас немного поживу? — прижимаю к уху телефон, опомнившись, что тётка меня совсем не ждёт.

— Ничего, ничего, Ланочка, — как всегда, согласна на всё моя добрая тётя. — Только… Володя приехал в отпуск со своей деревни. С женой, детьми. Но ничего,

— звучат в её голосе ободряющие нотки, — в тесноте да не в обиде.

Я останавливаюсь прямо посреди проезжей части, зажав в руках потухший телефон и пытаясь переварить эту информацию. Тёть Валин сын, его жена, двое детей, сама тётя Валя да ещё я — не перебор для однокомнатной квартиры?

— Тебе жить что ли надоело? — орёт на меня водитель, открыв окно, когда его машина, взвизгнув тормозами, останавливается рядом.

— Простите, задумалась, — очнувшись, кое-как перетаскиваю я свою ношу через бордюр. И в этот момент понимаю, что я без шапки, в осеннем пальто, на улице минус, но я совсем не чувствую холода. Только невыносимо болят уставшие на высоченных каблуках ноги.

А пока жду, когда тёть Валя откроет дверь, ещё пытаюсь дозвонится сводному брату.

Но Ростис так и не берёт трубку.

Глава 12

— А что у Ростислава? — стучит чашками в мойке на небольшой кухоньке тёть Валя, старшая сестра моего непутёвого отца, интересуясь сыном от его первой жены, сначала отпоив меня горячим чаем, накормив ужином и выслушав. — Может к нему? Мне-то не жалко, но ты ж понимаешь… у Володи отпуск, у девочек каникулы.

— Понимаю, — киваю я, соглашаясь, что это чуть не до середины января. И с тоской гляжу на расстеленный для меня на полу гимнастический коврик, только чуть потолще. Эта вещь, что по совместительству сегодня мой матрац, в арсенале туристов идёт под кодовым названием «пена», как пояснил мне Володя. Он же выдал мне вместо подушки большую старую кофту, а вместо одеяла — флисовый плед с рекламой семечек. — Завтра попробую дозвониться.

И надеюсь, что мой сводный брат перезвонит сам, и одновременно боюсь этого.

У этого художника, в полном смысле этого слова, в его студии-пентхаусе, конечно, найдётся для бедной сестрёнки место. Но как же невыносимо я себя чувствую в дымовой завесе его творческой атмосферы. Среди обнажённых натурщиц, которые целыми днями только и делают, что едят, курят, пьют, занимаются любовью друг с другом и с Ростисом да иногда позируют ему там же, на его чёрных шёлковых простынях.

В его студии у меня чувство, что я умерла и попала в ад. В свой личный ад.

Для Ростиса же, подражающему Густаву Климту, это — творческий рай, если учесть по каким баснословным ценам покупают эту его «обнажённую мазню».

Но что бы я понимала в высоком искусстве! Я в своей-то низменной жизни ничего не понимаю. Куда мне до Ростислава Танкова-Шиманского.

Не знаю, каким чудом мне удаётся уснуть.

Не знаю, каким чудом утром удаётся не умереть от разрыва мочевого пузыря в очереди в туалет.

И это ещё выходной, и мня не поджимает время.

Но всем врагам на зло, пока тётя Валя с Ниной готовят завтрак, а Володя плещется в ванной, я делаю тринадцатиминутную ежедневную разминку. И две егозы, Марина и Даша, семи и девяти лет, вместе со мной под музыку активно качают пресс, машут ногами, работая над упругостью ягодиц и разминают шею, которая у меня адски затекла за ночь.

Ох, боюсь до середины января я на той «пене» не выдержу.

А значит, у меня всего три дня на поиски новой квартиры, чтобы было куда вернуться после этой чёртовой поездки. Потому что после неё у меня времени вообще не будет — я выйду одна за себя и за Наташку, и так до конца новогодних каникул.

И у меня семьдесят два часа, чтобы почитать хоть что-то про Хайнань, узнать самое необходимое про гостиницу и поездку. А ещё как-то собрать вещи и мысли, купить китайские деньги, перетрясти чемодан и встретиться с подругой, потому что давно договаривались.

И хрен с ними с деньгами, карточку возьму, а вот встречу с Леркой в бестолковой суете этих дней я пропустить никак не могу.

— Слушай, а может тебе всё же пойти к хозяйке и поговорить? — вникает в мои проблемы подруга за столиком кафе.

Откинувшись на стул и положив руки на свой беременный живот, она похожа на объевшегося бегемотика. Счастливого бегемотика, ждущего второго ребёнка. Из-за её интересного положения мы и сидим в этом витаминном баре, потягивая через трубочку какие-то жутко полезные смузи.

— А смысл, если ей уже за три месяца вперёд заплатили? И ведь ладно бы правда просрочила, нет, хотела попросить отсрочку из-за этой поездки дурацкой. Не с пустыми же карманами ехать.

— Ты только не вздумай плюнуть и не ехать. А то знаю я тебя, — грозит она мне пальцем. — Неделя туда, неделя сюда ничего не изменит. Вернёшься и всё порешаешь.

— Мне сейчас надо порешать, Лер, — сосу я через трубочку коктейль, больше похожий на гаспачо, холодный итальянский томатный суп, налитый в стакан. — Иначе и вернуться будет некуда.

— А смысл? Платить тебе всё равно нечем. А схватишь с перепугу что попало и подешевле, ещё большую засаду себе устроишь. Есть тебе куда вернуться. Не на вокзале живёшь. Да и Ростис не откажет, если что. В крайнем случае даже я тебя могу приютить. Так что отложи все свои проблемы с жильём на эту недельку. И получи удовольствие всем врагам на зло. И не расстраивайся, забей на эту стерву Верку, пусть устраивает свою жизнь, раз ей настолько надо. Ей и так, прямо скажем, повезло с таким мужиком, — хмыкает она. — Пусть у неё все будет хорошо, а у нас ещё лучше!

Поднимает свой коктейль Лерка, в отличие от моего, зелёный, словно из перетёртых кузнечиков, и, стукнувшись с моим за всё хорошее, делает глоток.

— Вещи свои только заберу ещё. А то сильно жирно ей будет: и моя посуда, и мои шторы, и комп. Но это потом, конечно, как найду куда все это привезти.

Но, несмотря на Леркины увещевания, упустить возможность посмотреть несколько квартир за оставшиеся дни, я все же не могу.

Я бегаю по городу, высунув язык на плечо, даже в последний день. Благо вылет вечером.

Ради одной квартиры, которая мне больше всего понравилась и ремонтом, и тем, что район менять не придётся, я даже согласилась на встречу всего за пару часов до начала регистрации. Побросала вещи наскоро в кучку и принеслась, недалеко же.

Вот только хозяйка встречу назначить назначила, а сама застряла в пробке. И пока я прыгаю у закрытого подъезда, чтобы не окоченеть, и тревожно поглядываю на часы — они тикают.

Чтобы скоротать время, тыкаю в молчаливый телефон.

Последнее «ок» и больше ни звука. Ни слова за три дня. Неужели Его Бородатое Величество не нашёл ни одного повода, чтобы написать? Ладно, в воскресенье был занят Светкой, потом поди отсыпался. Но сегодня второй рабочий день. Неужели я не сделала ни одной ошибки в документах? Неужели всё его устроило в информации по «Эллис-Групп»?

Что-то неприятно скребётся в душе: обиделся. Надулся как мыш на крупу. Рыжий Бородатый Мыш.

Заношу палец написать, что я сегодня улетаю и, если что надо по «Эллис», документы у меня в столе, но не успеваю. У подъезда без суеты плавно останавливается джип, и так же, не торопясь, из него выползает важная владелица.

Глава 13

В итоге пафосная мымра запросила за свой убогий ремонт (я и то сделала бы лучше) такую баснословную сумму, которую не хотела называть, пока я не посмотрю её «хоромы», что осталась я и без жилья, и времени до самолёта впритык.

Напрасно потратив полтора часа, я несусь бегом до тёткиной квартиры, на ходу набирая Лерку.

— Шорты, купальник, пару футболок, сланцы, — диктует она по телефону, потому что я хоть и опытная путешественница, но из-за паники в голове сейчас каша. Вывалив содержимое своего чемодана прямо по центру комнаты, я пытаюсь найти недостающее по её списку.

Чёрт, и что я раньше не догадаласьей позвонить? Вчера, например, когда мы с мелкими пекли, а потом весь вечер расписывали глазурью пряники. Нет, дети — это святое. Не могла я лишить себя такого удовольствия: наблюдать как две егозы, высунув от усердия языки, рисуют на пряничных фигурках снежинки, ёлочки и завитушки.

— А-а-а-а-а! Лера, нет у меня никаких сланцев, — из вороха вещей выдёргиваю я футболку, что кажется мне вполне подходящей на роль пляжного платья.

— Ладно, нет и нет. Там купишь. Деньги хоть у тебя есть?

— На тапки найду.

— Ну и всё значит.

— Ланочка, а ты такси вызвала? — робкий голос тёть Вали, отвлекает меня от запихивания своего скромного скарба в рюкзак.

— Чёрт, такси, — поспешно прощаюсь я с Леркой.

— Главное, паспорт, билет и деньги, — поучает сдержанный Володя, когда машина уже стоит у подъезда.

— Паспорт. — сую я на ходу в карман краснокожую паспортину, карточку и несколько сотен юаней, которые успела купить. Рюкзак легко ложится на плечо. — Тёть Валь, прости, уберёте тут это безобразие? — оглядываюсь на распотрошённый труп чемодана.

— Уберём, уберём, — крестит она меня на дорожку. — Счастливого пути!

В здание международного аэропорта я вбегаю, когда по громкоговорителю как раз называют мою фамилию.

— Пассажиры Танкова и Корякин. Танкова и Корякин, просьба проследовать на посадку. Повторяю, пассажиры Танкова…

— Молодые люди, — укоризненно качает головой руководитель группы, встречая у стойки регистрации нас с мужчиной, что любезно подхватил меня, когда, выскочив из такси, я чуть не сделала тройной аксель, поскользнувшись в летних кроссовках. Вот уж не думала, что он окажется тем самым вторым опоздуном Корякиным.

— У нас ведь групповая виза. Сейчас из-за вас сняли бы всех семнадцать человек с борта и всё, — заглядывая в телефон, беззлобно выговаривает нам Ирина Михайловна, как она представилась, невысокая слегка сутулая энергичная женщина бальзаковского возраста. — Уж я вам звоню, звоню…

— Простите, не знаю, что за день такой несчастный, в жизни не опаздывал,

— подаёт Корякин наши паспорта и, похлопав себя по карманам, вспоминает, что телефон в сумке, и лезет туда.

— Согласна, денёк выдался тот ещё, — достаю я свой аппарат, совершенно не понимая, как он оказался на беззвучке.

Руки дрожат, да и всю меня ещё слегка потряхивает нервной дрожью. Да, на экране куча входящих. Но уже всё равно кто и по какому поводу мне звонил. Я здесь. А для остальных меня уже нет. Выдыхаю, настраиваясь, что всю эту свистопляску мы оставим с этой стороны таможенной зоны.

Во главе с руководителем заскакиваем в самолёт.

И двери его закрывают чуть не за нашими спинами.

Места, как самым штрафникам, нам с Корякиным, статным представительным мужиком слегка за сорок, достаются, конечно, в самом хвосте.

Но, когда я пытаюсь засунуть в переполненный отсек для багажа свой несчастный рюкзак, аж попрыгиваю от неожиданности, услышав за спиной знакомый голос.

— Танкова, потерявшая честь, совесть, паспорт, телефон и часы, давай помогу.

«О, нет! Нет! Только не это! Вот почему я не опоздала?» — обречённо отхожу я, давая возможность Герцогу Рыжая Борода уложить мои вещи.

— Спасибо, Артём Сергеевич, вы так любезны, — растягиваю губы в вымученной улыбке. — Здравствуйте!

— Добро пожаловать на борт, Танкова, — улыбается он в свою рыжую бороду. Защёлкивает крышку багажного отсека, а потом уходит куда-то далеко вперёд, чтобы занять своё место.

— Пристегнём ремни? — протягивает мне одну из тряпочных частей с тяжелой пряжкой Корякин, когда я обречённо падаю рядом с ним в кресло.

— Пристегнём, — защёлкиваю я замок и откидываюсь к спинке с одной мыслью: «Если нас ещё и в одной гостинице с Рыжим поселят, весёлая выдастся поездка». Но что-то мне подсказывает: именно так и будет.

Глава 14

После всех волнений дня, мне казалось, я не смогу расслабится и в самолёте. Но есть всё же что-то волшебное в этом озонированном воздухе, в скрипе сидений, в чеканном бодром шаге стюардесс. А, может, в глотке коньяка, что налили мне как члену команды «семнадцати храбрых», что летели по визе одного турагенства «Майя-тур», и я вдруг почувствовала свободу.

Стукнула о бумажный стаканчик Корякина своим, выдохнула, заглотила порцию «огненной жидкости». Зажевала батоном с куском буженины.

Эти стратегические запасы продовольствия были щедро прихвачены вторым представителем нашей туркомпании Ингой Юрьевной в бизнес-зале на всю честную компанию. Заодно проверена клубная карта, предоставляющая доступ в ВИП-залы ожидания. А напитки и закуски там бесплатные.

В общем, я причастилась, и меня отпустило. Отпустило настолько, что когда заботливый Корякин пошёл дальше «дринькать», я вытянулась на все три пустых сиденья, нацепила наушники и заснула под шум ливня и потрескивание поленьев, звучащих у меня в ушах.

А проснулась без наушников, под пледом и внимательным взглядом Рыжей Бороды, сидящим через проход.

— Любишь дождь? — вытаскивает он из ушей мою гарнитуру.

— Любите брать чужие вещи? — пытаюсь я пригладить взлохмаченные и наэлектризовано потрескивающие волосы. Спросонья порадовавшись, что наушники беспроводные. А то он бы и в телефоне порылся, этот член кружка «Хочу всё знать». Что ему стоило приложить мой палец для входа.

— Не люблю. Но это было сильнее меня. Ты так крепко спала. Устала? Тяжёлый был день?

— Артём Сергеевич, не много вопросов? — опускаю я ноги на кроссовки.

— Я только начал. Погоди-ка, — встаёт он.

Из-за откинутой им шторки, что отделяет служебный отсёк от салона, я слышу бодрый голос Ирины Михалны, а потом вижу и её саму, что-то бурно обсуждающую с Корякиным и одной из стюардесс.

— А можно нам ещё по капельке? — протискивается к ним Рыжий.

— Водички бы, — перегибаюсь я в проход, чтобы он меня услышал. — Артём, блин, Сергееч, по какой капельке, дайте глоток воды.

— Спокойно, Танкова, — сгоняет он меня на среднее кресло, откидывает передо мной столик и ставит в углубление на его поверхности один стаканчик, рядом — второй. — Будет тебе сейчас и вода.

Приносит два бутерброда. И, когда скрипнувшее крайнее сиденье принимает его уверенную задницу, стюардесса приносит мне стаканчик воды, а ему — пару салфеток и пластиковую ванночку с нарезанным лимоном.

— Спасибо, Яна, — провожает он её взглядом обратно в каморку к задушевным беседам. А мне вручает стакан с жидкостью цвета хорошо заваренного чая. — Давай, Лана Танкова, на брудершафт. Чтобы никаких больше «вы» и «блин- Сергеевичей».

— Вообще никаких или на время поездки? — стараюсь я не вдыхать смрадный запах крепкого алкоголя.

— Как пойдёт, — улыбается он, протягивая ко мне свой стаканчик. Просто стукнуться. К счастью, хоть руки скрещивать и целоваться не заставляет.

И ладно уж, хоть я и не пью, ради такого дела волью в себя живительный глоток хорошего коньяка. Как лекарство. Прививку против неприязни. Вдруг подействует.

— Я тебя умоляю, только не запивай, — останавливает он мою руку, потянувшуюся к воде, и вручает дольку лимона. — Лучше закуси. Пить совсем не умеешь, да, Лана?

— Совсем, Артём-м-м-с-с-с, — хриплю я обожжённым горлом, с трудом избавляясь от приставки «Сергеевич» и впиваясь зубами в лимон, который толком не вижу из-за выступивших слёз.

— Нет, нет, учить тебя не буду, — пережёвывает он свою дольку вместе со шкуркой, а потом откусывает бутерброд.

И то ли прививка моя так быстро подействовала, то ли без своего дресс-кода в виде строгого костюма и рубашки с орнаментом он как-то «ближе к народу». Но нравится мне, как он смотрится в этой простой серой футболке и потрёпанных джинсах. Как держится. Легко, свободно, непринуждённо. Естественно.

Что-то даже чудится мне в его взгляде. Не знаю… заинтересованность? Такая правильная. Здоровая. Конструктивная. Словно ему действительно хочется знать обо мне больше. Не из простой вежливости, не ради того, чтобы скоротать время. Он искренне заинтересован. Или это тусклое освещение летящего в ночи самолёта производит такой эффект?

— Я же правильно понял: ты расстроилась из-за этой поездки?

— Не всё ли равно уже? Летим, — развожу я руками.

— И правда, летим, — усмехается он и не сводит с меня глаз, пока я запиваю своей водой проглоченный бутерброд. — Но мне не всё равно.

— Это почему же? — отставляю я стакан.

— Потому что лично я думаю, что это классно: лето среди зимы. Море, солнце, фрукты. Не знал, что ты не любишь Китай.

— Не то, чтобы я его не люблю, — выдавливаю я в воду кусочек лимона и топлю его там. Это у Танка сведения про моё отношение к Китаю от кого, стесняюсь я спросить? Не от одной ли тонконогой козы, улетевшей сегодня в Стокгольм? — Скажем так: моё субъективное обывательское мнение о Поднебесной несколько поверхностно и негативно.

— А обо мне?

— Простите, — убираю я от лица стаканчик, радуясь, что не успела отхлебнуть, а то снова бы подавилась.

— Что ты думаешь обо мне, — улыбается он. — Или для ответа на этот вопрос ты слишком мало выпила?

— Для ответа на этот вопрос мы слишком недавно перешли на «ты».

— Ну что ж, у нас впереди целая неделя, — отправляет он в рот очередной лимон и кривится, словно… лимон в рот засунул.

— Звучит как угроза, — усмехаюсь я, поднося к губам стакан.

Но он снова не даёт мне хлебнуть воды, наклоняясь к самому уху.

— Звучит как предложение, — шепчет, щекоча своей бородой. — Дай мне шанс.

Честно говоря, содержимое стакана мне сейчас хочется перевернуть себе на голову вместе с лимоном. И хорошо, если бы там была вода похолоднее. Я просто дара речи лишаюсь, таращась на него испуганно. Чего?!

— Ясно, — усмехаясь, выдыхает он. Прикрывает на секунду глаза и обиженно опускает их куда-то вниз, на свою руку, что расслаблено лежит на подлокотнике между нами.

И всё это пока у меня в голове случилось настоящее Бородино: смешались в кучу кони, люди… и залпы тысячи орудий… слились в протяжный вой…

Я не знаю, что думать. Не знаю, что сказать. Не знаю, как реагировать.

Что значит «мне»? Шанс на что? В каком смысле «дай»?

Это он меня типа клеит или где?

— Артём, — сглотнув, отставляю я от греха подальше чёртов стаканчик и заглядываю в щель между впередистоящих кресел. Как бы они там ни прикидывались спящими, наверняка сидят подслушивают. — Давай мы потом об этом поговорим.

— О чём? — охотно поворачивается он.

О твоём предложении, мать его. Или что это сейчас было?

О непонятной мне обидчивости. Смотрите-ка, губки надул. Мне надо было в ладоши что ли хлопать, что ты такой весь смелый предложил мне переспать?

Господи боже, как же только что всё было просто и ясно: он — начальник, я — подчинённая; он придирается, я держу удар; он неуклюже флиртует, я откровенно посмеиваюсь.

И вдруг как гром среди ясного неба: всё резко становится сложно, и я перестаю что- либо понимать.

— О том, что ты только что сказал.

— А что я тебе только что сказал?

— Это было какое-то неприличное предложение.

— Вовсе нет, — улыбается он. — Крайне приличное. Просто забудь, что я твой начальник. И это всё, чего я прошу.

Глава 15

«Вот, чёрт! — возвращается мой оптимизм, но зато появляется некое подобие стыда: — Фу, а я какая испорченная. Сразу про постель подумала».

— Да ты мне даже не начальник, — хмыкаю. — И то, что я до сих пор терплю все эти твои командирские замашки — исключительно моя личная инициатива.

— Ах вот как? — возмущённо отхлёбывает он моей воды. — Так у нас не строгая вертикаль власти в компании, и каждый нижестоящий сотрудник…

— Ладно, ладно, — поднимаю я ладонь. — Пусть так, раз уж это так тебя задело. Но чтобы дальше не было никаких недоразумений, сразу поясню, — убираю я столик, коль вода всё равно у него в руке, и закидываю ногу на ногу. — Я категорически против служебных романов. Любой степени серьёзности.

— Почему?

— Потому что ничего хорошего из этого никогда не получается. Ничего и никогда, — соединяю я руки и начинаю объяснять ему буквально на пальцах, загибая их. — Вариант «лайт»: просто переспали. Последствия: на работе неловкость, натянутость, постоянное напоминание, что это было ошибкой. Итог: увольнение.

— Угу, — кивает он. — Такая лёгкая степень прожарки.

— Вариант «медиум»: ввязались в отношения, — загибаю я второй палец, едва сдерживая улыбку на такую двусмысленность. — Или «медиум велл» если перейти на твоё сравнение со стейком. Снова имеем сложности с выполнением должностных обязанностей плюс слухи, шепотки за спиной, обиды, недопонимание что можно там и нельзя здесь, и наоборот. И снова: или расстались, или увольнение.

— И вариант «вэл дан»?

— Перешли в стадию серьёзных отношений, — сгибаю я все пальцы. — И всё равно ничего хорошего. Нижестоящему всё равно придётся пожертвовать своей карьерой, чтобы эти отношения сохранить. Ты дорожишь своей работой?

— Очень, — кивает он, допивает воду, составляет стаканчик в стаканчик.

— Так вот. Я тоже.

— Ты так убедительна, — собирает он со столика остальное, складывает и возвращается из каморки стюардесс спустя несколько секунд уже с пустыми руками. — Был печальный опыт служебного романа?

— Почему печальный? — подгибаю я под себя ногу, разворачиваясь к Артёму-без- отчества лицом.

— Потому что хорошего ничего… и никогда, — копирует он мой жест, показав по очереди обе ладони, а потом сложив их вместе.

— Опыт был… — задумываюсь я. Как же рассказать помягче про женатого мужика, который был моим начальником, и с которым был такой долгий роман и жёсткий разрыв, что я до сих пор не пришла в себя? — …интересный. Но итог печальный. Мне пришлось уволиться.

— Он был женат?

— О, да, — не вижу я смысла скрывать, раз уж Рыжий-Бесстыжий сам догадался.

— И я ни на что не претендовала. Там дети, собаки, тёща, все дела.

— И как давно это было?

— Мн-н-н, года два назад, наверно, — делаю я вид, что считаю. На самом деле знаю точно: ровно два года и два месяца, как мы расстались. Десятого октября. — Я ушла, уволилась, съехала. И попросила меня не искать.

Мне непонятна эта загадочная улыбка Рыжей Бороды. Господи, мне всё в нём теперь непонятно. «Зачем только он подсел ко мне?» — вытягиваю я шею, прислушиваясь к смеху за шторкой.

Верните моего Корякина! С ним было так легко, просто, уютно. Он такой обходительный, милый, заботливый. А этот… он сведёт меня с ума своими сложностями.

Нет, я знаю, чего я на самом деле так панически боюсь. Не повторения прошлого печального опыта любовницы без права на легальность. А как раз наоборот, того, что от этого Танка я буду ждать больше, чего-то настоящего, глубокого, безграничного. А он пробьёт брешь в моей обороне и разобьёт мне сердце. Он сможет.

Я не слепая, не глухая, не идиотка. Я всё понимаю. К чему все эти его якобы неуклюжие ухаживания. Эти пристальные взгляды. Ежедневные сообщения. Забота, внимание, защита. Всё я понимаю.

Но я смертельно, до тошноты боюсь под строгим костюмом, за этими его нарядными рубашками и рыжей бородой увидеть мужчину. До дрожи привлекательного мужчину. Ответственного, умного, успешного, интересного. И… не дотянуть, оказаться простоватой для него, пресноватой, невкусной. А он ведь хочет именно этого — попробовать. И хрен его знает какой прожарки.

— Я не женат, — улыбается он. — С этим никаких проблем.

— Да, я в курсе. Ты свободен, и моложе, — улыбаюсь я появившемуся в проходе Корякину.

— А тебе нравятся мужчины постарше? — проследив за моим взглядом, и понизив голос, оборачивается Артём.

Но ори он хоть на весь салон, пьяненький и довольный жизнью Корякин его бы не услышал.

— Обед, — слегка склонившись к нам, радостно сообщает он, а потом занимает место через проход.

Включается яркий, слепящий свет. Катятся тележки с обеденными наборами. Шагают по проходу доброжелательные стюардессы. А мой любознательный Неначальник ждёт ответа.

— Мне нравятся мужчины сложные, — снова опускаю я столик. Поставив на него локоть, подпираю рукой голову и пристально гляжу Рыжей Бороде в лицо, честно пытаясь его описать. — Такие брутальные, с виду несгибаемые, но очень ранимые внутри. Сдержанные, тщательно скрывающие свои чувства, даже суровые, но на самом деле латентные романтики. Ответственные, вежливые, внимательные. Позитивные! — поднимаю я палец, а потом убираю с плеча Артёмыча пылинку, дунув на неё. — Харизматики в отличной физической форме.

— Ты ничего не сказала про бороду, — лыбится он, обнажая красивые зубы.

— Есть ли у человека борода, нет ли у человека бороды, — копирую я фразу из фильма «Карнавальная ночь» на свой лад, — это нам неважно. Есть установка весело провести время на острове.

У меня сердце уходит в пятки, когда он накрывает своей тёплой ладонью мою руку, лежащую на столе и слегка сжимает.

— Я тебя отвоюю, — улыбается он, глядя мне в глаза. — У тебя самой.

Спокойно под моим немигающим взглядом перекладывает мою безвольную, предавшую меня правую руку на подлокотник, и, пропустив свои пальцы между моими, как ни в чём ни бывало склоняется в проход, ожидая еду.

И сейчас я до жути боюсь не его обещания, а курицы с рожками… или рыбы с рисом, смотря что останется в наличии до наших последних рядов. Потому что, по моему личному «тесту Танковой»: если я могу спокойно есть в присутствии мужчины, не давиться, не смущаться, не испытывать неловкости — он мой.

Глава 16

Пока нам раздают еду, я мягко забираю руку (прости, Артемий Шустрый, но не готова я с тобой ещё за ручки держаться) и, передвинувшись в кресло у окна от греха подальше, жёстко напрягаю память: а я вообще ела когда-нибудь при нём?

В столовую нашу он не ходил. Ни на каких банкетах за столом мы не встречались.

А! Вспомнила! Жевала как-то пирожок.

Вызвал меня этот Барбаросса прямо во время законного десятиминутного «чая». И я, как была с пирожком в руках, так к нему в кабинет и пришла. Ибо нефик!

Так и сжевала весь эмпанадос с ветчиной всухомятку, пока Злой Пират, сверкая глазами, пояснял мне про длинное логистическое плечо, что это не есть хорошо.

И я потом до конца рабочего дня икала под смех всего отдела.

Никакие ухищрения ни с водой, ни с пуганьем, ни другие фокусы мне не помогли, пока само не прошло. Наташка сказала: сглазил меня Борода. Отомстил за проявленное неуважение.

Приносят еду. И я кошусь не столько на контейнер из фольги с вожделенной курицей перед собой, сколько на то, как уверенно обращаются с миниатюрными плошечками его пальцы. Вовсе не холёные и не ухоженные, просто изящные от природы, длинные, с аккуратно постриженными ногтями и набитыми до мозолей, подозреваю, о боксёрскую грушу костяшками.

«Перфекто!» — просится на язык, когда он расставляет посуду как фокусник на маленьком и неудобном столике, да ещё под моим пристальным взглядом.

— Как твоя курица? — открывает он рыбу.

— Ожидаемо, — убираю и я крышку с фольгированного контейнера. — Но, если честно, я бы предпочла курицу с рисом, а не с рожками.

— Не вопрос, давай поменяемся, — убирает он кусок рыбы и протягивает мне плошку с рисом.

Я вываливаю в неё кусочки курицы в подливе и отдаю ему рожки.

— Что-нибудь ещё хочешь? — показывает он на свой стол.

— Оливки будешь? — нагло заглядываю я, чем бы поживиться. — А я отдам тебе рулетик. Сладкое любишь?

— Не скажу, — улыбается он, меняясь со мной провиантом. — Кстати, хлеб, если не ешь, забери с собой. Там на острове его нет, и, как назло, день на третий так хочется. Вот стянешь со столовой за завтраком кусочек колбаски, положишь её на наш хлебушек и на балкончике со сладким чайком, мн-н-н… — жуёт он.

Я даже сглатываю, так вкусно он рассказывает, хотя, слушая его, тоже уверенно работаю вилкой. И не пойму: к ужасу своему или всё же к радости, но совершенно не напрягаюсь. Мне с ним что обедать, что работать, что в конкурсах участвовать — одинаково. Одинаково комфортно.

Настолько, что я протягиваю ему коварно отжатую оливку прямо на своей вилке.

Он склоняет голову, глядя на неё, а потом аккуратно снимает губами. Хитро улыбается, упираясь лбом в спинку кресла, наблюдая, что же я буду делать.

«Думаешь, оближу тебе на радость?» — втыкаю я вилку в кусочек свежего помидора и снимаю его зубами, касаясь только помидора.

А потом… облизываю вилку. И я умею правильно облизывать вилки!

— Что ты делаешь? — укоризненно качает он головой.

— Даю тебе шанс, — улыбаюсь я, глядя как его обнажённые руки под рыжеватыми волосами покрываются мурашками. — Шанс реабилитироваться.

— Реабилитироваться? — залегают на его лбу удивлённые складки, когда он приглаживает волосы на руках. — В чём?

— Вот только не вздумай сказать, что это не благодаря тебе вместо нарядного, волшебного, холодного Стокгольма я лечу в это тропическое безобразие.

— А, ты об этом, — убирает он волосы со лба.

— Да, я об этом, — показываю на самолёт.

— Вот никогда бы не подумал, что ты расстроишься, — откидывается он к спинке.

— А спросить? Нет? Религия не позволила?

— Так ты бы отказалась!

— Конечно! — собираю я пластиковую самолётную посуду в картонную коробку.

— Значит, я всё правильно сделал.

— Нет, — качаю я головой, переставляя на столик между нами свою коробку.

— Надо было полететь с тобой в Швецию? — ставит он свою коробку на мою.

— Да! Ну вот, всё же знаешь, — убираю свой столик и снова забираюсь на сиденье с ногами. — Вот это было бы здорово.

— Не поверишь, именно так я и собирался поступить, — подаёт он стюардессе наши чашки. — Два чая.

— Вот опять, — забираю я из его рук свой напиток.

— Что?

— А спросить, Артём С-с-с…?

— Ты будешь кофе, воду, чай? — буравит он меня взглядом исподлобья.

— Чай, пожалуйста, — невинно хлопаю я ресницами.

Он качает головой в ответ.

— Вот поэтому мы летим на Хайнань, а не в Швецию, Танкова. Потому что я знаю, как лучше. И минуя вот эти ненужные вопросы и телодвижения, сразу решил за себя и за тебя.

Глава 17

— Просто нет слов, — и я бы сейчас возмущённо взмахнула руками, но в одной из них у меня горячий чай, поэтому я просто его отхлёбываю, а потом ехидно интересуюсь: — Что же ты тогда так расстроился, Мистер Самоуверенность? Или обиделся?

«И пошёл танцевать Светку», — вдруг вспоминаю я, кто стоит передо мной в этой пищевой цепи Знающего Лучше.

— Я не обиделся, — открывает сразу оба пирожных сладкоежка. — Я словно получил под дых откуда не ждал. И разозлился. Да, я вспыльчивый, — кивает он на мой недоумённый взгляд.

— А сладкое тебе помогает? — улыбаюсь я.

Он кивает с набитым ртом.

— Тогда кушай сладенькое, Мой Злой Босс, — делаю я ещё глоток. — У меня ещё пряник есть. Хочешь?

— Чаю мало, — отвечает он, дожёвывая рулетик.

— Возьми мой, — уверенно переливаю я весь свой чай в его кружку.

— Я сейчас принесу, — залпом выпивает он и встаёт.

— Достань мой рюкзак.

И вот зачем я на это смотрю? На то, как играют его мышцы, когда он вытаскивает мои вещи. Как обтягивает задницу джинсовая ткань. Как помялась на спине футболка.

Вот зачем? Зачем начинаю примерять на себя то, до чего мне не должно быть никакого дела. То, что я, как прежде, должна усиленно не замечать.

— Можешь убирать, — засунув припасённый хлеб и достав разрисованное глазурью печенье, возвращаю рюкзак.

И вот опять! Опять любуюсь на упругий изгиб его поясницы, на рельеф плеч, на всё, что, собственно, было мне недоступно под тёмными рубашками и пиджаками. Но это я всего лишь нахожу себе оправдание.

Я, чёрт побери, сняла свои очки с шорами и толстыми линзами комплектации «не пялиться куда не следует» и уже разглядела его во всей красе. Уже! Не прошло и семи часов в воздухе. Если так дальше пойдёт, я к концу полёта ещё и влюблюсь в него по уши.

— Будешь спать? — спрашивает он, когда собрав пустые стаканчики и мусор, команда бортпроводников гасит в салоне свет. — Я тогда пойду к себе. Вытянешь ноги.

— А ты? — сворачиваю я куртку, чтобы подложить под голову.

— Я в самолётах редко сплю. Посмотрю какой-нибудь фильм. А ещё лучше — поработаю.

— Тогда поработай здесь, — произношу не я, говорит какая-то другая девушка внутри меня. И эта же другая девушка бессовестно упирается в его бедро ногами, когда, перенеся свои вещи, запойный трудоголик Танков Артём Сергеевич, нацепив очки, склоняется над Макбуком.

Минуту, две, пять пялится в экран, а потом поворачивается на мой взгляд.

— Что-то не так?

— Всё так, — улыбаюсь я. — Просто никогда не видела тебя в очках.

— Обычно я ношу линзы. Но уже поздно, глаза устали, — снимает он очки, чтобы протереть краем футболки. Одной рукой надевает обратно.

«И хорошо, что ты не знаешь, что это моя слабость — мужчины в очках, — не могу я оторвать от него взгляда. — Особенно вот в таких строгих очках с чёрной оправой. Особенно вот такие мужчины». Не спрашивайте меня какие. ТАКИЕ!

— Если буду храпеть, толкай, — спускаюсь я ниже, подтыкая под голову куртку. Глубоко вздыхаю. Закрываю глаза.

А когда просыпаюсь, этот Неспящий в Небе над Китаем так и пялится в экран, бегая пальцами по клавиатуре как заправская телеграфистка, а мои ноги лежат у него на коленях, заботливо прикрытые пледом.

— Минут через пять начнём снижение, — произносит он, не поворачивая головы. — С добрым утром!

— Ага, с добрым, — сажусь я, сжимая гудящие виски.

— Когда приземлимся, у нас будет три, на Хайнане — час ночи, — мельком смотрит он на часы. — Выпустить тебя?

«Выпусти меня. Выпустите меня отсюда! — утыкаюсь я в его грудь, пока он придерживает поднятый столик. — Я не хочу, не могу, не должна к нему прикипать, — брызгаю я в лицо холодной водой, а потом пристально разглядываю себя в зеркале. — Держись, Танкова! Соберись, тряпка! Не позволяй ему! Не позволяй себя очаровывать. Скажи ему: свободен! Строго так, жёстко, понятно скажи», — приказываю я себе.

Но я забываю про все свои установки, едва выйдя в Хайнаньскую ночь. Когда в лицо мне ударяет свежий прохладный ветер.

Не облепляет липкая влажная духота. Не обжигает лёгкие горячий, как в парной, воздух. А треплет волосы лёгкий морской бриз, наполняя душу вкусом отпуска и запахом свободы.

— Боже, какая красота, — расставляю я руки, спускаясь по трапу.

— Чувствую зря я кофточку не взяла, — раздаётся рядом покашливание.

— Елизавета Марковна?! — удивляюсь я старейшему работнику "ЭйБиФарм", спускающейся по лестнице приставным шагом.

— Вот, вывезли мои старые кости. Спасибо, Тёмушка! — чуть не в пояс кланяется она поравнявшемуся с нами Танкову.

— Не за что, — закидывает он на плечо свою дорожную сумку. — Удалось хоть поспать?

— Ой, в бизнес-классе да на таких креслах чего бы не спать, — семенит она по асфальту, едва за нами поспевая. — Это на своём месте я бы как вошь на гребешке крутилась. А там как на перине.

— Ты уступил ей своё место в бизнес-классе? — шепчу я.

— Я не мог поступить иначе, — придерживает этот Рыцарь Рыжая Борода для нас дверь.

— А сколько ещё работников нашего предприятия с нами летит?

— Только мы втроём, — считает он. — Ещё два представителя «Майя-Тур», ты с ними уже знакома: Ирина Михална и Инга Юрьевна.

— Корякин, — напоминаю я, заставив на себя пристально посмотреть.

— А остальные одиннадцать человек — это постоянные клиенты Ирины и Инги, все чудесные люди, проверенные, позитивные. В общем, мы в хорошей компании.

— Да я уж поняла по коньяку и закуске. А это что за аппараты? — останавливаюсь я, когда основной поток пассажиров ринулся к стене, заставленной чем-то вроде «игровых автоматов».

— Идём, идёмте дальше, — оборачивается он к Елизавете Марковне. — Это для снятия отпечатков пальцев. При въезде в Китай сейчас это обязательная процедура. — Но мы всё то же самое сделаем в таможенной зоне.

«Положить правую руку на стекло, — читаю я на чистом русском языке, пыхтя и волнуясь под равнодушным взглядом таможенника. — Положить большие пальцы».

— Спасибо! — забираю свои усы, лапы и хвост, то есть документы.

Ну, здравствуй, мой неожиданный Хайнань! Привет, спящий город Санья!

— А вещи? — останавливает меня голос Рыжебородого Командира, когда я радостно направляюсь к выходу.

Глава 18

— Я налегке, — показываю на свой рюкзак.

— Наверно, ты никогда не устанешь меня удивлять, — качает головой Рыжий. — Девушка и без чемодана вещей?

Что я могу ему на это ответить? Удивляйтесь, Артём Сергеевич! У вас есть на это, минимум, семь дней.

— Тогда я за вещами, а ты видишь вот того мужика с табличкой? — наклоняется он, показывая на выход. — Наш автобус там. Иди прямо и не заблудишься.

— Да ладно уж, я с тобой, — поворачиваю к транспортёру, оставляя Заботливого за спиной, и тут же слышу женские восторженные возгласы.

— Артём! Привет! Ой, Танков! А ты с нами?

«Нет, ну что за человек! На секунду оставить нельзя», — оборачиваюсь я, когда на нем уже висят, как ёлочные гирлянды, две девицы.

— А у тебя какая гостиница? Ты в Дадунхае?

«Дадунхай, мой, Да-а-дунхай», — пою я, глядя как две бойкие девоньки, сродни нашей Светочке щебечут с ним аки неощипанные колибри. И неощипанные они исключительно по причине того, что я вовсе не ревную. И настроение у меня вовсе не портится. Нет. Пока.

Одну правда, спасает сын, шести-семилетний мальчишка, что подвозит матери чемодан. А вторую Танков обламывает сам, вдруг обратившись ко мне:

— Танкова, наш вот тот, с оранжевой лентой, — показывает он на выехавший чемодан.

— Так ты женился?! — вытягиваются накрашенные смазливые мордашки.

И я не слышу, что он им там отвечает, потому что первая добираюсь до чемодана.

— Зачем мне горящие избы? Зачем мне бегущие кони? Я — женщина, а не Будёный. Я — женщина, а не грузчик, — хватаюсь я за ручку. — У тебя там гантели что ли? — уточняю, когда он подхватывает свой чемодан сам. — Или дрова? — мерещится мне характерный деревянный стук.

— Кое-что попросили привезти, — вижу не хочет распространяться он.

«Надеюсь не кости предков?» — нарочно встряхиваю я чемодан, надеясь услышать характерное «клок-клок», когда этот Перевозчик оставляет мне его посторожить, а сам кидается помочь Елизавете Марковне. Ну, Рыцарь, мать его етить, рыцарь без страха и упрёка.

— Отличного отдыха! — машут нам упорхнувшие к другому автобусу «птички».

А меня разбирает смех, когда я представляю, как мы выглядим со стороны: Артемий с двумя чемоданами и кожаной дорожной сумкой на плече, следом я, обнимая пакеты с зимними вещами, рядом семенящая налегке сгорбленная Елизавета Марковна. Просто семейка Крудс: муж, жена, бабуля.

— А скажи мне, Тунк, — сажусь я в автобусе к окну.

— Вот зэ фак, Тунк? — ставит он в ноги сумку и садится рядом.

— Ясно, нет у тебя двух племянниц, которые с утра до вечера смотрят мультики.

— Нет, так что тебе сказать? И если ты про тех девиц…

— Танков, — ржу я. — Не переигрывай. Мы не женаты. Скажу больше, мы…

— Т-с-с-с, — зажимает он мои губы пальцем. — Мы на Хайнане, а тут что угодно может произойти.

— Всё, что происходит на Хайнане, остаётся — на Хайнане. Это закон.

— Не знаю, — загадочно улыбается он. — Может быть, мы что-то увезём с собой.

И на что бы он там ни намекал, лично я, удобно откинувшись к спинке, уже настроилась отлично отдохнуть.

Потому что силуэты пальм завораживают. Вид чистых освещённых дорог с нарядными клумбами приятно удивляет. А обилие новых дорогих автомобилей даже ночью поражает.

В глазах рябит от значков «Тойота», «Порше», «Ауди». Даже «Феррари» пролетела (и это только то, что я просто узнала). А приятный баритон трасферного гида между делом рассказывает, что столица острова — город Хайкоу, а в городе Санья три бухты: Ялунвань, где находятся все дорогие отели и зона подводного плавания, Дадунхай — «русский район», где масса магазинов, ресторанов, баров и дискотек, и Санья, про которую я запомнила только, что там находится аэропорт Феникс.

— Международные водительские права на территории не действительны, так что взять машину на прокат не получится. Терминалов, что обслуживают карты «Виза» и «Мастеркарт» практически нет, так как в Китае своя платёжная система.

«Что!? — приподнимаюсь я с сиденья, не веря своим ушам. — Как это?!»

— Более того, если вы попытаетесь засунуть в банкомат свою карту, то за вандализм легко можете угодить на десять суток в тюрьму, — продолжает добивать гид. — Поэтому предупреждаю: в Китае все вам мило улыбаются и всё кажется шуткой, пока вас на полном серьёзе, всё так же мило улыбаясь, туда не проводят. Военных и полицейских фотографировать категорически запрещено. Хайнань — это южная граница Китая и одна большая военная база. Поэтому помним про десять суток, просроченный вылет и проживание за свой счёт и даже не смотрим в их сторону.

— Артём, что-то я не поняла, — дёргаю я своего Карабаса-Барабаса, пока гид рассказывает про особенности правил дорожного движения. — Как не принимают наши карточки?

— Совсем, — кивает он, подтверждая слова гида. — Ты что, не знала?

— А ты дал мне время подготовиться? Я в Китае ни разу не была, — что-то начинаю я переживать, а хватит ли мне моих восьмисот юаней, купленных на последние восемь тысяч. — Ну хоть евро здесь можно поменять?

— Можно, хоть и невыгодно.

— И мы подъезжаем к первому отелю, — перекрикивает нас в микрофон гид. — Напоминаю, готовим паспорт, ваучер и пятьсот юаней — обязательный депозит за номер в каждой гостинице Хайнаня, — сражает он меня наповал.

— Что?! — вырывается у меня вслух. — Пятьсот юаней?!

— За комнату, — кивает гид. — То есть на двоих, троих, как вас поселили.

«Толстый северный лиса, — то есть «песец»! — закрываю я глаза, но тут меня осеняет просто феерическая догадка.

— Танков! — поднимаю я глаза. — А как нас поселили?

Глава 19

— Тёма, я прибью тебя на хрен, если нас поселят в одном номере, — стучу я ногтями по стойке ресепшен, пока серьёзный китайчик в строгой форме отеля пялится в монитор.

— Лана, я — Танков, ты — Танкова, это логично, — расслаблено, я бы сказала довольно улыбается Мистер Вопиющее Коварство.

— Сорри, — решаю я справиться сама, не в силах терпеть как в компьютерных мозгах выносится мне приговор. — Плиз…

— Не старайся. Бесполезно, — шепчет он мне на ухо, когда испуганный работник отеля виновато улыбается и разводит руками. — Они не понимают ни по-английски, ни по-русски. Для этого здесь всегда находятся отельные гиды. Днём.

А потом обращается к парню за стойкой и… меня можно выносить без бальзамирования, так я окаменела… обращается на китайском языке.

— Ляобан…

Дальше я слышу только «хусю-мусю, хася-мася», как я собственно и слышу китайский. На что парень сначала улыбается и кивает, давая мне надежду. А потом разводит руками примерно так же как на мой английский, сопровождая свой жест ответными «мяо-мяо» и «кася-мася».

— Ничего нельзя сделать? — догадываюсь я, глядя на эту пантомиму.

— К сожалению, нет, — улыбается Танков, кивает на вопрос парня и лезет в карман за деньгами.

— Подожди, — спохватываюсь я. — Я половину внесу.

— Угомонись, — подаёт он деньги. — Если не будешь пользоваться их рекламными шампунями и презервативами, при выезде депозит мне вернут.

— Где ты выучил китайский?

— Пекинский университет. Магистратура, — Сама Скромность опускает глаза в бумагу, в которой расписывается. А я эти пару секунд чувствую себя полным «дном». К счастью, не дольше. Включённый на полную механизм регенерации самооценки позволяет мне даже искренне восхититься какой же он, блин, образованный и… ладно, шикарный, чего уж там.

— А что значит «ляобан»?

— Босс, ну или типа «господин начальник».

Он кивает парню на какие-то пояснения, а потом идёт к Елизавете Марковне, рассматривающей лобби с отрешённым видом человека, о котором есть кому позаботиться.

— Ваш с Ланой номер «Двадцать девять двадцать», — поясняет этот Ляобан Танков чуть не по складам. — Двадцать девятый этаж. Двадцатая комната.

— Двадцать девять двадцать, — кивает та, принимая из его рук пластиковую карту- ключ и встаёт, пока я перевариваю только что полученную информацию.

— «Ваш с Ланой?!» — упираю я руки в бока.

— Держи, твой ключ. А это пароль от вай-фая, — хитро улыбаясь, тыкает Коварный Обманщик пальцем в приложенную бумажку. — Не потеряй ключ, он стоит двести юаней.

— Пойдём, Ланочка, — хватает свой чемодан Елизавета Марковна. — Двадцать девятый. Это ж какая высота!

— Иду! — подхватываю я с кресла свой рюкзак и поворачиваюсь. — То есть ты сразу знал, что нас не селят вместе и просто издевался всё это время надо мной?

— Почему сразу издевался? — широко улыбается он. — Я сделал всё, что мог, чтобы нас поселили вместе, но увы. А на тебя было так забавно смотреть.

— Тёма, — качаю я головой. — Ты доиграешься.

— Ты даже не представляешь себе насколько я этого хочу, — шепчет он, но его снова подзывают к стойке.

И он достаёт ещё пятьсот юаней. И снова расписывается в квитанции.

— А в каком номере живёшь ты?

— Уже хочешь зайти в гости? — многозначительно приподнимает он брови.

— Подкинуть тебе зловонную бомбу, — качаю я головой.

— Тогда поехали, нам по пути, — подталкивает он меня к лифтам.

И когда двери одного из трёх приветливо распахиваются, нажимает на входе две кнопки: «двадцать девять» и «тридцать пять».

— Тридцать пять десять! — кричит он, когда мы с Елизаветой Марковной выгружаемся на своём этаже.

И я всё же показываю ему за спину «фигу».

Не дождёшься, Тёма-ляобан!

Глава 20

Включённый с утра телефон чуть не взорвался от получаемой информации: и непросмотренные сообщения, и пропущенные звонки, и тонны почтового спама.

Часть ожидаемых: от тёти Вали, Лерки, оператора, предупреждающего о невыгодных китайских тарифах.

Часть неожиданных: от Ростиса, неизвестных номеров (но это, думаю, Ирина Махайловна).

И часть неожиданно трогательных: от одно единственного абонента.

«Ответь, пожалуйста!»

«Ты где? Я волнуюсь»

«Танкова, чёрт побери, ответь! Это важно!»

Ой, ой, ой, посмотрите, волновался он. И я даже в уме не успеваю задать ему этот вопрос: «И что бы ты сделал, если бы я опоздала на самолёт?», когда приходит свежее сообщение:

«С добрым утром, моя непокорная!»

Он там ждал что ли или так совпало? А парень, вижу, время решил зря не терять: мы расстались четыре часа назад.

«Твоя?» — просто не могу я промолчать. И причиной тому прежде всего предательски пустившееся вскачь сердечко, а уж потом моё возмущение.

«Моя. Нет. МОЯ. Чувствуешь разницу?»

О, да! «Капе» заставляет меня откинуться на подушку и закрыть глаза, собираясь с мечущимися как тараканы мыслями. «Моя и Точка» И эта точка вообще выглядит не как знак препинания, а как приговор.

«А если бы я опоздала?» — шумно выдыхаю я и нажимаю «отправить».

«Я бы без тебя не полетел», — отвечает он, не задумываясь.

И тут же прилетает следующее его послание:

«Встретимся внизу через 10 минут»

«Зачем?» — нервно сглатываю я.

«Покажу тебе море»

— Ланочка, — отрывает меня от переписки Елизавета Марковна, выходя из ванной.

— Как насчёт того, чтобы с утра сходить окунуться в солёную водичку? Надеюсь, сами мы найдём дорогу?

— Конечно, найдём, — киваю я, откидывая одеяло.

«Потому что я знаю одного Самоуверенного Собственника, который нас как раз и проводит», — коварно улыбаюсь я.

«Ок» — отвечаю я и встаю, довольно потягиваясь.

— Боже, хорошо-то как! — полной грудью вдыхаю прохладный свежий воздух, вцепившись в перила балкона.

Напротив, на крыше дома, закрывающего обзор, под напором утреннего бриза гнутся небольшие искусственно высаженные деревца. А справа и слева от этой жилой многоквартирной «свечки» в сизой утренней туманной дымке виднеется оно

— Южно-Китайское, тёплое, манящее, голубое, как мечта.

— И всё же зря я не взяла кофточку, — выходит Елизавета Марковна и так же, как я, старается не смотреть вниз.

— Жутко, правда? — слегка перегибаюсь я через перила.

— И не говори, — хватается она за грудь. — Я в принципе не боюсь высоты, но аж дыхание спёрло.

«Представляю, какой вид открывается с тридцать пятого этажа!» — ловлю себя на крамольной мысли, что я бы не отказалась посмотреть. Но этому Жакобушке придётся очень сильно постараться, чтобы затащить меня на свой сеновал.

«А я приду не одна, с кузнецом», — кошусь на жилистую старушку.

Глава 21

— Тёмочка, доброе утро! — радостно восклицает Елизавета Марковна, увидев Мистера Атлетическое Совершенство в вестибюле. — Как спалось?

— Отлично, — вешает он на грудь наушники, и ни один мускул не дёргается на его лице в ответ на то, что я не одна.

В майке, мокрой на груди треугольником, словно от только что из спортзала. С телефоном в чехле, пристёгнутым к рельефному бицепсу. В шортах, словно он в них родился, так они идеально сидят. И улыбкой, будто ничего в жизни не видел ослепительнее, чем невыспавшаяся ненакрашенная я, Лана Танкова, он делает шаг вперёд.

— Привет! — склоняет голову, глядя на меня.

— Привет! — неожиданно хочется мне упереться лбом в его мокрую грудь, потому что её притяжение вдруг оказывается сильнее земного, но я же не могу. Я нитакая.

Гордо прохожу в распахнутые настежь двери отеля, чувствуя, как бьётся о рёбра дерзкое и непослушное, неистово перекачивая кровь. И замираю перед маленькой мусороуборочной машинкой, орудующей на проезжей части.

Собственно, сама машинка просто стоит, а вот сидящая в ней немолодая китаянка ловко подхватывает палкой с щипцами на конце брошенный у бордюра окурок, так же ловко отправляет его за голову в открытый мусорный бак и переезжает к следующему.

— На Хайнане в последнее время озабочены на чистоте, — останавливается позади меня тот, кто не должен создавать вот эти видимые колебания воздуха, но создаёт. Целые магнитные бури. Неистовые акустические вибрации. — Везде на дорогах камеры, — продолжает он, не замечая, что вихревые потоки его джазового баритона утаскивают меня в чёрную дыру, где я больше не слышу ни звуков города, ни сигналов машин, ни шумных прохожих. Только соло хриплого саксофона, звучащего для меня балладой о разбитом девичьем сердце. — Каждому водителю, кинувшему из окна мусор, присылают штраф. Но поначалу и этого им показалось мало. К такому нарушителю ещё присылали телевидение и показывали в местных новостях. Поэтому теперь здесь такой порядок.

— Откуда ты всё это знаешь? — мысленно отхлестав себя по щекам, слегка оборачиваюсь я.

— Я здесь не первый раз, — пожимает он плечами.

— Каждую свою девушку сюда привозишь? — как за спасательный круг цепляюсь за своё ехидство.

— Ревнуешь? — улыбается он, и вздрагивает, потому что вздрагиваю я, когда он касается моей руки.

— Очень, — первой отмираю я, пока он так и стоит истуканом, и вряд ли понимает о чём я сейчас говорю.

— Тебя — единственную, — не сводя с меня глаз, ведёт он подушечками пальцев по запястью, а потом сжимает мою кисть в своей сильной и влажной ладони.

— Артём, — предупреждающе качаю я головой, но толку. Чёртовы мурашки выдают меня с потрохами. И выдают его с потрохами, словно переползая на его руку.

Мы спохватываемся, перебегаем дорогу к поджидающей нас на той стороне улицы Елизавете Марковне. Только он и не думает отпускать меня, вдруг останавливается и разворачивает к себе.

— Доверься мне, — трётся виском о мой висок, ничуть не стесняясь старушки. Едва касается, но меня качает от его знакомого, но такого нового запаха, как те деревца на крыше. — Доверься, Лан. Я не сделаю тебе больно. Не сделаю.

«Легко сказать, — стиснув зубы, поднимаю я на него глаза. — Только однажды я уже это слышала. Однажды уже думала: если что, я справлюсь. И зря так переоценила свои силы. Того, кто однажды сказал также, я не забыла до сих пор. Два года, и до сих пор меня преследуют фантомные боли. А сколько я буду забывать тебя? Всю оставшуюся жизнь?»

— Тёмочка, а ты с тренировки что ли? — рушит всю магию момента неугомонная Елизавета Марковна, но не заставляет его повернуться.

— Да. В гостинице отличный спортзал, — кивает он, гипнотизируя меня своим пристальным больным взглядом.

— Ты вообще спал? — всматриваюсь в его воспалённые глаза.

— Почти. Часа два. Но ты всегда на меня так действуешь — я не чувствую усталости.

— Всегда?! Я?!

— Всегда. Ты, — нежно кладёт он руку на мою спину, увлекая за собой и поясняет Елизавете Марковне: — Сейчас всё время прямо, потом через дорогу мимо статуи, а дальше между кафешек, я покажу.

И снова перехватывает за руку, скрещивая наши пальцы, пока я удивляюсь: не мерещится ли мне «Макдональдс».

Не мерещится. Да тут, оказывается, цивилизация. И почему я думала, что Хайнань — дикий аул, грязный и враждебно настроенный к русским?

Напротив. Круглой двухэтажной башенкой высится «Трактир «Москва». Приветливо зазывают к себе на обед объявлениями на чистом русском языке кафешки на любой вкус. Смущённо улыбается на мой удивлённый взгляд китаец, громко и забойно рекламирующий свежие вафли.

— Что он орёт? — оборачиваюсь я к Артёму.

— Что-то типа «налетай, не скупись, покупай живопись», — хмыкает он.

И всё это, конечно, интересно и увлекательно. Только всё затмевает собой…

Вот тут я на секунду задумываюсь: этот парень в мокрой майке, что держит меня за руку или всё же море?

И море побеждает.

Глава 22

— О-хре-неть! Какая красота, — застываю я на песке.

И хоть он не белый, как обещали рекламные картинки, но чистый, мелкий, жёлтый и очень приятный наощупь. Особенно босыми ступнями. Особенно там, где бирюзовая вода набегает на него мягкими волнами, а потом снова отступает.

— А вода-то ледяная, — первая, скинув пляжный сарафан, заходит в воду Елизавета Марковна.

Но мне всё равно. Я полезу в эту воду, будь она хоть Северным Ледовитым Океаном. Хоть Любопытная Борода все глаза себе сломает, пока, раздеваясь, исподтишка разглядывает меня в купальнике.

— Ой, мама, — захожу я по колено. Вода и правда холодная. А солнце ещё едва вылезло на горизонт и почти не греет. Но ничего, я сильная, я смелая, я… — Артём! Нет! Отпусти сейчас же!

Но куда там! Подхватив меня на руки и поднимая тучи брызг, он забегает в воду и окунает меня, как в песне, в набежавшую волну.

— Ненавижу это, — рычу я, дрожа и отплёвываясь. Ненавижу! — бью его кулаками по плечам. — Я хотела медленно, постепенно, не торопясь, привыкнуть.

— Не будет медленно и постепенно, — обнимает он меня в воде, согревая теплом своего тела. — Не будет не торопясь. Потому что я с ума схожу по тебе. Слышишь? Просто схожу с ума.

Нет, этот парень всё же переплюнул море.

— Артём Сергеевич, — остужаю я его взглядом леденее этой воды, плещущейся у самого подбородка. Упрямее его рук, крепко прижимающих меня к себе. Выразительнее рельефа мышц, бугрящихся на его груди. — Держите себя в руках. Пожалуйста!

— Нет, — непреклонно качает он головой. — И не проси. Плавать умеешь?

— Уже не уверена, — болтаю я в воде ногами, борясь с искушением пнуть его со всей силы за такие откровения.

За спазм, подступивший к горлу. За слёзы, защипавшие глаза. За то, что он заставляет меня чувствовать себя единственной, исключительной, желанной и действительно сводящей его с ума. За беспомощность, растерянность, слабость и нестерпимое желание сдаться. За то, что я верю в его искренность. За то, что влюбляюсь в него с такой сокрушительной силой, что мне никогда не собрать себя по частям, если он наиграется и бросит меня.

— Не утонешь, если я тебя сейчас отпущу?

Да, он-то стоит почти по шею в воде, мягко подпрыгивая на волнах, а вот я до дна не достаю.

— Если я утону, это будет на твоей совести, — отталкиваюсь я от него и, размахивая руками, как дельфин ухожу в открытое море.

Ну, как в открытое, к несчастью, огороженное не просто буйками, но ещё и сомнительного вида верёвками. Я даже первая хватаюсь за эту верёвку. Или Рыжебородый Русал даёт мне такую возможность — его опередить.

— Дальше нельзя, — откидывает он с лица мокрые волосы.

— Да, я помню, десять суток ареста, — едва справляюсь я с желанием потянуться к его упрямым мокрым губам, почувствовать их солёный вкус, напор и мягкость, дрожание, дыхание, глубину, нежную колкость его бороды.

— Море, кстати, «работает» с семи утра до семи вечера, — отворачивается он, как и я, со всей силы борясь с этим искушением. — Это если гиды вдруг забудут сказать. Раньше и позже плавать запрещено. Вечером вдоль береговой линии натягивают такие же верёвки.

— Серьёзно? — смотрю я в синюю даль по направлению к горизонту.

— Да, с этим здесь тоже строго, — поворачивается он. — Ну что, назад?

— Поплыли, — отпускаю я верёвку.

И уже не кролем, а исключительно по-собачьи достигаю берега. И как собачонка трясусь от холода, пока мой пылкий рыцарь в мокрых трусах, а не доспехах, закутывает меня в пляжное полотенце, мужественно терпя холод.

Глава 23

— А я про полотенце забыл, — вытирает он лицо майкой.

«Ага, меня увидел и всё на свете забыл», — усмехаюсь я.

— Я поделюсь, — выворачиваю другой стороной, накидываю на него своё полотенце. И, пресекая его возражения, запахиваю на груди. — Я думала будет духота.

— Зима. С декабря по февраль здесь максимум двадцать пять днём, а ночью редко, но даже до пятнадцати опускается, — поднимает он голову к стыдливо спрятавшемуся за тучку зимнему Хайнаньскому солнцу. А я вытираю капнувшую с волос ему на нос воду.

Он смешно морщится. Отжимает, откидывает волосы назад.

И да, это шаг назад: полотенце, моя рука, заботливо скользнувшая по его лицу. Но на самом деле я ведь и не хочу его отталкивать, этого упрямца, я просто должна это переварить — его нежданное признание. И свою неожиданную реакцию на него. Да я тысячу раз раньше касалась его! Что же теперь произошло?

Или нет? Нет, чёрт побери, не касалась. Если только локтем костюма. И он ни разу себе этого не позволил. До самолёта. Но там я была как зомби. Я и сейчас, правда, как зомби, но уже совсем другая. Уже перепрограммированная на его тепло. Поддавшаяся магии его голоса. Реагирующая на все его древесно-цветочные соблазны как бабочка-капустница на сбраженное пиво.

«Пасть или не пасть?» — вот в чём вопрос.

Смертью храбрых. К его ногам. Жертвой его обворожительного обаяния.

Или не пасть? Упираться. Брыкаться. Выстоять.

— Тёмочка, а когда откроются эти кафешки? — прерывая мой почти Гамлетовский монолог, показывает Елизавета Марковна на террасы с перевёрнутыми стульями, что высятся за отельными шезлонгами.

— К вечеру. Проголодались? — оборачивается он.

— Да уже не отказалась бы от кружечки горячего кофейку, — вздрагивает она и трёт дряблые руки, сплошь покрытые мурашками.

— Тогда возвращаемся. В отель и на завтрак.

И я, шлёпая в жёстких отельных тапочках обратно и глядя на его спину, прикрытую по плечи моим полотенцем всё пытаюсь решить эту пока непосильную для меня задачу: плюнуть на всё и пуститься во все тяжкие или держаться, чего бы мне это не стоило? А стоить, судя по его непоколебимому «нет», мне это будет дорого.

И что мне со всем этим делать? Вот с этой его спиной, идеальным треугольником сужающейся к бёдрам. С мушкетёрским напором, словно его родина — Гасконь. И со всеми его «единственная», «доверься», «моя» и прочим.

— Надо поговорить, — догоняю я его как раз у крикливого продавца вафель, который откровенно строит мне глазки.

— Прости, парень, но у тебя нет шансов, — передвигает этот Д'Артаньян меня по другую руку от себя и подальше от зазывалы. — Прямо сейчас поговорить? Или сначала всё же завтрак?

Я на ходу выглядываю из-за его спины и кокетливо улыбаюсь откормленному на вафлях упитанному китайчику.

— Танкова, — недовольно качает головой мой Бородатый Ришелье.

— Ревнуешь?

— Отчаянно, — хмурится он.

— И на каком, стесняюсь я спросить, основании?

— Просто ревнуется и всё, — усмехается он, снова переводя меня за руку через дорогу. — И лучше не дразни меня.

— А то что? — спрашиваю я, когда Елизавету Марковну он садит в один лифт, а мы заходим в другой.

— Будет ещё быстрее, чем в море. Ещё жёстче, сразу и без времени на раздумья и привыкание, — совсем по-хозяйски обнимает он меня в переполненном лифте. И я не просто задерживаю дыхание, я совсем перестаю дышать, когда его рука ложится на мой живот.

По телу предательски пробегает дрожь, и хуже всего, что он прекрасно её чувствует.

Нет, определённо надо поговорить. Вот об этом. О том, как я на него реагирую, и что его это явно воодушевляет. О том, что он сказал отвоюет и уже перешёл к наступлению. Я ещё надеюсь убедить его хотя бы словами, хотя моё тело уже отчаянно сигнализирует, что безразличее мне не изобразить.

— А если я скажу «нет»? — разворачиваюсь я, когда в лифте мы остаёмся одни.

— Значит, скажешь «нет», — стягивает он с плеч полотенце и вручает мне.

— Приятного завтрака! — произносит он, когда лифт за моей спиной открывается.

— А ты? — останавливаюсь в дверях.

— Уже не хочешь со мной расставаться? — улыбается он и подмигивает. — Не скучай!

И это последнее, что я вижу: его довольную ухмылку в бородищу.

«И не собираюсь! — передразниваю я его в закрытые двери лифта. — Но, если твоя возьмёт, Карабас Барабасович, без трофея не сдамся: останешься без бороды».

Глава 24

Чёрт, с этим его гусарским напором совсем забыла спросить: знает ли он где можно снять с карточки деньги. Потому что я очень хочу съездить хоть на парочку каких- нибудь экскурсий, а денег у меня впритык.

Но, когда отельный гид на общем собрании озвучивает цены, я понимаю, что денег у меня не впритык, у меня их просто нет. От четырёхсот до шестисот юаней за экскурсию. Это значит, что я съезжу максимум на одну, и всю неделю из еды смогу себе позволить разве что лапшу за девять юаней в супермаркете, что находится прямо под гостиницей.

Про супермаркет я прочитала в интернете сама. Там же опытные туристы поделились какую программу скачать, чтобы в телефоне работали все наши любимые приложения, заблокированные в Китае. Этим и занималась, пока ждали в лобби гида: рассылала всем друзьям, родным и близким сообщения.

Где потерялся Танков, понятия не имею. Завтракали мы с Елизаветой одни. На встречу с гидом тоже пришли без сопровождения.

И я уже подозреваю, что рыжая морда просто упал после моря и уснул, но он неожиданно является к середине встречи весь при костюме и галстуке. Ни слова ни говоря, садится рядом и забирает исписанный моей рукой проспект с экскурсиями.

— Ланочка, мы же поедем на медицинскую диагностику? — перегибается через него Елизавета Марковна.

— Поедем, почему нет, — пожимаю я плечами. Во-первых, бесплатно. Во-вторых, машина медицинского центра и забирает прямо из отеля, и возвращает обратно.

— Нас тоже запишите, пожалуйста, — подзывает она гида, распределяющего по разным центрам желающих.

— Ланочка, а куда из этого мы поедем? — копируя интонацию Елизаветы, шуршит страницам этот ряженный Кямран-бей. У того, правда были одни тараканьи усищи, а у этого ещё и львиная грива.

— Не знаю, как ты, а лично я только на бесплатную обзорную.

— Серьёзно? Зачем же ты исписала весь лист?

— Привычка, — пожимаю я плечами. — Информация поступала, я её записывала.

— Ясно, — возвращает он мне бумагу. — Я пришёл сказать, что у меня дела. Встретимся вечером, — встаёт он. — И кстати, не ведитесь там ни на какие процедуры в этих центрах. Даже если узнаете о себе много нового и интересного.

«Да я вообще за компанию еду», — наивно думаю я, провожая глазами его спину.

И сама не знаю как, вдруг оказываюсь рядом с Елизаветой Марковной на массажном столе. Причём уговорил меня не хитрый китаец, серьёзный, пожилой и в роговых очках руководитель клиники. Не его ассистентка-переводчица, лопочущая по-русски скороговоркой и заговаривающая нам зубы. А настойчивая старушка, проживающая в одной комнате со мной.

— Я уже четвёртый раз приезжаю в Китай, — сообщает она мне доверительным шёпотом. — И этот их лечебный массаж, скажу тебе, что-то с чем-то.

И то, что в клинике приняли для оплаты мою «Визу», довершило дело.

— Лана, нолмально? — накрывают меня по пояс полотенцем сильные руки китайского массажиста.

— Хорошо, — отвечаю я, лёжа мордой в дырку в столе. И даже капельку смущаюсь, когда эти руки ловко расстёгивают крючки бюстгальтера и начинают разминать мои затёкшие мышцы.

— Лабота сидячая? — прохрустывает доктор позвонки, а потом находит на шее такие болевые точки, что я едва терплю манипуляции с ними.

— Угу.

— Сэя больно? — пыхтит он.

— Угу, — отчаянно изображаю я филина.

— Спина тоже лечить надо, — переходит он ниже и теперь терзает мои лопатки.

«Господи, как я правда на это повелась?» — морщусь от боли. Благо никто не видит мои гримасы, но и легче мне от этого не становится.

Плечи, предплечья, пальцы. Бёдра, голени, стопы. И всё это массируется так усиленно, что я чувствую даже мышцы, о существовании которых и не подозревала. И только когда «доктор Толя» снова застёгивает лифчик и разворачивает меня на спину, я, наконец, расслабляюсь, получая упоительно прекрасную порцию удовольствия от массажа головы.

— Ощущения как после хорошей тренировки, — кряхтя, натягиваю я вещи после сеанса.

— А я балдю, — потягивается на кушетке Елизавета Марковна, ожидая пока главный доктор лично придёт ставить ей иголки.

Я даже смотреть на это не могу. Как уверенно в два приёма втыкают в её тщедушное тело огромные иглы. Но она лишь довольно охает, старая мазохистка.

— А ты пилюли себе заказала? — интересуется она из недр латексного круга, в который лежит лицом.

— Я здоровА, — улыбаюсь я. Хотя, конечно, важно пощупав пульс и мельком глянув на язык, строгий доктор нашёл у меня и хондроз, и слабое кровообращение, и даже проблемы с почками.

Нет, я ничего не имею против китайской медицины. Ей пять тысяч лет, она мощная, великая, действенная. Но в туристических местах я ко всему отношусь со здоровым скепсисом, особенно к медицине.

«И да, массажист отработал свои деньги честно, — двигаю я ноющими плечами. — Но что там мне насыплют в их пилюли, проверять на себе не хочу».

— Молодые вы ещё. Вам бы вон экскурсии да развлечения. А нам бы старые косточки где погреть да организм изношенный подлечить. Одна забота, — смеётся Елизавета Марковна.

— А вы на экскурсии едите?

— А как же, — поднимает она лицо. — На термальные источники. А ты?

— Не знаю, — пожимаю я плечами. — Если деньги с карточки сниму, поеду. А нет, так буду только купаться, загорать да фрукты есть, — невольно вырывается у меня вздох.

Терпеть ненавижу тупой пляжный отдых. Я люблю замки, музеи, картинные галерей, легенды, захватывающие истории. А это… ни о чём.

Гена такой отдых любил. Всё возил меня по островам, по тёплым странам. Жену по Миланам за шмотками, детей по Англиям развивать и тренировать язык, а меня по романтическим бунгало в тропиках. Но там понятно, один был приоритет: потрахаться. Наверно, на Танкова у меня потому сразу и шерсть дыбом, что он тоже путёвку организовал на остров. И странно, что у него здесь ещё какие-то дела.

Прямо не даёт покоя мне его строгий костюм.

И хоть наша диагностика слегка затянулась, плюс потом мы долго ждали машину. Ещё зашли поесть в кафешку напротив гостиницы, где я разменяла свои первые сто юаней. Но Мистер Деловая Рыжая Борода всё равно нашёл способ напомнить о себе.

В номере отеля нас поджидает огромный букет красных роз.

Глава 25

— Боже, — всплёскивает руками Елизавета Марковна, — Это ж Тёмка!

— Ну, не знаю, не знаю. Там зазывала в уличном кафе тоже мне глазки строил, — улыбаюсь я, зарываясь носом в нежные благоухающие лепестки, а потом падаю навзничь на кровать, раскинув руки. Ох, чувствую он меня точно отвоюет, прёт как танк.

Но словно в напоминание, что на курортах никому верить нельзя, тут же отзываются болью в спине мои свежеотмассированные мышцы.

«Ох, болять мои крылья!» — осторожно потягиваюсь я.

— Дождёшься от тех китайцев, как же, — тем временем разворачивает Елизавета тяжёлую вазу так, как ей кажется букет смотрится красивее. — А Тёмка… Тёмка — мужик! Ты бы видела, как он на тебя смотрит.

— Я видела, — опираюсь я на локоть, чтобы подключить телефон к зарядке и глазам своим не верю: на тумбочке в аккуратной пластиковой подставочке стоят два вида презервативов, а рядом лежат две новые колоды карт.

«А я думала, он про резинки пошутил», — разглядываю я какие-то «вибро- кондомы» за тридцать пять юаней.

Как же у этих азартных китайцев всё продумано! И далеко ходить не надо. Всё под рукой: в картишки перекинулись, голову «Хэд-энд-Шолдерсом» помыли, полюбились. Вот только с «дриньками» подкачали. На удивление мини-бара тю-тю, холодильничек оказался совершенно пустой.

— Нет, ты не видела, — садится Елизавета на краешек кровати, пока я подключаю зарядку и проверяю сообщения. — Ты, когда работать к нам только пришла, он же виду не показывал, но взгляда оторваться от тебя не мог. А ещё хочешь я тебе один секрет про него расскажу?

— Постыдный? — оживляюсь я.

— Ну, как знать, — кокетничает она, — но очень личный. Он, когда волнуется, у него ладони потеют. И он поэтому всегда руки засовывает в карманы. Вот такая особенность. А тебя он увидит и руки сразу по карманам — не замечала?

— Нет, — как-то теплеет у меня в душе. Не потому, что он вроде как давно ко мне не равнодушен. А вот из-за этой милой подробности. Такой зайка, рыженький… волнуется, оказывается.

— Он хороший, Тёмка, — словно я против, убеждает меня Марковна. — Надёжный. Верный. Заботливый. Он если с тобой, то весь будет твой, без остатка.

И я искренне оживляюсь, что меня ведь поселили, оказывается, с источником бесконечных знаний об Артемии Танкове, а я-то сразу и не разглядела.

— А вы давно его знаете?

— Давно, — машет она рукой и встаёт. — Пойду-ка схожу я в наш супермаркет, куплю чего-нибудь нам на ужин. Пивка, мясца к нему какого-нибудь остренького.

— А я пойду отдам Артёму букет, — пишу я ему сообщение с вопросом вернулся ли он.

— Как отдашь? — замирает она и медленно разворачивается. — Ты чего это удумала, красавица моя?

— Не хочу давать ему ложные надежды, Елизавета Марковна. И быть должной тоже не хочу.

— Ты парня зря не обижай. Цветы это знаешь — так! Ни к чему не обязывает. Ухаживает, вот и пусть ухаживает, старается.

— Я так не могу, — двигаюсь я к изголовью кровати ждать, когда он ответит.

— Можешь! Всё ты можешь. А цветы не трожь! Их вообще, может, мне принесли. Видишь, тут ничего не написано. Может, пал к моим ногам массажист, прислал вдогонку, — смешит она меня. И, погрозив пальцем, уходит.

«Буду через час», — прилетает сообщение.

А я решаю уступить престарелой заступнице, а заодно и своей интуиции. Ведь подозреваю, что именно этого он от меня и ждёт: что я приду отдавать ему букет. Пусть не надеется!

Но на что я трачу этот час? На нервное ожидание с феном и косметикой в руках.

И, глядя на себя в зеркало, невыносимо жалею, что не взяла я с собой ни приличного платья, ни туфлей, ни чемодана вещей. Одни сандалики, шорты, да пару мятых футболок, в которых я выгляжу как… не хочу никого обижать, но, честное слово, как моя мама на огороде.

Кстати, надо бы ей тоже написать. А то она на своих фермах и не в курсе, что я тут загораю на морях. И это не ради красивого словца про фермы. Мамин последний муж — фермер. И живут они на гектарах его земель. И даже зимой впахивают как проклятые в теплицах — не вырваться.

«У меня всё хорошо. Отдыхаю на Хайнане. Люблю тебя. Юре привет!»

Когда прочитает — ответит. А пока прилетает сообщение от другого абонента.

«Я вернулся. Зайти?»

«Нет!»

«Значит зайду»

И тут же раздаётся стук в дверь.

«Чёрт бы тебя побрал! — подскакиваю я, хоть прыть мою слегка и усмиряют занывшие мышцы. Судорожно оглядываюсь: не валяются ли где прокладки-трусы-лифчики. Рывком распахиваю дверь.

И замираю с открытым ртом.

Глава 26

А на пороге стоит Корякин.

— Добрый вечер… — смущённо покашливает он, глядя на моё ошарашенное лицо.

— Простите за вторжение. Меня Елизавета Марковна попросила продукты занести. Они с подружкой пошли прогуляться к морю. А я вот, взялся помочь, — показывает он зажатые в руках пакеты.

— Ой, простите, — спохватываюсь я. — Проходите, проходите, конечно.

— Куда лучше поставить? — оглядывается он в маленькой прихожей, оборудованной крошечной кухней с мойкой, чайником, двойным набором чашек, чая-кофе в пакетиках и воды в двух пол-литровых бутылках.

— Бросайте сюда, — показываю на низкую длинную тумбу под телевизором.

Булькает пятилитровый запас воды. Брякают бутылки с пивом. Комнату наполняет волшебный запах спелого манго.

Ох, уж эта Елизавета Марковна! Полмагазина скупила.

— Как отдыхается? — расставшись с пакетами, разгибается Корякин.

В лёгких летних брюках, футболке, слегка натянутой на красивой груди и руках, немного подкоптившихся за день на солнце, он даже интереснее, чем в элегантной зимней одежде. У него безукоризненная осанка, спортивная стрижка с сединой на висках, лишь оттеняющей его светло-русые волосы, лёгкая небритость и мягкая улыбка моего видео-тренера по пилатесу, когда он начинает занятие, весь такой свеженький, подтянутый, интеллигентный.

— Пока ещё не поняла, — прижимаюсь я спиной к небольшой конторке с проспектами отеля, письменными принадлежностями и благоухающими розами. — А вам? Простите, к стыду своему даже не знаю, как вас зовут.

— Какой же это стыд, когда я не представился, — улыбается он и протягивает ладонь. — Николай.

— Лана, — подаю я руку. И смущаюсь до красноты, когда он её целует.

— Очень приятно. Лана! Какое необыкновенное имя. Это полное или сокращённое?

— Полное. Мамин выбор.

— Мой респект вашей маме. Оно вам очень идёт. Вы такая хрупкая и нежная, словно лань. А ещё вы очаровательно застенчивы, — улыбается он, когда я, кажется, покрываюсь просто пунцовым румянцем. — Больше не буду вас смущать. Только одна просьба. Можно мне, хоть одним глазком с такой высоты, — показывает он на балкон.

— Конечно, конечно, — подскакиваю я и задеваю тяжёлый букет.

Корякин реагирует первым. Успевает его подхватить. Но ваза всё же наклоняется критически. Из неё выплёскивается вода и оставляет на его бежевых брюках просто наинеприличнейшее пятно.

— Кажется, мои неприятности продолжаются, — ничуть не сконфузившись, рассматривает он мокрую ширинку.

— Простите, — прикрываю я рот рукой, смеясь.

— Хорошо, что не все они связаны с вами. Так, что же я хотел?

— Полотенце? — сдёргиваю я белый махровый лоскут с сушилки у балконной двери.

— Боюсь, оно мне уже не поможет, если только прикрыться.

— Давайте, я попробую высушить феном, а вам дам халат. Я быстро. А вы пока не мельком, а во всей красе оцените вид с нашего балкона.

Задёргиваю за ним шторы. Просовываю между гардин руку с халатом.

— А у вас какой этаж? — кричу я, получая взамен мокрые штаны.

— Восьмой, — отдёрнув штору, запахивает он плотнее безразмерный вафельный отельный халат. — И поверьте, там и вполовину нет такой красоты.

— Зато и не так страшно, — улыбаюсь я в ответ, направляясь в ванную.

И даже не успеваю включить фен, когда снова раздаётся стук в дверь.

О! Мой! Бог!

Второй раз за вечер распахиваю дверь…

— Привет! — опираясь рукой на косяк, стоит моё рыжебородое сокровище, явившись по закону подлости, конечно, в самый подходящий момент.

— Давно не виделись, — усмехаюсь я.

Вижу, как темнеет его взгляд. Как хмуро сбегаются к переносице идеально прямые брови, когда он цепляет взглядом комнату поверх моей головы.

— Я не вовремя? — теперь он пристально всматривается в моё лицо и мрачнеет ещё больше.

— Можно сказать и так, — пожимаю я плечами и думаю, как будет хуже: выгнать его и не пустить дальше или всё же наоборот? — Проходи, раз пришёл, — всё же отхожу в сторону.

— Чудесный вечер, — засовывает он руки в карманы, откинув полы пиджака.

Ну что я могу ему ответить? Чудесный, да. Я бы сказала: неожиданно волшебный. Представляю, как всё это выглядит его глазами.

Моё «Нет!» (Не приходи!) Смятая постель. Пакеты, из которых торчат бутылки и закуски. И голый мужик в халате, стоящий на моём балконе.

«Отелло и Дездемона». Акт пятый. Сцена вторая.

— Добрый вечер, Артём, — спокойно, уверенно протягивает ему руку Корякин.

— Добрый, — звенит в голосе Отелло металл, хотя руку он всё же жмёт.

— Ну, вы тут поговорите, а я пока закончу, что начала, — ретируюсь я в ванную. Мне ещё свою роль надо отрепетировать.

— «Молилась ли ты на ночь Дездемона?»

— «Да, милый мой!»

— «Ещё молись! Но только покороче».

И благо за жужжащим феном не слышно, как меня распирает нервный смех. Надеюсь, Тёма всё же не выкинет Корякина с балкона? И честно, даже знать не хочу о чём они там говорят: этот новоявленный злой Ипполит и Николай Корякин в роли Жени Лукашина.

— Даже незаметно, — бросаю я последний взгляд на брюки, выйдя из ванной, и протягиваю Корякину, стоящему в балконных дверях.

Чудище Ревнивое сидит на моей кровати. И судя по тому, как он покачивает ногой, могу сказать точно: разговор меня ждёт серьёзный.

А по тому, как отворачивается и на меня больше не смотрит, пока Корякин, уйдя в дальний угол балкона, переодевается, вангую: мало мне не покажется. Он умеет быть и жёстким, и хлёстким, и несправедливым. А ещё как там он сказал: «Не дразни меня. А то будет ещё быстрее, чем в море. Сразу и без времени на раздумья и привыкание». Чувствую, утопит он меня как несчастную Му-му. Ни за что.

— Спасибо, Лана, — вешает Корякин халат не место полотенца. — Вид действительно чудесный. Приятного вечера! — кивает он и, полный достоинства, уходит.

— У меня просто нет слов, — качает головой Отелло, едва я закрываю за Корякиным дверь. — Просто. Нет. Слов.

— Так помолчи, — равнодушно пожимаю плечами и начинаю разбирать пакеты.

— Ответь мне на один вопрос. Всего на один простой вопрос, — встаёт он. — Потому что без ответа на него всё остальное становится бессмысленным. И, клянусь, я приму любой твой ответ. Только от него мы и будем тогда отталкиваться.

— Спрашивай, — разгибаюсь я, держа в руках две бутылки пива, уже предчувствуя, что мне его вопрос не понравится.

— Я нравлюсь тебе? — нависая, сверлит он меня глазами. — Хоть немного нравлюсь?

Глава 27

— А это важно? — отодвигаю я Отелло от маленького холодильника, засовываю пиво, потом плошки с нарезанной жареной уткой, какие-то роллы с овощами и ещё кучу всего, словно дна у этого пакета-самобранки нет.

— Очень, — закрывает он за мной дверцу. — Ия обещаю, что приму твоё «нет». Чёрт с ним, приму. Приму и оставлю тебя в покое. Я знаю, так бывает. Умом ты понимаешь, что да, я, наверное, классный, но дальше этого, глубже не идёт. Я тебя не цепляю, не волную, не интересен тебе. Да?

Предчувствия меня не обманули. Это простой, но такой сложный вопрос.

И это такой соблазн взять и сказать: да, ты мне не нравишься.

Но разве это правда?

Я бросаю нескончаемые продукты и замираю перед ним. Глаза в глаза.

«Ты цепляешь меня, Артём Танков. Волнуешь, ещё как волнуешь. А ещё пугаешь. Вот этими своими ультиматумами».

— Я нравлюсь тебе? — повторяет он и засовывает руки в карманы.

Стиснутые зубы. Играющие желваки. Пытающийся заглянуть вглубь меня сосредоточенный взгляд. И мука, невыносимая мука ожидания на его лице.

Но в моей душе творится то же самое. Потому что всего одно моё слово сейчас решит всё. Или всё разрушит. И всё закончится. Здесь и сейчас. Раз, навсегда и совсем.

И я знаю, он выполнит своё обещание. Точно знаю, он — справится.

А я? Я смогу без этой бутылочной зелени, в которой сейчас отражаюсь. В которой отражаюсь не снаружи, изнутри. Потому что я не здесь, я давно уже где-то в глубине его глаз, его души, его сердца. Давно уже нас связывает нечто большее, чем работа. И тянет друг к другу нечто сильнее, чем все мои принципы, мой страх, мои ошибки. Я смогу без него?

— Я должна ответить сейчас?

— Уверен, ты знаешь ответ на мой вопрос. Тебе не нужно на это время.

— Артём…

— Одно слово, Лан. Да или нет?

— А потом ты опять обидишься? — возвращаюсь я к пакетам. Хватаю воду, чтобы отнести её на кухню.

— Я не обижусь.

— Ах, да, прости, я забыла: ты же не обижаешься, ты злишься. Злишься и по три дня потом не пишешь, — ставлю бутыль в стол и шарахаю дверцей.

— Я не обижался. Я просто ждал, что ты напишешь сама. Но разве от тебя можно чего-то ждать? Можно хотя бы представить себе, что придёшь и увидишь это, — красноречиво показывает он на пакеты, на халат, на балкон, когда я возвращаюсь.

— Я не собираюсь даже оправдываться, — упираю я руки в бока. — Это случайность, Артём. Нелепая случайность.

— И накрашена ты тоже случайно? Само так вышло?

— Накрашена я потому, что ждала тебя. Те-бя! Надеть мне правда нечего, кроме вот этих дурацких футболок, — оттягиваю я ткань на груди, — потому что кто-то, кто всё решил за меня, не дал мне времени ни подготовиться, ни адекватно оценить, что брать в поездку, ни толком собраться. А сам рассекает в костюмах с иголочки и занят непонятно чем.

— Откуда я мог знать, что ты не в курсе про карточку, — отчаянно всплёскивает он руками. — Как мог догадаться, чего и сколько ты возьмёшь с собой? И прости, но это что сейчас было?

— Где? — красноречиво оглядываюсь я по сторонам.

— Тебя задело, что я не писал? — рассматривает он меня словно первый раз видит. — Ты даже посчитала сколько дней?

— Нет, меня не задело. Но я привыкла к твоим сообщениям. Привыкла. И думаю, именно в этом и был смысл всех этих мелких придирок и вопросов по утрам и вечерам, чтобы я помнила о тебе всё время. Только скажи, что это не так, — угрожающе прищуриваюсь я.

— Это не так, — усмехается он. — Совсем не так. Но это подождёт. А вот раз ты чувствуешь себя несчастной оттого, что у тебя мало вещей, я решу эту проблему хоть сейчас. Раз я в этом виноват, я решу, — красноречиво смотрит он на часы. — Магазины ещё работают.

— Как у тебя всё просто, — хмыкаю я. Достаю из пакета манго, вдыхаю аромат и кладу его сверху на холодильник.

— Да, у меня всё просто, — машинально отодвигает он фрукты от стенки, где они могут нагреться. — Потому что всё это действительно ерунда, Лан. А знаешь, что не ерунда? Твои дурацкие принципы, за которые ты так цепляешься. Твой страх, который не можешь преодолеть. Или не хочешь. Прячешься за ним как за щитом. Скажи, сколько у тебя уже было работ? Две, три?

— Пять. И что?

— И каждая была тебе дорога и важна, правда?

— Ну, допустим.

— И с каждой ты уходила из-за романа с начальником?

— Конечно, нет! Только с одной, — чуть не взрываюсь я от возмущения, подходя к нему вплотную.

«Я не серийная модель «любовница боса», чёрт побери!»

— Ты уволилась, а потом нашла новую работу, а потом ещё одну, а потом эту. Правда? — кривятся его губы в ухмылке, когда он приподнимает моё лицо за подбородок. — Но я знаю, почему ты так и не ответила. Ты — трусиха.

— Нет.

— Да, — ведёт он большим пальцем по щеке, не сводя с меня глаз. — Только знаешь, пока ты так беспокоишься о работе, не пропусти… свою жизнь.

Он убирает руку, выдыхает, а потом идёт мимо меня к двери.

— Артём!

Он останавливается. Пару секунд подумав, разворачивается, лезет на ходу во внутренний карман.

— Чуть не забыл.

Кидает на кровать конверт и снова идёт к выходу.

— Ну и кто у нас необидчивый?

— Ты не ответила, — открывает он дверь, меря меня взглядом. — Вот когда ответишь, тогда и поговорим.

Дверь за ним закрывается с мягким щелчком, но у меня чувство, что с оглушительным грохотом.

Ну, что я говорила? Он обещал — он сделал.

Быстро, жёстко, болезненно.

Продавил. Пробил. Хакнул мою защиту.

Достал. До спрятанного, скомканного, засунутого подальше.

Поставил перед выбором.

Но я не сдалась. Я просто взяла паузу: подумать.

Ещё этот проклятый конверт пугает своей белой безликостью.

Что в нём? Я боюсь даже предположить. Я боюсь даже брать его в руки. Словно в нём, не знаю, смертельный диагноз или документы на развод. И он прав: я — трусиха. Какой бы я ни казалась себе дерзкой и смелой, безрассудной отвагой я прикрываю свой страх.

Я даже хочу дождаться Елизавету Марковну, чтобы она первой заглянула внутрь. Чтобы сказала своё авторитетное мнение: что мне с этим делать. Вот насколько я трусиха.

Чёрт! Поговорили, называется. Да я же вообще ему ничего не сказала. А так ждала его.

Кошусь предательски на телефон.

«Да что б тебя, Артём Танков Сергеевич!» — хватаю я конверт и резко открываю.

Глава 28

Не знаю, чего я ждала: что оттуда выползет ядовитая змея, или вылетят и рассыплются веером по комнате деньги. Только какие-то хлипкие квитанции с неаккуратно оборванными краями, что я оттуда извлекаю, не говорят мне вообще ни о чём.

Пока я не присматриваюсь к корявым буквам, что нацарапаны на каждой. «Стекляльный мост. 9 утра. 16 декабря»

«Термальные источники. 9 утра. 17 декабря»

«Центр буддизма. 8 утра. Паспорт. 50 юаней. 18 декабря»

И кстати пятьдесят юаней в конверт тоже вложено.

— Ты подумай, какой заботливый, — цежу я сквозь зубы. И не знаю плакать мне или смеяться, что он купил все экскурсии, которые я хотела, но почему-то плачется. От злости, от обиды, от умиления, от счастья и от какой-то неправильности происходящего.

Правда и улыбаюсь сквозь слёзы, перечитывая «стекляльный», как обозвал экскурсию на «Стеклянный мост» наш китайский отельный гид.

— Лана, что стряслось? — так и застаёт меня с квитанциями в руках и слезами на глазах Елизавета Марковна. — Ланочка, что случилось? Поссорились?

«Теперь всё, что происходит в моей жизни должно быть связано с рыжебородым?»

— возмущаюсь я про себя, вытирая глаза.

— Почему поссорились?

— Потому что Артём стоял на улице курил, — садится она рядом со мной на кровать. — Расстроенный. Я побоялась даже подойди, бочком, бочком, пока он там по телефону говорил. А потом смотрю, поймал такси и вроде куда-то поехал.

— Ну, поехал и скатертью дорожка, — вкладываю я квитанции обратно в конверт. — Что мне теперь бегать за ним?

— Так он не уехал. Я пока себе в лавчонке неподалёку кофточку прикупила. Смотри какая! — недолго думая, демонстрирует она мне уже приодетую на себя трикотажную тряпочку с орнаментом и на пуговицах. — Прихожу, а он тут стоит, напротив двери стену подпирает. Но заходить не стал. Буркнул что-то нечленораздельное в ответ и пошёл. Да что у вас случилось-то?

— Не поверите, Елизавета Марковна, он приревновал меня к Корякину, — ёкает у меня в груди, что всё это время он стоял здесь, прямо за дверью.

— К Николаю? — зажимает она рот рукой. — А я, старая дура, сама же его к тебе отправила. И Артём пришёл как раз в этот момент?

— Ну-у-у, почти.

— Вот дурак! — всплёскивает она руками, а потом лезет в карман за телефоном. — Дай-ка я ему сейчас позвоню, — подслеповато щурится она в экран.

— Елизавета Марковна, не вздумайте! — чуть не забираю я у неё телефон. — Ещё не хватало вы будете перед ним отчитываться. Я не стала. А вы будете объяснять.

— Я объяснять ничего и не буду, — подмигивает она и прикладывает телефон к уху.

— Я о своём спрошу.

«А он, конечно, идиот и ничего не поймёт», — качаю я головой.

Она заставляет меня замолчать, подняв руку. Но я даже со своего места это слышу: «Телефон абонента вне зоны доступа или отключён».

— Отключился, зараза, — снова подслеповато присмотревшись, тыкает она в экран, чтобы прервать звонок. — Разговаривать не хочет. О, как дуется!

— Да пусть дуется сколько хочет. Разговаривать он не хочет, посмотрите на него, — встаю я.

И бесцельно слоняюсь по комнате, не находя себе места.

Даже выхожу на балкон. Но ни весёлая музыка с побережья, ни солёный морской воздух, ни опустившийся на бухту нарядный вечер — ничто не радует.

Не сидится, не лежится, всё об одном думается.

— Сейчас вернусь, — засовываю я в карман конверт и подхватываю огромный букет вместе с вазой.

Обещала себе, что ни за что не поднимусь к нему, но плевать. Хочет он, не хочет, а поговорить придётся.

И тащусь на тридцать пятый этаж в лифте с тяжеленным букетом не потому, что действительно считаю цветы чем-то уж очень обязывающим. Но не могу же я прийти просто так. А это хоть слабенький, а повод.

Он распахивает дверь, уставший, измученный, потухший, с висящим на шее развязанным галстуком, расстёгнутым воротом рубашки, но всё ещё в костюме.

— Ого! Неожиданно, — удивляется он и тут же словно преображается: распрямляет плечи, загорается, оживает. — Это всё мне?

— Тебе, — вручаю ему букет.

— Спасибо. Зайдёшь? Или ты только отдать? — усмехается он.

— Зайду, — пру я на танк с вилами, хоть меня сразу с порога и слегка деморализует его спокойная уверенность и этот шутливый тон.

— Прошу, — подпирает он спиной дверь, держа в руках вазу.

У него в люксе, конечно, огромная двуспальная кровать, но есть и вторая комната: гостиная с уютным диванчиком и столиком. А ещё ванная с настоящей ванной, душ, и один общий балкон на обе комнаты с тяжёлой кованой мебелью.

И, конечно, вид. Просто завораживающий вид, где вечернее небо сливается с уходящим за горизонт бескрайним морем.

Дух захватывает от этой бесконечности и высоты, когда именно там я заканчиваю осмотр достопримечательностей его люкса.

— Мне зайти в следующий раз? — возвращаюсь я в спальню, где он уже поставил букет на плоскую низкую тумбу под огромным телевизором. — Или сейчас поговорим?

— Конечно, заманчиво, если ты придёшь ещё раз, — присаживается он на угол кровати. — Но так уж и быть, давай поговорим.

На нём вторая за день белоснежная рубашка, а на мне — растянутая футболка. На нём шикарный костюм, а на мне — домашние леггинсы. На нём его Расо Robanne из голубого стеклянного кубка, что стоит в ванной, а на мне… отельный гель для душа, что пахнет как средство для мытья посуды.

В общем, я идеальный кандидат для проживания в люксе даже без него, а уж если бы меня поселили с ним…

— Спасибо за букет, — покачиваюсь я взад-вперёд, слегка размахивая руками.

— Лан, ты серьёзно? Это всего лишь цветы. Цветы. Это нормально — подарить девушке цветы.

— Нет, Артём, потому что это дорогой букет. И это…

— Нет, он ни к чему тебя не обязывает. Пойдём, — поднимается он.

— Куда?

— Всего лишь в гостиную. А то ты так испуганно смотришь на эту кровать. Не бойся, — мягко берёт он меня за плечи, подталкивая впереди себя. — Я не собирался тебя сюда заманивать. И соблазнять даже не пытаюсь. Поверь, если бы я хотел, я бы тебя давно уже соблазнил. Это просто.

— Да ладно, — сажусь я на диванчик.

— Легче, чем тебе кажется.

Он достаёт из холодильника вино. Приносит два фужера. Штопор. И пока я устраиваюсь и подгибаю под себя ногу, уже наливает нам вина, бордового и слегка пахнущего земляникой.

— Тебя соблазнить? — спокойно садится он рядом, словно воды предложил. — А то мне почему-то кажется: ты во мне сомневаешься. Так я наглядно покажу насколько это просто. И обычно я так не поступаю, но если ты действительно этого хочешь…

Глава 29

— Нет, я этого не хочу.

— Но тебе интересно, правда? — поднимает он свой бокал. — Расскажу как это делается за поцелуй.

— А потом поцелуешь и не расскажешь. Знаю я, — пробую вино. — Вкусно.

— Если я тебя поцелую, тебе будет уже всё равно, что я после этого буду говорить,

— тоже делает он глоток.

— Не слишком самоуверенно?

— Хочешь проверить?

— Артём, — предупреждающе качаю я головой.

— И сейчас в тебе борется два желания: доказать мне, что ты устоишь и я слишком заносчив. И узнать: правда ли я так хорошо целуюсь. Вот так это обычно и начинается.

— А если меня не впечатлит? — усмехаюсь я.

— А если я всё же не так хорошо целуюсь, всё же борода, все дела, я начну с любого из трёх слабых мест, которые есть у каждой девушки. Три ключевых эрогенных зоны, — улыбается он. — Жалость. Чувство вины. И страх оказаться хуже, чем я о тебе думаю. С чего начнём?

— Э-э-э… может, с чувства вины? — убираю бокал и заинтересованно устраиваюсь удобнее. С последним у меня точно всё чувствительно, лучше ему не подставлять. А вот чувство вины?

— Самое простое, — хмыкает он и встаёт. Снимает галстук, бросает на спинку дивана пиджак, закатывает рукава.

— И что ты делаешь? — недоумеваю я.

— Ничего особенного. Просто пойду сейчас и побреюсь. Тебе же не нравится моя борода. Ты так на неё всегда презрительно косишься. Как ты там меня зовёшь за глаза? Хоттабыч? Карабас-Барабас?

Чёрт! А я-то думала, что он и не знает, не замечает, не реагирует на мои шуточки. Понятия не имеет как я отношусь к его бороде. Хотя она мне с некоторых пор не так уж и не нравится, скорее наоборот, и я всё ещё двигаюсь в этом направлении.

— Не вздумай этого делать, — подскакиваю я, чтобы он и правда не вздумал испортить мне путь просветления, принятия и смирения, совсем забывая, что это игра и замираю перед ним. — Чёрт!

— Да, Лан, — разводит он руками, прекрасно понимая, чего я вскочила. — Это работает. И это просто. Мне даже цветы не нужны.

— Неужели ты бы правда побрился? — нервно сглатываю я, резко почувствовав себя жалким кроликом перед львом. Зайчишкой, на которых такие сверххищники, стоящие на самом верху пищевой цепи, даже не охотятся, предпочитая добычу покрупнее.

И почему я удивлена? Если он выучил китайский, не мудрено, что запомнил и несколько несложных уроков пикапа, а может и сложных, даже уровня «для особо продвинутых», поэтому это получается у него так непринуждённо и легко.

Но в том, что он может, умеет, смог бы, я точно не сомневаюсь. Я за минуту катулировала, испугалась, что он сбреет мой трофей. Эдак я и вообще осталась бы ни с чем, пришлось бы брать в заложники его паспорт, и, как минимум, страницу с семейным положением.

— Хм, хороший вопрос, — возвращает он на место рукава и сам возвращается на диван. — Возможно и не пришлось бы, ведь ты ещё не знаешь, как я целуюсь, — улыбается он.

— Всё, всё, хватит. Я сдаюсь, — поднимаю я руки. — Я верю, искренне верю, что ты бы меня давно уже соблазнил, если бы захотел. Но чего же тогда ты хочешь от меня? Для чего вот это всё? Я не понимаю. Вот это, — кладу я перед ним конверт с оплаченными экскурсиями.

Он усмехается, опускает взгляд на бокал, качает головой.

— Думаешь, я пытаюсь тебя купить?

— Да, именно так это и выглядит. Дорогие букеты. Дорогие подарки. Этот сокрушительный напор. Неожиданные признания. «Люблю. Куплю. Полетим». — (И ведь почти «люблю». И купил. И уже прилетели, откровенно говоря). — Только мне совершенно непонятно, что ты тогда пытаешься купить? Чего ты добиваешься, Артём?

— Сядь, — выдохнув, показывает он на место рядом с собой.

— Спасибо, я постою.

— Сядь, а то у меня стойкое ощущение, что ты у меня в кабинете.

Он допивает залпом вино, пока я обхожу стол и сажусь на краешек дивана.

— Не знаю, что я делаю не так, — наполняет он снова свой бокал и подаёт мне мой. — Но это происходит только с тобой. Всегда только с тобой. С тобой я пытаюсь сделать всё правильно, а получается с точностью до наоборот, — смотрит он в бокал, покачивая рубиновую жидкость. — Я пытаюсь быть щедрым, показать, что мне ничего не жалко для тебя — ты возвращаешь мне цветы. Хочу проявить заботу, порадовать тебя, — смотрит он на конверт, — ведь знаю, ты очень хотела поехать, — ты считаешь это унижением.

— Я не считаю это унижением, — отпиваю я вино. — Но мне обидно, да. Я словно бедная родственница. Мне не нужны твои подачки, Артём.

— О, господи, Лана, — подскакивает он.

Обливается вином. Отставляет бокал.

— Твою мать! — разглядывает испорченную рубашку.

— Застирать? — поспешно встаю и я.

— Да плевать на эту рубашку, — отмахивается он. — Какие подачки? Лан, я мужик, а не кот. Я не могу мурлыкать, сворачиваться клубочком, ластиться, чтобы ты почесала меня за ушком. Я так ухаживаю: покупаю то, что тебе важно, нужно, нравится. То, что, как мне кажется, должно делать тебя счастливой. Что ещё я могу тебе предложить? Романтический ужин, цветы, вино, даже свечи — всё это тоже покупается. За деньги.

— Да, я знаю. Даже море и солнце. И чудесный вид из окна, как здесь, например.

— Мне невыносимо жаль, что у меня ничего не получается, — мечется он по комнате. — И я не хотел быть агрессивным, не хотел. Но у меня больше нет сил ждать, когда ты заметишь, что я рядом. Но получается, когда я отступаю — и ты отступаешь. Молчишь, не звонишь, не пишешь, ни о чём не спрашиваешь. Стоим на месте. Я напираю — ты пугаешься, начинаешь бояться меня, придумывать какие-то отговорки.

Он размахивает руками, а на меня от его слов нападает какой-то странный ступор, словно я смотрю на всё со стороны. Нет, словно я всё это уже видела. Словно мы давно женаты и всё это уже было. Когда-то давно. Может быть, в другой жизни. А может, в будущем. Может, я приняла его бороду и получила за это просветление?

Но я вижу, хорошо, отчётливо вижу его рядом с собой там, где довольные бабушки качают в колясках внуков, где мы просыпаемся на смятых простынях и не можем оторваться друг от друга. Где есть всё.

Всё: жизнь, счастье, семья, достаток, дети, любовь.

— Почему у меня такое чувство, что я знаю тебя тысячу лет? — останавливаю я его прицельное бомбометание.

— Потому что мы созданы друг для друга, — берёт он меня за плечи и заглядывает в глаза. — И я не знаю, как иначе объяснить тебе, поэтому просто скажу: я не предлагаю тебе постель, я предлагаю отношения. Полноценные, взрослые, настоящие отношения. И только когда ты захочешь, когда будешь готова — постель.

— Это похоже на трудовой договор, — усмехаюсь я.

— Просто похоже. Но это совсем не договор. Я правда схожу по тебе с ума. Ты мне снишься. Ты в моих мыслях с утра до вечера. Я просыпаюсь, чтобы услышать твой голос. Иду на работу, чтобы тебя увидеть. И ты последняя, кому я пишу вечером, потому что скучаю. Невыносимо по тебе скучаю. Вот почему ты получаешь мои сообщения, Лан.

— А это сейчас что было? Жалость или чувство вины? — обрываю я его признания. Он замирает, убирает руки.

— Это был твой страх заводить служебные романы, — отворачивается и тяжело вздыхает. — Так и знал, что это тоже вылезет мне боком. Теперь не будешь верить ни одному моему слову?

— А твоим словам можно верить?

— А ты не в курсе? — поворачивается он. — Мне казалось, ты знаешь меня лучше.

— А ты? Что ты знаешь обо мне? — так и стоим мы посреди гостиной.

— Слишком мало, чтобы понять о чём ты думаешь. И катастрофически мало, чтобы догадаться, что ты чувствуешь, — мягко улыбается он. — Но я знаю, что утром ты пьёшь единственную чашку кофе, а потом весь день только чай. Зелёный. Чёрный, когда устаёшь. Чёрный и сладкий, когда устаёшь очень сильно.

— Сладкий, когда ты нагружаешь меня работой, — усмехаюсь я, глядя на подсыхающее бордовое пятно на его груди.

Он молча улыбается в ответ, тоже опускает взгляд на рубашку, а потом снова поднимает его на меня.

— Ещё на работе ты всегда переобуваешься. И носишь туфли на каблуках. Изумительно, потрясающе идущие тебе туфли. Особенно одни.

— Какие?

— Не скажу. Должна же быть у меня хоть какая-то тайна. Про сладкое ты уже и так всё знаешь.

— Да ты просто одна большая тайна для меня, Артём.

— Слушай, пойдём куда-нибудь сходим, — смотрит он на часы. — В кафе. Послушаем живую музыку. Посидим на берегу. И я расскажу тебе всё, что ты только захочешь знать. Если только ты не заведёшь свою любимую песню, что это дорого и ты не можешь это принять.

— Не заведу. Только, Артём, давай не сегодня, — не могу я признаться ему, что мне тупо нечего надеть. — Сегодня такой бесконечный день. Меня Елизавета Марковна заждалась. И ты падаешь с ног от усталости.

— А ты так и не ответила, — вздыхает он и склоняет набок голову.

— Я отвечу. Обещаю. На все твои вопросы и предложения. На все до одного. И на тот, на который ты так ждёшь ответа. Но только не сегодня.

— Лан, — останавливает он меня в дверях и протягивает конверт. — Возьми. Ты можешь ехать или не ехать, твоё дело. Но честное слово, это от чистого сердца. Я просто хотел тебя порадовать.

— У тебя получилось, — беру я конверт. — Но я поеду только в одном случае: если ты поедешь со мной.

— Я поеду, обязательно, — опирается он плечом на стену. — Везде, где у меня получится. Кроме обзорной. Завтра я с самого утра буду занят.

— И даже расскажешь мне чем?

— Только когда ты ответишь на мой вопрос, — хитро улыбается он.

— Когда-нибудь. Обязательно.

Чёрт! Не могу, не хочу я с ним расставаться. Физически, ментально, мысленно, никак уже не хочу.

— Звучит обнадёживающе, — не хочет он меня отпускать, но вздохнув, открывает дверь. До завтра?

— До завтра! — решительно выхожу я.

— Лан, — догоняет он меня у лифта.

В открытую дверь кабины вручает несчастный букет.

— Спокойной ночи, моя непокорная, — нажимает на кнопку моего этажа. — Сообщение сегодня не пришлю, у меня телефон сел в ноль, поэтому озвучиваю.

— Спокойной ночи… — не идёт на ум ни одного приличного слова после уверенно просящегося на язык «мой».

— эМэС? — улыбаясь, подсказывает он. — Мужчина-Сказка? Мастер Соблазнения? Мачо Стопроцентное?

— Морда ты Самодовольная, мастер, — хмыкаю я в закрывающуюся дверь.

Наглая рыжая морда. Но посмотрим, как ещё замяукаешь. А то: «Я не кот! Не кот!»

Будешь кот! Пушистый, рыжий, урчащий у меня на коленях. Потому что мой! Сто процентов — мой.

Глава 30

— Всё! Спать! — после душа блаженно вытягиваюсь я под одеялом.

— Вот и правильно, — что-то ворчит или просто приговаривает вслух Елизавета Марковна, устраиваясь на своей кровати. — Утро вечера мудреннее.

И не знаю на счёт мудрости утра, а вот ночь у меня выдалась длинная и бестолковая.

Сначала я никак не могла уснуть. Не шли из головы его откровения, его взгляды, его прикосновения — раз за разом заставляя вздрагивать и покрываться мурашками.

Потом на каждое движение я просыпалась — болели растревоженные мышцы.

А в те короткие промежутки, что удавалось поспать, снилась всякая муть, от которой к утру осталось ощущение томительной, нестерпимой тоски и головная боль.

Лютой тоски, когда так хочется любви. Объятий, поцелуев, сильных мужских рук, горячего дыхания, ласковых слов. Когда так хочется в неё верить, в настоящую, одну и навсегда. Так хочется пустить его в своё сердце, а точнее, просто развязать верёвочки на глупом девичьем и дать ему волю.

Погубит — и хрен с ним! Не привыкать. Останусь шрамом на его сердце. Пусть ему тоже будет невыносимо меня забывать. Пусть у него тоже сорвёт крышу.

«Да, мой Рыженький, меня уже не спасти, но в этот омут я утащу тебя с собой. Заколдую. И утяну. И либо выплывем, либо утонем вместе».

С утра на море мы идём с Елизаветой Марковной вдвоём.

Какое оно сегодня тихое, тёплое, яркое. Но как же тут пусто и одиноко без Мистера Костюма. Равнодушные вялые волны. Безучастные крикливые чайки. Безвкусная солёная вода. И даже неожиданно палящее солнце ослепительно бесчувственно.

Скажите пожалуйста, он уже испортил море. Оно стало удивительно безжизненным без него.

И пухлый китайчик, что всё так же жрёт свои сытные вафли и орёт свою тарабарщину, улыбается уже на редкость целомудренно.

В спортзал, что расписывал МС, даже не иду, а то там тоже буду гадать: а на каких тренажёрах занимался Маститый Спортсмен? Да ну его нафик! Разминаюсь как привыкла: тринадцать минут записанного видеоурока, пока Елизавета плещется в душе.

А за завтраком не столько ем, сколько лечусь: крепким кофе с горячим молоком да чем китайский бог послал: полуварёным беконом, жареным яйцом и рисом, слегка сдобренным овощами.

Пока ждём автобус на бесплатную обзорную экскурсию поднимают настроение наши задорные сопровождающие: Ирина Михайловна да Инга Юрьевна, у которых, правда, свои дела.

А уже в автобусе меня веселит Корякин, сидящий через проход.

— А где ваш душман? — выразительно оглядывается он. — Неужели с нами не едет?

— Нет, — улыбаюсь я. Понятия не имею, где носит эту Деловую Жопу.

— И как же он оставил вас, Ланочка, одну, без присмотра? — улыбается Корякин.

— Я не одна, — выразительно кошусь я на копошащуюся в сумке Елизавету.

— Понимаю, с дуэньей, — подмигивает он. — Но это ведь нам не помешает прекрасно провести время?

— Конечно, особенно если вы перестанете мне выкать.

— Простите, так обучен, иначе не могу. Этикет-с. Но буду рад, если вы будете обращаться ко мне по-свойски — Ник. Это мои американские партнёры, для которых выговорить «Коля» — получить вывих языка, приучили. Вот из-за них я уже лет десять как Ник. Или Никки, но это, — прикладывает он палец к губам, — только для самых приближённых.

Правда, моя «дуэнья», если за мной и приглядывала, то лишь одним глазком. Большую часть времени она что-то бурно обсуждала с «подружками», которых у неё на бесплатной обзорной экскурсии оказалось целых две. «Мои хорошие знакомые из прошлых поездок», — шёпотом, как шпион, передала она мне сведения о Зинаиде Семёновне, бывшему партработнику и Я-Не-Запомнила-Как- Зовут, в этот раз путешествующей без дочки.

Так мы с Корякиным почти всю поездку и проводим вместе. И даже после очередного медицинского центра и змеиной фермы садимся рядом. Так и приезжаем обратно в гостиницу. И может, именно благодаря Корякину поездка показалась мне чудесной, просто восхитительной. И мне действительно понравилось.

— Ваш душман, Ланочка, — первым замечает он Танкова, когда автобус останавливается у гостиницы. — И вы уж не сочтите меня трусом, но я, пожалуй, выйду первым. Не хочу, чтобы у вас были неприятности из-за меня.

— Ник, да не будет у меня никаких неприятностей, что за глупости, — как-то даже неудобно мне перед Корякиным, что из-за меня он вчера тоже небось наслушался от «душмана». И здесь наш пострел успел. — Он совершенно необоснованно ревнует.

— Обосновано, — мягко улыбается Корякин, слегка наклоняясь ко мне. — Но я даже благодарен ему за это. Вы — чудо. Я бы, честное слово, не устоял. Курортные романы так восхитительны!

Он встаёт и пару шагов пятится по проходу, глядя на меня, пока я ошарашенно моргаю глазами.

Вот это я (бессвязные междометья) наивная чукотская девочка! Вот это я ни хрена не поняла!

Что-то к слову вспомнилось даже, как я так же протупила, когда на свадьбе у одной далёкой подруги подсела за столом к безобидному дедушке, думая, что мне там ничего не грозит. А потом не знала, как отбиться от дедули. Но изысканно-благородный Корякин… честное слово, не ожидала.

Я так и выхожу из автобуса с чувством лёгкой пришибленности.

И вдруг понимаю: как же я рада его видеть!

Этого парня с рыжей бородой, сложившего руки за спиной и топчущегося у нарядной Рождественской ели, которая в этом тропическом лете смотрится совершенно чужеродной. Впрочем, как и мой кавалер в лакированных туфлях при костюме и галстуке среди шортов, маек и сланцев.

— Лан, — делает он шаг навстречу, но я…

Глава 31

…я его опережаю: обхватываю руками и крепко-крепко прижимаюсь.

— Вау! — поднимает он в сторону руки, не решаясь обнять меня в ответ. — Это… за что?

— Это «да», — полной грудью, так глубоко, как только могу, вдыхаю я его запах. — Да, ты мне нравишься, Артём Танков.

В ответ он выдыхает как кузнечные меха. И закрывает глаза, словно я только что отменила его смертный приговор.

— Ты даже не представляешь себе, как для меня это важно, — всматривается он в моё лицо, поднятое к нему. — Даже не представляешь, — слегка коснувшись пальцами шеи, ведёт большим пальцем по подбородку, скуле, щеке.

— Это ничего не меняет, — качаю я головой.

— Это меняет всё, — шепчет он в самое ухо. — Всё! — а потом отклоняется: — Это, кстати, тебе! С извинениями. Был не прав, — словно по мановению волшебной палочки появляется у него в пальцах роза.

И, конечно, понимаю, что всё это время розу он просто держал в руке. Но для меня это такой восхитительно волшебный момент, что, кажется, она материализовалась из воздуха.

— Спасибо! — улыбаюсь я. — Вот один цветок — это круто. А огромный букет, — делано кривлюсь я. — За него, конечно, тоже спасибо, но Елизавета Марковна решила, что это она в самое сердце ранила массажиста.

— Тогда не разочаровывай её, — улыбается он так, что табуны мурашек чуть не сбивают меня с ног. — И сделаем вид, что его прислал не я.

А Елизавета уже сама нарисовывается тут как тут, не сотрёшь.

— Тёмочка, добрый день! Ланочка, мы с Зинулей идём тут до какой-то «пельмешки». Ты с нами?

— Она со мной, — слегка остужает её пристальным взглядом Танков.

— Ах, простите, не разглядела, — издевательски приседает она в реверансе. — Ну, не буду вам тогда мешать.

— Елизавета Марковна, какая пельмешка? А кто будет доедать ту еду, которой весь холодильник забит? — останавливаю её я.

— Ещё не вечер, съедим, — легкомысленно отмахивается она, торопясь за подругой. И, дойдя до обочины, заговорщически показывает мне на часы, словно фея-крёстная Золушке, торопящейся на бал.

«Я помню, помню, массаж», — киваю я, подозревая, что там меня точно разделают под тыкву.

— Чем тебя покормить? — протягивает руку Его Воодушевлённое Рыжебородие.

— Если честно, я бы тоже не отказалась от каких-нибудь пельмешек.

— Их есть у меня, — крепко сжимает он мою руку. И влажность его ладони самое приятное, что я чувствую сейчас. После его радости, конечно. И после мурашек от бесовщинки в его глазах. И после бессонной ночи. И после… «без него».

— А потом этой девчонке приносят огромную цепь, раскалённую на костре, — рассказываю я, держа палочками пельмень — жду, когда он немного остынет. — Чтобы показать, что цепь действительно не холодная, она кладёт на неё бумажку. И, когда та вспыхивает и сгорает, эта куня (с китайского переводится как "девушка, подруга" (guniang) — прим, автора) из народности Мяо по тому же звену дважды ударяет рукой и идёт к нам показать обожжённые пальцы.

— И что на руке, прямо остались ожоги? — закидывает в рот пельмень Артём, мычит, судорожно машет, открыв рот и только с трудом проглотив, выдыхает: — Чёрт! Прямо кипяток. Варят они их что ли?

— Вот у девчонки было такое же лицо, — улыбаюсь я, надкусывая свой пельмень лишь слегка. И хоть это категорически неправильно: весь бульон тут же вытекает на тарелку, поэтому есть их нужно целиком, но я хоть не обвариваю рот.

— Думаешь, она по-настоящему обожгла руку? — предыдущий печальный опыт не останавливает голодного мужика, и он мужественно выдыхает, чтобы закинуть в рот следующий огненную композицию из тонкого теста, говядины с луком и бульона.

— Вот не знаю, — достаю я из сумки влажные салфетки и одну протягиваю этому камикадзе. — Думаю теперь: трюк это какой-то или по-настоящему. Но ожоги и сажу я же вроде как видела своими глазами.

— А что они так рекламировали? — аж слёзы наворачиваются у него на глаза, когда он снова шумно выдыхает, но справляется.

— Мазь от ожогов. Девчонка ей тут же пальцы намазала, минут пять-десять постояла, смыла, а потом показала нам совершенно целую ладонь.

— Ты случайно не купила? — улыбается он, гипнотизируя очередной пельмень. — Я бы сейчас этой мази поел. По-моему, мне надо.

— Совершенно неслучайно не купила, — смеюсь я. — И у тебя отлично получается. Как у факира.

— Стараюсь, — выдыхает он и дальше мужественно сражается с китайской едой.

А я рассматриваю упакованный в плотный целлофан набор посуды, точнее пиалок, белых с синими традиционными узорами, что они тут называют тарелками. Два из наборов мы открыли, а третий, лишний, у нас не забрали, так он и остался стоять. Два юаня за каждый, кстати. Но вопросы «Зачем это?» задают только русские. Почему-то в здешних забегаловках так принято: типа чисто, стерильно, два юаня открыть и пользоваться.

— А ты почему не ешь? Пельмени уже остыли, — на самую большую из пиалок накладывает Танков себе палочками салат.

— Боюсь переесть, — вспоминаю я про время, лезу в сумочку за телефоном. — У меня массаж.

— Какой ещё массаж?!

— Лечебный Артём, лечебный, — подливаю себе чай из фарфорового чайничка. И прямо вижу по лицу как мой «кормилец» расстраивается. — У тебя были на меня какие-то планы?

— Грандиозные, — достаёт он из кармана зазвонивший телефон, и, глянув на имя, отключает и откладывает в сторону. — Но я надеюсь хотя бы вечер у тебя свободен? Я прямо и не знаю, как втиснуться в твой плотный график.

— Надо посмотреть в ежедневнике, — поднимаю я свой телефон. — Кажется, свободен.

— Запиши меня, пожалуйста, на семь, — улыбается он. — В вестибюле гостиницы.

— А ты опять будешь при костюме и галстуке? — смотрю я исподлобья, строго.

— Как скажешь. Могу в майке и шортах. Могу даже без шортов, если будешь настаивать. Но от этого будет зависеть куда мы потом пойдём, — строит он мне глазки, почёсывая затылок.

— Хорошо, тогда без шортов в вестибюле отеля, — встаю я и он, конечно, как истинный джентльмен, подскакивает следом. — Спасибо, Артём. Чудесное место. Восхитительный обед. Но мне правда пора.

— Я буду в костюме. Без галстука, — провожает он меня глазами. — Ия буду ждать.

«А я приду, — молча улыбаюсь я. — Ох, я приду! И мало тебе не покажется! Я тоже кое-что умею, Тёмушка: по-настоящему сводить с ума».

Глава 32

Я должна, я просто обязана была всё успеть.

И Хайнанские боги услышали мои молитвы: жизнь неожиданно начала налаживаться.

Во-первых, наш отельный гид Берия (молодой китаец, прозванный так за лысый череп и очки) признался Елизавете, с пристрастием пытавшей его ради меня, что банкомат, принимающий «Визы» находится буквально через дорогу в соседнем отеле.

И я, пока ждём машину, даже успеваю сбегать и снять деньги.

Кучу денег, с которой сразу любая страна мира кажется уютнее, жизнь прекрасней и удивительней, а завтра… Да где я, и где теперь завтра? Один раз живём!

Во-вторых, торговый центр с приемлемыми ценами и ассортиментом обнаружился в пяти минутах ходьбы от нашего «массажа» — это мне рассказывают в машине девчонки из другого отеля.

А в-третьих, у меня есть — раз, два, три… — пять часов на то, чтобы накупить себе одежды и начать соответствовать его чёртову костюму. Хоть с галстуком. Хоть без.

Кое-как дотерпев массажные муки, я стремительно выбегаю навстречу непредвиденным расходам. И возвращаюсь в отель — убейте меня! — с полным комплектом, без которого ни одна приличная девушка вообще не должна выезжать из дома: платье (особенно одно), босоножки, сумочка, ещё — гулять так гулять! — новый комплект белья. Два! И так… по мелочам.

Как я всё это купила за каких-то несчастных три часа? Не знаю, наверно, сегодня определённо мой день.

Как я догадалась сунуть таксисту в нос ключ от номера с названием отеля? Чудесами сообразительности. Потому что карточку отеля я взять не догадалась. Но, наверное, мне очень нужно было иметь в запасе этот час, чтобы принять душ, уложить волосы, накраситься, и сообразительность не подкачала.

А вот каким образом я умудрилась сунуть в рюкзак свои любимые «утюжки» — для меня так и останется загадкой. И, уверена. Робинзон Крузо так не радовался Пятнице, как я на этом, казалось бы, обитаемом острове своему выпрямителю для волос с турмалиновым покрытием.

Елизавета Марковна со всем своим продовольственным запасом отправлена гулять в номер к подружкам. Хвост вышел идеальным. Брови одинаковыми (почти). Лейкопластырь не забыт и засунут в сумочку (знаю я эти ненадёванные туфли!). А новое бельё, постиранное и высушенное феном (это прямо становится привычкой: я, фен, сушить), хоть и надето слегка влажным, лишь добавляет изюма к ощущениям.

В общем, в пять минут восьмого (ладно, вру в пятнадцать, я же ещё лифт ждала) я спускаюсь в вестибюль, втайне надеясь, что Карабас Барабасыч явился не в полотенце и слегка жалею… что он не в полотенце. Оно произвело бы на меня меньше впечатления. В лёгком катарсисе я от его… запонок.

Их ещё носят? Они золотые?

В общем, парочка M&M’s так не удивилась, увидев Деда Мороза у ёлки, как я квадратику из жёлтого металла, обрамляющему синий камень в его манжете.

И он в очередном тёмно-синем, как арабская ночь, костюме, белой рубашке, без галстука («Какой ты скучный, Тёма: что обещал, то и нацепил»), но весь в телефоне, делах, напряжении и… тяжёлом саспенсе от меня.

А я предупреждала! (Или нет?) Кажется, нет. Но уже неважно.

Он едва успевает подхватить выпавший из руки телефон, а потом так и остаётся стоять с открытым ртом. Без преувеличения.

— Да что же ты делаешь-то! — наконец, отмирает он. Не глядя обрывает «алёкающего» в трубке абонента, хватается за сердце и слепо, не сводя с меня глаз, нащупывает пустую конторку портье, чтобы опереться на неё рукой. — Я же ещё от красного платья не отошёл. А ты… чёрное.

Да, оно такое! Сногсшибательное. Это чёрное. Лёгкое, шёлковое, простое настолько, что скорее похоже на комбинацию. Я сначала не хотела и мерить этот тренд уходящего сезона, но потом увидела, как матово ткань переливается на свету и рискнула. И не прогадала: так оно село, легло, холодит кожу, немнущееся и божественно великолепное. А какой произвело эффект! Прямо тотальной инсектицидной обработки.

«Не обессудь, мой Рыжий Тараканище, — пожимаю я плечиком, наблюдая как он мучается, — но я пленных не беру».

И неожиданно вспоминаю:

— Я же забыла цветок в кафе.

— Ничего, это ничего, — дышит Мой Поверженный так, словно у него и правда сердечный приступ. — Я купил тебе новые.

И очередным жестом фокусника достаёт из-за конторки букет.

— И ты прости, что я до сих пор не спросил какие твои любимые цветы, — вручает он мне изящный негромоздкий букетик, где один к одному стоят алые бутончики на коротких стебельках, чтобы удобнее было держать в руке. — Даже какого цвета.

— Те, что даришь ты — и есть мои любимые, — снисходительно улыбаюсь я, проявляя милость к падшим, и прижимаю букетик к груди.

— Я знаю, что выгляжу сейчас как идиот, — выдыхает он, нервно облизывает губы.

— И очень надеюсь, что это пройдёт, — убирает назад волосы. — Но у меня просто нет слов, — разводит он руками.

— Насколько всё плохо? — усмехаюсь я.

— По шкале от одного до десяти… на сто. Прости, но я просто не могу на это смотреть, — отворачивается он теперь от туфель и засовывает руки в карманы. — Они — красные. И они… на ремешках.

«Вот я и узнала, Тёмочка, твою тайну, — довольно улыбаюсь я. — Теперь я знаю какие из моих рабочих туфель твои любимые. Те, что обхватывают ремешком лодыжку. Такие у меня были одни». Нет, определённо, мой день. И здесь я попала в самое яблочко.

— Что-то имеешь против красного? — подхожу я ближе. «Сказала бы я, что ещё на мне есть того же цвета, но ты же этого не выдержишь». — Или против ремешков?

— Скорее «за», а не «против», — пропускает он меня вперёд. — Имею могучее желание утащить сейчас тебя в свой номер. Но ты этого не слышала.

«Не слышала. Ха! Да я это изобрела, милый! — усмехаюсь я. — Так, что, — Прости, Тёмыч! — но чистый нокаут».

— Ты что-то сказал? — оборачиваюсь я.

— Только одно: ты по-прежнему охренительна! А я, кажется… серьёзно, по-крупному, окончательно и бесповоротно попал.

Глава 33

И даже не хочу это оспаривать, выходя в Хайнаньский синий и нарядный, как его запонки, вечер.

«Да, Тём, ты попал! И у тебя кажется, планы, судя по припаркованному такси. А у меня стойкое, просто непреодолимое желание не соответствовать твоим ожиданиям».

— Мы куда-то едем?

— Всего лишь ужинать, — показывает он в направлении жёлтой машины с шашечками.

— Далеко? — упрямо иду я мимо, к краю тротуара, причём спиной.

— Минут тридцать. В бухту Ялунвань, — почувствовав неладное, с недоумением останавливается он.

— О, это там, где дорогие отели?

— Возможно, — засовывает он руки в карманы.

— И ты, конечно, заказал ужин на берегу? В такой романтической красивой беседке, с развевающимися шторами? Вышколенными официантами и шампанским в ведёрке со льдом? — улыбаюсь я, останавливаясь в опасной близости от дороги.

— Я невыносимо скучен, да? — хмурится он.

— Нет. ("Да!") Я бы сказала: предсказуем. И ты, конечно, оплатил там номер?

— Да, но не для того, о чём ты подумала.

— Заказал до утра?

— На сутки, на меньше номера не сдают, — разводит он руками и всё ещё не понимает в чём подвох, но меня уже не остановить.

— Просто супер! И там, конечно, всё очень дорого и очень красиво?

Он неопределённо качает головой.

— Как в Швеции? Скажи, ну хоть немного, как в Швеции?

— Если только немного.

— О-отлично! Спасибо, Тём! — показываю я ему сразу оба больших пальца, как аниматор в костюме клоуна, склонившись и закусив губу. — Потому что я туда не поеду.

— Почему? — шагает он мне на встречу, но я, пританцовывая, уже перехожу дорогу, подняв руки.

— Потому что я еду на Хайнань! — кричу ему на ходу. И на той стороне дороги разворачиваюсь. — И ты либо со мной, либо плакала твоя Швеция.

— Там всё оплачено, Лан, — останавливается он у обочины.

— А я купила триста евро.

— Я снял номер, чтобы ты могла переодеться.

— А я месяц изучала путеводители по Стокгольму.

— Я выбрал платье. Правда, на свой вкус. Но, если бы ты не была так занята, то могла бы выбрать сама, — вешает он голову на грудь, наконец, понимая, что я хочу ему сказать.

— Да плевать мне на платье, на весь этот пафос, Тём!

«Вот только если бы это платье купил мне ты, это была бы твоя победа. А так, — Селяви, Танков! — но шах и мат!»

— И мне плевать, Лан! — шагает он на проезжую часть, и идёт, не обращая внимания на недовольные сигналы машин. — Я просто хотел, чтобы ты чувствовала себя уверенно, — останавливается он в шаге от меня.

— Уверенно? Ты подставил меня, Тём! — задираю я голову, чтобы посмотреть на него в упор. — Подставил, даже если этого ещё не понял. И бог с ними, с карточкой, с деньгами, с одеждой — всё тлен. Но я уже не смогу работать вместе с тобой, и мы оба это прекрасно знаем. Какое бы решение я ни приняла, всё безвозвратно изменилось в тот день, когда я села на этот чёртов самолёт. Так что мне уже терять нечего. Нечего! — развожу я руки в стороны. — Ты со мной?

«А то принялся он решать за меня, посмотрите на него! Да, я интересная, неглупая, привлекательная девушка. Но не взять меня с наскоку и голыми руками, как бы я тебе ни нравилась. Как бы мне ни нравился ты. Как бы ты ни был шикарен и свободен, но с твоим багажом в виде директорского офиса, Светочкой в анамнезе и обременением в виде отца, желающего видеть твоей женой дочь партнёра, решать буду я.

Тебе останется только выбрать. Всё или ничего. Здесь или никогда. Ты мой или без меня. И ты либо докажешь, что я тебе важна, либо ни за что не забудешь. На меньшее я теперь точно не согласна».

— Со мной, Артём Сергеевич?

— Всегда! И только с тобой, Танкова, — кивает он. — Подождёшь, пока я отпущу такси?

— Найдёшь меня по китайцам с большими глазами, что будут падать, хватаясь за сердце, — отмахиваюсь я, и не думая стоять. — Господа, едем к цыганам!

Хочу драйва, безумия, рыжиков в сметане, какой-нибудь «Рюмки водки на столе», исполняемой фальшиво, но проникновенно. Моря, ветра, песка в волосах. И рук его влажных тоже хочу. Рук — сильнее всего на свете.

Он догоняет меня буквально через несколько секунд. И хоть непрестанно говорит по телефону, мяукает эти свои «хася-мася», руку я получаю. И держит она меня уверенно. И тянет за собой тоже будь здоров.

Только кафешку на набережной я выбираю сама. Нет, не из вредности. И не из-за мускулистого парня в наколках и кепке, что приглашает меня широким жестом. А из-за его маленькой эстрады, большого синтезатора и волнующего баритона, когда, внезапно прервав свои симфонические рулады, после пары аккордов вступления он вдруг затягивает: «В шумном зале ресторана…»

Под дикие восторги и аплодисменты посетителей его вокалу, мы занимаем свободный столик. И воспользовавшись тем, что мой рыцарь в патетичных запонках всё ещё что-то отменяет и утрясает формальности, я сажусь лицом к исполнителю, чтобы своё «Ах, какая женщина! Какая женщина! Мне б такую…» тот прохрипел, глядя прямо на меня.

— Мне уже стоит ревновать? — хитро улыбается в бороду Артемий Невозмутимый, закончив телефонные разговоры и разглядывая обложку меню. — Или ты надеялась, что я не замечу?

— А если я надеялась, что как раз заметишь? — кокетничаю я с ним, а может с тем, кто только что посвятил мне песню.

— Я заметил, — остужает он меня взглядом. А может, наоборот, распаляет. Он божественно прекрасен, когда так строг, суров и невозмутим.

— На твой вкус, — откладываю я меню, даже не глянув. Откидываюсь к спинке стула, и хочу бы подставить лицо лёгкому бризу с моря, но не могу отвести от этого Рыжего глаз. «Господи, я люблю тебя уже что ли?»

— Как скажешь, — явно читает он по моему лицу: «Но легко тебе не будет». И делает заказ проворному официанту, не то что, не ткнув в картинку, даже не открывая. Что-то поясняет, улыбается, обращает на меня внимание официанта.

«Надеюсь, он не сказал, что у меня несварение желудка? Или что я на жёсткой бессолевой диете, — слишком уж подозрительно косится тот на меня. — С него станется».

— Какая-нибудь экзотическая гадость? — подозрительно прищуриваюсь я.

— Я собираюсь тебя покорить, а не отравить, — улыбается он. — Надеюсь, тебе понравится. И я сказал, что моя жена первый раз на Хайнане, впечатлите её.

— Ну, пусть впечатляют, — пропускаю я мимо ушей «жену». Даже не возражаю. — Я сегодня очень даже настроена на безумства, — кошусь я на эстраду, на которой солист, понимающе мне подмигнув, явно сожалеет, что я не одна.

«Ах, какая женщина! Какая женщина! Мне 6 такую…»

— Ты пил когда-нибудь змеиную кровь? — вздыхаю я под заключительные аккорды.

— Только не говори, что ты пила, — ползут на лоб глаза Моего Ревнивого Боса.

— Сегодня, — киваю я, когда перед нами открывают запотевшую бутылку вина. И удивляюсь, когда наливают мне одной. — А ты?

— А мне бы чего-нибудь покрепче, — предвосхищает он появление стакана с виски.

— У меня от тебя сегодня полный отвал башки, — поднимает он стакан. — Но добивай! Не жалко! Знала бы ты, как я сожалею, что не поехал с тобой на эту экскурсию и всё пропустил. Скажи мне только, как? Как ты согласилась?

— Я и не соглашалась. Сижу, никого не трогаю, — удовлетворённо выдыхаю я. «Отвал башки» — это уже очень близко к тому, чего я добиваюсь. — Смотрю как змее ножницами технично отчикали голову, спустили кровь в графин с местным самогоном. Взболтали эту Кровавую Мэри, препарировали змею, добавили желчный пузырь. Слушаю, как это жутко полезно: пять капель змеиной крови — и на весь год иммунитет, а с желчью — на все три. Наблюдаю, как всё это разлили по стопарикам. И тут как гром среди ясного неба: наша неугомонная старушка протягивает рюмашку мне.

— Со словами «ничего не знаю»?

— Ты как будто был с нами.

— Я как будто был, — смеётся он. — И как оно? На вкус?

— Самогон как самогон, но чем-то фруктовым пахло, — отпиваю я вино и закатываю глаза. — Мн-н-н… а вот это божественно! Холодное, полусладкое, белое.

— Не могу сказать: я знал, — улыбается он, не сводя с меня восхищённых глаз. — Но очень надеялся, что тебе понравится.

— Хочешь сказать, не знаешь, какое я люблю вино?

— После самогона со змеиной кровью? — улыбается он. — После заказанного ужина, на который ты не поехала? Похоже, я уже ничего о тебе не знаю. И это самый крышесносный крышеснос надеяться, что у меня есть шанс узнать.

Глава 34

Он заказал рыбу, запечённую на гриле. Свежайшую и удивительно нежную. Какие- то салатики. Что-то в соусе. Что-то хрустящее. Что-то подозрительно похожее на урожай бамбуковых червей. И ничего похожего на рыжики, но я ему простила.

Под неожиданное хип-хоп-рэп «Не зови, не приду… нет любви между нами» из репертуара HammAli&Navai (видимо, наш певец в наколках ещё не оставил надежду поразить меня) Тот, Которому не Стоит Ревновать кормит меня с руки жареным арахисом, что выбирает из салата. И рассказывает, как прыгал с тарзанки в Макао.

Под бессмертную «Запахло весной…» заказывает тарелку жареных орешков отдельно.

Под БумеЯа «Не плачь! И помни, я живой…» тревожно слушает, как я поскользнулась у водопада на Самуи, ударилась лицом о камень и ушла с головой под воду.

— Если бы не ледяная вода, я бы, наверно, и сознание потеряла. А когда вынырнула, думала, что оглохла — такая стояла тишина. Оказывается, это просто местные юные тайцы, которые там веселились, перестали ржать на глупыми фарангами и тоже за меня испугались. У меня, кстати, эмаль с переднего зуба так и осталась сколотой. На память, — показываю я. — А ещё я теперь боюсь водопадов. А какие душевные шрамы есть у тебя?

— Душевные? — усмехается он, подливая мне вино. — Я как-то на сёрфе катался и спину ободрал о рифы. Это было больно. И шрамы. Но сёрф из-за этого не разлюбил. А ты там была одна? На Самуи?

— Нет, — качаю я головой, но он всё и так понимает: с кем.

— И он не прыгнул за тобой в воду? — кривится так, что я и сама первый раз чувствую лёгкое разочарование от того, что ведь он и правда не прыгнул.

Я отрицательно качаю головой.

— Я бы нырнул, даже если бы плавать не умел, — шумно, раздосадовано выдыхает этот Львиное Сердце. — Расскажи мне о нём. Как его звали?

— Его и сейчас так зовут. Гена. Зачем тебе, Артём? — забрасываю в рот очередной орешек.

— Не знаю, — подпирает он сложенными руками подбородок. — Может, я мазохист. Может, просто хочу знать о тебе всё. А может, боюсь совершить его ошибки. Его же ты бросила.

— Тебе это не грозит. Нас как-то случайно встретил вместе его сын, и я поняла, что надо эту страницу переворачивать, хватит.

— А сколько вы были вместе?

— Больше года, но давай так, — кладу я локти на стол, наклоняясь к нему. — Я отвечу на все твои вопросы. Но взамен ты расскажешь мне о себе что-нибудь своё. Самое-самое. Сокровенное. Договорились?

— Хорошо. Ты любила его? — заставляет он меня задохнуться от возмущения. На что невинно пожимает плечами: — Мы же договорились. Сокровенное. Но можешь не отвечать, вижу и так, что любила.

— Не угадал, — прячусь я за бокалом вина и тихо его ненавижу, за то, что он заставляет меня это вспоминать. — Скорее нет, чем да. Но я в него как-то проросла. Встроилась, как тот деревянный домишко между двух небоскрёбов: «его семья» и «его работа». И даже находила в этом какие-то свои прелести. Маленькие радости, — пожимаю я плечами.

— Например? — не отстаёт мой требовательный мучитель.

— Самые обычные. Когда он, например, внезапно уходил пораньше с работы, чтобы зайти ко мне. Или убегал из дома на целые выходные, и мы уезжали куда-нибудь к его друзьям на дачу. Или что-то неожиданно дарил.

— И тебя устраивала такая жизнь? — болезненно хмурится он.

— Нет, меня не устраивала. Такая жизнь. Но не роль. Роль я выбрала сама, и никогда ни на что не претендовала. Просто между «быть с ним» и глухим одиночеством, в котором я тогда оказалась, я выбрала «с ним». Так получилось, что мы сошлись в такой момент, когда моя лучшая подруга как раз переехала в другой город. Мама вышла замуж, тоже уехала, да и вообще ей стало не до меня. А отец как раз продал свою половину бабушкиной квартиры, и я практически осталась на улице, потому что новые владельцы решили вторую комнату сдавать, а я не могла жить с дружной узбекской семьёй на общих квадратных метрах.

— А жить у мамы? — играет он желваками, словно это его лично задело.

— В деревне? Там всегда пожалуйста, но у них фермерское хозяйство, и нет другой работы. А я как-то к земле никак. Могла повисеть на лопате для вида, когда бабушка просила помочь ей грядку вскопать, но не больше.

— И он снял тебе квартиру?

— Да, снял квартиру. Содержал. Возил по курортам. Дарил подарки. Я знаю, как это выглядит, и как звучит, но не буду оправдываться. И я не знаю, что это было для него. Может, просто интрижка. Но для меня было чем-то большим. Спасением. Живым теплом. Общением. Заботой. Жизнью. Артём…

— А папаше, значит, деньги были важнее дочери? — поднимает он руки, давая понять, что понял меня, на этом всё. Закрыли тему.

— Так уж мне повезло с отцом, — отмахиваюсь я. — Я у него не одна, есть ещё сын от первого брака, но к нему он всю жизнь относится так же. Потребительски. Он ко всем так относится. С родной матери кроме дачи и полквартиры нечего было брать, но после смерти бабушки он и это продал. С сына регулярно тянет деньги. А я… я у него так. Для галочки. Хотя в детстве, мне кажется, он меня любил.

— Пей, — подливает он мне ещё вина и сам вручает бокал. — Мне кажется, тебе надо. Прости, что спросил.

— Херня, — делаю я глоток. — Это же не вчера началось. Дела давно минувших дней.

— Ас Геной у вас сколько была разница в возрасте?

— Двадцать лет, — делаю я ещё глоток и перекрикиваю неожиданно громко грянувший с закутка музыкантов «Владимирский централ». — Только не ставь мне диагнозы. Нет, он был мне не вместо отца. Я не замечала его возраст. Не относилась к нему как к наставнику. Но теперь твоя очередь.

— Тогда мне тоже понадобится ещё выпить, — сам идёт он к бару.

И я даже успеваю припудрить носик и достать телефон, чтобы проверить, не звонил ли кто, когда он возвращается со стаканом виски.

— А я, — делает он глоток, морщится, — бросил у алтаря девушку.

Глава 35

— Не совсем у алтаря, — продолжает Товарищ Неожиданность, глядя на моё ошарашенное лицо. — За несколько дней до свадьбы. Когда уже всё было заказано, оплачено, гости приглашены.

— Что же подвигло тебя принять такое радикальное решение? — откровенно ползут у меня на лоб глаза.

— Я знаю, как это сейчас прозвучит, — поднимает он руку и делает ещё глоток виски. — Но я всё же скажу. Я встретил другую девушку.

— Мне лучше промолчать? — покашливаю я многозначительно.

— Нет, можешь говорить всё, что ты об этом думаешь. Но я сразу уточню. Нет, я не влюбчивый, не легкомысленный, не идиот и, если бы мне кто-то сказал, что так бывает, я бы дал ему в рожу. Но я увидел её случайно, в баре, по иронии судьбы в свой день рождения и понял… что жениться не могу.

— И что было потом?

— Мы расстались, — допивает он виски, зазвенев оставшимся в стакане льдом.

— Со второй девушкой тоже?

— Нет, — усмехается он, протягивая руку. — Та вторая девушка мне так и не перезвонила.

— То есть в том баре ты к ней подошёл, — вкладываю я свою руку в его. Да, да, да, как же я уже соскучилась по этому спокойному теплу его руки. — Вы познакомились. Обменялись телефонами.

— И я её так и не вызвонил на встречу. А потом она пообещала, но так и не перезвонила и трубку больше не взяла. Так что дальше тех двух коротких телефонных разговоров не ушло, — вздыхает он, а может просто вдыхает запах моей руки, когда подносит её к губам.

Я ненадолго прикрываю глаза. Чёрт, я пьяная, но что-то есть в этом сочетании его холодных губ и колкости волос настолько волнующее, что я ведь не хочу, чтобы он останавливался. Чтобы двигался выше, дальше, настойчивее… И очень хорошо, что между нами стол.

— Я поняла. Ты — сумасшедший! — качаю я головой. — Бросить всё. Обречь себя на адовы муки. Я даже представить себе это боюсь: разъярённую невесту, её родню, оскорблённую в лучших чувствах, твою родню, пытающуюся тебя образумить.

— М-м-да, это было… непросто, — улыбается он, а потом высыпает в рот весь оставшийся лёд.

— И всё ради чего? Ради… ничего, — качаю я головой.

— Я бы так не сказал, — теперь головой уверенно качает он, хрустя льдом. — Если бы ты знала, как я изменился за эти два года, благодаря той встрече. Если бы не она, — вздыхает он, — я бы не стал тем, кем стал. — А потом смотрит на меня: — И я бы тебе никогда не понравился.

И я бы смотрела на него и смотрела, не моргая, не дыша, до дрожи, до обморока, до слёз, но… меня отвлекает зазвонивший телефон. Блин, Ростис!

— Прости, это важно, — забираю я руку, чтобы ответить. — Привет, Рос! Что?

Но за столом под музыку, гремящую так, словно её специально добавили, чтобы мы не могли нормально поговорить, перекричать в трубку очередной хит шансона мне так и не удаётся.

— Ростис, подожди, я выйду, — показываю я Артёму, что пойду поговорю там.

На его пантомиму «Буду ли я ещё есть?» крестом соединяю руки.

Спускаюсь по ступенькам к морю, останавливаюсь на последней — дальше идти только по песку. И инстинктивно, слушая Ростиса, присаживаюсь, чтобы снять туфли.

Танков приходит, когда мы с Росом как раз заканчиваем обмен традиционными любезностями, где он делано обижается, что я редко заезжаю, искренне настаивает, чтобы я переезжала к нему жить насовсем, а я многозначительно киваю и «угукаю».

— Нет, нет, нет, не забирай мои вещи, — одной рукой пытаюсь я расстегнуть тугую застёжку на ремешке. — Что значит, ты уже забрал? Нет, молодец, конечно, но верни, пожалуйста, всё обратно. Потому что я не хочу с тобой жить.

Вздрагиваю, когда моей лодыжки касается рука. И едва сдерживаюсь, чтобы не привалиться лопатками к ступенькам, и не отдать в его полное распоряжение обе мои уставшие и истосковавшиеся по мужским рукам нижние конечности, когда эти нежные сильные руки скользят по коже. Вот прямо отстегнуть бы их сейчас и отдать. Нафик они мне нужны, эти ноги, пусть делает с ними что хочет. У него это так неплохо получается: поднимать дыбом волосы на всех частях моего тела, заставлять меня закрывать глаза и жадно сглатывать, предвкушая, что я ведь могу от всего этого и не отказываться. Что ведь это всё мне, моё, для меня.

И это он всего лишь помог мне снять туфли, вынуждая меня постанывать в трубку от лёгкого ласкового массажа, на что удивлённый Ростис даже спрашивает: вовремя ли он позвонил, и чем я там занимаюсь.

— Лучше тебе не знать, — улыбаюсь я, когда мой новый ловкий массажист рывком поднимает меня со ступенек, а затем выдаю почти оргазмический стон, зарываясь голыми ступнями в песок. — Нет, не сексом. Нет, тебе не стоит ревновать, — этому Ростису дай только повод позубоскалить на свою любимую тему.

— Я кажется забыл задать тебе один очень важный вопрос, — хмуро и немного озабоченно шепчет мне в свободное ухо Тём Сергеич. — У тебя есть парень?

«Погоди», — прикладываю я палец к губам, пока Рос там тоже отвлекается, явно решив потискать между делом одну из своих повизгивающих от вожделения натурщиц. И даже догадываюсь кто его на это вдохновил, моего двухметрового красавца-брата.

И под эти греховные звуки как-то машинально обнимаю того, что стоит так непростительно близко, за шею, кладу голову на плечо, а, чтобы было повыше, даже ненадолго встаю на его голые ступни. В общем, пьяная женщина, что с меня возьмёшь.

— Я прилетаю утром двадцать первого. А двадцать второго мне уже на работу. У меня просто не будет времени на всё на это, Рос, — отвечаю я на вопрос и, как слепой кутёнок, закрыв глаза, тыкаюсь в горячую шею и так откровенно её нюхаю, что даже сквозь бубнёжь Ростиса чувствую, как мой Рыжий-Бесстыжий содрогается всем телом.

— А собственно, зачем я спросил, — трётся он щекой и даже не старается больше говорить тише. — Мне глубоко фиолетово. Я всё равно тебя уже никому не отдам.

— И не отдавай, — откидываю я голову, теперь прижимаясь к его плечу телефоном, пока Ростис там пыхтит, явно про меня забыв.

Веду пальцем по самой красивой шее на свете, по кромке воротника рубашки, по кадыку, по идеально ровной линии, до которой подбрита борода, пока Тот Кого Я Кажется Уже Люблю мужественно задирает подбородок. И мечтаю только об одном: перенести сейчас всё это из вертикальной плоскости в горизонтальную. Его руки, сомкнувшиеся на моей талии. Его взволнованно вздымающуюся грудь. Его слегка приоткрытые влажные губы. И его уверенное движение, которым он подхватывает меня за шею, и…

Глава 36

… и в этот момент я роняю телефон.

Инстинктивно дёргаюсь за чёртовым гаджетом. И самые желанные губы в мире не достигают цели.

Его руки, опустевшие без меня, замирают в пространстве, словно на стоп-кадре.

Но, когда я поднимаю трубку и поворачиваюсь, он уже обречённо опустил и руки, и голову на грудь, и смеётся.

— Это фиаско, братан!

— Прости, — говорю я им обоим в телефон, пытаясь сдуть налипший песок. Но особенно тому, ради которого ещё виновато пожимаю плечами. — Рос, нет, не надо меня встречать. И знаешь что, давай потом поговорим, — вот совсем мне не нравится, что он там между делом уже пялит свою девицу. — Да, как будешь свободен.

Смущённо поднимаю глаза. Но мой Рыжебородый Рыцарь только улыбается в ответ.

«Да, я знаю, момент безвозвратно упущен. Но ты ведь попробуешь снова? Когда- нибудь?» — заглядываю я в его тёплые-тёплые, уже такие любимые глаза.

«Обязательно!» — отвечают мне они.

— Это был брат, — убираю я телефон в болтающуюся на боку сумочку.

— Ты опять забыла, — протягивает он мне букет, до этого оказывается засунутый в его задний карман. — Мне показалось или он там смотрел порнушку?

— Он не смотрел, — стыдливо прикрываю я лицо рукой. — Он совершенно безбашенный.

Мы идём вдоль моря по песку, пока я рассказываю про Ростиса, про австрийского художника Густава Климта, про его «Адель» и откровенный эротизм, про всё, что только приходит мне в голову. И мне так хорошо! Просто потому, что Он меня слушает. И потому, как Он слушает. А ещё потому, что он это Он.

Ветер треплет верёвку, отгораживающую море от пляжа. И море плещется и вздыхает как большое невидимое чудовище где-то там в темноте. Дышит, шепчет, заманивает. А мы бредём мимо залитых светом кафешек, зазывающих высоко на террасы красными фонариками и вывесками. Вдыхаем густой терпкий солёный воздух. Ловим босыми ногами тени на холодном песке. И сквозь незатейливые китайские мотивчики слушаем это глубокое дыхание моря и словно становимся единым целым: я, море, он.

Он.

Тот, у кого в одной руке мои босоножки и свои туфли, а в другой — моя рука.

Тот, кто для меня уже больше, чем весь мировой океан.

Я, море, он… а ещё полтора миллиарда китайцев, половина из которых, кажется, тут с нами на пляже, но каким-то чудом мы умудряемся их не замечать.

— А сколько у вас с братом разница? — спрашивает тот, который словно всю жизнь так держит меня за руку.

— Девять лет. Ему тридцать шесть. А сколько тебе?

— Тридцать два. Не думал, что ты не знаешь.

— Не знала, но теперь хочу знать всё. Когда у тебя день рождения?

— Тринадцатого октября. А зачем ты переезжаешь к брату? — такой у него вдруг суровый, начальственный, в общем, мой любимый тон.

— Так уж получилось, что мне больше некуда, — останавливаюсь я, чтобы на это посмотреть: на его насупленные брови, упрямо сжатые губы и взгляд — всё, выносите меня вперёд ногами — ледяной как у Короля Ночи из «Игры престолов».

И ведь знаю, что не отстанет месье Танков, включивший режим начальника, поэтому выкладываю всю историю, как я осталась без жилья от начала до конца, продолжая дальше наш путь по песку.

— Так, погоди, — теперь останавливается он. — Значит, тебя выставили из квартиры прямо после корпоратива?

— Прямо в красном платье, — улыбаюсь я, глядя на его хмуро сдвинутые брови.

— Я ещё не оставил мысль прибить твоего папашу, а уже хочется придушить твою подругу, — бросает он обувь на песок. — Лан, почему ты не позвонила мне?

— Ну, подруга — это громко сказано, так, просто соседка по квартире.

— Да, плевать! Почему ты мне ничего не сказала? Я же спрашивал, всё ли у тебя в порядке.

— Ты спросил: как я доехала. И вообще, Артём, почему я должна была что-то тебе говорить? — поправляю я нежные лепестки роз в туго скрученной бумаге и поднимаю на него глаза. — Тем более, ты был занят.

— Когда для тебя я был хоть раз занят? — прямо как Зевс-Громовержец метает он громы и молнии.

— Артём, у меня нет привычки по любому поводу звонить шефу, — развожу я руками. — Замок ли у меня сломался, микроволновка сгорела, или меня на ночь глядя некрасиво выставили из квартиры — неважно. Эти вопросы я решаю сама. И раз уж ты забыл, чем ты был занят, я напомню: Светочкой.

— Кем?! — морщится он, причём глубоко презрительно.

— Ты своих сотрудников только по фамилии что ли помнишь? Тополева. Светлана Тополева. Помнишь такую?

— А она-то здесь вообще при чём?

И теперь уже я не пойму: он прикидывается или в тот вечер набухался так, что ничего не помнит.

— Ты увёз её с собой после корпоратива, — зябко ёжусь я от налетевшего порыва ветра, а может, этот Биг Бос остудил меня уже до озноба.

— Ах, вот ты о чём, — хмыкает он снова презрительно, а потом снимает с себя пиджак, накидывает мне на плечи и обнимает одной рукой, прижимая к себе. — Даже не думай о ней. Вообще не думай.

— Я о ней и не думаю, Артём, — поднимаю я к нему лицо. — Но я ревную.

И либо он умнее, чем я предполагала. Либо просто изучил меня слишком хорошо, но он не торопится довольно улыбаться на мою «ревность». Хотя уголки его губ и дрогнули, ждёт подвоха.

— Я ревную её к моей путёвке в Стокгольм.

«Смейся, смейся, — пережидаю я его обидный хохот. Он прямо согнулся пополам, так ржёт. — Сейчас я скажу тебе всё, что о тебе думаю, и сразу отсмеёшься».

— Я тебя точно уже устал ревновать. К твоему прошлому. К певцу в кафе. К брату. Но со Стокгольмом мне похоже не тягаться. Ты так его мне и не простила. Неужели эта путёвка в Швецию ещё не отомщена? Неужели мало тебе ужина, что я сегодня отменил? Лан, ну, неужели тебе плохо тут?

— Не отомщена, — упрямо вздёргиваю я подбородок. — Я здесь потому, что у тебя здесь дела.

— Нет, — перестаёт он улыбаться и уверенно качает головой на мой упрямый взгляд.

— То есть, если бы мы полетели в Швецию, дела у тебя были бы и там? — не отступаю я. — И да, я сейчас зануда. Называй как хочешь. Но или мы убьём этот вопрос здесь и сейчас, или он так и будет стоять между нами, а мы будем топтаться на месте.

— Конечно, китайских товарищей пригласить в Швецию было бы труднее, чем на Хайнань, и, несколько, дороже, — подходит он вплотную. — Но сначала я решил, что ты летишь со мной и куда, а потом уже мы решили организовать тут встречи, на которые мне приходится ездить.

— И как же тогда мой Стокгольм оказался именно у Светочки?

— Вижу, для тебя это действительно важно. Ладно, расскажу, как это было, — вздыхает он и засовывает руки в карманы. — Когда ты принесла свой загранпаспорт, в турагенстве уже всё было оговорено. Я и ты летим на Хайнань. А эта Тополева — хрен знает куда, я за ней не следил. И не знаю, зачем в отделе кадров проявили ненужную инициативу и стали спрашивать кто и куда хочет, про шенген, и стали составлять эти списки заново, я был уверен, что там всё ровно и не лез. Пока мне не позвонила Ирина Михална и не сказала, что её данные в агенстве и наши с фирмы не совпадают, и я не увидел, что тебя вписали на Швецию.

— И ты согласился на Швецию? — недоверчиво прищуриваюсь я.

— Не хотел тебя разочаровывать, — качает он головой. — В Швецию, так в Швецию. Хотя мне было не всё равно. Списки опять поправили. И тут уже мне уже звонит наша Нина Пална и говорит, что пришёл лично Елизаров и сказал, что Тополева летит в Стокгольм. «Мне Танкову вычеркнуть?» — изображает он зав отдела кадром.

— А куда летишь ты Елизаров не сказал?

— Я — куда хочу. Ещё бы мне он указывал, — дёргает Артём Грозный головой. — И вот здесь я разозлился. Потому что все эти путёвки и затевались мной только ради одного — полететь с тобой. На Хайнань. И я волевым решением вернул всё как было, — подходит он, чтобы приподнять за подбородок моё лицо, а потом обнимает. Просто обнимает и всё, словно всю жизнь так делает. Словно рождён для того, чтобы вот так прижимать меня к себе, сильно, нежно и бережно. — Лан, я бы принял любой твой выбор. Но, согласись, обнимать тебя в пуховике, где-нибудь на пронизывающем ветру, на крыше в Стокгольме не идёт ни в какое сравнение вот с этим, — скользит он рукой по спине, где под тонкой тканью платья к его ладони тянется каждый мой позвонок.

Не идёт. Конечно, не идёт. И я прекрасно понимаю логику глубоко неравнодушной к нему Светочки, которая, видимо, увидела эти списки и решила полететь исключительно с Тёмушкой, но никак не пойму при чём здесь Елизаров.

— А почему вмешался лично Сергей Иваныч?

Он наклоняется к самому моему уху.

— Потому что…

Глава 37

— … он с ней спит.

— Твой отец?! — отстраняюсь я, разрывая объятия.

— Угу, — подбирает он обувь и показывает на лестницу, по которой можно подняться с побережья обратно в город.

— Серьёзно? Нет, Артём, серьёзно? — никак не могу я поверить и пячусь, первой поднимаясь по ступенькам. Присаживаюсь, чтобы обуться.

— Совершенно серьёзно, — опускается он на колени, прямо на песок, чтобы помочь мне с туфлями, но на меня так и не смотрит. — Это только у тебя проблемы со служебными отношениями. Ни Елизарова, ни эту Светочку совершенно это не беспокоит. Ни у кого даже не возникает вопросов как эта дура движется по карьерной лестнице.

— И на хрен она нужна тебе в твоём отделе, — морщусь я, когда он щекочет ступню, стряхивая песок.

— Видишь, как приятно вместе работать, — тепло улыбается он, — тебе ничего не нужно объяснять. А ты говоришь, что это плохо, даже ужасно: служебный роман. Ещё и беспокоишься об этом. Говоришь об увольнении. Хотя я бы с радостью взял тебя, например, в замы.

— Значит, и в твой отдел её приказал поставить Елизаров?

— Да, думаю исключительной по просьбе этой шлю… — поднимает он на меня глаза и вдруг осекается.

— Да чего уж там, договаривай, — усмехаюсь я. Сама застёгиваю ремешок. — Да, Тём, я такая же. Я тоже была подстилкой боса. И с той поры, вижу, недалеко ушла.

— Лан, не из-за этого, — примиряюще кладёт он сверху свою ладонь на мою руку и качает головой.

— Никого не беспокоит, — передразниваю я. — Меня беспокоит, Артём. Светочке, с трудом запомнившей таблицу умножения, иначе, наверно, и не продвинуться. А для меня это унизительно, когда считают, что ты всего добилась через постель, а не умом, талантом и треклятым упорством. Когда всё, к чему идёшь адским трудом и усердием в один момент обесценивают до уровня «насосала». И особенно обидно, когда тот, из-за которого всё это и происходит, бросает небрежно-снисходительно: «Малыш, зачем тебе вообще работать?» или «Малыш, ты же и так красавица, тебе умной быть необязательно!»

— Малыш, ты не просто красавица, — прижимает он к щеке мою руку. — Ты порой умнее меня, и вот это точно никуда не годится, — улыбается он.

— Танков, — замахиваюсь я, чтобы его стукнуть, но куда там. Он уворачивается, правда падает задницей на песок и я, воспользовавшись моментом, заваливаю его на обе лопатки.

— Лежачего не бьют, — успевает он задержать меня всего на секунду, но ему этого хватает, чтобы схватить меня, сгруппироваться и уложить рядом.

— У нас всё будет по-другому, Лан, — нависает он сверху.

— Ты не очень торопишься с «у нас»?

— Тороплюсь? Точно нет, — качает он головой. — Если бы ты только знала, как долго я к этому шёл. И как боялся опоздать. Но «мы» уже есть. Есть. Клянусь, я просто не знал, что для тебя это настолько болезненно. Не мог даже предположить, что из-за такого же старого козла, как мой отец, ты будешь так страдать и бояться отношений.

— Не надо, — предупреждаю я, когда, подав руку, он рывком помогает мне сесть. — Своего отца ты можешь называть как угодно, а в моё, пожалуйста, не лезь.

— Это сильнее меня, — теперь он встаёт и помогает мне подняться. — Я просто пытаюсь защитить тебя даже от прошлого. От всего, что тебя расстраивает, — смотрит он прямо в глаза. — И, кстати, я даже не предлагал, эта Тополева сама напросилась подвести её до дома, поэтому я посадил её в машину.

— И как? Подвёз? — отряхиваю платье, поправляю сумку, перекинутую на тонком ремешке через плечо, причёску. Что я там говорила на счёт песка в волосах? Напротив этого пункта точно можно поставить жирный плюсик.

— Понятия не имею, — послушно разворачивается Танков, когда я начинаю и с него смахивать песок. — Я вышел из машины раньше. Куда они потом поехали с Захаром мне неведомо. Но, зная своего друга, могу предположить, что раньше утра она вряд ли от него выползла, — оглядывается он через плечо и тут же получает ладошкой по упругой деловой жопоньке. Исключительно в целях чистоты, конечно.

— Ай-яй-яй, Лана Валерьевна! — укоризненно качает он головой.

— Терпите, Артём Сергеевич! — напоследок с душой шлёпаю я, давая понять, что операция «Чистая попка» закончена. — А она знает, что ты это знаешь? Про неё с отцом? Про Захара?

«Захар, Захар», — снова тщетно пытаюсь вспомнить, где же с его другом могла познакомиться я, но мысли об аппетитной заднице, только что побывавшей у меня в руках, глушат эти слабые и ненужные импульсы мозга.

— Да мне как-то, — морщится он брезгливо, поднимая пиджак, свалившийся с моих плеч да так и лежавший всё это время на песке. — Елизаров знает, что я в курсе. А эта… — выразительно встряхивает он верхнюю часть своего костюма. — Мне нет до неё никакого дела.

Сев на ступеньку рядом, где он надевает туфли, а я убираю песок из своих босоножек, и сильно подозреваю, что Светочка и не догадывается, что он в курсе. Поэтому и был у неё такой шок, когда она узнала, что Танков сын Елизарова. А если она ещё и с его другом «того», то зря я сразу потянула повешенный ярлычок на себя. Тут случай, когда почётное звание «шлюха» получено заслуженно и является призванием. Я с таким успехом и рядом никогда не стояла.

— Скажи, а здесь есть где-нибудь туалет? — поднимаю я оставленный на ступеньках букет.

— Да, конечно. Везде, — оглядывается по сторонам Тёмушка и показывает. — Кажется, там.

Практически за руку доводит до скромной двери, которую я сама за аркой, увитой каким-то диким плющом, никогда бы не нашла.

И вот под этим плющом я и останавливаюсь на обратном пути, потому что Тот, Которого Я Уже Не Представляю Не Рядом с Собой говорит по телефону.

— Нет, я не приеду… Сегодня вечером точно нет… Занят… Какая разница, чем я занят?.. Нет, тебя это не касается… Просто не жди меня, я же сказал… Всё, ладно. Давай, пока! Я не могу говорить.

«Не жди меня? Занят? Я же сказал? — хлопаю я глазами. — Ох, чувствую, трудно мне с тобой будет, Рыженький мой».

Прямо Пещера Алладина, а не мужик. Столько загадок и тайн, что пока выстоишь очередь из сорока разбойников за сокровищами, все заклинания забудешь. Чи откройся, Сим-Сим. Чи закройся. Чи Галына. Чи Полына. Чипполина моя, бородатая.

До гостиницы идём молча. Не потому, что не о чем говорить, а потому, что я не могу спросить про телефонный разговор, что подслушала, а кроме него, ничего теперь не идёт на ум. И хотя есть подозрение: Хитрая Борода знает, что я всё слышала, но ведь тоже коварно молчит, пока я пытаюсь найти хоть какое-то логическое объяснение его поведению.

Такое стойкое чувство, что он говорил с женой или с женщиной близкой, но настолько ему наскучившей, что он не удосуживается даже что-то объяснять. Бывшая, что увязалась за ним на Хайнань? Навязчивая поклонница? Или какая- нибудь местная, что тут сохнет по нему? Прознала, что он прилетел и… заманивает теперь, названивает.

И хоть с ним хорошо и молчать, этот Милый Друг, прервав затянувшую паузу, пытается что-то рассказывать. А я — сильно не хромать. Всё же новые туфли на влажную кожу, да щедро сдобренные песком — смерть ногам. Но я ещё недолго терплю, а потом останавливаюсь.

— Подожди, — жалею я свои несчастные конечности где-то посреди рассказа о финале конкурса «Мисс Мира», что проходит на Хайнане уже седьмой раз. Слегка выдернув ступню из туфли, с досадой разглядываю свежую мозоль.

— И ты молчишь? — присвистывает Танков.

— У меня есть с собой лейкопластырь. Сейчас, — лезу я в сумку.

— У тебя есть с собой я, — не давая опомниться, поднимает он меня на руки.

— Спасибо! — хватаюсь я за него как за спасательный круг.

А что мне ещё остаётся? Только обнять его за шею. И, пожалуй, я останусь здесь жить. Вот на этом могучем плече. Совью себе гнёздышко где-нибудь между кадыком и ключицей (в бороде) и повешу табличку «Посторонним В».

— Не за что. Два года хожу в спортзал. Наконец, пригодилось, — улыбается моё Лохматое Гнёздо.

И мужественно несёт меня до гостиницы.

И не спрашивает на какой этаж нажимать, даже в шутку.

Ставит на пол возле двери моего номера. И хотя вижу, что устал, но мне так эгоистично не хочется покидать его сильные руки.

«Чёрт! Надо, Лана, надо!»

— У меня к тебе большая просьба, — подпирает он плечом стену, пока я роюсь в сумке в поисках ключа. — В любой непонятной ситуации, пожалуйста, звони мне. Хорошо?

— Хорошо, — киваю я и достаю телефон, словно проверяю полученные сообщения, тут же полетевшие, учуяв бесплатный вай-фай.

И, не ожидая подвоха, Мой Заботливый удивлённо дёргается, когда в его кармане хриплым басом взрывается саксофон. Что-то пронзительное. Джазовое. Чувственное, сильное, редкое, глубокое.

«Так вот, значит, как я для тебя звучу, — улыбаюсь я. — Скажи мне, какой на меня рингтон, и я скажу, как ты ко мне относишься. Не скрою, за душу берёт».

А я, пожалуй, поставлю на него Тимати «У тебя есть борода? Я скажу тебе: «Да».

— Ла-а-ан? — не глядя на экран, а только на меня, отвечает моя Борода.

— Я не могу найти ключ от номера, — пожимаю я плечами.

— Ты держишь его в руке, — глазами показывает он.

«Вот дура», — качаю я головой, глядя на зажатую в руках карточку. Я достала её, зажала вместе с букетом и клапаном сумки, а потом стала рыться внутри.

Замок бодро пикает, зажигается зелёным и щёлкает.

— До завтра? — протягиваю ему руку.

— До завтра, — бордо пожимает он её, но не отпускает, придерживает, пока я её тяну. Вот в его руке ладонь. Только пальцы. Кончики пальцы.

А потом он мягко дёргает меня к себе. Прямо с ходу перехватывает за шею и… нет, не целует.

Закрыв глаза, обжигает своим дыханием. Немножко колет щетиной. Легонько, невесомо касается губами моих губ. И стоит, глубоко вдыхая, словно не может мной надышаться.

И время стоит вместе с ним. Тикает, как часы, в которых села батарейка, но стрелки только вздрагивают, но не идут. Ждут. Ждут, этого поцелуя.

— Ты же знаешь, что у китайцев всё своё? — шепчет он. — Так вот у них есть и свой поцелуй. Китайский. Нужно вдыхать дыхание друг друга.

И на мой выдох делает глубокий вдох. А я следом жадно вдыхаю выдохнутый им воздух. Он снова втягивает в себя мой, я — его. И так пока у меня не начинает кружиться голова.

— Спокойной ночи, моя долгожданная, — шепчет он, придержав меня, покачнувшуюся, за талию, и улыбается. — И знаешь, что мне сегодня всю ночь будет сниться? Девушка в красном кружевном белье. До завтра! На этом же месте в семь утра.

Глава 38

И в семь утра нас с Елизаветой Марковной действительно будит стук в дверь.

— Вставай, соня, — ничуть не стесняясь зевающую старушку, склоняется надо мной эта Ранняя Пташка. Убирает волосы с лица. И щекочет бородой, заставляя улыбнуться. — С добрым утром!

— Привет! — потягиваюсь я.

— Встанешь сама или отнести тебя в ванну?

— Тёмка, я сейчас сама отнесу тебя на горшок, — грозит ему Елизавета Марковна.

— Дай девчонке поспать. Отпуск. Марш отсюда!

— Жду тебя в спортзале, — ничуть не смутившись, целует он меня в щеку и, пританцовывая и напевая вслух, звучащий у него в наушниках мотив, уходит.

— Неужто пойдёшь? — всплёскивает руками старушка, когда я сажусь, как зомби, растрёпанная и открыв только один глаз.

— Люблю я его, — выдаю я неожиданно для себя, и сползаю с постели.

— Ну, тогда иди, раба любви, — смеётся она. И может, мне кажется, но по дороге в ванну так отчётливо это слышу: «Господи, дай бог! Дай-то бог мальчику счастья».

Но может, и показалось. По крайней мере в лифте, когда, почистив зубы и заплетя косу, я спускаюсь вниз, это кажется мне слишком личным, каким-то семейным что ли. «Тёмка. Горшок. Мальчик». Но думать об этом некогда. Он уже вспотел. Он уже бугрится мышцами как Дуэйн Скала Джонс. И он спрыгивает с беговой дорожки, чтобы встретить меня у входа.

— Тём, у меня свой план, — ищу я глазами коврик. И расстелив, ставлю перед собой телефон.

— Если что, я рядом, — хватает он какие-то неподъёмные гантели.

И я знаю, зачем он меня позвал. Знаю зачем, блестя вспотевшими плечами, держит ноги, когда я качаю пресс. Знаю, зачем, тяжело дыша, даёт мне хлебнуть воды из своей бутылки.

Это сближает. Это безумно сближает. Когда я вытираю стекающий по его вискам пот, когда слышу у плеча его тяжёлое дыханье, я так отчётливо это вижу… Нет я точно знаю, как это будет. Как напряжётся кубиками его каменный пресс, как он резко выдохнет, содрогаясь в мучительном финальном спазме, уткнётся тяжело дыша в моё плечо, перекатится на спину, откинет волосы с мокрого лба и так же, как сейчас, ничуть этому не смутится. Чёрт, а я им уже брежу!

— Как только ты это терпишь, — позже на берегу отворачивается он, не в силах смотреть, как медленно, дрожа от холода, шажок за шажком я захожу в море.

Ныряет с разбега. И ждём меня там, дрейфуя на волнах, как айсберг, пока я ледоколом плыву к нему.

— Когда привыкаешь, из воды не хочется вылезать, правда? — обхватываю я его руками, ногами, и всеми своими другими конечностями, будь они у меня, как краб.

— Сказал бы я тебе откуда сутками не хочется вылезать, но не буду предвосхищать, — улыбается он.

И на завтрак в большую отельную столовую мы тоже первый раз приходим вместе. И я, оказывается не видела и половины блюд, что здесь подают. Йогурт с хрустящими хлопьями, что он налил себе целую чашку, так точно. А ещё всякие печёные вафли, блинчики, сгущёнку, повидло, мёд.

— А вашем роду медведи были? — спрашиваю я, глядя как он облизывает сладкую ложку.

— Только бурые, — улыбается он. — Поэтому зимой я всё равно мёрзну.

А потом, когда мы уже едем в автобусе на экскурсию, он склоняется к моему уху и словно в продолжение этого разговора добавляет:

— Я понял о тебе ещё кое-что. Ты любишь старые советские фильмы.

— И мультфильмы, — добавляю я шёпотом. — Наши старые мультики — вообще огонь!

— Ну что вам ещё рассказать, чего вы не знаете, — выглядывает в окно наш гид Иван. — Вот, например, туристы часто спрашивают: а зачем на окнах решётки?

— От воров? — отвечают ему с передних мест.

— И от них тоже, — улыбается тот. — Но во вторую очередь от обезьян. Сейчас, правда, говорят, их стало меньше, когда основную часть перевезли на обезьяний остров. А в первую — от тайфунов. Очень накладно постоянно стеклить окна, когда тайфуны случаются по нескольку раз в год, и сносит порой не только крыши.

— А давно построили стеклянный мост? — снова спрашивает кто-то неугомонный с первых кресел.

— Открыли буквально в августе, — поясняет неунывающий вид.

И первой неожиданностью, когда мы приезжаем на место, откуда начинается наша длинная пешая экскурсия, для меня становится холод.

А второй, что те две куры, что мы встретили в аэропорту, оказывается приехали с нами.

— Привет, Кирилл, — присев на корточки, за руку здоровается Артём с мальчишкой (тем самым шестилетним парнем). Помню, пока я шла за его чемоданом, они и там с ним за руку здоровались. Как мужик с мужиком. И как старые знакомые, кстати.

— Привет, а ты ещё приедешь к нам в гости? — впадаю я в ступор, когда Кирюша радостно отвечает на рукопожатие. И это несмотря на то, что всё ещё откровенно дрожу от холода. И стою рядом.

— А меня в гости с собой возьмёшь? — хмыкаю, когда мой Как Всегда Неожиданный снимает свою клетчатую рубашку и наряжает в неё меня.

— Это не то, что ты думаешь, — шепчет он, ещё и сверху обнимая меня руками.

— А что я думаю?

— Что я их трахал обеих разом, — улыбается он.

— Ну, я честно говоря, думала, что по очереди. А может, только одну из них. Но чувствую опять тебя недооценила.

— Не хочу тебя разочаровывать. Но всё то время, пока одну из них, или обеих, или по очереди трахал Захар, я играл с ребёнком в бильярд в лобби отеля, поэтому Кирилл меня и запомнил. И было это, кстати, не на Хайнане.

— Тот самый Захар? — сейчас просто морщу я лоб, чем на самом деле думаю откуда я его знаю.

— Тот самый, — кивает Артём. — Но бухали мы вместе, да. Эти две «подруги» — показывает он пальцами кавычки, — просто не мой формат.

— А что твой формат? — продолжаем переговариваться мы, двигаясь по каменным ступеням в гору.

— Как бы сказать, чтобы тебя не обидеть, — почёсывает он затылок, а потом наклоняется к самому уху. — Женщины постарше. В плане именно такого времяпровождения. Они точно знают, чего хотят. Или девчонки попроще. Такие открытые, позитивные, горящие. С ними интересно. А такие вот пафосные тёлочки,

— морщится он, слегка кивая на этих двух подкачанных, местами на тренажёрах, местами силиконом, девиц, — в постели бревно бревном. Умаешься напрягаться, — вытирает он якобы пот.

А потом достаёт из кармана резинку и убирает волосы в хвостик на затылке.

— И что мне теперь делать с этой информацией? — не пойму я, косясь на его потрясающий хвостик, он прикалывается надо мной, вот так невзначай рассказывая такие подробности, непринуждённо настраивает на нужный лад или это всё же правда, когда в небольшом гроте рассматриваю мелкие жёлтые цветы орхидей, похожие на балерин в платьицах.

— Забудь её, — щёлкает он камерой телефона, вынуждая меня корчить рожицы, вместо того, чтобы замирать в самом выгодном для себя ракурсе. — Всё это не имеет никакого значения. И не вздумай сравнивать. Они, — показывает он рукой на уровне пояса, а потом поднимает руку выше головы. — Ты. И вообще, всё это было до того, как ты появилась в моей жизни.

— А до этого та девушка, из-за которой ты бросил невесту. А до этого та, на которой ты хотел жениться. А перед ними и после женщины постарше или попроще. Уже забыла, — делаю и я снимок, когда он зарывается носом в цветы.

— С прошлым бесполезно бороться, — обнимает он меня за плечи, когда мы надеваем замшевые бахилы, чтобы выйти на стеклянный мост. — Его не изменить. Но оно всё время будет напоминать о себе. Твоё. Моё. Поэтому прекрати из-за него хмуриться. Просто прими.

— Пусть твои бывшие подружки тебя пожалеют, что тебе досталась такая грымза жена, — передразниваю его, намекая на ту встречу в аэропорту, когда он назвал меня Танкова, а они уже сами додумали, что он женился, и убегаю вперёд.

Даже сама спускаюсь по ступеням из разноцветного радужного стекла.

— Предпочитаю, чтобы мне завидовали, — догоняет он меня в два прыжка, как лев антилопу, и закидывает на плечо.

Глава 39

— Артём, чёрт бы тебя побрал, — луплю я его по спине, а потом сдаюсь и повисаю как тушка подстреленной белки. — Ненавижу тебя.

— Буду тебя носить, пока не прекратишь вредничать, — кусает он меня за ногу, чуть пониже филейной части. А мы между прочим идём по стеклу. Но у этого Геракла Рыжебородого реально словно в одном месте батарейка.

— Дядя Артём, а куда вы её несёте? — догоняет нас Кирилл, пока там у своего рикши на спине, я пытаюсь делать вид, что не шалю, никого не трогаю, починяю примус. — Она боится, да?

— В светлое будущее, — запыхавшись, всё же опускает этот чёртов силач меня на идеально прозрачное «ничто».

— И да, блин, она боится, — замираю я, боясь пошевелиться. С ужасом гляжу на деревья, огромные камни и всё, что там далеко внизу под моими ногами сулит мне «светлое будущее», если туда навернуться. И честно пытаюсь побороть этот страх.

Четыреста метров стекла с видом на море — такова длина этого моста. И этот абсолютно прозрачный переход с арками, обзорными площадками и лестницами простирается над тропическим лесом и вьётся между гор.

— А я не боюсь. Смотрите, — радостно подпрыгивает пацан, а потом ретируется к матери, обогнув, стоящую справа от нас скалу.

— Как ощущения? — протягивает мне руку мой Хвостатенький.

— Феерические, — делаю я первый самостоятельный шаг, убедив себя, что всё это просто беспричинный страх, просто обман зрения и ничего больше. А здесь всё надёжно, всё проверено, всё соблюдено. Заткнитесь чёртовы инстинкты! Вон какие надёжные металлические конструкции всё это держат и скрепляют!

— Сейчас будут ещё лучше, — тянет меня за собой Тёма-сан, с этим хвостиком, похожий на самурая, огибая, такое ощущение, что всех полтора миллиарда китайцев, которые, конечно, пришли с нами и сюда.

Что-то пояснив на их мяукающем языке, он неожиданно выставляет в узкий проход к смотровой площадке красные «буйки» и мы… остаёмся одни, а остальные там — за выставленным пластиковым ограждением.

— Смотри, — разворачивает он меня лицом к морю и встаёт за моей спиной. — Мы на высоте четыреста пятьдесят метров над землёй. Под нами полтора гектара тропического леса. Над нами бесконечное небо.

— И мы словно парим, — заворожённо развожу я в стороны руки у прозрачного ограждения, подставляя лицо ветру. И замираю, глядя на безбрежное море, нежноголубое с бирюзовой кромкой прибоя. И небо над ним, нежно-сиреневое, бескрайнее, с белыми барашками облаков. — Так красиво, что хочется взлететь.

— Лети! — подхватив за бёдра, поднимает он меня над ограждением, а потом сажает на плечо и кружится, кружится вместе со мной.

— Ле-чу-у! — поднимаю я руки ещё выше и закидываю голову.

Дух захватывает, какая красота! Какой простор! Высота!

Так и парила бы. Но пора и честь знать, парень-то не железный. Опираюсь на его протянутые ладони, чтобы спрыгнуть вниз. Хватаюсь за шею и оказываюсь… в его объятиях.

И вдруг понимаю, где моя настоящая покорённая высота — в его глазах. Где головокружительность неба — в наших взглядах, что соединяют и море, и облака. И что может быть лучше, красивее, невероятнее всего этого? Только одно. Его самый первый. Самый настоящий. Самый долгожданный поцелуй.

Мама! Ма. Ма. Ой, мамочка!

Знаете, на что похож плохой поцелуй? На еду. Тебя облизывают, посасывают, покусывают. Причмокивают. Сминают как десерт, терзают губы. И всё время норовят проглотить.

А на что — хороший? Для меня — на отличную тренировку. Когда дрожание мышц, подгибающиеся колени, слабость во всём теле, а ты безмерно, безмятежно, непростительно счастлив. И никакой физиологии. Губы, зубы, щетина, язык — есть они? где они? — не замечаешь.

А его поцелуй… Обхватив его за плечи, прижавшись животом к его животу, я чувствую себя как на исповеди. Потому что его словно нет. Он растворился. В моих грехах — безгрешный, бесплотный. В моих желаниях — откровенных, тягучих. В моих мечтах — блаженных и чистосердечных.

Целебным ядом, первым причастием, молодым вином вливается в душу и остаётся там. И это уже не повернуть вспять.

Стирая отпечатки сотен других поцелуев. Прощая мне все мои грехи. Обновлённую, дикую, жадную он возвращает меня мне… и разрывает эту связь.

— Тихо, тихо. Не падай, — подхватывает меня, когда, запрокинув голову, я откровенно повисаю у него на руках. Когда он сам едва справляется с дыханием. С биением сердца, что рвётся наружу из его груди.

— А можно ещё? — упираюсь я лбом туда, где бешено колотится его сердце.

— Борода не мешала? — улыбается он и целует меня в макушку.

— Я не прошу, я требую. Ещё! — задираю я голову.

— Сколько угодно, моя ненасытная, — шепчет он, — но мы не одни.

Чёрт! Любопытные китайцы, оказывается, прорвали ограждение. И хоть вежливо толпятся поодаль и делают вид, что фотографируют окрестности, улыбаются, глядя на нас, широко и загадочно.

«Чье-чье-ния-тая», — прозвучало для меня его обращение на птичьем языке, на что добродушные местные самаритяне разулыбались ещё больше, кивая нам. А один даже протянул ему телефон. Вернул. Его телефон, между прочим.

— Дай-ка догадаюсь, — оборачиваюсь я, когда мы выходим с обзорной площадки на основную стеклянную трассу. — Ты сказал, что твоя жена первый раз на Хайнане?

— Я сказал спасибо, что дали нам побыть эти несколько минут вдвоём, — ложится его рука на мою талию и подтягивает к себе.

И не знаю, как он, а я бы, пожалуй, не отказалась и от пары часов. Вдвоём.

«Или даже дней», — кошусь я на него, прикидывая, что его-то силушки хватит, а вот я такой марафон выдержу? А ещё судорожно подсчитываю: а сколько всего нам здесь осталось? И сердце замирает: пять дней. Боже, каких-то пять дней! А я ещё хожу на этот дурацкий массаж. А он на свои встречи непонятно с кем.

— А телефон?!

— Ты знаешь, что у каждого приличного китайской семьи должен быть альбом со свадебными фотографиями? — показывает он на арку, где как раз замерла пара в свадебном наряде, и перед ними присел на одно колено фотограф с профессиональным фотоаппаратом. — И они скорее всего поженились давным- давно, но красивая фотосессия — это святое. Как и памятный альбом.

— И к чему ты клонишь? — заглядываю я в его невинное как у младенца лицо.

— Зачем нам постановочные фото, когда можно сделать настоящие, — улыбается он в свою бороду.

И нет, не этот его «тонкий» намёк на некие толстые обстоятельства, заставляет меня задохнуться застрявшим где-то в лёгких воздухом. Не сияющие, просто чумовые, влюблённые его глаза. Не моё невыносимое желание снова упасть в это небо — бездонное небо его поцелуя. А моя полная, просто-таки пусковая, торпедная готовность сказать ему «Да!». А я согласна, чёрт побери! Ты только позови.

Но вместо «замуж» он тянет меня вниз, где, отбившись от группы, после солнца, жарящего вовсю на открытом пространстве моста, мы в одиночестве погружаемся в прохладу тропического леса.

— Тём, а что за встречи у тебя здесь? — спрашиваю я его, отстав на пару каменных ступенек.

— Будешь? — протягивает он только что открытую бутылку воды. И продолжает, пока я жадно глотаю воду: — На самом деле это встречи не мои. Компания моего друга. Он их организовал. А я только вложил деньги в его предприятие и нужен им здесь в качестве переводчика.

— А друга зовут Захар? — отдаю я ему бутылку.

— Нет, — делает он пару глотков. Убирает воду в небольшую спортивную сумку на длинном ремне, висящую у него на боку. — Но ты уже второй раз спрашиваешь о Захаре. Вас познакомить?

— У меня чувство, что мы знакомы, но я никак не могу его вспомнить, — подхожу я к краю своей ступеньки.

— Думаешь, я могу тебе с этим помочь? — подходит он к середине своей. Мы оказываемся почти одного роста. И он смотрит так, что меня пробирает до кончиков волос, до дрожи, до спазма за грудиной. От одного его взгляда пробирает так, что будь сейчас рядом со мной какой-нибудь юрист с документами, я бы не глядя подписала собственный смертный приговор, лишь бы мой Самурай не передумал.

Но он, кажется, и не собирается.

Хотя смертный приговор я себе всё же подписала.

— Не знаю, — зачем-то ещё отвечаю я, до того, как они встречаются…

Глава 40

… мои руки — с ремнём на его талии, мягкой тканью футболки, голой горячей спиной, по которой скользят вверх, вверх, вверх.

Его руки — с моими плечами, спутанными волосами, шеей, на которой одна из них замирает, а вторая двигается вниз, вниз, вниз.

И наши губы — друг с другом, нежно собирая оставшиеся капли воды, и вовлекая друг друга в этот головокружительный откровенный опасный танец.

И я погибаю. Безвозвратно, бесследно, окончательно, трагически погибаю.

Задыхаюсь от его близости. От этих неистовых объятий. От стука его сердца, что рвётся из груди. Меня шатает в мареве его тестостерона. Качает от его осязаемого, плотного, как дождевая завеса, желания. И туманит сознание моим собственным бешенством матки, которая не только думает за меня. Они явно сейчас договорятся с его гульфиком раньше нас.

— Артём! — заглатываю я воздух и не прошу, посылаю сигнал бедствия, который он безошибочно пеленгует.

— Прости, — ослабляет свою железную хватку. И так же тщетно пытается вести переговоры со своими могучими рефлексами, что встали между нами. — Это почти невозможно контролировать, — шумно дышит он, прислоняясь лбом к моему лбу.

— Не извиняйся. Я чувствую то же самое, — выдыхаю я.

— Прости, что слегка перегрел. И так не вовремя, — передёргивается он от пробежавшей дрожи. И едва сдерживается, обдавая горячим дыханием шею, чтобы не впиться в неё поцелуем. И не вдыхает, жадно глотает запах моей кожи, тела, волос. Подавив стон. Проглотив мат. Засунув куда подальше рвущиеся на волю инстинкты. — Но я справлюсь.

— Не усугубляй. А то я не справлюсь, — выгибаюсь, уклоняюсь я. Но так только хуже. Потому что больше, чем его руки, сильнее, чем вот этот хвостик в его волосах, я уже люблю когда он прижимает меня животом к животу. К той его части ниже пупка, где нет и не должно быть никаких кубиков пресса, а уходит вниз, в неизведанное, узкая дорожка волос. И где сейчас я чувствую складку футболки, пряжку ремня, и по-прежнему выпуклость… видимо, бегунка молнии. Основательного такого бегунка. — Артём!

— Уже. Почти, — вздыхает он мой запах, словно делает последний глоток воздуха перед долгим заплывом. — Ты сводишь меня с ума.

— И это до крайности взаимно, — целую я его в висок, взъерошиваю на затылке волосы и дёргаю за хвостик. — Но нас, наверное, ждут.

— Тогда пошли, — подхватывает он меня на руки. И мне ничего не остаётся, как обхватить его ногами, как обезьянка. — Идти я могу, а вот отпустить тебя — нет, — улыбается он.

И только когда спускаемся вниз, ставит, наконец, меня на землю.

К счастью, нашу группу догонять нам пришлось недолго. Парни с гидом как раз курят в том «низу» на лавочке, а женская половина дружно отправилась в заведение «эМ-Жо». И я вслед за ними.

Проскальзываю в дверь приоткрытой кабинки. И только успеваю задвинуть шпингалет, как гулкое эхо небольшого помещения доносит до меня диалог у раковин.

— Блин, такой мужик! И где только они находят этих дур? — презрительно фыркает один знакомый женский голос под аккомпанемент шумно льющейся воды.

— Да ни говори. Он её на руках в буквальном смысле носит, а она морду воротит. Смотрит свысока. А сама ни кожи, ни рожи. Кирилл, — явно одёргивает сына другой не менее знакомый голосок. — Не балуйся! Видишь, не работает. На, бумажное полотенце возьми.

«Ах вы сучки! Злые, жадные и завистливые! — застываю я над фарфоровым писсуаром в полу. — Ну. конечно, я дура, а вы — умные. Вы бы уж не артачились, ножки натренированные раздвигали шире, а ручки загребущие смыкали крепче».

— Не знаю, что он в ней нашёл, — продолжает первая, пока я в бессильной злобе возмущённо размахиваю руками. — Я бы искренне поверила, что поматросит и бросит. Помнишь, Захар рассказывал, что бородатый вообще мега-мастер, у него без срывов. Любую ушатает на секс, она и не поймёт, как. Только если на этой женился… у меня нет слов.

— Да помучается и разведётся, — звучит смешок. — Таких надолго не удержишь. А сам Захар там ещё не женился? — стихает вода.

А я не то что переварить, пытаюсь хотя бы проглотить эту информацию. Что?!

— Надо спросить, — скрипит дверь, выпуская их на улицу.

И я уже думаю, хочу ли я ещё пописать или так сойдёт, когда оказывается, что они не вышли.

— А из-за чего он расстался с Лисовской? Помнишь, была у него до этого такая крутая, при бабках. Мы в Инсте с тобой смотрели… Ну, после неё же он в крутой отрыв по бабам и пошёл.

— А-а-а! Ну, да. Только в упор не помню, чего они разбежались. Наверно, она его и бросила, раз ушёл в отрыв. Кирилл! — шуршит бумага, хлопает крышка мусорного бака. — Я, кстати, эту Лисовскую недавно на обложке журнала типа «Деловая леди» видела, пока в салоне сидела. Ещё запомнила, потому что у неё сумка там была Кокшинель, шоппер. А я себе такую же хотела, а потом не купила, сочла дешёвкой.

Снова скрипит дверь. И голоса их стихают за обсуждением сумок. К н и г о е д . н е т

«Инста? Лисовская? Мега-Мастер?» — добавляются у меня вопросы к загадке по имени «Захар». Вернее, к загадке по имени «Артём». И лучше бы я не ходила в этот вонючий туалет. Чувствую мне в туалеты вообще здесь ходить противопоказано.

Нет, в мочевом пузыре, конечно, теперь приятная лёгкость, но в груди противно скребёт. Причём, я откуда-то знаю, что Лисовскую зовут Элла. А «мастер» — это чёртов гуру пикапа, словечко, которым теперь красиво называют элементарный «съём».

— Ты знаешь, что такое «Кокшинель»? — на обратном пути в автобусе спрашиваю я этого Мастера Мега-Съёма.

— Понятия не имею, — играет он с моей рукой: слегка подбрасывает и ловит.

— А кто такой Грэгори Мэдисон?

Между нами, автор настольной книги каждого пикапера.

И слышу в ответ смешок, весёлый, довольный, ироничный.

— Мы словно играем в угадайку, — улыбается он. — Да, я знаю кто такой Грэгори Мэдисон. Он же Росс Джеффрис, известный в узких кругах автор книги «Как затащить в постель девушку своей мечты». А ещё я знаю китайский язык. Двадцать причин не заводить хаски. Десять способов приготовления магазинных пельменей. Могу нарисовать несколько деревьев по-разному. И да, одно время я увлекался пикапом. Но совершенно в этом не преуспел, — разводит он руками. — Честно говоря, у меня и с пельменями выходило не очень. Но деревья рисовать я научился.

— А я недавно прочувствовала на себе совершенно другое, — прищуриваюсь я, подозревая, что он сильно преуменьшает свои таланты.

— Ты просто не видела, как я рисую деревья, — улыбается он, а потом хмурится. — Лан, что случилось? Ты дёргаешься. И дёргаешься тем сильнее, чем ближе мы подъезжаем к гостинице, — наклоняется к самому уху, сжимая мою руку. — Не бойся меня. Я. Ничего. Не сделаю. Против. Твоей. Воли. Ничего.

— Я боюсь не тебя, Артём, — упираюсь я затылком в спинку кресла, отклоняясь от него, хотя каждая клеточка моего тела стремится в обратную сторону: к нему, обнять, приникнуть, прижаться. — И не этого. Кто такая Элла Лисовская?

Моя рука замирает в его дрогнувшей ладони, а потом он медленно поднимает глаза.

Глава 41

— Директор «Эллис-Групп».

И тут бы мне воскликнуть: «Ну, конечно! Эврика! Так вот откуда я знаю старушку Эллу! Я ведь работаю с «Эллис-Групп»!» Но его напряжённые желваки я вижу даже вопреки бороде. И мне совсем не нравится, как он их стиснул.

— Это личное?

— Я тебе про неё рассказывал. Девушка, на которой я не женился, — откидывается он обратно на своё кресло.

— Ты бросил директора «Эллис-Групп»? — нет, не то, чтобы я тупая, но уточнить всё же просится.

— Два года назад она не была директором, — усмехается он. И моя ладонь снова начинает мягко подпрыгивать в его руке. — Она там даже не работала. А вот я работал. Под руководством её отца.

— У них там семейный подряд что ли?

— Можно сказать и так. У неё есть своя компания. И тогда она занималась исключительно ей. А после смерти отца ей досталась и «Эллисс-Групп».

— То есть ты был блестящим топовым менеджером и будущим зятем директора? Да у тебя были головокружительные перспективы!

— Да, всё действительно было сказочно заманчиво, грандиозно радужно и предопределено. И я всё это похерил. Лан, — целует мою руку, а потом прижимает к щеке, — что случилось?

И я даже не знаю, что ему сказать. Вот не то, чтобы я сомневаюсь теперь в его искренности из-за этих завистливых сучек, но мне не просто противно, что они прошлись по нему своими грязными языками, мне беспокойно, тревожно, неприятно. Они его словно испачкали. Словно мне было вкусно, а потом на дне тарелки я нашла муху.

Я не хочу знать про его «подвиги» и всех его баб. Не хочу. Мне за глаза хватит этих двух, про которые он сам рассказал. Мне плохо. Мне физически плохо от ощущения, что я словно стою в очереди.

Но ещё хуже мне оттого, что я теперь точно понимаю на каком браке настаивает его отец. И откуда ноги растут у всех этих офисных слухов.

— Лисовский был другом Елизарова?

— Да, «ЭйБиФарм» они основали вместе.

— И твой отец до сих пор не смирился с тем, что ты не женился на его дочери?

— Лан, — болезненно морщится он. — Нет. Она мне это так и не простила.

— Ну, её можно понять.

— Вряд ли ты её поймёшь, — качает он головой. — А сейчас у неё на руках пакет акций «ЭйБиФарм» и она согласна продать его отцу только на условиях брака, который когда-то не состоялся.

— Вижу тебе тоже повезло с отцом, — хмыкаю я. — Но с Елизаровым, скажем, всё понятно: ему нужен полный контроль над своей компанией. Но эта «деловая женщина» рассчитывает на что?

— На брачный контракт. На месть за своё ущемлённое самолюбие. На мою порядочность и ответственность. Ведь я не могу так подвести отца.

— А ты можешь?

— Я теперь всё могу, — снова целует он мою руку. — И повторюсь, но я очень сильно изменился за те два года, что прошли.

— Да, да, я помню, — улыбаюсь я. — Ты решил не заводить хаски. Научился готовить пельмени.

— Рисовать деревья, — поднимает он палец. — А ещё я похудел на пятнадцать килограммов, отрастил бороду, занялся спортом и стал немного лучше разбираться в…

— Женщинах? — подсказываю я.

— Нет, — качает он головой. — В своих собственных желаниях. Мне всё равно чего хочет мой отец или эта Эллочка. Я знаю, чего хочу я. Иди сюда, — наклоняется он к самому уху. — Я. Безумно. Хочу. Тебя. И только тебя.

— А я даже не видела, как ты рисуешь деревья, — целую я его, пока наш автобус, кажется, паркуется возле гостиницы.

Да плевать мне на всех его Людоедок. На Елизарова. Пусть трахает свою Светочку. На всех этих сплетниц. И даже на полтора миллиарда добродушных и приветливых китайцев. Пора устроить нам взрослый крышеснос. Сколько можно ходить за ручку. И там уже видно будет. А то вдруг мне не понравится.

— Сейчас я где-нибудь тебя накормлю, а потом, — выйдя из автобуса поднимает руки Мой Приговорённый к Сексу как арестованный, когда я упираюсь ему в спину пальцем как дулом, — помню, помню, у тебя массаж.

— А ты? — растерянно хлопаю я глазами, когда, подцепив по дороге Елизавету Марковну с подружкой, он усаживает нас за столик, а сам, переговорив с официантом и даже заплатив, так и не садится.

— Я немного занят. Не скучай, — склоняется он к моим губам. И заставляет меня покраснеть в присутствии этих двух бодрых пенсионерок, активно делающих вид, что ничего не замечают. Потому что оставляет на губах такой сладкий и волнующий поцелуй, что я его даже и заедать ничем не хочу. — Увидимся, — шепчет он, с трудом, с нежеланием отрываясь.

«Конечно. Увидимся», — провожаю я его глазами. И откровенно хочу упасть башкой на стол и пару раз стукнуться для верности. Вот что мне с этим теперь делать? Я уже не могу без него. Не умею. Не хочу.

Он ещё не вышел, а я уже его жду. И буду ждать всегда. Вечером, ночью, утром. Уставшим, потухшим, измученным. Или летающим, радостным, вдохновлённым. Каким угодно. Когда угодно. Где угодно.

И сердце радостно подпрыгивает, когда я вижу его у дверей медицинского центра. И что я там говорила, про как угодно? Нет, на скутере я его точно не ждала.

— Мы куда-то едем? — вытаращив глаза, с удивлением разглядываю я маленький белый мотоцикл с большим сиденьем и крошечными колёсиками, на котором этот Рыжий Великан смотрится на редкость органично.

— Да, моя непредсказуемая, — натягивает он на меня шлем. И не может удержаться, чтобы не пощекотать своей рыжей бородой. И как же я уже люблю его губы, как уже хочу, чтобы вокруг не было никого, когда, держа меня за шлем он не целует, он выматывает мне всю душу. — Надеюсь, сегодня мой план тебе понравится.

«Обязательно, — отвечаю я на его поцелуй. — И боюсь, он в том, чтобы довести меня до такой точки кипения, что у моего чайника рванёт не только крышку, но даже свисток».

Глава 42

— А права? — обхватив его сзади за талию, закрываю я от страха глаза, когда этот безбашенный гонщик на скорости выруливает со стоянки и встраивается в бесконечный поток машин и мокиков всех расцветок и мастей.

— Беспокойная моя, ну где мы, а где те права? — слегка оборачивается он.

— Танков, если что, знай, я не буду носить тебе передачки в китайскую тюрьму.

— Я всё понял, — смеётся он. — Надеюсь, что мне это обойдётся безнаказанно, — перекрикивает он ветер и шумоизоляцию моего шлема.

— Ия очень надеюсь, — прижимаюсь я к его спине. — Или буду?

И куда бы он меня ни увёз, честное слово, я уже на всё согласная. Хоть на край света, хоть на северный полюс, хоть в берлогу к своим бурым родичам. Но не на скутере же!

Или всё же не согласная?

«Тёма, придушу тебя на хрен, если мы убьёмся», — вцепляюсь я в него мёртвой хваткой, когда он лавирует между других участников плотного уличного движения, словно родился на этом мокике. И все полтора миллиарда китайцев словно едут куда-то вместе с нами, дружно пересев на скутеры, когда мы несёмся по трассе, обгоняя ветер.

Но вопреки моим ожиданиям свернуть себе шею, мы даже приезжаем на какую-то закрытую территорию со шлагбаумом. И в моей крови ещё не осел коктейль, где ужас разбиться смешался с драйвом быстрой езды и кайфом от того, как ловко, умело он всё же вёл этот на редкость прыткий мопедик, когда мы оставляем на стоянке скутер, а этот Бородатый Адреналинщик возвращается с огромной доской для сёрфинга.

— Надеюсь, ты просто покажешь мне этот спортивный инвентарь, я восхищённо поохаю и на этом всё? — медлю я, когда он протягивает мне руку.

— He-а, — показывает он вниз.

Вот блин! Теперь и я его вижу — серебрящееся в опускающих сумерках как чешуя гигантской рыбины бескрайнее море.

— Тогда ты сейчас продемонстрируешь мне свои бесподобные сёрферские навыки, я поваляюсь в обмороке от восторга на берегу, похлопаю в ладоши, и мы поедем обратно?

— Не продемонстрирую, хоть это и прозвучало заманчиво: ты в обмороке, — загадочно закатывает он глаза. — Полный штиль. Видишь, никого нет. Даже «тазиков», это такие широкие короткие доски, на которых дети учатся.

— Тогда зачем нам это, стесняюсь я спросить? — показываю я на огромную, просто невозможно здоровую доску у него в руках. — Если что, я на неё не полезу. Я вообще, абсолютно, совершенно никак не умею кататься на сёрфе и уверяю тебя, целиком и полностью необучаема.

— Зато я умею, и сомневаюсь, что ты настолько необучаема, — улыбается он, бросая свою ношу на песок.

— Тёма, нет, — усиленно качаю я головой.

— Давай, давай, я знаю, ты смелая девочка, — смеётся он, раздеваясь. — Ты сможешь. На него просто нужно сесть.

— Нет, я — жалкая трусиха, — упираюсь я, чувствуя, как зашкаливает мой «ужасомер». Я ещё от поездки на скутере не отошла, а тут новое испытание. — Я смертельно боюсь глубины. Я боюсь открытого моря. Я плохо плаваю. И вообще, это опасно.

— Только не со мной, — остаётся он в одних лёгких шортах. — Мне ты доверяешь? Рискни, оно стоит того. И обещаю, ты не только не пожалеешь, ты никогда этого не забудешь.

«Чёрт! Блин! Гад!» — нешуточно нервничаю я, но одежду под его насмешливым взглядом всё же снимаю.

И хорошо, что после первого сеанса, я теперь хожу на массаж в купальнике. Как-то лежать перед «доктором Толей», которому и сорока лет нет, в чёрном эластане спокойнее, чем в кружевных трусах. Хотя на пустынном закрытом пляже этот Бородатый Чёрт, наверно, уговорил бы меня раздеться и до белья.

— И это не сёрф, это САП, — относит он доску к кромке воды и протягивает мне руку. — Доверься мне. Доверься. И поймёшь, что можешь верить всегда. Смотри, какая сегодня тишина, — помогает он мне встать коленками на доску. И снова ржёт, когда я на карачках ползу к носу.

— Мне это ни о чём не говорит. Что такое САП? — выдыхаю я как придушенная лягушка от страха, устраиваясь на прорезиненном коврике. Хотя море, согласна, и выглядит удивительно мирным и спокойным, но почему мне сразу мерещатся акулы и всякие кракены в этой тёмно-зелёной в лучах заходящего солнца воде? И ведь чем темнее становится, тем больше и цвет его, и мои мысли уходят в черноту.

— Это доска с веслом.

Он разбегается, упираясь в неё, запрыгивает и встаёт с другой стороны от меня, на корме, мокрый подтянутый и красивый, как сам Посейдон, размахивая тем самым веслом.

Широкая устойчивая доска мягко скользит по тёмной глади от его уверенных спокойных движений. И не знаю, чем проникаюсь я: магией его сильного тела или дыханием моря, таким мирным и тёплым, что даже рискую не просто разглядывать свои пятки, а посмотреть по сторонам. Аккуратненько так.

— Да ты бунтарка, — снова смеётся он, глядя как я кручу головой.

— Танков, заткнись, — выдыхаю я. И вдруг замечаю его: в розовых тучах, как в сахарной вате, на море опускается огненно-рыжий закат.

А наше «утлое судёнышко» до этого ушло разрезавшее носом рябящую гладь, замедляет свой ход, а потом и совсем останавливается.

— Иди сюда, — протягивает руку мой Бог Морей.

— Нет, нет, я ни за что не встану, — качаю я головой.

— Конечно, встанешь, — ждёт его протянутая ладонь. — Знаешь первое правило кодекса сёрфера? Никогда не поворачивайся к океану спиной.

И в ответ на мои чертыхания, поднимает меня мягко, осторожно и сильно.

— Я словно русалочка, которой только что дали ноги, — ни жива ни мертва разворачиваюсь я на шатающейся доске к нему спиной.

А он кладёт весло, обнимает меня, прижимая к себе, и больше ничего не говорит.

Мы просто ловим кожей ласковый ветерок, внимаем шороху волн, где-то далеко накатывающих на берег, и впитываем сумасшедшие краски заката и солёный воздух.

И я вдруг понимаю, что в этом мире первично. Не эта чёрная вода, из которой появилась жизнь. Не садящееся куда-то в облака солнце, дающее тепло и свет. Не эти оранжевые, пылающие всполохи заката, испокон веков вдохновляющие своей неземной красотой. А его руки — спокойно, расслаблено лежащие у меня на животе.

Согревающие, успокаивающие, окрыляющие… его сильные надёжные мужские руки.

— Это потрясающе. Просто невероятно, — после всех волнений накрывает меня каким-то всепоглощающим восторгом от этой красоты. Пронимает до корней волос осознанием, что мы стоим посреди океана. И пробирает до озноба неожиданным озарением, что ведь он только что… — Ты подарил мне море?

Чувствую, как вздрагивает его грудь, когда он усмехается. А ещё как шатается доска, когда я разворачиваюсь, чтобы на него посмотреть.

— Танков…

— Тс-с-с, — наклоняется он, заставляя меня запрокинуть голову. Нежно-нежно, ласково касается губ и шумно выдыхает.

— Господи, как же я тебя люблю.

Я замираю, боясь вздохнуть. Боясь пошевелиться. Боясь, что мне пригрезилось.

— Слышишь?

— Нет, — качаю я головой.

— Я люблю тебя, Лана Танкова. Безмерно. Бесконечно. Безумно люблю.

— Ничего не слышу, — всё ещё качаю я головой.

— А-а-а-а! — задрав голову, поднимает он руки и кричит в затухающий закат: — Я люблю тебя! Лю-блю!

А потом спиной навзничь падает в воду, поднимая брызги. Целую тучу брызг. И уходит с головой под воду.

— Артём! Чёрт бы тебя подрал, — мечусь я на доске, пока он наконец не выныривает прямо у моих ног.

Откидывает назад мокрые волосы, кладёт руки на доску.

— Вот ты дурак, — сажусь я перед ним на колени. Вытираю воду с лица.

— Угадай, чей, — улыбается он.

— Угадай, что я тебе сейчас скажу, — двумя руками приподнимаю к себе его лицо, не в силах наглядеться.

— Не рискну даже предположить.

— Не поверишь, но я тоже тебя люблю.

— Не слышу, — улыбается он.

— Сейчас, — встаю я на шаткой доске. Набираю полную грудь воздуха. И кричу: — Я люблю тебя!

А потом прыгаю рядом с ним в море.

— Русалочка моя, — вылавливает он меня быстрее, чем я успеваю запаниковать в чёрной и страшной воде. Прижимает к себе. Находит мои солёные губы. — Сумасшедшая моя. Невозможная. Сбывшаяся.

— Это всё ты, — задыхаюсь я, ловя его дыханье. — Сначала ты подарил мне небо. Теперь подарил море.

— Осталось подарить тебе солнце, — улыбается он.

— Нет, ты и есть моё солнце. «эМ эС». Помнишь? Моё Солнце. Моё Меднобородое Солнце, — приникаю я к его губам.

И мы то ли тонем в этом море, то ли задыхаемся в руках друг друга.

Но он разрывает поцелуй, чтобы сказать всего два слова.

— Поехали домой?

— Поехали. Куда угодно, — шепчу я.

Глава 43

Он вытаскивает на берег доску. Наряжает меня, дрожащую от холода в свою рубаху. И пока я натягиваю на мокрую кожу штаны и бреду наверх, успевает унести доску и спуститься мне навстречу.

И я готовлюсь, что впереди у нас опять безумная поездка с ветерком в мокрой одежде на скутере. Но у шлагбаума нас поджидает такси.

И в тепле салона, в жадности его рук, скользящих по моему телу, в требовательности губ, не оставляющих мне больше ни шанса на сопротивление, я жалею только об одном — что эта дорога такая длинная.

Не давая мне ни вдохнуть, ни выдохнуть, целуя, в лифте он нажимает только на один этаж.

Но, преодолев силу его притяжения, я упрямо жму на «двадцать девять».

— Нет, нет, нет, — качает он головой, когда дверь открывается. И не отпускает мою руку.

— Я вернусь, — прощаюсь я с ним так же нехотя. — Я сейчас вернусь.

И молю бога, чтобы только Елизавета Марковна не задавала мне никаких вопросов, когда со скоростью бешеной белки я смываю с себя соль, чищу зубы, натягиваю то самое красное бельё и отвечаю на его сообщения.

«Я не могу без тебя»

«Держись!» — подумав, снимаю я с себя лифчик, оставшись в одном белом вафельном халате и трусах.

— Ланочка, кушать будешь? — все же поднимает голову старушка, когда я крадусь к холодильнику.

— Нет, нет, я просто кое-что возьму.

— Бери, бери что хочешь. А меня тут разморило что-то после моря, — зевает она и переворачивается на другой бок.

«Я почти сдох»

«Я иду!» — пишу я на ходу. И пока жду лифт, прямо в фойе снимаю трусы и засовываю в карман. «На хрен они мне нужны! Крышеснос так крышеснос!»

И физически чувствую какой из трёх лифтов приедет первым. Точно знаю — это будет тот, что только что отправился вниз с тридцать пятого этажа. И даже прислоняюсь к двери, уверенная, что лифт едет не пустой.

— Я не…

Но я не даю договорить, когда вижу только его голую грудь в наскоро запахнутом халате. И чувствую только обжигающее тепло его тела. И влажность губ, ещё пахнущих мной.

Скрип закрывшихся дверей. Жёсткость стены, к которой он меня прижимает. И то жгучее, невыносимое напряжение, что собралось внизу живота в тугой комок и снимается только одним способом, он излечивает в два… нет, в три… Твою мать, Тёма!.. в четыре коротких снайперских толчка. Стонет, уткнувшись в моё плечо. И, заставив меня выгнуться штангой ворот, заканчивает эту серию коротких и точных пенальти бесспорной победой добра над злом. Добра головокружительной разрядки над злом неудовлетворённой плоти.

— М-н-н-н, — сжимает этот Мастер Штрафных в ладонях мою так уютно лежащую в его руках филейную часть, ловя последний, самый сладкий спазм. И я лбом утыкаюсь в его плечо, твёрдо намереваясь остаться здесь навсегда.

— А резинка? — шепчу я, не открывая глаз.

— На мне, — так же не шевелясь отвечает он.

— Приятно иметь дело с профессионалами.

Он смеётся. Но едва успевает поставить меня на пол, когда лифт неожиданно трогается с места.

— Чёрт! Нас вызвали, — тянусь я к тёмному табло, не понимая, куда мы едем вниз или вверх.

И в панике жму на все кнопки, что попадаются под руку. А потом так же в панике запахиваю халат и поправляю волосы, когда, смеясь, он делает то же самое, только без суеты. Приподнимает моё лицо за подбородок и целует, целует, целует, пока лифт не останавливается.

Как два нашкодивших щенка мы замираем на вытяжку, ожидая, пока дверь откроется. А потом, выглянув, разглядываем пустой коридор десятого этажа.

— Знаешь, что ты наделала? — снова наклоняется он к моим губам, когда дверь закрывается.

— Угу, — киваю я, улыбаясь. — Теперь лифт будет останавливаться на каждом этаже.

И мы целуемся этих коротких несколько секунд, пока лифт ползёт с десятого этажа на одиннадцатый. А потом покашливая, принимаем вид порядочных граждан, просто в отельных халатах, чтобы встретить возможных попутчиков.

И так снова, и снова, и снова. И только с двадцать пятого до последнего — до тех кнопок я не дотянулась — нам везёт. И этот самый долгий десятиэтажный поцелуй заканчивается высадкой пассажиров.

А потом продолжается у закрытых изнутри дверей его номера.

Падает на пол один халат. Потом другой. Мои лопатки касаются холодного хлопка простыней.

— Нет, я не просто люблю тебя, — спускаются его губы вниз по моему телу. — Я дышу. Молюсь. Надеюсь. Я тобой живу.

Глава 44

Как же хорошо!

Боже, как же хорошо!

Настолько хорошо, что, лёжа у него на груди, не хочется ни думать, ни говорить, ни шевелиться. Хочется дрейфовать в этом блаженном тягучем состоянии счастья и собственно всё.

Никогда ещё я не чувствовала себя такой цельной, такой завершённой и единой.

Я словно ремонт, который закончили. Ипотека, которую выплатили. Кроссворд, который разгадали. Ничего ни добавить, ни убавить. Ни рубля, ни кирпичика, ни слова.

Абсолютно. Окончательно. Определено.

Он словно выточил меня из куска бревна, вдохнул жизнь и создал нечто совершенное и навеки преданное ему. «Ну, или просто Буратино», — открываю я один глаз.

— Где ты был всю мою жизнь? — разбираю пальцами волосы у него на груди.

— Рядом, — улыбается он и целует меня в макушку. — И всегда буду рядом, если захочешь.

— А если правда захочу? — поднимаю я голову.

— Всё в твоих руках, — улыбаются его глаза.

— Знаешь, что меня пугает? Что всё это как-то слишком быстро.

— Быстро? — иронично искривляются его брови. — Только не говори, что ты ничего не замечала, Снегурочка моя, — подтягивается он к изголовью.

— Нет, кое-что, конечно, замечала, — кокетничаю я под его пристальным взглядом и, прикрывшись одеялом, сажусь рядом.

— И что же? — прищуривается он.

— Э-э-э… ну, однажды я думала, что ты говоришь по телефону, а ты просто сидел и на меня смотрел. Но как ты смотрел! Уф! Я потом работать не могла.

— Сорвался, — улыбается он. — Просто не смог, не успел отвернуться.

— А ещё как-то ты стоял у меня за спиной и вдруг уронил ручку. Наклонился за ней. А по пути просто выдохнул мне в шею. Совсем легко, едва слышно, невесомо выдохнул. Но клянусь, я не могла пошевелиться, как меня накрыло.

— Господи, — закрывает он рукой глаза и выдыхает, — ты и это помнишь! — Проводит ладошкой по лицу и смотрит на меня так, словно я планету в его честь назвала. — Твоя обнажённая шея — это было то ещё испытание всё лето. Похлеще лодыжек. Эти ровные маленькие складочки, когда ты поворачиваешься, — протягивает он руку. Ведёт большим пальцем по коже. И я откидываю голову и подставляю ему то, к чему этот облизывающий губы новообращённый вампир настолько неравнодушен. — Эта жилка. Эта ямочка, — подтягивает он меня к себе, и выдыхает с открытым ртом, словно хочет перекусить, а потом целует в яремную впадинку.

И не могу сдержать улыбку, чувствуя его мягкую бороду. Она щекочет, она ластится, как котёнок. И эти ощущения божественно приятны. А может это потому, что я его просто люблю.

— Почему, Тём? Почему? — поднимаю я голову, когда он чересчур увлекается, держа меня двумя руками. — Почему ты не дал мне понять этого раньше.

— Я давал, — теперь он смотрит в глаза. — Но решил, что совершенно тебе не нравлюсь. Ты не шла на контакт. Никак. Я смотрел — ты отворачивалась. Я наклонялся — ты отодвигалась. Я касался — ты одёргивала руку. Это было так очевидно и так невыносимо, что я пытался бороться со своими чувствами как мог. Я уезжал в командировки, только бы не видеть тебя. Неделями, месяцами не появлялся в офисе. Работал удалённо. Старался держаться как можно дальше. А когда этого было не избежать, прятался за маской сурового ледяного равнодушия. И напрягался изо всех сил, чтобы не звонить, не писать и не приближаться к тебе.

— Что же случилось месяц назад? — запускаю я руку в его густые шелковистые волосы. И тихо млею, когда этот Мистер Мнимое Равнодушие целует меня в висок. Когда обнимает, тянет к себе. И я оказываюсь в коконе его ног, рук и неуместного одеяла. — Нет, стой! — пугаю я его, заставляя остановится, когда меня вдруг осеняет. — Я знаю! Знаю! Шкаф! Это был шкаф!

— Шкаф, — кивает он, избавляется от одеяла и кожей к коже остаётся со мной один на один. — О, этот шкаф!

Ну, конечно! В тот день мы встретились на лестнице. Я шла сверху, он снизу. А сзади него по лестнице рабочие тащили шкаф. И на площадке, где мы встретились, на повороте, этот Султан Сулейман невозмутимо закрыл меня собой, чтобы меня нечаянно не зацепили. Просто положил руку на спину и слегка оттеснил к стене.

— Твоя рука. Твой запах. Твоё дыхание, — обхватываю я его руками, ногами, прижимаюсь к нему. — Я едва устояла на ногах.

— Твоя спина. Твоё тепло. Твой испуганный вдох, — вторит он. — И ты не упёрлась, как обычно, ты качнулась ко мне. Почти прислонилась. Я чуть не сошёл с ума. И понял, что не могу больше с этим бороться. Будь что будет. Я люблю тебя. Я расколдую тебя, моя Снежная Королева.

— О! Мой! Бог! Ты стал в тот день самым глубоким эротическим переживанием в моей жизни. Я работать не могла. Я спать не могла. Я два дня бредила твоими руками.

— По-взрослому? — коварно улыбается он.

— О, да! — выдыхаю я. — Ещё как.

— Я был хорош?

— Бесподобен. В душе, в спальне, во сне. Я два дня втирала тебя до полного удовлетворения, — улыбаюсь я.

— Ты не представляешь, что было со мной, — легонько касается он моих губ языком.

И я понимаю, что дальше мы уже продолжим исключительно невербальную коммуникацию, когда упираюсь в то, что уже давно стоит между нами. И боюсь, это далеко не взаимонепонимание. Что мы, что наши тела понимают друг друга без слов.

«О, этот шкаф!» — до стона, до дрожи, до полного срыва предохранителей сливаются наши вспотевшие, ополоумевшие, дорвавшиеся друг до друга тела, что давно уже поняли всё за нас. Что в безумном стремлении стать единым целым не ведают стыда, не испытывают усталости и не желают ни останавливаться, ни расставаться.

— И это было в пятницу. А потом ты написал, — тяжело дыша, в полном изнеможении после серии групповых акробатических упражнений отрываюсь я от его губ.

— Вечером в воскресенье, когда у меня уже реально срывало крышу, — блаженно откидывается он на подушку. — Боже, ты нереальная, — подтягивает меня к себе, укладывая на груди. — Просто невозможная. Чумовая. Охренительная.

— Всё твоё. Наслаждайся, — забираюсь я на него целиком. — Ты написал: «Привет! — диктую я по памяти, — зайди ко мне завтра в кабинет. До работы».

— Ия ждал что ты спросишь «зачем», — улыбается он, убирая за ухо мои растрёпанные волосы. — И я бы ответил «хочу». Нет, капсом «ХОЧУ ТЕБЯ». И отправил. А потом добавил «попросить кое-что сделать».

— Коварный. Но я ответила: «Конечно, Артём Сергеевич!» — смеюсь я. — И ты пять минут думал, что мне написать.

— Неправда. Я ответил почти сразу: «И не хочешь спросить, зачем?»

— Вижу, что неправда, — улыбаюсь я. — Если бы подумал, не отправил бы мне закрытый вопрос. Или рассчитывал, что я отвечу: «ХОЧУ! ХОЧУ! ХОЧУ! ДАААА!» и кучу восклицательных знаков?

— Да, да, да, — высунув язык, дышит он как собачка. — Но ты, жопа, ответила: «Нет», — передразнивает она меня писклявым голоском.

— Ещё и про себя добавила: «И так знаю: хочешь нагрузить какой-нибудь рутиной, которую тебе самому делать не по статусу», — передразниваю я его в ответ.

— Ты бы знала, как мучительно я придумывал какое бы тебе дать задание, — улыбается он, — чтобы ты всё время перезванивала, переспрашивала, уточняла. В общем, заморачивалась.

— Ну и кто из нас жопа? — подтягиваю я его к себе за бороду. — Хотел, чтобы я оставалась с тобой одна в пустом офисе, да, Артемий Иоанович? Хотел приходить и царственно давать мне указания всё переделать?

— Неправда. Я не такой тиран.

— Ещё какой… такой, — прищуриваюсь я и грожу ему пальцем.

— Обещаю, я исправлюсь, — улыбается он.

— И не вздумай!

— Тогда царственно приказываю нам чего-нибудь поесть, — резко садится он, поднимая меня вместе с собой. — Хочешь?

Глава 45

— Хочу! Хочу! Хочу! ДА! ДА! ДА! — смеюсь я.

— Тогда сейчас посмотрю, что у нас есть, — улыбаясь, встаёт он, как есть, во всей своей могучей нагой красе, и прошлёпав босыми ногами по полу, склоняется к холодильнику.

Пододвигает к изножью кровати тумбочку и составляет на неё фужеры, вино и большую пластиковую тарелку с нарезанными фруктами, затянутую пищевой плёнкой.

— Это всё. Могу предложить ещё выйти где-нибудь поесть, потому что рум-сервис здесь не работает.

— Нет, нет, только не выйти. Мне более чем достаточно. А для такого большого животного, как ты, у меня есть подарок, — нахожу я на полу халат и порывшись в карманах, прячу за спину то, что принесла с собой.

Жду, сидя на кровати, когда он разольёт по бокалам вино, что осталось явно в прошлых наших с ним «посиделок».

— Та-дам! — и торжественно вручаю ему свои крошечные стринги пролетарского цвета.

— Это всё мне? — восторженно поднимает он труселя, как ослик Иа подаренный Пятачком лопнувший воздушный шарик.

— Тебе! — радостно киваю я.

— Спасибо! — с невинным лицом, недолго думая, делает он с их помощью на затылке хвост.

От смеха я даже говорить не могу, просто падаю лицом на колени и протягиваю ему бутерброд, сделанный мной из двух кусочков нашего с ним «самолётного» хлеба и китайской колбасной нарезки, купленной в супермаркете.

— А-а-а! — протягивает он дрожащие руки, когда я поднимаю голову. — Моя прелесть! Хлебушек! Настоящий!

— И это тоже тебе, — во второй руке протягиваю ему шоколадку. Тоже нашу, привезённую с «большой земли».

— А-а-а! — повторяет он свой дрожащий жест и схватив прижимает плитку к груди.

— Сладенькое!

— Всё тебе, — смеюсь я.

— Спасибо, невозможная моя, — подаёт он мне бокал, тянет губы и сам весь тянется, пока не получает поцелуй.

И мы пьём вино, закусываем фруктами, дурачимся и просто наслаждаемся этим общением, словно насквозь пропитываясь друг другом. Он настолько мой, что больше просто невозможно. Я настолько его, словно меня создали по заказу только для него.

Накинув халат и облокотившись на перила, он курит на балконе, прижав меня к себе. А я жадно ловлю запах табака, которым он на меня не дышит, жмусь к его голому животу и тихо-тихо, чтобы никто не слышал, умираю от счастья.

— Откуда у тебя эти фрукты? — забравшись обратно в постель, мы смотрим какую- то китайскую дораму. Мой Рыжий Котяра, сытый и довольный, лежит на животе лицом к телевизору, подливает вино, кормит меня с пластиковой вилки нарезанными фруктами и ржёт над сериалом. А я, отказавшись от его услуг переводчика, просто умиляюсь какие хорошенькие там мальчики-китайчики. И девочки, все нежные, белокожие, хрупкие, гибкие и… улыбчивые.

— Фрукты? Тёть Лиза, наверно, принесла, — пачкает он мои губы кусочком манго, когда я не открываю рот, а потом облизывает. — Она за мной присматривает, прикармливает.

— Тёть Лиза?! — мычу я, пока он там увлекается, не давая мне ответить.

— Ага, — легонько прикусывает он мою губу, слегка оттягивает и позволяет ей выскользнуть, затейник. — Неужели эта партизанка тебе ещё не призналась?

— Елизавета Марковна — твоя тётка? — сажусь я, когда он, наоборот, заваливается на спину.

— Не совсем моя, — опирается он на локоть. — Она тётка отца. То есть мне по сути двоюродная бабушка. Но я её с детства как привык звать тёть Лиза, так и зову.

Я хлопаю глазами, не зная, что сказать. И от глупых вопросов меня спасает кусочек ананаса, которым этот Внучатый Племянник со мной делится, откусив половину.

— Она, кстати, по сути стоит у истоков компании отца, — ловит он вилкой очередной скользкий кусок манго, гоняя по тарелке, пока я усиленно пережёвываю несладкий, невкусный и жёсткий ананас. Не сезон на них что ли. — Она пол жизни проработала на ХимФармЗаводе, на базе которого и основали «ЭйБиФарм». Когда в девяностые завод стали распродавать по частям, тёть Лиза помогла отцу его выкупить, а затем сама возглавила производство. Мировая тётка, — таки подцепляет он манго, и, глянув на мои упрямо сжатые губы, отправляет в свой рот.

— А дети у неё есть?

— Есть, сын, дочь, четыре внука. Но муж умер, дети разъехались все, кто куда по заграницам, а она вот осталась.

— И с тобой нянчится? — улыбаюсь я. Ясно теперь откуда эта «семейственность» лёгкость и забота в их отношениях.

И хоть я немного неприятно удивлена, и снова возникло это гаденькое чувство, словно меня заманили на Хайнань как в ловушку. Но на самом деле я всегда такая

— нелюбопытная. Не обсуждаю свежие сплетни в курилках, не лезу в соцсети в поисках инфы, не интересуюсь ничьим прошлым, не вижу очевидного, как с тем Корякиным, и не задаю лишних вопросов, как после того телефонного разговора, хотя полночи ворочалась и изводила себя муками ревности.

Но раз уж он сам подселил ко мне агента тайной разведки, грех не пытать теперь эту шпионку в поисках истины об Артемии Крышесносном, таинственном и загадочном.

Я сбегаю от него спящего в четыре утра. И он, конечно, ни за что не хочет меня отпускать, тянет к себе даже сквозь сон. И я, конечно, не хочу уходить. Но надо. Ему выспаться, доспать полноценно, хоть эти несколько часов. А мне в туалет. Не готова я ещё наполнять его люкс совсем неромантичными звуками и запахами своего тела.

— У тебя завтра тяжёлый день, — снимаю я с его волос свои трусы и целую. — Увидимся. Не скучай!

Утром в своей постели я просыпаюсь от знакомого щелчка двери — неугомонная старушка с утра пораньше побежала на море. А я, потянувшись, неожиданно натыкаюсь на конверт под своей подушкой.

И застываю сидя с листком в руках, скользя глазами по строкам.

«Я знаю, ты ещё спишь. И я не хочу тебя будить. Но не могу молчать.

Я люблю тебя (это ты знаешь). Но ты даже не представляешь себе насколько. Ты — мои облака. Переменчивые, каждый день разные, но всегда остающиеся облаками. Ты — песок. Иногда зыбучий и опасный. Иногда мокрый и податливый. А иногда знойный, раскалённый, испепеляющий. Ты — моя хроническая ангина. Я болен тобой, но ни за что не хочу излечиваться. Ты — всё, чего я касаюсь, чем дышу, что вижу перед собой. Мой свет и тьма. Моя сила и слабость. Моя мечта и вдохновенье. Моя, моя, моя…

Я люблю тебя! (нет, этого ты ещё не знаешь). Потому что не знаешь, как давно я тебя люблю…»

Он не поставил подпись, но я же узнаю её с зарытыми глазами, эту «узость форм», «угловатость» и «особую резкость прописных «б».

«Нет, мы не выплывем, мы захлебнёмся к чёрту в наших чувствах», — закрываю я глаза, не в силах сдержать слёз. Не в силах справится со страхом, вдруг сдавившим грудь, что не бывает, просто не может быть всё настолько хорошо. Что- нибудь случится. Что-нибудь обязательно случится. Нам помешают. Нас разлучат. Нам позавидуют какие-нибудь злые боги, жадные люди, дрянные раковые клетки, стихийное бедствие или Его Величество Несчастный Случай. И может всё это глупости, но сейчас это сильнее меня — ощущение неотвратимой беды.

Наверно, таким беспричинным леденящим душу страхом по-настоящему накрывает, когда впервые осознаёшь: мне есть что терять. Я не смогу без него. Просто не смогу. Какая к чёрту работа, деньги, квартира. Я брошу ради него сотни работ. Это такая ерунда. Я пойду за ним босиком по битому стеклу. Я вычерпаю море, если понадобится. Развею сушу. Убью. Украду. Умру. Чтобы воскреснуть и снова быть с ним.

«Нет, я не знаю, Тём, как давно ты любишь меня, — вытираю я слёзы. — Но я знаю, как давно люблю тебя я». С сотворения мира. Когда первая кистепёрая рыба выползла на сушу — это была я. И я выползла в поисках тебя. Когда первая ДНК скрутилась в дугу — это тоже была я. И это ради тебя. И когда Ева накормила невинного Адама яблоками — это всё я. И заметь, уже тогда ты любил сладкое.

Глубоко выдохнув и оставив на казённой бумаге отеля поцелуй, я вкладываю его письмо обратно в конверт.

«А знаешь, я не буду бояться. Потому что, если не будет тебя, меня же тоже не будет. Вот и всё».

— Ланочка! — всплёскивает руками опешившая Елизавета Марковна. — Опять поссорились?

— Нет, — уверенно качаю я головой и хитро улыбаюсь. — Нас нельзя поссорить. Нет ничего, что сейчас я не смогла бы ему простить. Разве только то, что он не рассказал мне про свою тётку.

Глава 46

— А я стою у ресторана. И замуж поздно. И сдохнуть рано, — поёт эта неугомонная старушка, сидя в мелком каменном бассейне с горячей водой, покачивая ногой.

И я даже рада что в «Китайские термы» мы поехали с ней вдвоём, а Артемий Деловой с утра пораньше уехал на очередную встречу. Очень важную, решающую и последнюю, как он обещал.

— Даже не знаю, каким он был в детстве, — пожимает Елизавета Марковна плечами, отвечая на мой вопрос. — Как все. Обычный пацан. Я видела его в основном летом. А летом они, знаешь, какие? Все сорванцы. То в гараж чей-нибудь залезут. То в стекловате изваляются. То грязной вишни объедятся.

— А почему именно летом? — подтягиваю я ноги, садясь повыше на каменную ступеньку.

На улице да в тени здесь с утра довольно прохладно. Но сорок градусов воды воспринимаются как «горячо». В ванну, где было сорок три, я даже залезть не смогла, думала сварюсь заживо. Там и надпись была по-русски соответствующая: «суп». Осталось только добавить: «из посетителей».

— Зимой он жил с матерью в Питере. А к отцу, стало быть, на каникулы приезжал,

— смотрит она на лежащие на полотенце часы. — Ну что, положенные пятнадцать минут в имбире отсидели? Куда дальше?

— Не важно, что приглянется.

— И то верно, — кряхтя выползает она.

— А как его мама с отцом познакомились? — первой спускаюсь я в «лужу» с полынью.

— Ты и этого не знаешь? — садится она рядом. И, понюхав холстяной мешочек с травой, выжимает его рядом с нами, а потом отпускает в свободное плавание. — Вот тут чувствую, что полынь. А то что вино, что кофе, что эта, экзотическая…

— Плюмерия, — подсказываю я.

— Да, она. Одна краска, — снова засекает она время и вытягивает худые ноги, облокотившись на бортик. — Я тебе с самой подноготной тогда расскажу, раз уж ты в нашей семье новенькая. В общем, не знаю, почему там у них так получилось, а у родителей Тёмкиной матери, она была единственная дочь и родили они её поздно, эти Танковы. Прямо очень поздно. Когда появился на свет Тёмка, им было уже хорошо под семьдесят обоим. Такие очень интеллигентные, истинные питерские бодренькие старички. И дочь всю жизнь жила с ними. Училась, потом работала. И вся была увлечена историей, искусством, какими-то древностями, музеями, а не всяким баловством.

— И как же они познакомились с Елизаровым?

— Так вот там, в тех музеях и встретились. Он всё хотел в Ленинград съездить, Серёга, прямо мечтал. И вырвался, наконец, на новогодние праздники в ту Северную Столицу. Вот и встретил её там. И я тебе не в обсуждение, а в рассуждение скажу, что она по нашим меркам уже была для него старовата. Серёжке было хорошо если двадцать пять, а ей уже слегка за тридцать. Засиделась в девках. Но как-то вот закрутилось у них. Понеслось.

— А потом он её бросил?

— Ну-у-у, — качает она головой, — можно и так сказать. Сначала-то да. Поматросил, как говорят, и бросил. Уехал, ни адреса, ни телефона ей не оставил, даже фамилию свою не сказал.

— Даже фамилию не назвал?! — качаю я головой.

— Нет. А сам забыть её не смог, — толкает она меня плечом. — Прямо с ума по ней сходил. В итоге не выдержал и на мартовские опять рванул. Приехал. Пришёл. А она вся зелёная, её полощет, токсикоз. Вот тогда и созналась, что беременная от него. Но такая гордая, знаешь, птица.

— Ёжь? — улыбаюсь я. — Пока не пнёшь, не полетит.

— Во-во! Говорить ему не хотела. Сильно обиделась на то, что он вот так уехал. Нести ему в подоле, разыскивать, кланяться — не в её характере. Решила: сама виновата, сама дитё и выращу. И вот как решила, так и сделала. Он перед ней и на коленях стоял, и замуж предлагал — ни в какую. Обиделась очень. «Не сказал свою фамилию, вот и будет у ребёнка моя», — и весь её ответ.

— Пожалуй, тут я с ней солидарна. Но неужели так всю жизнь и упиралась?

— Нет, конечно, не всю, — снова выжимает Елизавета подплывший мешочек с травой и кидает подальше. — Потом, когда Тёмка родился, они вроде хотели пожениться. Тем более, и она с сыном видеться не запрещала, и Серый в Тёмке души не чаял. Но ей сюда переехать — она родителей не могла бросить. А там Сергей работу найти не мог. Денег у обоих нет. Жить не на что. А ей, как матери одиночке там какие-то субсидии полагались, плюс с квартирой проблемы. Ребёнка- то прописали. А замуж бы вышла, так на мужа ещё эту элитную жилплощадь дели. Я не вникала, да и не помню уже. Но что-то снова застопорилось у них да так и не срослось.

— А может, просто чувства уже охладели? — подсаживаюсь я к ней поближе, уступая место двум немолодым китаянкам.

— Может быть, — кивает Елизавета. — Тут ещё в стране непонятно что началось: перестройки не перестройки, дефолты не дефолты. Работы нет ни там, ни тут, всё разваливается, перспектив нет. Серый помыкался, помыкался там. Потом туда- сюда полетал. А потом тут как раз выгорело. С заводом подвернулось. Это ты хоть знаешь?

— В общих словах. А Тёмка как?

— А Тёмка что? Его считай бабка с дедом вырастили. Сергей когда тут со своей компанией заморочился, она там, мать Тёмкина, тоже как-то неожиданно пристроилась. И такой деловой оказалась, хваткой. И в гору потихоньку пошла. Свой бизнес открыла. Когда Тёмка поменьше был, они с дедами к отцу прилетали. Очень Сергея её родители уважали, даже любили, и к нам всегда очень хорошо относились. А когда Тёмка в школу пошёл, старики умерли. И мать его стала к отцу отпускать на каникулы одного. Вот и вся история.

— А сейчас?

— А что сейчас? — смотрит она на часы. — Сейчас у каждого давно своя жизнь. Пойдём дальше? Или тут ещё посидим? Какая разница в какой луже откисать, а наши травки хоть пахнут хорошо.

— Всё равно, — пожимаю я плечами. — Пойду тогда чайку нам принесу.

— Давай, зелёненького попьём.

И я как раз набираю второй стаканчик у огромного «самовара», когда в плечо мне тыкается бородища.

— Привет!

— Тём, — всё обрывается у меня в груди, и я едва не обжигаюсь чёртовым кипятком, когда на живот мне ложится его рука.

— Не мог ждать, когда ты вернёшься, — мурчит он как кот, при всём честном народе целуя меня в шею.

— Как твоя встреча? — ставлю я на стол чёртов стакан, что дрожит у меня в руке.

— Просто волшебно. Всё сейчас расскажу. И даже познакомлю тебя кое с кем.

— Я нормально одета для знакомства с Кое-кем? — иронизирую я над своим купальником.

— Для продолжения знакомства со мной, одежды на тебе многовато, а для Кое-кого сойдёт. Если он не потеряется, конечно, среди этих тридцати пяти луж с водой, — оглядывается мой Вечно Неожиданный. — А вы где?

— В полыни, — показываю я за спину.

— Туда, значит, и пойдём, — подхватывает он оба стаканчика.

Глава 47

— Мальчик мой! — радуется Елизавета, когда Артемий устраивает в маленьком бассейне целое цунами, усаживаясь рядом с ней — Вы всё? Закончили свои дела?

— И крайне удачно, — разваливается на бортике Мистер Совершенство, одной рукой прижимая меня к себе.

— Елизавета Марковна, моё почтение, — сначала слышу я мягкий мужской баритон. А потом и вижу его — худого долговязого, но довольно складного парня в интеллигентных очочках с тонкой металлической оправой.

— Лана, это Валентайн. Валентин Воронцов, если будет угодно. Мой друг, соратник и брат.

— Худший из близнецов, как вы понимаете, у нас Артемий, а я, так и быть, любезно позволяю ему называть меня братом, — кланяется этот Валентайн, влюбляя в себя практически с первого взгляда и заставляя искренне улыбнуться, но в наше болотце спускаться не торопится. Показывает рукой: — А вот это рядом что за белая вода?

— Кокосовое молоко, — подсказываю я.

— А такое ощущение, что все полтора миллиарда китайцев помыли там руки с мылом, — вызывает он уже не улыбку, наш дружный смех. — В общем, туда я точно не полезу. И у меня два предложения. Во-первых, слышите визг? — приподнимает он палец. — Где-то там бассейн с плотоядными рыбками. Предлагаю туда. А во- вторых, — поправляет он очки, — там наверху можно посидеть в кафе на солнышке, а то никто не поверит, что я был на тропическом острове, — критически осматривает он свои бледные руки.

— А что в меню? — подаёт голос мой Самый-Самый.

— Вот с этим там напряг, но какие-то сосиски на шпажках и пивко имеются.

— Ну нам большего и не надо, — как кит, снова подняв волну, встаёт Танков. — А потому предлагаю поменять пункты один и два местами.

Плетёные кресла из искусственного ротанга. Современные китайские песенки, исполняемые женским кукольным, но очень приятным голоском. Ласковое Хайнаньское солнце. И отличная компания. Ну что ещё надо, чтобы хорошо провести время?

— Так значит, в чемодане действительно были доски? Не зря мне показался деревянный стук? — отдаю я свою недоеденную сосиску своему Рыжему Плодожорке.

— Прошу не обзывать ругательно образцы продукции, нет, произведения искусства досками, — делано оскорбляется Валентин. И назидательно поднимает палец. — Европейский стандарт качества, между прочим. Не просто разделочная доска — экологически чистый бук, цельная древесина, восемь степеней обработки.

— В общем, если коротко, — поясняет мне Артём, пока Елизавета Марковна всецело завладевает вниманием Валентайна, а мы идём за новой порцией пива и сосисок. — У отца Ворона было небольшое мебельное производство, но что-то загибалось. А Валька хоть по образованию и юрист, изучил рынок, нашёл по дешёвке станки, закупил большую партию леса и запустил столярный цех, где начал делать всякие скалки, доски, лопатки. И вот кажется, ерунда, а у него пошло. Сначала, конечно, слабенько. Но это ж Валька. Он делает или хорошо, или никак. И он руки не опустил, снова изучил досконально вопрос и поехал на какую-то выставку, где был один известный на нужном ему рынке француз. Подготовил презентацию на свой товар на французском языке. И после конференции, где тот выступал, буквально всучил ему свои файлики.

— Француз впечатлился?

— Ещё как! — подаёт он мне шпажки с сосисками, а сам напирает в руки банки с пивом. — Француз был в обмороке от счастья, когда увидел родную речь. Причём сам он хорошо говорит по-русски, но как истинного француза его подкупило внимание к деталям.

— Но они сделали первый заказ только где-то через год. Во французской кухне есть такие лопаточки, раклет, от французского «racier» — скрести. Они одинаковые, но их шесть штук в наборе, — рассказывает уже сам Валька, когда мы открывает по второй банке пива. — Их больше практически нигде не используют, только во Франции. И вот они заказали нам первую партию в несколько десятков тысяч штук. Мы обрадовались, тем более они маленькие, как раз удобно из обрезков, которые больше ни на что не годятся. А в итоге оказалось, что эти тысячи надо ещё умножить на шесть.

— Значит, вы теперь, выходите на китайский рынок? — подводит итог его рассказам Елизавета Марковна.

— Уже вышли, — гордо и довольно выдыхает Валентин. — Танк, дай пожму твою мужественную руку, — протягивает он щуплую ладонь через стол. — Ты был охрененно крут!

— Валя, можешь меня не рекламировать, — улыбается Артемий, демонстративно сжав покрепче своей пятернёй ту куриную лапку. — Здесь все про меня всё и так знают, какой я шикарный.

— Нет, ну что ты, честное слово. Я, можно сказать с благими намерениями. В общем, я надеюсь, мы ещё это отметим до отъезда. А пока, — поднимает он банку с пивом. — За нас, шикарных мужиков, что всё делают только ради вас, прекрасных дам!

И сидя в бассейне с рыбками, смеясь и повизгивая, потому что это нереально щекотно, как они щиплются. И качаясь на мягком диванчике с балдахином в ожидании такси. И глядя на мелькающие за окном пейзажи, когда мы возвращаемся домой… нет людей на свете счастливее, чем я и моё Бородатое Мяучило.

— Ты что из фруктов будешь или купить на свой вкус? — спрашиваю я его, когда такси с Валькой отъезжает.

— Купи всё, что захочешь, — ненавязчиво засовывает он мне в карман деньги, подтягивая к себе за шлёвки и целуя.

И я даже точно знаю, что хочу: где-то я тут недалеко, в «Старбаксе» видела витрину с пирожными.

В итоге «Старбакс» оказывается несколько дальше, чем я запомнила, но я иду именно туда, пока Елизавета Марковна, как опытный боец китайского рынка, отправляется торговаться во фруктовую лавку.

Зажав в руках упаковку со стаканами кофе и пакет со «сладеньким», я перебегаю улицу наискосок к гостинице… и застываю как вкопанная у огромной секвойи, что растёт между входом в наш отель и входом в супермаркет, услышав его голос.

Нет, даже не голос, тон. Тот самый тон, которым мой Артемий Недовольный как- то говорил по телефону.

— Да, конечно, ты просто проезжала мимо, — вижу я его разведённые в сторону руки, позорно прячась за огромным стволом. — Здесь же одна дорога.

— Одна, мой дорогой, — отвечает ему голос той, что стоит перед ним. — Потому что ты так и не нашёл времени заехать. И ты напрасно злишься.

Глава 48

— Ты знаешь, я бы не злился, если бы ты не приехала сюда за мной.

— Ты несправедлив. Я приехала задолго до тебя, — она усмехается, но из-за его могучей фигуры, осторожно выглянув, я вижу только широкие поля шляпы и край длинного лёгкого платья в пол.

Женщины, что умеют носить шляпы — это всегда была моя личная боль. Высший пилотаж, фигуры которого мне никогда не исполнить. А эта ещё стройна, изысканно одета и судя по голосу, в возрасте. Но хуже всего не это, а то как нервно, тревожно оглядывается мой Опять Босс, словно боится того, что я сейчас вот-вот выйду.

Уж не знаю откуда во мне этот страх. Видимо, долгая роль любовницы, вечная привычка оборачиваться, бояться быть узнанной, застуканной, пойманной с поличным сформировала во мне этот рефлекс — бежать. Но это первое, что мне приходит в голову: искать пути к отступлению. Не создавать ему никаких сложностей и неприятностей. Не нарываться ни на какой конфликт. Я понятия не имею кто эта женщина. Я и знать не хочу почему он таким тоном с ней говорит. И не хочу в это лезть, если ему моё присутствие в этот момент неприятно.

— Ты прекрасно знала, когда приеду я. И даже не пытайся меня убедить, что это вышло случайно.

— Мальчик мой, — мне физически плохо от этого «мальчик». И от руки, что любя, заботливо поправляет на нём одежду. Я вижу в пяти шагах эскалатор — спуск вниз в супермаркет. Я знаю второй выход, где из магазина можно попасть прямо в гостиницу. — Мы так редко видимся в последнее время. Я просто не могла упустить такую возможность.

Я делаю первый шаг из пяти, пятясь как рак…

— Ланочка! — …и упираюсь в вездесущую Елизавету Марковну, ковыряющуюся в пакете. — А ты мангустины любишь? А то я что-то взять взяла и засомневалась. А ты чего здесь стоишь? — поднимает она голову, а потом выворачивает за проклятую секвойю… и охает. — Какие люди! Майечка, девочка моя! — кидается она обниматься с незнакомкой.

— Господи, ну наконец-то! — всплёскивает руками тот, что увидел меня. — Я уже стал волноваться. Где ты была? — подтянув к себе за шею, целует он меня в лоб и прижимается губами. А потом разворачивается, увлекая за руку. — Ма-ам! Это Лана.

«Ма-ам?» — моргаю я глазами, разглядывая красивую ухоженную женщину. И нахожу всё: его глаза, его крутой лоб. Да что там, теперь я даже знаю, как без бороды выглядит его подбородок. Возможно, он чуть потвёрже маминого, но улыбка у него точно её.

— Лана Танкова, — лыбится он, так меня и не отпуская.

— Что, серьёзно? — ползут на лоб мамины глаза, одновременно испуганно обшаривая наши руки в поисках колец.

— Ой, да не слушай ты его, — выводит её из ступора Елизавета Марковна. — Однофамильцы они, — и грозит пальцем. — Доведёшь ещё мать до инфаркта.

— Да она вроде бодрячком, — лыбится Артём и поворачивается ко мне, глупо и безнадёжно по-идиотски моргающей. — Чуть не забыл. Майя Витальевна.

— Очень приятно, — киваю я.

— Тёма, продукты у девушки забери, — улыбается она. — Взаимно, Ланочка. Взаимно.

Но тут снова вмешивается Елизавета Марковна, предлагая свои услуги по переноске тяжестей. И явно намеренно увлекает Тёмину маму в фойе, унося и кофе, и пирожные, провожаемые голодным Тёмкиным взглядом.

— Пойдём, пойдём, пусть они идут обедать, а я покажу тебе…

И я не слышу, что там она покажет. Но точно знаю о чём они буду сейчас говорить.

— Майя Витальевна? — стучу я пальцами по столу, пока он делает в кафе заказ, смирившись с тем, что кофе мы будем пить холодным. — Откуда я знаю это имя?

— Про неё всё время говорят Ирин Михална с Ингой. Она же владелица компании «Майя-Тур».

— Той самой, которой мы сюда прилетели? — видимо, навеки выпученные глаза — это именно то, что я точно привезу с Хайнаня.

— Неужели эта старая партизанка и этого тебе не рассказала?

— Она даже имя твоей мамы не назвала. И знаешь, — качаю я головой, — по- моему у вас это семейное. Чего ещё мне ждать, Артём Сергеевич? Сёстры, братья? Двоюродные, сводные? Может, Елизаров с женой? Или твоя бывшая невеста?

— Вот поэтому я и не хотел, чтобы она приезжала, — вздохнув, берёт он меня за руку. — И злился потому, что я попросил её не приезжать, объяснил, что я буду занят, но она сделала всё по-своему, а я ещё плохой, что не нахожу для неё время. И я её очень люблю. Она необыкновенная. Но её порой… слишком много.

— Как любой мамы взрослого ребёнка. Мне кажется, она просто скучает, Тём. Ты много работаешь, вы редко видитесь.

— Наверно, ты права, — виновато склоняет он голову. — И очень надеюсь, что вы подружитесь. С ней очень интересно, она так много всего знает.

— Уверена, любознательность это в тебе от неё, — непроизвольно замечаю я, что у него и в мыслях нет, что наши отношения временные и незначительные.

Но точно знаю, что бы этот Неугомонный сейчас ни предложил, я выберу: спать. После бессонной ночи, откисаний в термальной воде и сытного обеда — это единственное, чего я хочу: лечь и спать.

— Ты не проспишь свой массаж? — слышу я сквозь сон его шёпот.

— К чёрту это лечебный массаж, — и не пытаюсь я открывать глаза. — Я здорова.

— Могу предложить альтернативу, — улыбается он.

— Это же то, о чём я подумала?

— Угу, — скользит его борода по моей шее к плечу, а потом возвращается к губам.

— А можешь не будить?

— Я постараюсь.

— Тогда, будешь уходить, захлопни дверь, — открываю я один глаз. Но только для того, чтобы снова его закрыть и выгнуться ему навстречу.

А потом во всю силу ощутить могущество его неукротимого желания. Жар его сумасшедших объятий. И дрожь его сильного тела, мощной разрядкой закончившего этот красивый и яркий танец на двоих.

— Массаж был чудесен, — натягиваю я одеяло повыше.

— Деньги можешь оставить на тумбочке, — встаёт он, чтобы принести наш давно остывший кофе и пакет с пирожными.

— И что, даже не познакомимся? — откровенно разглядываю я его во всей красе. А потом заставляю остановиться возгласом: — Погоди, погоди! Я же, кажется, тебя уже где-то видела. Хм… — задумчиво потираю я подбородок.

— Точно? — хмурится он. И, если не озабочен, то явно удивлён.

— Ну, конечно! — словно осеняет меня. — Это же ты стоишь во Флоренции на площади Сеньории? Такой кучерявенький, хорошенький, мускулистый? — обрадовано оживляюсь, а потом раздосадовано выдыхаю. — А, нет. Это же Давид Микеланджело.

— Уверена? — улыбается он.

— Увы, там точно Давид. Но в Ватикане, перекинув плащ через плечо? — останавливаю я его, было сделавшего шаг к кровати. Снова оживляюсь… И снова сникаю, когда он замирает. — Нет, там, мать его, Аполлон. Этот… Бельведерский.

— Смотри внимательней, — поднимает он руки с кофе и кульком. И медленно переступает, поворачиваясь.

— Узнала! Узнала! — хлопаю я в ладоши, когда он завершает круг. — Со спины. Ты стоишь в музее Милана, опираясь на палицу и скучающе взираешь на посетителей. Зевс?!

— Не Милана, а Неаполя, — ставит он на кровать кофе, пакет с «плюшками» и забирается сам. — И не Зевс, а Геракл, вернее Геркулес.

— А ты откуда знаешь? — пришла моя очередь недоумевать.

— Я не знаю зачем это тебе, любознательная моя, но я видел все страницы, что ты просматривала в браузере на работе, а потом забывала почистить кэш, — хитро улыбается он, разрывая бумажный пакет и вдыхая запах выпечки.

— А, точно, — разочаровано опускаю я плечи. — Я тебя вспомнила. Ты же тот чувак в костюме из стеклянного кабинета, который каждое утро стоит у окна, взирая на бегущих на работу подчинённых. Артём Сергеич, так, кажется?

— Танкова, — укоризненно качает он головой. Бросает пирожные и тянет меня к себе. — Как я тебя люблю!

И мы пьём холодный кофе. Засыпаем постель крошками. Страхиваем крошки на пол. Смеёмся. Боремся. Целуемся. И снова пьём кофе.

А потом он вдруг спрашивает:

— Скажи, с ним было лучше, чем со мной?

— Тём, — давлюсь я от неожиданности и отставляю стакан. — К чему вдруг такие вопросы?

— Ты звала его. Во сне.

— О, господи! — откашливаюсь я. Хотя, кажется, понимаю в чём дело. — Я просто увидела тебя с женщиной, уж прости, «постарше», — показываю я пальцами кавычки, — и как ты нервно оглядывался и жёстко с ней говорил, и вдруг снова почувствовала себя любовницей. Вне закона. Неправильной. Лишней. Плохой. Прости, но в тот момент я хотела сбежать.

— Иди сюда, — прижимает он меня к себе. — Как ты могла такое подумать?

— Легко, Тём! Не знала, что говорю во сне. Он мне даже не снился.

— Я соврал.

— Зачем? — поднимаю я на него глаза.

— Не знаю, — качает он головой. — Наверное, что-то почувствовал в твоём взгляде. Увидел: ты всё ещё думаешь о нём.

— А ещё говорил: отпусти прошлое. Бла. Бла. Бла. А сам, — отстраняюсь я. — Никогда не ври мне. Слышишь? Даже по мелочам.

— Слышу, — покаянно склоняет он голову, а потом поднимает на меня глаза. — Обещаю: никогда.

— Но знаешь, — смотрю я в хвойную рождественскую зелень его взгляда, — он действительно кое в чём был лучше тебя. Да, весь пропахший домашним уютом, другой женщиной, дорогим табаком на продавленной кровати моей съемной квартиры он был лучше тебя. Лучше не притворялся влюблённым. Никогда не скрывал, что со мной ради секса. И главное, был занят. Ни радужных перспектив. Ни завышенных ожиданий. Ни надежд. А ты — свободен. И это худшее, что в тебе есть.

— Почему? — удивлённо приподнимает он брови.

— Даёшь слишком много простора для фантазий. Окрыляешь. Вдохновляешь. Пишешь письма. Великодушно позволяешь мечтать. Правда, это единственный твой недостаток, — усмехаюсь я.

Он молча встаёт и подаёт мне вещи.

— Всё, могу идти? — как-то невесело шутится мне.

— Кое-куда сходим. Здесь недалеко, — улыбается он.

И когда мы выходим на улицу, ловит такси, поясняя:

— Можно, конечно, дойти пешком, но доехать получится быстрее.

— И куда мы? — забираюсь я в салон остановленной им машины.

— В парк «Олень повернул голову».

Глава 49

Мы едем на такси. Потом ползём в гору на небольшом автобусе для туристов. А потом идём пешком по извилистым тропинкам: мимо пышных цветочных композиций, вверх по узким каменным ступеням, следом за шумными китайскими туристами.

Останавливаемся на смотровых площадках, чтобы оценить сказочные виды бухты Санья, полюбоваться небоскрёбами полностью насыпного острова Феникс, сфотографироваться с обезьянками, которых китайские туристы щедро кормят фруктами и просто постоять в обнимку.

— Это какое-то важное место для тебя? — спрашиваю я, когда передохнув, Мой Загадочный тянет меня за руку на вершину горы. Туда, где стоит каменный двенадцатиметровый монумент с оленем, повернувшим голову, парнем и девушкой с двух сторон от него.

— Знаешь легенду про охотника А Хэя и богиню, что превратилась в оленя?

— Надеюсь, ты мне расскажешь?

— Конечно, — легко соглашается Мой Послушный.

И мы обходим скульптурную группу, держась за руки, пока он рассказывает, а потом спускаемся вниз по ступеням с той стороны, куда смотрит олень.

— … и тут олень повернул голову и превратился в прекрасную девушку. И А Хэй выронил лук и опустился на колено. Он влюбился в неё с первого взгляда.

— Какая волшебная легенда, — засмотревшись на девушку, поворачиваюсь я к нему и замираю. Потому что есть что-то в его голосе. Потому что он вдруг встаёт на одно колено. И его вдруг вспотевшая ладонь в моей руке…

— Эта девушка, что я увидел в баре…

— Нет, Тём, пожалуйста, только не сейчас, — умоляюще поднимаю я руки. — Я понимаю, как много она для тебя значила. И я знаю, что сама попросила говорить только правду, и ты сдержишь своё слово, но, пожалуйста, не заставляй меня чувствовать это снова: мне никогда ей не стать и не сделать для тебя столько же.

— Лан, — привлекает он меня к себе, усаживает на колено и не слушает. — Она сидела за барной стойкой и вдруг повернула голову. Просто обернулась и посмотрела. Даже не на меня. Мимо. Вскользь. Но для меня вдруг перестало существовать всё. Я не слышал ни голоса, ни музыку. Не видел больше вокруг ничего. Только изгиб её шеи, и эти ровные складочки, и совершенный рельеф её скулы, — ведёт он пальцем по моему лицу. — И я пропал. И если бы мог пошевелиться, уже тогда встал бы на колено. Но тогда не смог. А сейчас могу.

— Два года назад? Тринадцатого октября? — каким-то неминуемым предчувствием, пронзительным ощущением прозрения щемит сердце.

Два года назад. Тринадцатое октября…

Десятого мы расстались с Геной. Одиннадцатого я села на поезд и вышла двенадцатого в другом городе. Остановилась у Лерки. А тринадцатого она потащила меня в бар. «Потому что надо!» — сказала она, и в тот день это было для меня весомым аргументом.

И там действительно отдыхала компания. Мне показалось, отмечали что-то вроде мальчишника, без девчонок. И периодически кто-то из них действительно подходил к нам. То поболтать, то угостить, то пригласить на танец. Кто-то… потому что поглощённая своими думами, вся в растрёпанных чувствах после полученной пощёчины, переживая раз за разом подробности нашего разрыва и жестоких слов последнего разговора с Геннадием Бережным, я не видела никого. Не слышала никого. И никого не замечала. Не запомнила.

— Как назывался тот бар? — всматриваюсь я в любимое лицо своего Меднобородого, словно первый раз вижу. Стараясь вспомнить. Вспомнить хоть что-нибудь.

— Захарофф. Две «эФ» в конце.

— И их фирменный безалкогольный коктейль «Захарофф форест», — словно из тумана вырисовываются для меня подробности.

— Да, клубника, малина, медовый сироп, лимонный сок. Его пила твоя глубоко беременная подруга.

— Нет, — отчаянно качаю я головой, не веря, не желая верить, боясь верить.

— Да, — грустно улыбается он. — И ты была нарасхват. И чем-то очень расстроена. Всем мягко отказывала. А подруга толкала тебя в бок и говорила что-то вроде: «Надо, Лана. Надо!» По её толчку ты пошла танцевать с Захаром. Вот откуда ты его знаешь. И это, кстати, его бар.

— А ты? — закрываю я на несколько секунд глаза, стараясь вспомнить, а потом выдохнув, открываю. — Ты?

— А я оставил тебе свою визитку, — трётся он щекой о мой висок. — И даже получил на салфетке твой телефон, что ты тоже написала под тяжёлым приказным взглядом подруги.

— Ия даже не вспомнила тебя, когда ты позвонил.

— Это же хорошо.

— Ты был… — оглядываюсь я на вспышки телефонов, встаю и его тяну за руку, заставляя подняться. Ох, чувствую, будут наши снимки на фоне оленя во всех соцсетях и путеводителях.

— Без бороды, — улыбается он, тоже заметив, что создал вокруг нас ажиотаж похлеще чем вокруг диких обезьянок. — С милыми пухлыми щечками. Толще на пятнадцать килограммов. И я так невыносимо волновался, что на барной стойке осталась целая лужа от моей ладони. Я не мог связать двух слов, вытирая её рукавом.

— А знаешь, — вдруг озаряет меня. И поражает, как всё же избирательна память, когда мы думаем о другом. — Кое-что я всё же запомнила.

— Серьёзно? — сомневается он.

— Да, — киваю я. — Запонки. Смешные запонки в виде танка. Такие объёмные, с дулом, из белого металла.

— Да, друзья мне как раз подарили, на день рождения, — улыбается он, а потом обнимает, несмотря на замерших в засаде туристов с телефонами наготове. — Лан, я люблю тебя с того самого дня.

— Э-э-э… это действительно несколько дольше, чем три дня на острове, — прижимаюсь я к его небритой щеке. И сердце щемит даже не от чувства вины, не от сожаления, что я его даже не запомнила, а от того, как же это просто: взять и просмотреть своё счастье. Не увидеть. Не разглядеть. Не почувствовать.

— Это даже дольше, чем те полгода, что ты работаешь в отцовской компании.

— И я так щедро дала тебе телефон, а сама буквально через несколько дней его сменила. — «Не из-за тебя, из-за Бережного», — добавляю я про себя.

— И ты напрасно ревнуешь сама к себе. Это ради тебя в тот же день я расстался с Эллой. Но после того, как ты не согласилась встретиться и не перезвонила, я, честно, не пытался тебя искать. Просто решил изменить свою жизнь. Пойдём, — показывает он рукой. — Здесь ещё есть одно интересное место.

— Подожди, я сейчас, — остаюсь я один на один с повернувшим голову оленем и опустившей лицо каменной китайской девушкой. Почувствовав с ними родство. Безошибочно понимая, почему моему Романтичному так важно было привезти меня именно сюда. Почему он так стремился на Хайнань со мной.

Но, выдохнув, всё же делаю один «звонок другу», потому что до конца так и не могу поверить не столько в его рассказ, сколько в свою амнезию.

— Рос, привет! Скажи, мои вещи ещё у тебя? — «Ну, кто бы сомневался», — хмыкаю я, когда получаю положительный ответ. — Тогда сделай кое-что. Срочно! Там, в моем чемодане есть зелёная сумочка, в ней разные визитки. Поищи, пожалуйста, карточку, где будет написано «Эллис-Групп» (резонно решаю я, что раз Танков тогда был будущим мужем Людоедочки, значит, именно «Эллис» и было написано на его визитке). Сфотай и пришли мне. Сейчас! — не хочу я и слышать возражения Ростиса.

Глава 50

«Статуя бога любви. Дерево влюблённых. Вечная любовь», — читаю на указателе, возле которого меня ждёт Артём.

А потом в небольшом закутке, где стоит белобородый дедуля в жёлтом халате, мой Непредсказуемый вручает мне красную ленту, которыми вокруг увешаны и уходящая вверх скала, и какое-то подозрительное колесо за китайским дедушкой- богом, и все близлежащие деревья.

— Сюда приходят чтобы попросить настоящей любви. Или загадать другое желание. Можешь написать его на ленте и привязать.

— А ты? — смотрю я на второй красный узкий лоскут с иероглифами у него в руке.

— А я свою настоящую любовь уже нашёл, — улыбаясь, завязывает он ленту на моём запястье. А потом упирается лбом в моё плечо. — В общем, я решил исправить свой единственный недостаток. Не хочу давать тебе никакого простора для фантазий. И надежд, что ты можешь жить без меня. Второй раз преклонять колено как-то банально, поэтому я просто скажу, — поднимает он голову, — выходи за меня? И я буду занят. Тобой. Навсегда.

— Замуж? — задаю я самый глупый вопрос, который только можно сейчас задать. Господи, ещё вчера я была готова была кричать: «Да! Да! Да! Только позови». И вдруг оказалась не готова. Онемела. Растерялась. Опешила.

— Замуж, — улыбается он. — Лана Танкова, будешь моей женой?

— И ведь язык не поворачивается назвать твоё решение поспешным, — едва выговариваю я, глотая неожиданно подступившие слёзы. А я думала меня ничем уже не пронять. Но он таки достал. Все же заставил меня снова заплакать.

— Тебе даже фамилию менять не придётся, — приподнимает моё лицо за подбородок.

— Ну, это точно аргумент, — не могу я на него смотреть из-за слёз, застилающих глаза. Но все же смотрю. — Это по-настоящему? Или я сплю? Или это какая-то народная китайская забава?

— Позови замуж двух девушек и одну, может быть, доведёшь до алтаря? — смеётся он. — Это по-настоящему, Лан.

— И что, даже кольцо будет? — улыбаюсь я сквозь слёзы.

— Если загадаешь такое желание, — вытирает он мои глаза. — Я люблю тебя, упрямая моя. Больше жизни люблю. И это тоже по-настоящему.

— Тогда у меня нет желаний. Ну, кроме кольца, конечно, — уверенно завязываю я свою ленту на его запястье. — Но есть предупреждение: легко тебе не будет, Тём! И… я согласна. Да! — утыкаюсь я в его грудь.

— Легко мне не будет. Но я буду самым счастливым человеком на свете, — целует он меня в лоб, а потом поднимает мою руку с лентой. — Смотри, твоё желание уже сбылось.

— Что? — опускаю я глаза.

На тыльной стороне моего запястья, привязанное алой лентой, колечко из белого металла с прозрачным камнем смотрится так, словно его наколдовал сам Бог Любви, хитро потирающий свою бороду. Хотя на небольшой площадке, сплошь увешанной лентами, этот парень с рыжей бородой явно обошёл китайского божка.

— Моя, — целует он мою руку, надев на безымянный палец кольцо.

— Сбывшаяся? Невозможная? Нереальная? — обнимаю я его за шею.

— Нет. Просто моя. Потому что… МОЯ. Капе. И точка.

И после поцелуя, честное слово, не похожего ни на один другой, мы всё же оторвались друг от друга. И я всё же завязываю на Дерево Желаний наши ленты. Потому что внезапно понимаю: мне есть что загадать.

«Пусть нас ничто не разлучит, — прошу я белобородого бога, опирающегося на посох. — Пожалуйста, пусть ничто нас не разлучит», — искренне от всей души умоляю я, глядя в мудрые раскосые глаза.

И уступаю место другим желающим, когда в кармане пиликает полученное сообщение.

«Artem Tankov, FEA manager», — вытеснено золотом на чёрной визитке на фото, что прислал Ростис. Недолго думая, набираю указанный номер. И телефон в кармане моего Несуженого-Неряженого взрывается знакомой джазовой трелью.

— Алло, — удивлённо подносит мой Нежданный-Негаданный его к уху.

— Привет! Не знаю, помнишь ли ты меня, Артём Танков, менеджер компании «Элисс-Групп», но я Лана. Девушка из бара, — набираю полную грудь воздуха, потому что голос срывается. — Ты оставил мне свою визитку. Такая чёрная с золотым.

— Лан, — качает он головой, и клянусь, но не только у меня, у него в глазах блестят слёзы.

— Может сходим куда-нибудь? — опускаю я руку с телефоном и утыкаюсь в его грудь. — Господи, это правда был ты, — обнимаю я его со всей силы, оставляя мокрые пятна на рубашке. — Скажи, как я могла тебя не узнать? Как?! Почему у меня нигде не ёкнуло, не кольнуло, не дрогнуло?

— Ты запомнила запонки, — шепчет он, увлекая меня за талию. Молча ведёт, выслушивая мои стенания и сожаления. И останавливается возле большого камня.

— Тебе не стоит из-за этого переживать. Раньше или позже. В этой жизни или в следующей. Угадала ты меня или нет. Когда-нибудь мы бы всё равно встретились.

— Почему ты в этом так уверен?

— Это не я, это китайские мудрецы, — он показывает на иероглифы, вычерченные на огромном валуне. — Потому что, — ведёт пальцем, —

«Море — высохнет, камень — превратится в пыль, а любовь — вечна!»

Глава 51

А потом были жаркие Хайнаньские ночи и безоблачные Хайнаньские дни.

Бескрайне море и Моё Солнце, покоряющее на доске зелёные Хайнаньские волны. И я, как и обещала, в обмороке на берегу. Нет, не от восторга. Вернее, и от восторга тоже. Но больше от страха за него, отчаянного. Особенно потом, когда в огромной двуспальной кровати его «люкса» с пристрастием изучала каждый оставшийся когда-то на его спине шрам.

— У матушки здесь давно квартира, но я до этого не приезжал. Только когда уволился из «Эллис-Групп», сбежал ото всех. И каждый божий день неуклюже, неумело, как настоящий лузер с чёртовым софтбордом — это такая тренировочная доска с мягким покрытием, чтобы, получая по голове, новички не калечились, — покорял это строптивое море.

— Ты всё доводишь до совершенства? — целую я его напряжённую спину и пишу дальше по буквам слово, которое он угадывает. Плохо.

— Ты не заслуживаешь меньшего, — разворачивается он на бок, привлекая меня к себе и хитро прищуривается. — Ты написала «ХОЧУ»?

— Э-э-э, да, — уверенно киваю я. Хотя я писала «ХОМЯК», чтобы назвать его Тёма- Хома, и ещё не закончила.

— Знаешь, я не искал тебя. Но всё, что бы я ни делал, было во имя тебя, — забирается его рука под мою футболку.

— Ты настолько верил, что однажды я появлюсь в твоей жизни? — сама снимаю я через голову эту лишнюю тряпку.

— Нет… м-м-м… — стонет он, разворачивая меня спиной, прижимаясь, зарываясь в волосы, накрывая руками грудь. — Я решил, что однажды, когда буду готов, я сам найду тебя. И, стиснув зубы, качал пресс, сидел на диете, получал по голове доской для серфинга.

— Рисовал деревья, — улыбаюсь я, откидываясь на его плечо и закрываю глаза. — Представляю твой шок, когда я сама вдруг пришла устраиваться к вам на работу.

— Не представляешь, — скользит одна его рука вниз по животу.

— Как хорошо, что я этого не знала, — выгибаюсь я ей навстречу. — Я бы не вынесла такой ответственности. Я, в отличие от тебя, за эти два года разве что стала старше.

— И это лучшее что в тебе есть: ты такая, какая есть. Не вздумай меняться, — внезапно останавливается он. — Так и чего же ты "ХОЧУ"?

— Три вещи, — отклоняюсь я, чтобы оценить его удивлённо приподнятые брови. — Тебя… Сейчас… и… Очень!

Поездку в Центр Буддизма, я хотела малодушно отменить, как и массаж, потому что не хотела выползать из его койки. Но Мой Ответственный настоял.

Но там, на ухоженной территории в несколько десятков гектаров, с храмами разной степени величественности и нарядности, с монументальной трёхликой богиней Гуанинь я всюду видела только фотосессии в свадебных платьях. И тяжесть кольца на моем пальце перевешивала все остальные впечатления. Потому что ничто не может сравниться с ощущением, что этот Рыжебородый Бог сделал мне предложение. Что он любит меня. Чувствовать его руку, его плечо, его всего, принадлежащего мне.

Правда, это не помешало мне заблудиться. Дались мне эти «ладошки» богини, стоящие в кустах. Я одну обошла. Другую. В очереди постояла, чтобы селфи сделать. И… потерялась.

В общем, мой Сумасшедший меня, конечно, нашёл. Но купил такую пластиковую пружинку с двумя браслетами, на которые китайцы тут своих детишек пристёгивают рука к руке. И так меня потом и водил на радость китайским детям.

А ещё было платье, что он мне купил. Нежно-персиковое, причудливо расшитое пайетками. И ещё одни туфли на ремешке под него, что мы покупали вместе. Ездили на скутере по магазинам. И это было здорово.

С ним всё было здорово. Кроме одного: кормить его прямо во время езды подтаявшим мороженым, которое он ни за что не хотел выкидывать. В итоге, он весь в шоколаде, я — в пломбире и гневе, отельный гид — в глубоком шоке. А прачечная отеля, наверно, долго гадала сколько у нас рук на двоих, что мы угваздали две футболки и две пары штанов.

Но в остальном с моим Великолепным везде было хорошо. Даже на ужине с его другом, мамой и тёткой, где мы объявили о своём решении. И это был восхитительный душевный вечер, где я чувствовала себя не просто частью его семьи и его жизни. Я чувствовала себя центром его вселенной, которая для меня теперь вращалась вокруг него и немножко вокруг безумно дорогого персикового платья, которому не повезло дважды за вечер.

Сначала мой Элегантный оставил на нём затяжку своей эксклюзивной запонкой, а потом пайетки решили частично остаться в чехле сиденья такси. Или чехол выйти наружу вместе с платьем. И было смешно и неловко, когда два мужика (мой и водитель) возились с подолом, освобождая меня, пыхтя и по-китайски матерясь.

И невероятной энергетической мощности и зрелищности представление в «Романтик парке» с плавающими над головами русалками, потоками воды на сцене и красивейшими легендами, воплощёнными мастерством китайских танцоров в непередаваемой красоты шоу, рядом с моим Рыжим Совершенством было ещё интереснее. И не только потому, что он переводил. А потому, что он просто был рядом.

— Как ты был бесконечно прав, когда сказал, что, возможно, мы кое-что увезём с собой с Хайнаня.

— И что же это? — улыбается он, когда мы останавливаемся и оборачиваемся на трапе. — Пара фоток для семейного альбома? Воспоминания, что будем рассказывать внукам?

— Чур моя история с мороженным. Я тебе его никогда не прощу. Это ж надо было додуматься: корми его! — размахиваю я руками.

— А моя: как ты заблудилась в трёх соснах и твоё описание передавала друг другу охрана по рации, — уворачивается он от моей ладошки, а потом перехватывает и подтягивает к себе. — Но лично я увожу с собой тебя.

— А я — никакого сожаления о Швеции.

— Ну, нет, я так не играю, — пропускает он других пассажиров. — Я думал точно знаю, куда мы полетим в свадебное путешествие.

— Надеюсь, на Хайнань? Я обещала местным богам, что обязательно сюда вернусь. Ты же просто влюбил меня в этот остров. И да, да, признаю, была не права. Китай потрясающая страна. Китайцы великая нация. Хайнань великолепен. А эта жизнь прекрасна и удивительна. А ещё стоит того, чтобы путешествовать и мечтать.

— Эка тебя торкнуло! Пошли, путешественница моя, — смеясь, помогает он мне пройти в салон. — Наши места, как всегда, в самом хвосте.

— Возле туалета? Где не откидываются сиденья? Где ты будешь всю ночь работать, надев очки и уткнувшись в свой Макбук? — возмущённо оборачиваюсь я.

— Положив твои ноги на колени, — кивает он.

— Подумать только, — мечтательно вздыхаю я. — Это же мои любимые места.

Ростис встречает нас в аэропорту.

— Он никогда не слушает, что я говорю. И всегда поступает так, как он решил. Такой уж у меня брат, — поясняю я Артёму.

— Прямо как я, — кивает он спокойно и даже довольно.

И когда они здороваются за руку, я понимаю, что они поняли и приняли друг друга с полуслова. Нет, они даже понравились друг другу с первого взгляда. И не только я

— часть его жизни, Рыжий Бог — теперь часть моей семьи.

— Мой Лексус к вашим услугам, — подмигивает мне Рос.

— Спасибо, бро, но у меня свой, — не оставляет ему ни шанса Мой Великолепный. Явно понимая в этом мерянии чем-то там ниже пояса, чем они обычно меряются, больше меня.

И мой безбашенный брат не просто уступает. Он уступает с гордостью. С честью. Проигрывает с удовольствием. Сочтя того, кто заявил на меня права достойным.

Наверно, именно в этот момент я вдруг и понимаю насколько мой сводный брат мне всё же брат. И насколько он меня любит.

— Я сам заеду за её вещами, — ставит его в известность Мой Блистательный.

— Заметано, — легко соглашается Ростислав.

— Мы едем к тебе? — робко спрашиваю я, когда Артём, посадив Елизавету Марковну на такси, так как с нами ехать она наотрез отказалась, открывает для меня дверь своей машины.

— Мы едем к нам, — улыбается он и добавляет, когда мы уже подъезжаем к его дому: — Я хотел вызвать службу уборки, чтобы там навели порядок. Но решил, что пусть будет так, как есть. Не хочу казаться лучше, чем я есть.

И преодолев все шлагбаумы, подземные парковки и консьержку, смущаясь, открывает мне дверь своей квартиры:

— В общем, вот.

— Ну, по-серенькому, конечно, — ничуть не кривлю я душой, разглядывая стальной мужской строгий дизайн его квартиры. — Но ты не расстраивайся, — хлопаю его по плечу, — я наведу здесь уют. Вот здесь у нас будет горшок с геранью, — показываю на матовую поверхность барной стойки. — Здесь идеальное место для кошачьего лотка, — заглядываю в огромную ванную.

— У тебя есть кот? — напрягается хозяин этого продуманно-организованного пространства, первобытно мощного и аскетичного.

— Ага, — разворачиваюсь я к нему. — Такой рыжий, лохматый, явно истосковавшийся по барбершопу, — чешу его подросшую за неделю бороду. — И ты бы слышал, как он урчит, этот чистопородный сомалиец дикого окраса. А как виляет хвостом! Как настоящий пёс.

— Пойдём, я покажу его любимое место, — подхватывает он меня на руки.

И, конечно, приносит в спальню.

В его спальню. Где осталась незаправленная постель, раскиданные бумаги и где на тумбочке стоя две фотографии: моя, где я за рабочим столом, слегка повернув голову, о чём-то задумалась (явно не о работе) и его… без бороды.

И пока готовлю ужин, а точнее воюю с приборами управления его космического корабля: порчу макароны, которые в принципе испортить нельзя (закидываю их в кипящую воду, но потом эта чёртова варочная панель отключается и я никак не могу вдохнуть в неё жизнь), жгу-сушу-обугливаю, в общем, окончательно довожу до несъедобного состояния какие-то замороженные котлеты, найденные в холодильнике, и жду, когда Командир Корабля вернётся с моими вещами и продуктами, которые не надо готовить, мне всё не даёт покоя его фотография, что я принесла на кухню.

— Теперь я понимаю, почему тебя не узнала, — наскоро нарезав салат, накрываю я на стол.

— Это я уже похудел, — вытирает он полотенцем капающую с волос после душа воду.

— А когда ты сделал мою?

— Думаешь, она у меня одна? Мн-н-н, чёрненькие! Как я люблю, — смеётся он, пытаясь жевать насмерть загубленные технологиями будущего котлеты. Достаёт из холодильника майонез и кетчуп. Густо поливает расползшиеся макароны, пока я прячусь за «фейспалмом». И продолжает есть как ни в чём ни бывало. — Я тебе завтра расскажу: когда и как. Зайдёшь, Танкова, ко мне в кабинет. Там и расскажу, и покажу. И поговорим о наших планах по поводу работы.

— Хорошо. Зайду. Видимо, сразу после курсов кулинарии.

И зря я думала, что он шутит. И зря надеялась, что не поедет со мной в офис.

Всё, наш Хайнаньский отпуск закончился. И начались бытовые и рабочие будни.

Глава 52

Правда, пока неплохо начались. Я в костюме, при пальто, в сапогах на шпильках, а не в валенках, шапке-ушанке и на маршрутке. На машине, и мой Суровый Босс за рулём.

Только работа есть работа, и уже по дороге мне звонит Витальевна.

— Лан, я там оставила тебе на столе документы. Рачкова как всегда рвёт и мечет. Полезла по твоим договорам. Так что будь готова.

— К чему, Наташ? Что ей опять не так? — кошусь я на Артемия Меднобородого Первого, важного и сосредоточенного на дороге.

— Она считает, что субстанции «хлористого» ты заказала мало. А «картона», наоборот, слишком много. Что-то её ещё по предоплате не устроило.

— Так «пентокса» нет нигде, его сейчас кроме как по предоплате и не купишь.

— В общем, Лан, ты же эту курву знаешь. Она сама тебе всё скажет, — окончательно портит она мне настроение. — Как отдохнула-то? Кратенько.

— Отлично. Давай, как вернёшься поговорим, — попрощавшись, она отключается первой, а я вымученно улыбаюсь, когда мой Строгий Босс ободряюще сжимает мою руку.

— Встретимся, красавица моя, — целует он меня на прощанье в машине. — Я зайду, как только смогу.

И запретить ему я, конечно, не могу. Но с языка так предательски и рвётся: «Тём, может не надо?»

И едва успеваю переобуться и включить комп, как из глубин своего кабинета, как акула, бесшумная зловещая и голодная, выплывает начальник ОМТС Наталья Петровна Рачкова.

— Танкова, надеюсь, ты хорошо отдохнула, — вместо «здрасьте» начинает она, кидая на мой стол папки, как комки земли на крышку моего гроба. — У меня столько вопросов к тебе.

— Я слушаю, Наталья Петровна, — тяжело вздыхаю я.

И собственно всё, о чём мне говорила Витальевна и ещё с десяток моих «прегрешений» мой непосредственный руководитель озвучивает как судья приговор, чеканя каждое слово.

И даже на Светочку, опоздавшую на целых пятнадцать минут, она лишь обернулась, продолжая вбивать меня как гвоздь в сухую доску по самую шляпку, не давая сказать в своё оправдание ни слова, не позволяя даже поднять головы и возвышаясь надо мной монументом «Памяти нерадивого работника».

И не нужно искать причин, чего она взъелась. Такой у неё мерзкий характер. Ей всё равно: климакс или ПМС, дождь или снег, температура выше нуля или ниже, в каком знаке Луна и ретроградный ли Меркурий — всё это в равной степени может служить причиной её плохого настроения. А я, Светка или Витальевна — громоотводом, куда она сбрасывает свою фонтанирующую негативную энергию.

— В общем, как бы там тебя ни премировали, поездкой или… — «Выволочкой» — добавляю я про себя. — А на зарплату в полном объёме можешь не рассчитывать. Вычту с тебя по полной, а то и вообще получишь голый оклад.

— Наталья Петровна, — набираю я воздуха в грудь, но сказать не успеваю ни слова…

— Ас чего вдруг у нас зарплата менеджера стала расчитываться по индивидуальным ставкам? — не просто звенит сталью, клинком рубит воздух его голос.

— Артём Сергеевич, — расплывается в слащавой улыбке постная рожа начальника ОМТС. — Не знала, что вы тоже вернулись.

— А какое это имеет значение? — шагает он из проёма двери, где до этого стоял, вглубь кабинета. — Я задал вопрос и хочу получить на него простой и понятный ответ.

— Может, ко мне в кабинет, — трусовато переминается она на месте.

— Мне и здесь вас хорошо слышно.

— Согласно системы наших штрафов, — что-то совсем не так бодро, как отчитывала меня, блеет Рачкова. — Менеджер несёт личную ответственность…

— В размере предоплаты в десять миллионов? — подходит он к моему столу и даже не открывая, поднимает верхнюю папочку и откладывает её в сторону. — Не знал, что у наших менеджеров такие большие зарплаты.

— Конечно, в рамках своих премиальных, — пытается спорить с ним Акула Петровна.

— А премиальные менеджеру, как раз положены, когда он экономит компании на стоимости гофротары двадцать процентов, — откладывает вторую папку. — А ящики нам понадобятся и в этом месяце, и в следующем, нет смысла покупать их втридорога каждый месяц, если есть возможность купить дёшево большой объём,

— поднимает он на неё глаза, не обращая внимания на ехидный смешок Светочки.

— Мне продолжать?

Я уже говорила, что люблю его? Нет, я не просто его люблю, в этот момент я люблю его даже больше, чем совсем. И он не Бог, он Бог всех Рыжебородых Богов, да и Безбородых заодно.

— Не думаю, что вы в курсе… — совсем вяло возражает Рачкова.

— А я как раз в курсе, Наталья Петровна. Каждой поставки. Содержимого каждой этой папки. И даже каждого письма, которым подтверждены все договорённости. А вот почему вы, как непосредственный руководитель, размахиваете руками, когда неудачные по вашему мнению сделки не только состоялись, но даже оплачены?

— Я не обязана…

— Как раз обязаны, — незаметно подмигнув мне, разворачивается к ней мой Герой.

— А вот теперь давайте пройдём в ваш кабинет, ибо обсуждать тему ваших премиальных при подчинённых я считаю некорректным.

— Вот это он её разложил, — присвистывает Светочка. — Хорошо, что я с нового года под его руководство выхожу. Он, говорят за своих горой, не то, что эта грымза.

— Да уж, повезло тебе, — хмыкаю я и как-то непроизвольно прячу руку с кольцом под стол. И хватаюсь за него как за связь с моей новой реальностью, глядя на эту ничем не прошибаемую девицу.

«Так, это Светочка, которая спит с Елизаровым, которая неровно дышит к Танкову и понятия не имеет, что я всё знаю даже про неё с Захаром», — кручу я на пальце кольцо, потому что выглядит она настолько невинно и как обычно, что мне приходится насильно связывать воедино своё прошлое мнение о ней и новую информацию.

— Как отдохнула? — рассматриваю я её с пристрастием.

— Ужасно. Было холодно. Скучно, — морщит Светочка свой кукольный носик, не забывая поглядывать за стеклянные перегородки в кабинет Рачковой. — А ты как?

— Отлично. Было тепло. Весело, — вторю я ей, понимая, что она меня вообще не слушает.

— А где был Танков, случайно не знаешь? Он такой загоревший, — тянет она свою коротковатую шейку. — Вообще-то он в Стокгольм должен был полететь.

«С тобой, угу», — добавляю я про себя. И я знаю, что ей это не понравится. Знаю, какой эффект сейчас произведу. Но какого лешего я ещё о Светочке должна думать?

— На Хайнане, — принимаюсь я складывать разложенные по столу папки.

Глава 53

Молчание Светочки осязаемо. Она молчит папку, две, три. но только когда я выкладываю в стопку последнюю, поднимаю на неё глаза.

Уверена, что я ненавидела Тополеву меньше, когда узнала, что у неё моя путёвка в Стокгольм. Но оценить всю гамму эмоций на её лице не успеваю. Мой Решительный выходит из кабинета. И делает то, что он, собственно, всегда делает

— точно, безапелляционно, не допуская ни сомнений, ни разночтений в своих действиях, расставляет все точки над «Ё»: одним уверенным движением поднимает меня со стула и целует.

Проходит секунда, час, или вечность — для меня время, когда он рядом стало относительной величиной — но однажды он меня всё же отпускает.

— Я никому и никогда не дам тебя в обиду, слышишь? — заглядывает он в мои глаза. — Никому. Нигде. Никогда.

— Я могу за себя постоять, Артём Сергеевич, — качаю я головой.

— Я знаю, но защищать тебя теперь моя работа, — улыбается он, потом слегка небрежно поворачивается к вышедшей из кабинета Наталье Петровне. — Кстати, познакомьтесь, моя будущая жена. — И снова обращается ко мне, уже выходя: — Зайди ко мне, Лан.

Я не знала, что она тоже встала, но спина моего Будущего Мужа (Я сказала это, да? Мужа!) ещё не скрылась за поворотом, когда раздаётся этот грохот — грохот падающего на пол человеческого тела Светочки, которое не только падает, но ещё утягивает за собой со стола всё, что там стоит.

— О, господи, Светлана, — первой кидается к ней Наталья Петровна. Помогает подняться. Собрать рассыпавшиеся по полу ручки. — Ты не видела, что ли, стул отъехал? Со всего размаха, разве ж можно так?

Но Светка, потирая ушибленное место, причём голову, которой она шарахнулась о сиденье, её словно не слышит, шагая ко мне.

— Ты?!

В общем меня это обращение, видимо, должно было прикончить на месте, но поскольку я не упала замертво, то в ход идёт оружие пострашнее — острый коготок, что целится мне в грудь.

Но этого ещё не хватало, чтобы кто попало тыкал в меня пальцами.

— Я, — отшвыриваю её руку.

— Ах ты, лживая сука! Делала вид, что его ненавидишь, а сама…

— Ну скажи ещё у тебя за спиной, — усмехаюсь я, демонстративно одёргивая лацканы пиджака, чтобы она увидела кольцо. И продолжаю, пока она открывает и закрывает рот, как выброшенная на берег рыба: — Так ты папашке его пожалуйся. Скажи, что ты всё перепутала, оказывается, не работать в его отдел, а замуж на него хотела. Пусть поспособствует. Что ему стоит. Шепни в постельке на ушко.

В звенящей тишине офиса, проявив чудеса сообразительности, первой голос подаёт Рачкова.

— Ах ты, проститутки кусок! — реагирует она неожиданно даже для меня. — А я думаю, как она так запросто из отдела в отдел скачет. С чего ей оклад на пустом месте поднимают. А она значит, с Елизаровым снюхалась, курва малолетняя.

И пока Светочка там скрипит своими ржавыми мозгами, соображая, откуда же я это узнала, Петровна, резко переняв направление ветра, что теперь мне стал попутным, щедро награждает Светочку такими эпитетами, которые в толковый словарь Даля точно не включены.

— Ну вы тут пока пообщайтесь, а меня ждут, — сообщаю я скорее для галочки, направляясь к двери.

— Свила она в трусах у него гнездо, канарейка желторотая, — слышу я за спиной её голосище, разносящийся по пустым офисам. — Этот старый потаскун тоже хорош. Но ты у меня не то, что другой отдел получишь, ты собирай вещички и заявление пиши. А то я скажу Нинке, она тебя не только ощиплет, но и ошпарит, осмолит и зажарит на медленном огне со всеми потрохами.

— Тём, а жену Елизарова как зовут? — закрываю я за собой дверь, заходя в его кабинет.

— Нина, а что? — встаёт он из-за стола мне навстречу.

— А откуда её знает Рачкова?

— Они где-то работали вместе. Знакомы. А тебе зачем?

— Она грозится рассказать ей про Светку и Елизарова.

— Ну пусть расскажет, если дура, — опираясь спиной на стол, тянет он меня к себе.

— Светка у отца не первая и не последняя. Нинка сама из его любовницы стала третьей женой. И она его если начнёт пасти, от этой Светочки ни рожек, ни ножек не останется. Боюсь, папеньку это расстроит. А у Рачковой возраст. Он её так уволит, она не то что такую должность, вообще работу не найдёт, — он зажимает меня между ног. — Любознательная моя, поехали домой, а?

— Не могу. Я же за себя и за НВ, а там столько работы.

— Пусть Рачкова её работает. А ты нужна мне рядом, а не в этом пыльном офисе.

— Ты вроде хотел со мной о чём-то поговорить?

— Да, хотел сказать тебе одну несусветную глупость, но хорошо, что передумал.

— Танков, — тяну я вниз его голову за бороду. — Не томи.

— В общем, я хотел уволиться, потому что сейчас, когда Валька заключил этот контракт с китайцами, я очень ему нужен. И помнишь, я вложил в его компанию деньги, поэтому просто не могу их не контролировать.

— А ещё я сказала, что уволиться придётся мне, потому что вместе мы работать не сможем. Но… — подсказываю я.

— Но, я просто не могу допустить, чтобы какие-то злые бегемотихи на тебя кричали. Я боюсь тебя оставить здесь без присмотра.

— Бедная я бедная, — всплёскиваю я руками. — И как только я раньше жила в этом стаде бегемотов, когда никто за мной не присматривал.

— Лан, — качает он головой.

— Тём, — смотрю я на него в упор. — Во-первых, если ты прикрываешься Ванькиной компанией, а сам хочешь уволиться из-за меня, то тебе совсем необязательно это делать. Знаешь, быть любовницей шефа и быть его женой — совершенно разные весовые категории. Во-вторых, — загибаю я пальцы на его любезно предоставленной руке, — я привыкла с тобой работать. Мне нравится с тобой работать. Я буду скучать, если тебя здесь не будет.

— А в-третьих? — сам загибает он палец.

— А тоже изменилась, Тём. Я больше не вижу никаких проблем в том, чтобы заниматься одним делом. Тем более, это семейный бизнес. Твой отец, твоя тётка, ты.

— Но… — теперь подсказывает он.

— Но ему нужна другая невестка, насколько я помню. И кто знает, как он воспримет твоё решение.

— Не беспокойся об этом, — ведёт он пальцем по моей щеке. — В конце концов, он мне родной отец и мужик нормальный. Когда он считал, что это была блажь, и мне лучше всё исправить и жениться, а не дурить, это одно. И совсем другое, что теперь ты для меня важнее всех на свете. В общем, я разберусь.

— Только давай договоримся, Тём, если тебя или меня будет напрягать, что мы работаем вместе, если однажды это станет проблемой, мы не будем делать вид, что её нет.

— Договорились. А теперь домой? — воодушевлённо трётся он щекой. — Мур! Ну, мур!

— Танков, — укоризненно качаю я головой. — Мы в стеклянном кабинете. Нас видит вся улица.

— Мур! Мур! Мур! — зарывается он носом в мои волосы. — Хоть весь мир. До нового года ты не работаешь. А потом переходишь в мой отдел. Ты пахнешь мои шампунем? — удивлённо отстраняется он.

— А откуда у меня другой? — пожимаю я плечами. — И нет, Артём Сергеевич! Выходной только сегодня, и только потому, что обстановка у меня в отделе нерабочая, я бы отпросилась всё равно. Плюс я остаюсь в ОМТС и это не обсуждается, — освобождаюсь я от его рук. — Пойду переоденусь и поедем.

— Танкова, — окликает он меня у дверей. И когда я оборачиваюсь, демонстративно щёлкает телефоном.

— Ах ты бесстыдник, — достаю я телефон, когда блякает полученное от него сообщение с моей фотографией и грожу ему пальцем. — Плохой кот! Плохой! Выставлю твой лоток на балкон.

— У меня нет балкона, — кричит он мне в след.

— Неважно. Всё равно выставлю!

Глава 54

«А балкона в его идеальных дизайнерских квадратных метрах действительно нет», — вспоминаю я разговор про лоток, когда в обеденный перерыв последнего рабочего дня года, мы сидим в кафе.

Зато есть спортзал, занимающий целую комнату. Гостиная с угловым панорамным окном, отделанная деревом, кожей и шкурами, как пещера настоящего дикаря. А ещё гардеробная величиной с хорошую квартиру, где мои вещи скромно поместились в уголке. Всё же большая их часть осталась у Верки. Но я стараюсь обходиться тем, что есть, отложив неприятный визит на новогодние каникулы. Пока не до неё.

Хотя, как это обычно и бывает, когда возвращаешься на привычное место, в работу я втянулась буквально со следующего дня. И именно на работе чувствую себя лучше всего. Там всё знакомо, ожидаемо, понятно.

В остальное же время я словно красная ковровая дорожка после Каннского фестиваля. Меня отмыли, почистили, туго скрутили, но не поставили пылиться в каком-нибудь привычном чуланчике, а привезли и снова постелили в незнакомом месте, где тоже нарядно, торжественно, красиво. И где я — главный атрибут праздника, но всё здесь не моё. Чужой дом, чужие вещи, чужие привычки.

Запахи, звуки, скрип лифта за стеной, тиканье часов, позвякивающие пружины матраса — всё ново, беспокойно и слегка угнетает.

После отпуска и так всегда ощущается лёгкая пришибленность, а после такого фееричного она ощущается втройне. Пока я устаю дома больше, чем на работе. И никак не могу принять эту новую реальность. Смириться с ней. Вдохнуть полной грудью, потом выдохнуть, лечь на сильное плечо моего Солнца и ни о чём не думать.

Не могу. И днём, и ночью я нахожусь в состоянии какого-то дежурного напряжения, словно пашу в две смены, словно дышу в половину диафрагмы. И всё время ощущаю потребность обрести какую-то метафизическую сущность, без привязки к месту и времени, что я могла бы назвать «домом». Вернуться, наконец, в тот пыльный чуланчик после фестиваля и расслабиться. Но такого места у меня пока, увы, нет.

Зато есть работа. И много. За троих. Потому что взбрыкнувшая Светочка, видимо, решила, что ей в нашей конторе ловить больше нечего, и написала заявление по собственному желанию. А и.о. генерального директора Танков А.С. на время отсутствия Елизарова, отдыхающего с семьёй на Мальдивах, подписал её заявление «без отработки» положенных двух недель.

Рачкова перестала выклёвывать мне печень, что стало первым побочным эффектом моего кольца на пальце. Правда, как бы она ни лебезила и не тянула «Ла-а-аночка», резко перестав называть меня «Танкова», в подружки я её записывать не собираюсь.

Для меня на работе вообще мало что изменилось. Я не опаздываю, не отлыниваю, отношусь ко всем, как и прежде, ровно. Разве что на обед больше не хожу в нашу столовую, потому что мой «И.О» увозит меня куда-нибудь в уютное местечко, чтобы побыть вдвоём этот час. Слушает мои новости, склонив голову. Даёт советы, держа за руку. И кормит со своей тарелки, потому что то, что заказывает он, почему-то всегда вкуснее, даже если мы заказываем одно и то же.

— Надеюсь, сегодня ты больше на работу не собираешься? — выводит меня из задумчивости его голос, когда, следя за бегающими огоньками новогодней гирлянды, я теряю связь с реальностью.

— Почему? — сначала спрашиваю я, а потом думаю.

— Потому что сегодня тридцать первое декабря, — улыбается он и красноречиво смотрит на часы. — А у нас есть одно неотложное дело, которое нужно сделать в этом году.

— Ты уже купил ёлку, — гадаю я, сидя в машине.

Великолепную живую голубую ель в кадке мы наряжали вчера. А на покупку игрушек, мишуры, подарков, продуктов и всяких мелочей, которых мне так не хватало в его «мужской» квартире, потратили все выходные.

— Да, магазинов с меня хватило на целый год, — смеётся он.

— Твоя мама решила остаться встречать Новый Год в Хайнане, моя тоже не приедет, значит, мы никого не встречаем, хоть ты и смотришь на часы.

— Хорошая попытка. Я подскажу: это дело, которое связано с числом десять, но я решил не оставлять до десятого января то, с чем надо покончить в старом году.

— Блин, Тёма, не пугай меня, — непроизвольно скрещиваю я пальцы — дурацкая привычка, когда я чего-то боюсь. У меня на цифру «десять» только одна ассоциация: десятого октября мы расстались с Бережным, которого я теперь даже мысленно не зову Гена.

— Ничего не бойся. Я рядом, — сжимает он мою руку.

И только когда он круто поворачивает на перекрёстке влево, я вдруг понимаю куда мы едем. На мою старую квартиру, из которой меня выгнали.

— Тём, что ты задумал? — теперь я нервно тереблю его за рукав пальто.

— Что бы я ни задумал, тебе не стоит беспокоиться. Можешь даже ничего не говорить. Просто постоишь рядом.

— А моё присутствие обязательно?

— Пойдём, пойдём, трусишка. Тебе понравится. Посмотришь, как работают профи, — помогает он мне выйти из машины, когда из другой припаркованной машины выходит Валентин.

И я признаться узнаю его только по оправе очков да улыбке. Всё остальное: расстёгнутое пальто, дорогой костюм, элегантный галстук, кожаная папка в руках и вид, респектабельный и строгий, просто кричат о том, что передо мной адвокат, причём очень высокооплачиваемый, а значит, отличный.

— Лана Валерьевна, — церемонно приветствует он меня, открывая дверь в подъезд.

— Господин Воронцов, — делаю я вид, что обмахиваюсь веером, кокетливо приподняв плечико, проходя мимо него. Получаю поджопник от своего будущего мужа за это кокетство и для ускорения, но зато внезапно совершенно перестаю нервничать.

Ну разве что чуть-чуть, пока Валентин звонит в дверь.

— Добрый день! — потеснив открывшего дверь Дениса, входит в квартиру Мой Великолепный.

— Простите, а вы… кто? — спотыкается Денис на полуслове, увидев меня. И Верка, выскочившая из кухни с моей, между прочим, тарелкой в руках, молча хлопает глазами.

— Новый владелец этой квартиры, Танков Артём Сергеевич. А это мой адвокат, Валентин Андреевич Воронцов.

— И документы о покупке квартиры, — вытаскивает Валентайн из папочки бумаги,

— которую вы должны покинуть…

— … я бы сказал немедленно, — смотрит Мой Бесподобный на часы, потом на Вальку, словно сверяясь, — но, пожалуй, мы дадим вам минут двадцать на сборы.

— Но куда же мы пойдём? — потрясённо пятится Денис, держа в руках договор, но так в него и не заглянув.

— Простите, что? Не расслышал, — паясничает Мой Меднобородый.

— Сегодня же Новый год. Лан, — выступает вперёд Верка, решив, что нашла самое слабое звено.

— А гостиницы работают круглосуточно, — равнодушно пожимаю я плечами. — Тут ближайшая, кстати, недалеко. Думаю, даже пешком дойдёте.

— Лан, я ужин готовлю. Мы ёлку поставили. И вообще, Денис, ты же за три месяца заплатил? — оборачивается она к застывшему истуканом парню. В домашних трениках, небритый, взлохмаченный на фоне моих Супергероев он просто как их с Веркой искусственная облезлая ёлка по сравнению с нашей сербской красавицей.

— Во-первых, не за три, а за месяц, — тем временем поясняет Валентин. — Во- вторых, с нарушением требований части 2 статьи 674 Гражданского кодекса, то есть без заключения договора. А в-третьих, ваше время идёт. Поторопитесь… господа!

— Лан, пожалуйста! — кидается ко мне Верка. — Дайте нам время хотя бы до завтра.

— Как ты сказала? — забираю я у неё свою тарелку. — До завтра? А сколько времени на сборы мне дала ты? Дай-ка подумать, — смахиваю я с фарфора волосинку. — Ах да, нисколько!

— Господин Танков, — поворачивается она. — Ну ведь праздник же.

— Совершенно верно, — растягивает Мой Непревзойдённый губы в улыбку, — поэтому мы и не собираемся торчать здесь более отведённых вам пятнадцати минут, — снова смотрит он на часы, а потом отворачивается от Верки как от пустого места, привлекая меня к себе. — Я забыл спросить: брют или полусладкое? А то я купил и то, и другое.

— А какое поставил в холодильник? — слегка оттесняю я его в сторону, когда Валентин повторяет последнее китайское предупреждение этой парочке.

— Оба, — улыбается он, и бесики скачут в его глазах, словно он собрался меня напоить, выведать все мои тайны и уже начал претворять свой план в жизнь. — Кстати, ты не будешь возражать против Вальки и его подружки?

— Конечно, нет. Только Тём, — шепчу я, — может пусть эти двое останутся в квартире хотя бы до завтра?

— Добрая моя, — обнимает он меня одной рукой. — Нельзя давать таким людям поблажки. Иначе их это ничему не учит.

— А если у них нет денег?

— Лан, — непреклонно качает он головой. — Пусть ночуют хоть в подъезде. Это не твоё дело. Будешь смотреть, чтобы они не прихватили что-нибудь из твоих вещей или пойдём в машину?

— Да не буду я за ними смотреть, — выразительно морщусь я.

— Вот и отлично. Валь, — кивает он, словно отдаёт какой-то приказ, а затем открывает мне дверь.

— Работаем, — понимающе соглашается Валентин и выходит за нами, отдавая указания людям в фирменных комбинезонах. — Замки можете менять, а вещи пакуем, когда эти двое покинут помещение.

— Ты правда купил эту квартиру? — спрашиваю я уже в машине.

— Конечно, нет, — хмыкает он. — Зачем нам этот хлам. Договор был даже без печатей. Но тут важен эффект. Ася хозяйкой поговорил. Премерзкая, скажу я тебе, старушонка. Жадная. Ей всего лишь предложили за аренду подороже, а она тут же согласилась избавиться от прежних жильцов.

— Подожди, но если они заплатили за месяц, то срок аренды истекает только десятого января.

— Десятого тебя и выставили из квартиры, — улыбается Мой Точный, намекая, что цифру «десять» он мне и назвал. — Десятого я обещал хозяйке въехать и заплатить. Но пусть сами трясут из бабки оставшиеся деньги, если хотят. И она с тобой обошлась не по-человечески, и ты её не жалей. Да и не из-за чего. Не пропадёт. Найдёт новых жильцов. Тебя всё это больше не касается.

— А зачем тогда мы вообще здесь сидим? — оглядываюсь я на хлопнувшую дверь подъезда. На Дениса, на ходу натягивающего шапку.

— Чтобы ты показала, что из квартиры забирать, а что нет. Служба перевозки сама всё аккуратно упакует и привезёт. Если хочешь, они даже распакуют. Если нет, расставишь всё по нашей квартире сама, как захочешь.

И я киваю, так как смысл его последних слов не совсем до меня доходит, а вот то, что кричит выскочившая на мороз в одном халатике Верка, даже очень.

— Денис! Денис, ты куда? А я?

— Да пошла ты! — оборачивается на ходу парень, закидывая на плечо рюкзак. — Сама решай свои проблемы! Мне они на хрен не обосрались!

— Какие высокие отношения, — усмехается мой Ненаглядный на их перебранку. — Это подруга из-за него выставила тебя на улицу? Слушай, а правда, что мы здесь сидим? — спрашивает он, когда я многозначительно киваю. — Пусть привозят всё. Пусть теперь эта побрякушка за тобой бегает, если ей будут нужны её вещички.

— Там не мои только мебель, да плита с холодильником, — перечисляю я, что нужно забирать, а что нет, а Артём повторяет это за мной Вальке в трубку.

— Валь, как квартиру освободят, занеси тогда этой старой карге новые ключи и приезжай… С Ленкой?.. Ну как знаешь, мы всегда рады, — отключается он. — А как на счёт того, чтобы встретить Новый год вдвоём? — выводит он машину с парковки.

— А ты думал я шучу про герань? — довольно водружаю я на барную стойку кактус, привезённый службой доставки.

И вдруг понимаю, что ведь это и есть мой дом, который я никак не могла принять в суете последних дней. Дизайнерский или обычный, с моими вещами или без, похожий на пещеру первобытного человека или люкс на тридцать пятом этаже, мой дом там, где улыбается моё Меднобородое Сокровище. Мой персональный чуланчик, что всегда свободен для меня.

И под запах жареного мяса и бой курантов, его, наполнившего мою жизнь не только смыслом, но и содержанием, я и благодарю, обнимая:

— Что бы ни случилось потом, что бы ни ждало нас впереди, пусть это будет уже совсем другая история. В этой мы были счастливы. Бесконечно. Безраздельно. Абсолютно счастливы. Запомним её такой.

— Навсегда, — соглашается он, упираясь в меня лбом.

— А поцеловать?

— А волшебное слово? — улыбается он.

— Шкаф! — шепчу я ему на ухо.

Вместо эпилога

Яркое февральское солнце слепит совсем по-весеннему.

Выйдя на крыльцо свадебного салона после последней примерки платья, мне приходится даже зажмуриться, чтобы привыкнуть к этому свету. А на неожиданный окрик «Лана!» приложить к глазам руку «козырьком», чтобы увидеть того, кто меня позвал.

Чтобы убедиться, что мне не показалось.

— Гена?! — смотрю я на расплывающееся тёмное пятно его крупной фигуры, а потом под ноги, чтобы не оступиться.

Мне с моими двумя полосками на тесте с утра сейчас падать с лестницы совсем не лётная погода. Но я усиленно изучаю выщербленные ступени не столько из-за страха споткнуться, сколько ради того, чтобы принять тот факт, что это не солнечные зайчики в глазах сыграли со мной злую шутку, и это именно тот, кого я и назвала по имени, стоит там внизу.

— Малыш, — без спроса, по-хозяйски хватает меня его рука, чтобы помочь спуститься.

— Что ты здесь делаешь? — решительно отказываюсь я от его услуг.

— Жду тебя, — пожимает он плечами. — Что же ещё?

— Нет, что ты делаешь здесь? В этом городе. В принципе, — невольно сравниваю я то, что вижу, с тем, что запомнила. Его высокий прямой лоб с двумя продольными морщинами. Волосы мыском, и раньше бывшие негустыми, а теперь ещё больше поредевшие и словно выцветшие из-за седины. Да и сам он за эти два года словно выцвел, полинял, постарел, но как ни странно, его это не испортило. Наоборот, заострило красивые благородные черты, легло скорее патиной на бронзу на его загорелую кожу, чем коррозией на металл.

— Приехал за тобой, — снова пожимает он плечами, словно сообщает что-то само собой разумеющееся.

— За мной? — невольно вырывается у меня смешок. — Окстись, Ген, я через неделю замуж выхожу.

— И что? — хмыкает он. — Я двадцать лет был женат. А теперь развёлся.

— Даже так, — мне глубоко всё равно, что происходит в его жизни, но всё же очередной смешок выходит горьким, безрадостным. — Поздравляю!

— Не с чем. Лана, — хмурит он брови и эти его слегка выпяченные губы, как у девушек на селфи, пока он раздумывает над ответом, словно откидывают меня своим видом на два года назад.

Я просто с ума сходила, когда он так делал, хоть это выходило у него непроизвольно. Но эти его припухшие, совсем мальчишеские, словно обиженные губы на гладко выбритом лице… как же они мне нравились. Тогда, в прошлой жизни. Вечность назад.

— Лана, — повторяет он. — Не выходи замуж.

— Это почему же?

— Я развёлся ради тебя, — протягивает он руку к моему лицу и грустно улыбается, когда я шарахаюсь от него, как от чумы.

— Ген, прости, — отгораживаюсь я от него, — но я даже слышать это не хочу. И что бы ты там себе ни надумал, меня это не касается. У меня теперь совсем другая жизнь. Человек, которого я люблю. Нет, не просто люблю, а больше жизни. И мне всё это совершенно неинтересно.

— Тебя, кстати, подвезти? — показывает он на припаркованную машину, словно меня не слышал.

«Ну кто бы сомневался, — усмехаюсь я про себя, глянув на его «коня». — Очередной огромный как буйвол джип». Говорят, только мужики с маленькими писюнами покупают себе такие здоровые машины. Вот искренне не соглашусь. У Бережного всё было масштабным: машины, предприятия, органы, планы. Вот только я в его планы никогда раньше не входила. И честно, не хочу даже знать с чего вдруг вошла. И это его равнодушие к тому, что я говорю, словно я фон, а мои слова — эфирные помехи, только ещё раз напомнило, насколько на самом деле я ему дорога.

— Спасибо, я сама как-нибудь, — вспоминаю я, что собиралась вызвать такси, но отвлеклась на это явление из прошлого и забыла.

И словно в ответ на мою мысль телефон в сумке взрывается знакомой песней: «У тебя борода? Я скажу тебе «да».

— Привет! — отворачиваюсь я, улыбаясь. Загораживаю, словно защищаю своё счастье. — Освободилась… На работу… Не возражаю. Что-то случилось? (не нравится мне озабоченность в голосе моего Бесподобного, и это его внезапное желание заехать, хотя он был занят и не собирался). Конечно! Я всегда хочу тебя. И видеть тоже. Заезжай. Вот в машине и поговорим. Давай, жду!

И совсем забываю, что я не одна, когда улыбаясь, поворачиваюсь, и вдруг натыкаюсь взглядом на этого совсем ненужного, неуместного здесь человека.

— Ген, — морщусь я невольно. — Давай я ещё раз тебе это скажу, раз за два года до тебя так и не дошло. Всё кончено. Мы расстались. И никогда не будем вместе. Не нужно меня преследовать. А, кстати, как ты меня нашёл? — интересуюсь я не ради праздного любопытства, а чтобы ненароком не повторить свои ошибки.

— С предыдущего места работы запрашивали о тебе информацию. Как о сотруднике. Причину увольнения.

— И что же ты ответил, интересно?

— Что ты была моей любовницей, решила уйти, я тебя ударил. И ты сбежала в другой город, — улыбается он недобро. Но такой уж всегда у него юмор. Недобрый. Грубоватый.

— Ха-ха. Три раза, — делаю я шаг назад. — И как давно ты следишь за мной?

— Достаточно.

Я развожу руками, давая понять, что у меня нет слов.

— Не выходи за него, — качает головой Бережной, когда я отступаю ещё на шаг. И ещё. — Я люблю тебя, Лан. Ты нужна мне. Очень нужна.

— Ты понятия не имеешь что такое любить. И нет такой силы на свете, что могла бы заставить меня отказаться от него.

— Есть, — уверенно кивает он. — Это сегодня тебе кажется, что нет в мире никого лучше. Но завтра всё может измениться.

— Нет, Ген. Мне не кажется. Он лучший. Никто и в подмётки ему не годится. И не смей больше появляться в моей жизни. Удачи тебе! Не хворай! — машу я рукой, и не иду, бегу подальше, больше всего на свете желая вычеркнуть эту встречу из памяти, словно её никогда и не было.

— Малыш, возьми хотя бы цветы! — кричит он мне вслед. — Твои любимые. Нарциссы.

«Да засунь ты их себе…» — даже не оборачиваюсь я.

— Что-то случилось? — напрягается мой Меднобородый когда, не давая ничего сказать, я обнимаю его со всей силы.

— Почему что-то должно случиться? — вдыхаю его запах, пропитываюсь его теплом, чтобы успокоиться и обо всём забыть.

— Потому что ты в километре от салона. А там в урне лежит целая охапка нарциссов, — и не думает он вестись на мои тщетные попытки изобразить «нормальность».

— Наверно, какая-то вздорная принцесса бросила братца Апреля из «Двенадцати месяцев», — поднимаю я к нему невинное лицо.

— И почему мне кажется, что эта вздорная принцесса, что любит нарциссы, а ещё любые цветы, что я дарю — ты?

— Ты, кажется, что-то хотел мне рассказать? — не поддаюсь я на его провокации.

— Лан, у нас точно всё хорошо?

— Это ты мне скажи, — рассматриваю я его хмуро сдвинутые брови. — С чего вдруг резко изменились твои планы? И этот напряжённый взгляд. Танков?

— У тебя всё хорошо? — в ответ всматривается он в моё лицо.

— Да! — уверенно киваю я. «Или нет?» — кричит, вопит, истошной сиреной завывает во мне сигнал опасности, когда позади нашей машины спокойно и угрожающе притормаживает знакомый огромный джип. — А у тебя?

— Ещё не знаю, — вздыхает он и, не замечая джип, открывает мне дверь машины.

— Но ты же помнишь кто такая Элла Лисовская? В общем, она теперь работает у нас.

Продолжение следует…

Content

Лабрус Елена Свободен

Вместо предисловия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Вместо эпилога