Вера Колочкова

В объятиях самки богомола

Пригвождена к позорному столбу

Славянской совести старинной,

С змеею в сердце и с клеймом на лбу

Я утверждаю, что — невинна.

Пересмотрите все мое добро,

Скажите — или я ослепла?

Где золото мое? Где серебро?

В моей руке — лишь горстка пепла!

(Марина Цветаева «Пригвождена…»)

Как жалко выглядит стол, накрытый для невостребованного романтического ужина… Да, очень жалко и грустно выглядит. Лучше и не смотреть, не рвать сердце, не глотать слезный комок обиды и унижения. Да, именно так — унижения! Потому что все старания, все надежды, весь душевный подъем — все впустую.

Особенно обидно именно за него, за душевный подъем. Страшно пережить в себе обратное его падение, очень страшно. Душа противится, сжимается болью — как же так, за что? Я дрожала крылышками, я трепетала и дышать не могла, я готова была лететь на огонь. Ведь не зря на столе свечи стоят, ведь их зажечь следует! Зажгите свечи, я лечу, лечу… И пусть я сгорю в этом огне, но сгорю со смыслом.

Но ведь не зажгли. Убили душу. И девственно белые ниточки фитилей на свечах — как иглы, на которые упала-таки несчастная бабочка.

Невыносимо чувствовать за спиной этот праздничный стол. И нет больше сил ждать, и без того ясно — не придет. И хватит с преувеличенным вниманием пялиться в телевизор, и лгать самой себе, что ничего страшного не происходит и не больно-то и хотелось.

Марта встала с кресла, развернутого к накрытому столу, выключила телевизор, подошла к окну.

Темно. Сумерки давно перетекли в ночь. Ветка тополя, набухшая апрельскими соками, лениво колышется под лаской теплого влажного ветра — скоро, совсем скоро появятся на свет бледные листочки-первенцы.

Марте показалось на миг, что ветка замерла от неловкости, словно попросила ветер остановиться в проявлении нежных чувств. Тихо, ветер, тихо. Не беспокой меня понапрасну. Видишь, какие печальные глаза у той женщины в окне… Жаль ее, бедолагу. Так старалась и трепетала надеждой, так готовилась, а он не пришел. Ей, этой женщине, тяжко теперь наблюдать за чужим весенним счастьем. Тихо, ветер, тихо…

Марта вдруг ясно увидела в темном окне отражение своего лица. Идеально правильного лица, ухоженного, без единой морщинки. Макияж — едва заметный глазу. Светлая копна волос лежит вольно, будто сама по себе так легла, без постороннего вмешательства. Да, хорошее лицо, хоть и обманное своим поддельным естеством. На первый взгляд — хорошее. А если присмотреться… О, если очень долго и внимательно смотреть на свое отражение… Вот они, демоны, уже вылезли наружу. Не спрячешь их — да и зачем? Пусть празднуют свою победу, сегодня их день. Вернее, ночь. Пусть блестят глаза печально-злобным недоумением, а губы сжимаются так плотно, что вот-вот задрожат обидой — тоже печально-злобной. Только вздохнуть один раз поглубже — и слезная истерика накроет с головой. Боже мой, до чего ты дожила, неужели это ты, Марта? Неужели действительно ты способна на слезную истерику по такому ничтожному поводу?

Ты, которая всегда играла мужчинами, как ловкий жонглер цветными шарами. Ты, которая не боялась ничего и никогда, которая шла по головам к своей цели, какой бы она ни была. Ты, которая получала от мужчин все, что хотела. И не только от мужчин, от всех, кто попадался на пути.

Да ты ли это, Марта?

Глава 1

Деничка

Апрельский вечер проник холодком в открытую оконную створку, Марта поежилась, обхватив себя руками, и тихо проговорила:

— Мы не простудимся, Оль? Тебе как, не холодно?

— Не-а… — так же тихо откликнулась Оля, с улыбкой глядя вниз, во двор, где мальчишки с криком гоняли футбольный мяч. — Давай еще немного посидим, ладно? Так хорошо весной пахнет… Слышишь?

— Неправильно ставишь вопрос. Что значит — слышишь, как пахнет? Запахи чувствуют, а не слышат.

— А я запахи слышу, потому что я романтик, а ты прагматик.

— Ага… Скажи еще, что ты Наташа Ростова.

— Наташа Ростова? Нет, что ты… Хотя, в общем, да… Она, я думаю, тоже запахи слышала.

— Да ничего она такого не слышала, не придумывай за Льва Николаевича! А если даже и слышала, то это не отменяет правильности речи!

— Да, не отменяет. Но ведь ужасно скучно, когда все правильно, Марта.

— Тебе скучно, а мне нет. И вообще, я замерзла, могу простуду подхватить. Оно мне надо? Я всегда так долго болею, когда простужаюсь… Через месяц последний звонок в школе, а я буду вся бледная и в соплях.

— Ну, это не про тебя, Марта. Ты никогда не бываешь бледная и в соплях. Ты всегда красивая. В любом состоянии выглядишь на отлично.

— Завидуешь, что ли?

— Да прям! Ты ж моя подруга, чего я буду завидовать?

— Так подругам больше всего и завидуют — так моя мама говорит.

— Ну, знаешь… Это не про меня!

— Да ладно, не злись. Шучу я. Но простужаться все равно не хочу, хватит с меня весенней романтики.

Марта отдернула портьеру, изящно соскользнула с широкого подоконника, и Оле ничего не оставалось, как последовать за ней.

Они часто устраивали себе посиделки на подоконнике, закрывшись от комнаты плотной портьерой. Окна в доме были большими, подоконники широкими, и можно было вполне комфортно устроиться в этом пространстве вдвоем, сидя лицом к лицу и обхватив колени руками. И сидеть долго, секретничать. И пугать Олину маму, вернувшуюся домой с работы. Уж вроде привыкнуть пора, что они часто так сидят, а она все равно пугалась, услышав их тихие голоса из-за портьеры…

Квартира была однокомнатной, но довольно большой — Оле с мамой места хватало. Тем более угол у Оли был свой, отгороженный от общего пространства старым буфетом. В «своем» углу размещались тахта и письменный стол, и можно было хозяйничать, как Оле вздумается, то есть навешивать на оборотной стенке буфета афиши своих любимцев, некоторые даже с автографами, между прочим!

Вот певица Линда, например. Черные волосы, черный плащ, неестественно белое лицо, неестественная скрюченная поза. Смотришь, и в голове сама по себе начинает звучать немного агрессивная мелодия — я ворона, я ворона… Олина мама, впервые увидев эту афишу, аж встрепенулась вся от испуга и руками отчаянно замахала: «Оля, убери немедленно эту страсть, еще накликаешь беду! Да разве можно на такое смотреть перед сном, кошмары замучают!» Они потом долго смеялись, вспоминая первую мамину реакцию.

А вот еще афишка — на ней сама Татьяна Овсиенко в кожаных шортах. Марта вздыхала завистливо, глядя на эти шорты — вот бы такие достать… «Да куда ты в них пойдешь, если даже достанешь! — искренне удивлялась Оля. — Дальше собственной квартиры все равно не выйдешь! Ты лучше на более доступный наряд замахивайся! Вон, смотри на другой афише какое платье у Людмилы Сенчиной красивое! Моей маме очень понравилось! Скромненько и со вкусом. Она вообще очень любит Людмилу Сенчину».

Марта лишь кивала головой снисходительно, делая вид, что соглашается. Но про себя думала: нет уж, дорогая подруга, скромненько и со вкусом — это не для меня. Дай только срок — и все будет. И даже кожаные шорты будут, хотя они вовсе не предел мечтаний! Что — шорты? Безвкусица, пошлость агрессивная и одноразовая. Нет, относительно вкусов мы другим путем пойдем, тем самым, где слово «скромненько» ни одной нотой не звучит.

— Давай телевизор включим! — предложила Оля, снимая с экрана зеленую салфетку-мережку. — Вдруг что-нибудь интересное показывают.

— Да что там может быть интересного? — отмахнулась Марта.

Телевизор еще не вспыхнул черно-белым экраном, а в комнату уже прокрался бодрый и мягкий голос диктора «Новостей»:

— Мы ведем репортаж из Кремлевского Дворца съездов… Перед делегатами двадцатого съезда Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодежи выступает Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачев…

— Ой, выключи ты эту галиматью, умоляю! — раздраженно махнула рукой Марта. — Слушать это не могу! Опять сейчас талдычить начнет про перестройку и гласность! Каждый раз одно и то же, хоть бы новенькое что-то придумал!

— Да ладно, я выключу, — пожала плечами Оля, — если тебе не нравится…

— А тебе нравится, что ли?

— Не знаю. Но и раздражаться особо не вижу смысла. Если человек считает нужным что-то говорить, то пусть поговорит… Тем более он не простой человек, а Генеральный секретарь! И если он говорит про перестройку и гласность, значит, так правильно. Да и вообще, я нормальный человек, а не диссидентка какая-нибудь…

— Так и я не диссидентка. Просто сколько можно? Одно и то же, одно и то же… Неужели ему самому не надоедает, а?

— Ну, не нам с тобой об этом судить.

— А я и не сужу. Просто смотреть на это не хочу, вот и все.

Они замолчали, будто поссорились. В наступившей тишине стало слышно, как проворачивается ключ в замке на входной двери.

— Ой, мама пришла! — радостно подпрыгнула Оля, устремившись в прихожую.

Марта села на диван, поджала под себя ноги, стала слушать, как Оля с мамой радостно щебечут в прихожей, будто век не виделись. Потом взгляд ее лениво пробежал по обстановке комнаты, хотя чего нового можно разглядеть в той обстановке? То же самое все, изо дня в день, из года в год. Старый буфет, развернутый боком с целью создать «уютный угол для Олечки», старый диван, на котором спит Олина мама Наталья Петровна, платяной шкаф, стол с темно-зеленой скатертью, телевизор в углу — вот и вся обстановка. Да, все чистенько, вылизано, ни соринки нет, ни пылинки. Скромненько и со вкусом. Хотя относительно вкуса большой вопрос. Если не считать, конечно, признаком вкуса темно-зеленую скатерть, напоминающую цветовой гаммой вытертую зелень ковра на полу. И плюс к тому зеленую салфетку-мережку, стыдливо прикрывающую экран телевизора. Да, относительно вкуса — это очень-очень спорный вопрос.

Зато как Оля с мамой щебечут радостно, уже из кухни! Будто довольны жизнью взахлеб! Хотя, похоже, и в самом деле довольны и жизнью, и друг другом, и обстановкой, которая «скромненькая, но со вкусом». Что есть, то есть. И притязаниями на более обеспеченное существование не мучаются. Счастливые… Обзавидоваться можно, ага.

Марта вздохнула и сама почувствовала, сколько сарказма вложено ею в это снисходительное «обзавидоваться». Нет, этот сарказм вовсе не злой… Он добрый скорее. Или сарказму не положено быть добрым априори? Ну, тогда… Тогда пусть он будет равнодушно-вежливым. Вроде того — я рада за ваше счастье, я его понимаю, да только мне такого не надо, увольте…

— Марточка, ты чего там одна сидишь? — послышался из кухни веселый голос Натальи Петровны. — Иди к нам, сейчас ужинать будем! А потом чай пить с тортиком! Я по дороге в кулинарию заскочила, там как раз тортики свежие выставили — сразу очередь образовалась, но я впереди всех оказалась! Молодец я, правда?

Марта встала с дивана, медленно направилась в сторону кухни, не забыв остановиться перед зеркалом в коридоре и глянуть на себя с обычным пристрастием. То есть с головы до ног осмотреть, повернуться сначала одним боком, потом другим и даже со спины попытаться на себя глянуть, вывернув шею и от старания привстав на цыпочки. Оля всегда смеялась над этой ее привычкой — зачем ты задницу свою разглядываешь, что нового ты увидеть хочешь? Наверное, и впрямь смешно. Хотя смеется всегда тот, кому и разглядывать особенно нечего. А если есть на что смотреть, то почему бы и не получить удовольствие лишний раз?

Да, именно так — удовольствие. Удовольствие от того, что все на месте. И тонкая талия, и длинные ноги, и аккуратная задница, обтянутая джинсами. И легкая кофточка-разлетайка, норовившая небрежно и как бы случайно упасть с одного плеча. И платиновые волосы, подстриженные под «Овсиенко» — с длинной челкой, спадающей на глаза. Да и сами глаза… Не глаза, а «лукавство фиалковое», как сказал один студент-практикант, преподававший у них физику в восьмом классе. Даже телефон у нее просил, помнится, но она припугнула его, пообещав нажаловаться директору школы. Долго потом они с Олей смеялись, вспоминая этого практиканта.

— Марта! Опять у зеркала торчишь? — выглянула из кухни Оля. — Не надоело?

— Да что ты к ней пристала, пусть торчит сколько хочется! — весело вступилась за Марту Наталья Петровна. — Она девочка красивая, ей так природой положено. Красота сама себя любит, и чтобы за ней пристально хозяйский глаз наблюдал, тоже любит.

— А я что, некрасивая? — немного обиженно спросила Оля.

— Ну почему, ты тоже красивая. Только у тебя тихая красота, а у Марты…

— Громкая, что ли? — подсказала насмешливо Оля.

— Ну, можно и так сказать. Да, громкая. И не завидую я тем мужчинам, которых она оглушит…

— Почему, Наталья Петровна? Почему не завидуете? — настороженно спросила Марта.

— Зачем тебе глухонемой ухажер, а? Ни поговорить, ни посоветоваться. Скучно же, правда?

Оля и Наталья Петровна засмеялись одновременно. Марта подумала пару секунд и тоже присоединилась к ним, одобряя удачную шутку.

На ужин были капустные котлеты — все из той же кулинарии, куда после работы успела заскочить Наталья Петровна. Поставив тарелку с котлетами перед Мартой, она проговорила тихо, будто извинялась за скромное угощение:

— Вообще-то у них неплохие полуфабрикаты… Я покупала пару раз — вполне съедобно. И для фигуры не страшно, правда?

— Ну да. Если котлетки тортом заесть, конечно, не страшно, — ответила за Марту Оля и рассмеялась весело.

— А я торт не буду, — ответила Марта, даже не улыбнувшись. — Я вообще сладкое не ем. Я даже чай без сахара пью.

— Ну и зря, — пожала плечами Оля. — Лишаешь себя удовольствия. Сахар, между прочим, для мозга полезен.

— Ну, это кому как. Тебе, может, и полезен, а мне без надобности, — пожала плечами Марта.

— Хочешь сказать, что у тебя мозгов больше?

— Эй, девчонки! Вы что, ссоритесь? — удивленно спросила Наталья Петровна, садясь за стол.

— Нет, Наталья Петровна. Мы с Олей никогда не ссоримся, — опустив глаза, тихо ответила Марта.

— Мы просто прикалываемся, мам, — торопливо пояснила Оля.

— А… Ну что ж, прикалывайтесь на здоровье. Я тоже помню, как мы с твоей мамой, Марта, когда-то подшучивали друг над другом. Тоже девчонками были, как вы.

— А вы что, дружили с моей мамой? — удивленно спросила Марта.

— Ну, не то чтобы дружили… Хотя какое-то время дружили, да. Мы ведь в одном классе учились и жили в соседних дворах, как вы сейчас.

— А почему раздружились?

— Не знаю. Как-то само собой все произошло. После школы наши пути разошлись. Редко у кого сохраняется школьная дружба. Теперь едва здороваемся при встрече, как чужие.

— А с мамой было легко дружить? — осторожно спросила Марта.

— Ну что значит — легко? — задумчиво пожала плечами Наталья Петровна. — По-моему, дружба такими категориями не измеряется. Нет, тут другое. Твоя мама ведь очень красивая была, цену себе знала, да она и сейчас красивая, видела ее недавно на автобусной остановке. Хотела подойти, да не успела, мой автобус подошел. Да, она красивая, только грустная очень.

— Мама грустная? Да ну… — недоверчиво усмехнулась Марта. — Она сама всегда говорит, что надо держать лицо, чтобы никто не догадался, что у тебя внутри происходит.

— Ну да. Надо, конечно. Только не всегда получается. Иногда и не уследишь, какое на нем образуется выражение. Жизнь-то у твоей мамы тоже не сахар, как я понимаю. Сколько уже времени прошло, как твой отец… Как он…

— Вы хотите спросить, сколько времени прошло с тех пор, как папа от нас ушел?

— Ну да… То есть я не хотела, Марточка… Тебе неприятно, наверное? Извини…

— Да ладно. Я вовсе не комплексую по этому поводу. И мама тоже прекрасно себя чувствует. И без него проживем, подумаешь, какое счастье потеряли. Да и какой он муж для мамы? Она сильная женщина, а он слабак! И это еще спорный вопрос, кто кого бросил, потому что слабаки на фиг никому не нужны!

— Нельзя так про отца, Марточка. Пусть мама о нем говорит все, что хочет, а тебе нельзя.

— Почему?

— Потому что он твой отец.

— И что?

— Он любит тебя.

— Да вы-то откуда знаете, любит он меня или не любит?

— Зря ты так, Марточка. Зря. Хотя это не мое дело, конечно.

— Нет, интересно вы рассуждаете, Наталья Петровна! Получается, что я обязана его любить, что ли? Он маму бросил, как бы ниже плинтуса опустил, а я должна? Никто ведь разбираться не будет, кто кого на самом деле бросил! Если женщина разводится с мужем, все так и считают — это он ее бросил! И тем самым клеймо на ней ставят! Получается, и на мне это клеймо есть, ведь я с мамой живу! И что, после этого я его любить должна, что ли? А не много ему будет, а?

— Ты маленькая еще, не понимаешь… — тихо и виновато вздохнула Наталья Петровна, опуская глаза. — Не научилась еще эти узелки развязывать…

— Я не маленькая. И никаких узелков здесь не вижу. А если они и есть, то развязывать их не собираюсь, не больно-то и хотелось.

— Ничего, Марточка, ничего… Вот выйдешь замуж, родишь своих детей и все станешь оценивать по-другому. И отца простишь. И рада будешь, что он у тебя есть, что живой. Вот что главное, Марточка. Понимаешь? Живой! А у моей Оли уже никогда отца не будет… А впрочем, что я к тебе привязалась, а? У всякого человека собственное горе горше других оказывается.

Наталья Петровна виновато махнула рукой, сморгнула, улыбнулась жалко. Оля протянула руку, слегка огладила ее по плечу:

— Ну что ты, мамочка, не надо… Папу ведь все равно не вернешь.

— Да я понимаю, доченька. Столько времени прошло, а я никак не могу привыкнуть к своему вдовству. Вот и отца Марты принялась защищать, хотя какое мне дело, казалось бы… Ладно, не будем больше об этом. Давайте чай пить, девчонки! Может, все-таки позволишь себе маленький кусочек торта, Марточка?

— Нет, спасибо. Я лучше домой пойду, Наталья Петровна.

— Обиделась?

— Нет, что вы! Просто мне пора уже. Мама с работы вернулась, наверное. И к контрольной по химии надо готовиться.

На улице было уже темно, и действительно надо было идти домой, но Марта шла медленно, будто раздумывала, стоит ли торопиться. Апрельский вечер был звонок и свеж, и вкусно пахло едва проклюнувшимися тополиными листочками, и где-то во дворах играла гитара, и веселый хрипатый голосок лихо выпевал незамысловатые строчки: «…я готов целовать песок, по которому ты ходила…»

Марта улыбнулась — да, все так, именно так! То есть у нее будет именно так! Чтобы целовали песок, по которому она будет ходить!

Войдя в свой двор, она подняла глаза — света в окнах квартиры не было. Да, мама домой не торопится, чтобы накормить ее ужином. Ее мама вовсе не такая, как Наталья Петровна, и живут они не так. Не щебечут радостно, встречаясь в прихожей, не проявляют восторгов по поводу купленных в кулинарии капустных котлеток. У них очень сдержанные отношения, но ведь это не значит, что мама ее не любит, просто она совсем, совсем другая.

Или все-таки… Если честно? Хотелось бы ей, чтобы мама была такой, как Наталья Петровна? Такой открытой и ласковой, такой непритязательно любопытной? Чтобы ждала ее дома, с нетерпением глядя в окно и страшно за нее беспокоясь? Чтобы жила только ее интересами, а своих собственных интересов у нее вовсе не было?

И вообще, где мама сейчас? Может, пытается устроить личную жизнь — в который уже раз, и все безуспешно? Хоть бы предупредила, что поздно вернется.

У подъезда уныло стоял Вовка Гроховский, одноклассник, влюбленный в нее еще с детсадовской группы. То есть он так думал, что влюблен, потому что это было его личное дело. Потому что Вовкина любовь с ней, с Мартой, никак не соотносилась и была даже несколько для нее оскорбительна — ну что такое этот Вовка, в самом деле? Без слез не взглянешь. Долговязый, сутулый, взгляд какой-то затравленно-умоляющий. Будто она задолжала ему чего-то и никак отдавать не хотела. Ей-богу, даже смотреть на него неловко. И зачем опять к подъезду приперся?

— Привет, Марта. А я вот стою, тебя жду. Света в окнах нет, вот я и подумал, что тебя нет дома…

— Да. Железная логика у тебя, Вовка. Индукционный метод мышления, как у Шерлока Холмса, — проговорила она, проходя мимо него и не собираясь останавливаться. Сарказм в ее голосе должен был объяснить Вовке это нежелание останавливаться хотя бы на секунду.

— Марта, погоди, — услышала она за спиной, когда взялась за ручку двери подъезда. — Погоди, Марта! Я сказать хотел… Давай завтра после уроков в кино пойдем! А потом в кафе. Или сначала в кафе, потом в кино, как захочешь…

— А я ни так ни сяк не хочу, Вовка. И перестать за мной шляться, пока я окончательно не запсиховала, понял?

— Марта, ну почему? Почему, Марта?

— Да потому! — вдруг рассердилась она, разворачиваясь к нему всем корпусом. — Потому что не хочу я с тобой ходить вообще никуда, что тут непонятного? И вообще, ты отстанешь от меня когда-нибудь или нет?

— Нет, не отстану.

Вовка произнес это с таким тихим и яростным отчаянием, что она посмотрела на него сначала удивленно, а потом, выдохнув из себя удивление, заговорила с ядовитой насмешливостью, которую больше не могла в себе сдерживать. Наверное, она была слишком едкой, как щелочь, и не стоило бы, но Вовка сам виноват. Напросился.

— Да ты… Что ты о себе воображаешь вообще, а? Ты хоть в зеркало на себя смотрел когда-нибудь? Ты же!.. У тебя даже джинсов нормальных нет, и эти рубахи твои… В синюю и красную клеточку! Да с тобой идти рядом и то стыдно! Вовка, я умоляю тебя — не ходи за мной, а? Ну нет у тебя шансов, пойми!

— А если будут фирменные джинсы, я другим для тебя стану, да? — пытаясь сохранить остатки достоинства, насмешливо спросил Вовка. Хотя насмешливость его была такой горькой, что Марте стало не по себе — ведь не хотела ничего такого ему говорить, действительно сам напросился!

— Да откуда у тебя фирменные возьмутся? — вяло махнула она рукой, досадуя на себя и вмиг устав от этого дурацкого диалога.

— После школы пойду работать и куплю, — просто объяснил Вовка. — Я бы и после восьмого класса школу бросил да работать пошел, но мать не дала, она ведь одна нас воспитывает, отец давно умер. У меня еще две младшие сестренки есть…

— Вовка, мне нет дела до твоих семейных трудностей. И вообще, не в джинсах дело, это я погорячилась, извини. Просто ты мне не нравишься, вот в чем дело. Ну совсем не нравишься. Не ходи больше за мной, ладно?

Марта быстро вошла в подъезд, бегом поднялась по ступенькам на свой третий этаж, лихорадочно принялась искать ключом замочную скважину. Торопилась, будто Вовка за ней гнался. Хотя знала прекрасно, что он никогда себе такого нахальства не позволит. Войдя в квартиру, быстро скинула туфли, прошла в комнату, чуть отодвинула портьеру на окне. Вовка по-прежнему стоял у подъезда, понуро склонив голову и сунув руки в карманы дешевых «нефирменных» штанов.

Ну и пусть стоит, если нравится. Ей все равно. Если не считать досадного чувства внутри, похожего на оскорбление. Ну почему Вовка?! Почему, например, не Вадим Синицкий из параллельного класса, за которым все девчонки бегают? Или хотя бы спортсмен Рома Осипенко, у него классный мотоцикл есть.

Марта вздохнула, пошла на кухню, по пути зажигая везде свет. Не любила, когда в квартире темно. Вообще темных углов она не любила, и настольных ламп не любила, и ночников, и торшеров. Если уж выбирать состояние, то пусть будет или яркий свет, или полная тьма. Ничего среднего.

На кухонном столе была брошена записка от мамы. Именно брошена — так ей показалось. И написана второпях, на каком-то бумажном клочке — «приду поздно, поужинай и спать ложись, не жди».

Марта хмыкнула, беря двумя пальцами жалкий клочок бумаги. Ага, вот так, значит. Поужинай. Интересно, чем она должна поужинать? Может, в холодильнике что-то на ужин есть?

Она сердито рванула на себя дверцу холодильника, и та всхлипнула испуганно, виновато явив пустое нутро. Ага, щас. Поужинай-ка, дорогая доченька, чем бог послал. Старый кусок сыра, консервы противные рыбные, засохший хвост копченой колбасы с веревочкой на конце. Кастрюля с позавчерашней гречневой кашей. Или куда там — позавчерашней… Наверное, дня четыре уже стоит. Или пять. Интересно, что мама имела в виду, когда писала свое заботливое «поужинай»? Очень торопилась, наверное. На автопилоте написала. Потому что так все нормальные матери пишут в записках — «поужинай». Тоже, наверное, вообразила себя нормальной матерью.

Нет, по большому счету Марта к матери претензий не имела. Знала, что та ее любит. И вполне понимала мамины поползновения по устройству своей личной жизни. Она женщина красивая, выглядит моложе своих лет, фигуру сохранила почти девичью. Что же, пропадать такому добру ни за зря? Обидно доживать свою женскую жизнь в статусе разведенки, это понятно. Пусть, пусть как-то устраивает судьбу, не может тут быть никаких возражений вкупе с дочерней вредностью. Но тогда уж и записочек трогательно заботливых не пиши, не перемешивай личное с обязательным! А то захотела — и рыбку съесть, и… На этом надо остановиться в своих дочерних мыслях. Не будет она на маму до такой степени обижаться.

Остаток вечера скоротала у телевизора — как раз повторяли фильм про школьную жизнь, «Розыгрыш» называется. И хорошо, что повторяли, ведь могли бы вместо «Розыгрыша» и репортаж из Кремлевского дворца съездов с выступлением Горбачева опять в программу впихнуть. А на Харатьяна смотреть гораздо приятнее, чем на Михаила Сергеевича. Какой же любимый актер там красивый, с ума сойти! А поет как! И песня в конце очень трогательная, и слова: «Когда уйдем со школьного двора…» Жаль, фильм быстро закончился, потом какая-то ерунда началась. Ну почему, если что-то хорошее, то его обязательно мало бывает? Почему бы сразу несколько фильмов с Харатьяном не показать? Вот хотя бы про гардемаринов… Тоже ведь очень интересно! Тем более сегодня суббота, уроки можно не делать.

Улеглась в постель с книжкой, но не читалось и не спалось. Все время прислушивалась — не ворохнется ли ключ в замочной скважине. И сердилась на себя, сердилась, что жду мать. Потому что — чего ее ждать-то? Может, она под утро придет? Или вообще, завтра к обеду. Или к вечеру. Как уж получится в боях по устройству личной жизни. Нет-нет, не ждет она маму, не ждет. Не маленькая, чтобы без мамы не спать. Стыдно должно быть. Не маленькая…

Ключ в дверях ворохнулся — еще и до полуночи далеко было. Надо же, дождалась. Не заснула.

Встала, накинула халатик, вышла в прихожую, щурясь от света. Мама сидела на пуфике, слегка вытянув ноги, оглаживала рукой ступни. Подняв на нее глаза, произнесла хмельно плывущим голосом:

— Новые туфли зачем-то надела. Так ноги устали, пальцев совсем не чувствую.

Марта кивнула, будто соглашаясь с проблемой. Уперлась плечом в дверной косяк, запахнула халатик поглубже. Надо было сказать что-то или повернуться и уйти, но она продолжала стоять молча, смотрела на мамины ноги.

— Ты как? Нормально? Я там тебе записку оставила.

— Да, я видела. Ты написала — поужинай.

Мама перестала растирать уставшие ступни, глянула удивленно. Наверное, услышала в ее бесстрастном голосе нотку обвинения. Помолчала, потом спросила с легким насмешливым вызовом:

— И что?

— Да ничего, — пожала плечами Марта. — Ты написала — поужинай, я просто не поняла, что ты имела в виду.

— А что тут непонятного? — поднимаясь с пуфика, с тем же легким вызовом ответила мама. — Ты не знаешь, как люди вечером ужинают? Только что родилась, первый день на свете живешь?

— Да я знаю, как ужинают. Я не знаю, чем конкретно я должна была ужинать.

Мама молча прошла мимо нее на кухню, открыла дверь холодильника, помолчала, потом произнесла тихо:

— Так яйца же есть, Марта. Могла бы глазунью себе сделать или всмятку сварить. И вообще, я не поняла, ты сейчас мне претензии предъявляешь, что ли?

— Нет. Ничего я не предъявляю. Тебе показалось.

— Да где уж, мне показалось! Мне вообще ничего никогда не кажется! Я же явно услышала в твоем голосе упрек, не надо мне тут изображать… Хочешь сказать, что плохая мать оставила бедную несчастную доченьку без ужина, да? И сколько же этой доченьке годочков, интересно? Три? Пять? А может, десять? А, бедная несчастная доченька?

— Мам… Ну не начинай, чего ты…

— Я начинаю? По-моему, это ты начинаешь, дорогая! А может, мне тебе такие же претензии предъявить, а? Почему ты для мамочки ужин не соизволила приготовить? Мамочка уставшая пришла, а ужина нет.

— Я ничего тебе не предъявляю, мам. Тем более я у Оли поужинала.

Мама повернулась к ней всем корпусом, ничего не ответила. Протянула руку, нащупала на холодильнике пачку сигарет, поискала глазами зажигалку.

— Вон на столе, рядом с пепельницей, — тихо подсказала Марта.

Мама села на стул, положила ногу на ногу, прикурила молча. Движения ее были замедленными, взгляд то ли задумчивый, то ли равнодушно плывущий — такой взгляд обычно бывал у нее слегка под хмельком. Выпустив первую порцию дыма, вяло махнула ладонью перед лицом, проговорила тихо:

— Значит, у Оли поужинала, понятно. Да, теперь мне все понятно, что ж… Хочешь сказать, что у Оли хорошая мать, а у тебя плохая, да? Олина мать заботится о дочери, а у тебя мать по свиданиям бегает, своей жизнью пытается жить, сволочь такая, да? Олю мать любит, а тебя, бедненькую, совсем не любит?

— Все, мам, я спать пошла.

Марта развернулась, чтобы выйти из кухни, но мама остановила ее обиженным и по-прежнему слегка плывущим хмельным голосом:

— Нет уж, постой! Если начали, давай выясним все до конца! Чтобы недопонимания не было, чтобы лишнее масло в твоей глупой башке не каталось! Давай, садись, говорить будем! Ну!

Мама ногой подвинула кухонный табурет, показала на него пальцем. Марта села за стол, прикусив губу. Нет, плакать ей вовсе не хотелось. Наоборот, очень хотелось «выяснить», то есть расковырять в себе болезненную точку, которую мама назвала таким простым словом — недопонимание. Как будто, если ее и впрямь расковырять, понимание придет само собой. Да если бы так было на самом деле, господи!

— Значит, у Оли мама хорошая и добрая, а у тебя мать плохая и злая, — повторила мама, слегка качнувшись на стуле. — Олина мама живет интересами дочери, а твоей матери подобные интересы неинтересны? Это ты мне хотела сказать, да?

— Да, мам. Ведь на самом деле все так и есть, разве это неправда? — подняла на нее глаза Марта. — Оля с мамой очень близки, они живут, как две подружки, и мне иногда завидно становится, когда я за ними наблюдаю. Просто завидно, понимаешь?

— А что именно у тебя вызывает чувство зависти? Что мама облизывает Олю, как обезьяна облизывает своего детеныша? Что пылинки с нее сдувает? Что заменила свои собственные женские интересы интересами дочери? И ты считаешь, что этому можно завидовать, да?

— Ну да. А что в этом такого? Ты так говоришь, будто это очень плохо и неправильно.

— Да. Это плохо и неправильно.

— Но почему?! Почему, мам?

— Да потому! Потому что материнская обезьянья любовь — это преступление перед ребенком! Это такой огромный для него соблазн. А что хорошего в соблазне, скажи? Что хорошего в том, что ребенок с малолетства привыкает считать мать своей собственностью? На всю оставшуюся жизнь привыкает. Да что далеко ходить, моя дорогая, ты на нашу соседку посмотри, на бедную Валентину Ивановну! Вот уж кто полностью посвятил себя любимой доченьке. Да, она свою Маринку одна растила, с детства ее облизывала, во всем себе отказывала, чтобы у Мариночки все было. И счастлива при этом была, да. Не отрицаю, счастлива. Но эта разновидность счастья — тоже соблазн. Каждая мать, которая счастливо собой жертвует, потом оказывается у разбитого корыта, понимание содеянного приходит слишком поздно. Разговаривала я недавно с Валентиной Ивановной, плачет, жалуется на Маринку. Та из нее кого только не сделала! И домработница она у них, и гувернантка, и приемник для Маринкиного плохого настроения. Во всем у нее мать виновата, если послушаешь! Даже в том виновата, что слегла на неделю с гипертоническим кризом! Потому что подвела Мариночку, нервничать заставила! Пришлось Мариночке самой и обед для мужа готовить, и уборку делать, и уроки с детьми учить! И с работы отпрашиваться, чтобы сына-первоклассника из школы встречать. Просто ужас, как бедная Валентина Ивановна ее подвела! Так сердилась, так сердилась! Вот тебе и результат материнской обезьяньей любви, моя дорогая.

— Мам, но не у всех же так! Я даже представить себе не могу, чтобы Оля… Чтобы она так со своей мамой поступила.

— Всему свое время, моя дорогая. Погоди, материнская жертвенность Олиной мамы с годами закостенеет, войдет для Оли в константу. И я тебе больше скажу, я знаю, чем в конце концов такие отношения для матерей завершаются. Они завершаются в самом плохоньком доме старчества, куда дети-обезьянки благополучно сплавляют своих матерей.

— Это неправда, мам. Не надо так про Олю.

— Это правда, Марта. Горькая, но правда. Каждая мать должна изо всех сил сопротивляться зову жертвенности, который в ней заложен природой. Именно должна, понимаешь? Чтобы не сотворить из своего чада монстра. Чтобы чадо само научилось прокладывать себе путь, ни на кого не надеясь. Чтобы научилось вырабатывать уважение к себе и к собственному пути. А вершина этого пути — осознанная благодарность к своей матери, что вовремя ушла в сторону и не мешала. Вот и выходит, как ни крути, что я самая правильная мать во всех отношениях, и зря ты на меня обижаешься, поняла?

— Да, мам. Я поняла. Только как с любовью-то быть? Не с облизыванием, не с помощью, а с любовью? Я вот вижу, например, что Олю мама любит…

— А я тебя что, не люблю?

— Иногда мне кажется, что совсем не любишь. Что я тебе мешаю жить своей собственной жизнью.

— Ну что ж, давай поговорим и об этом. Или ты как сейчас хотела? Спровоцировать меня на словесные излияния в любви, что ли? Да, я тебя люблю. Ты моя дочь, я твоя мать, и этого вполне достаточно. По-моему, ты вполне уже взрослая, чтобы суметь отказаться от слюнявого сюсюканья, от «лапочки», «зайчика» и «золотой рыбоньки», ли как там я тебя еще называла?

— Еще солнышком называла и ласточкой.

— Фу, пошлость какая. Неужели ты всего этого от меня до сих пор ждешь?

— Да нет, мам. Я не то хотела сказать… Я и сама уже не знаю, что я тебе хочу сказать, что объяснить. Хотя иногда и правда хочется, чтобы ты назвала меня солнышком и чтобы с работы домой торопилась, чтобы меня обнять.

— Я так полагаю, что это Олина мама всегда с работы домой торопится, чтобы прижать к сердцу любимую доченьку?

— Ну, допустим. И что в этом плохого?

— А я тебе уже объяснила, что есть в этом плохого. Лучше бы Олина мама своей личной жизнью занялась, было бы больше пользы и ей самой, и Оле. А в материнской жертвенности, между прочим, сокрыты даже два преступления, если хочешь. Одно преступление — перед ребенком, а другое — перед самой собой. Чтобы потом, оглядываясь назад, не посыпать голову пеплом.

— Ну да. Ты посыпать голову пеплом не будешь, это уж точно. Ты свою жизнь скоро устроишь, наверное, ведь так? А я… До меня тебе дела нет!

— А у тебя-то самой, Марта? У тебя есть дело до самой себя? Что ты вообще о своей жизни думаешь? Или навсегда хочешь погрязнуть в своей инфантильности?

— Я вовсе не инфантильная, ты же знаешь!

— Да, знаю. И ценю в тебе твое стремление к самостоятельности. И не понимаю, почему ты этот разговор затеяла, заставила меня объяснять очевидные, в общем, вещи. Да, я не хочу быть жертвенной матерью, вернее, не позволяю себе этого. Ради твоего же блага не позволяю. Я хочу, чтобы ты умела выживать в любых условиях, даже тогда, когда совсем не будет никакого тыла, куда можно принести свои жалобы и слезы. Чтобы ты добывала себе все сама. Это как в притче про голодного, который сидит на берегу реки. Я тебе рассказывала эту притчу?

— Нет.

— Ну так послушай. Представь себе голодного человека на берегу реки. Мимо него проплывают рыбаки на лодках и дают ему рыбу из жалости. Он быстро съедает рыбу — и снова голоден. А один рыбак дал ему не рыбу, а удочку. Голодный возмутился: как же так? Вон, у тебя сколько рыбы в лодке, почему ты такой жестокий и жадный? А рыбак ему ответил: налови рыбу сам, и не будешь голодным. И обвинять никого не будешь в жадности и жестокости. Вот и я так же, моя дорогая, пытаюсь дать тебе в руки удочку. Чтобы ты сама. Да, я учу тебя выживать — и это дорогого стоит. Все, что могла дать, я тебе уже отдала. Ну, или почти отдала. Ты одета, обута не хуже других, ты школу вот-вот окончишь, в институт поступишь легко, я думаю. И в институте я тебя выучу, кормить-одевать буду. А дальше — сама. Больше мне тебе дать нечего. Домработницей для твоей семьи и гувернанткой для твоих детей я не буду. И больше еще скажу — насчет этой квартиры. Запомни, моя дорогая, это моя территория. Свою собственную территорию ты сама себе добывать будешь. Уж какими путями — не знаю, наверное, при помощи удочки, которую я тебе в руки даю. Ну, что так смотришь? Я что-то ужасное сейчас говорю, по-твоему?

— Я не знаю, мам, что сказать. Я даже представить себе не могу, чтобы Олина мама сказала своей дочке что-нибудь подобное…

— Да что ты ко мне привязалась с Олиной мамой! Знаю я распрекрасно эту Олину маму, в одной школе когда-то учились! Обыкновенная курица, как все курицы-бабы! Судя по твоим рассказам, считает свою жертвенность святой материнской любовью, то есть прокладывает себе путь в никуда. Тоже со временем станет и домработницей, и гувернанткой, и объектом для раздражения, и ненавистной обузой в старости.

— Не станет! Олина мама никогда для Оли такой не станет! Просто потому, что она любит Олю, а Оля любит ее!

— Хм… Выходит, что ты меня так и не услышала и ничего не поняла.

— Да все я поняла, мам! Только, прошу тебя, не трогай примером ни Олю, ни ее маму. Ты же не общаешься с ними, а потому не знаешь…

— Хватит того, что ты с ними достаточно плотно общаешься! А ты не думаешь, к примеру, что мне это обидно слышать, а? Олина мама такая, Олина мама сякая… А у тебя мать — хуже некуда! Если я такая плохая, так и шла бы к Оле, и жила бы с ними, плыла по тому же течению! Может, и тебя оближут по случаю!

— Да, и пошла бы! — упрямо ответила Марта, полоснув по лицу матери злыми глазами.

— Ну так иди! Чего сидишь? Иди! — так же зло ответила мать, вставая из-за стола.

— И пойду!

— Иди! Скатертью дорога! Сижу тут с тобой, очевидные вещи втолковываю, и все как об стену горох! Ничего ты не поняла, зря только старалась! Иди, упади в подол Олиной маме, поплачься о своей горькой судьбинушке!

Марта посидела за столом еще пару секунд, потом резко сорвалась с места, кинулась в прихожую, натянула поверх ночной сорочки плащ, сунула ноги в туфли, дрожащими пальцами покрутила собачку замка, пытаясь открыть дверь. Мать стояла в проеме кухни, смотрела на нее исподлобья. Когда за дочерью с шумом захлопнулась дверь, выключила на кухне свет, подошла к окну. Проследила взглядом, как она бежит по двору, запахивая на ходу полы плаща. На миг пробежала по ее лицу судорога раскаяния, но тут же ушла, сменившись горькой усмешкой — ничего, ничего, пусть… Тоже на пользу пойдет! Жизнь все расставит по своим местам, еще благодарна будет за якобы материнскую жестокость. Лучше удочка в руке у голодного, чем сытая чужая жалость. Пусть, пусть.

Дверь Марте открыла Наталья Петровна, отступила испуганно назад в прихожую:

— Марточка? Почему ты так поздно? Случилось что-нибудь, да?

— Нет, Наталья Петровна, просто… Можно я у вас переночую?

За спиной Натальи Петровны уже переступала босыми ногами Оля, моргала сонными глазами. Не дав матери ответить, проговорила быстро:

— Мы вдвоем ляжем, мам. Иди спать…

— Но как же? — не унималась Наталья Петровна. — Надо же выяснить, что случилось…

— Да ничего не случилось! — вяло махнула рукой Оля. — Опять, наверное, с мамой поссорилась.

— Девочка моя, Марточка, ну как же так? — обняла Марту за плечи Наталья Петровна, помогла ей снять плащ. — Не надо никогда на маму сердиться, что ты. Мама же плохого тебе не желает! А хочешь, давай чаю на кухне попьем?

— Мам, поздно уже! Тебе на работу вставать рано, — недовольно проговорила Оля, увлекая Марту в комнату.

— Ну так и что, подумаешь, на работу. Надо же девочку успокоить, надо же выслушать, ведь жалко же девочку… Марточка, ты не плачь, пожалуйста! Все устроится, вот увидишь! И с мамой завтра непременно помиришься, разве мама плохого тебе желает? Она ж любит тебя, ты ж ей доченька родная, всякое в жизни бывает…

Ни Оля, ни Марта ей ничего не ответили. Скрылись за шкафом, пошептались немного через тихие всхлипывания Марты и вскоре затихли.

Наталья Петровна долго лежала, смотрела в темный потолок, вздыхала, не в силах заснуть. Думала свою думу. Как же так-то, господи? Как можно ребенка своего из дому отпустить, одного, ночью? Как так можно поссориться матери с дочерью, что родное дитя бежит к чужим людям поплакать. Да не приведи господи, если бы у нее с Оленькой было так! Бедная, бедная Марта…

Потом мысли ее плавно перетекли к собственным проблемам, которых было немало и которые надо было как-то решать. Вот, например, проблема номер один — Оленькин выпускной. Всего ничего осталось до выпускного, а у Оленьки нет платья. Жаль, что премию квартальную так и не дали, хоть и обещали, что будет. А она так рассчитывала на эту проклятую премию! И где теперь деньги брать, если зарплата такая, что едва хватает свести концы с концами? Придется как-то выкручиваться, экономить на всем, даже на парикмахерской. Да что там парикмахерская — во всем придется себе отказать, абсолютно во всем. А может, и продать что-нибудь придется. Колечко с аметистом, например. Жалко колечко, его Паша покойный дарил… Ну да ладно, и без колечка обойтись можно. И еще можно что-нибудь продать, надо подумать. А еще можно в столовке днем не обедать, с собой из дома что-нибудь брать. Правда, много на обедах не сэкономишь, но все же… А коллегам можно сказать, что за фигурой следит, к лету похудеть хочет. Правда, это «похудение» нелепо будет выглядеть на фоне обросшей до безобразия стрижки, отсутствия хорошего маникюра и старых, тоже до безобразия стоптанных туфлей… Зато у Оленьки будет новое платье на выпускном! Не хуже, чем у других девчонок! А может, и лучше!

Успокоенная последней мыслью, она перевернулась на другой бок, закрыла глаза, улыбнулась. Что-то все-таки есть в осознании своей материнской жертвенности красивое и высокое. Такое высокое, что аж дух захватывает. И там, на вершине духа, видится Оленькина счастливая жизнь, и ничего не нужно более для матери, чем ощущение этого потенциального дочернего счастья… А разве может быть по-другому? Нет, не может. Если ты настоящая мать, конечно, а не ехидна какая-нибудь, которая гонит своего ребенка в ночь, в одной ночной рубашке, прикрытой плащиком.

И уже в сонной совсем голове сформировалась последняя благая мысль — надо бы с утра блинов напечь, пока девчонки не проснулись. Будет воскресное чудесное утро, и все будет хорошо.

* * *

Марта проснулась от назойливого сытного запаха и долго не могла понять, откуда он взялся. Потом вспомнила вдруг — она не дома, вчера ведь к Оле пришла ночевать после ссоры с мамой.

Открывать глаза не хотелось. Наверное, рано еще. А запах… Это, наверное, Наталья Петровна на кухне возится. Она часто блины печет, говорит, что это большая экономия — и сытно, и дешево получается. А то, что это «сытно и дешево» на боках лишними килограммами откладывается, об этом Олина мама не думает. Да и Оля тоже не слишком этим обстоятельством озабочена. Вот странно — почему? Хотя это ее дело, конечно.

Потом ее мысли плавно перескочили во вчерашний вечер, в разговор с мамой на кухне. Странно, но никакой обиды на маму уже не было. Наверное, растворилась во сне, ушла в никуда. Сейчас даже и не вспомнить, зачем вчера унеслась из дома, зачем перепугала бедных Наталью Петровну с Олей.

Марта открыла глаза. Оля тоже не спала, смотрела на нее с улыбкой, подложив под щеку обе ладошки.

— Доброе утро! Проснулась наконец? А я лежу тихо, смотрю на тебя, боюсь разбудить.

— Ну и зря. Ты же знаешь, что я сова, могу по утрам долго спать.

— Ну да… — снова тихо проговорила Оля. — Ты сова, а я жаворонок.

— А чем это так пахнет, Оль? — спросила Марта, потянув носом воздух.

— Это мама рано встала, блинов напекла.

— Ну, я так и поняла… — незаметно для Оли ухмыльнулась Марта.

— Мама нас не будит, жалеет, наверное. Ну что, подъем? Тем более скоро Димка придет.

— Димка? С утра в воскресенье? Зачем?

— А я обещала с ним физикой позаниматься. Когда я ему объясняю, он все понимает. Наверное, потому, что я ему очень нравлюсь… Как думаешь?

— Да тупой твой Димка, если с первого раза не понимает, вот и все объяснение!

— Ну зачем ты так, Марта! И вовсе он не тупой, он очень способный, между прочим. Да, ленивый немного, но способный!

— Ладно, не сердись. Мне ведь просто за тебя обидно, зачем ты к этому Димке прилипла. Могла бы и лучше найти. Тем более все равно у вас с Димкой ничего не получится, зачем только время тратить…

— Это почему же у нас ничего не получится? — удивленно моргнула Оля, садясь на постели.

— Да потому, что скоро начнется совсем другая жизнь! Вот поступим с тобой в институт, и начнется! Другие знакомства будут, другие отношения. Студенческая жизнь такая насыщенная, такая интересная! И ребята будут более интересные.

— А мне никаких других и не надо! Мне Димка нравится! А если тебе он не нравится, то это еще ничего не значит. Да ты и не влюблялась еще ни разу и потому не понимаешь, что это такое. А мы с Димкой… У нас…

— Ладно-ладно, поняла я тебя, поняла! — легко шлепнула Марта Олю по спине. — Остановись, хватит кудахтать, можешь не продолжать! Я так уже поняла, что лучше Димки никого на свете нет! Давай будем подниматься, я домой пойду…

— Как — домой? — обернулась Оля испуганно. — А завтракать?

— Не хочу. Я утром только стаканом кефира завтракаю. И то не всегда.

— Да погоди, Марта, что ты, не уходи, пожалуйста, — тихим испуганным шепотом запричитала Оля. — Мама же специально рано встала, чтобы блинов испечь, она же старалась, Марта. Скорее для тебя больше старалась, чем для меня. Ну, пожалуйста…

— Да ладно-ладно, останусь я! — отмахнулась Марта, скидывая ноги на пол и оправляя ночную сорочку. — Просто мне как-то непривычно, что для меня кто-то старается, даже неловко как-то. Будто я должна чего-то взамен.

— Ой, какие глупости говоришь, Марта! — всплеснула руками Оля, округлив глаза. — Что значит — неловко? Что значит — взамен должна? Я вообще этого не понимаю!

— Не понимаешь, потому что привыкла, что мама перед тобой ковровой дорожкой расстилается. А я… Я нет, не привыкла. Я свои ковровые дорожки сама себе искать буду, поняла? И мы еще посмотрим, куда они меня приведут! И куда тебя мамины старания приведут, тоже посмотрим.

— Ой, как странно ты договоришь, будто злишься на кого-то.

— Да ни на кого я не злюсь! Я просто говорю — посмотрим. Позже делать выводы будем, ага?

— А по-моему, ты сейчас из мухи слона делаешь, только и всего. Нет, правда… Целую теорию из маминых блинов вывела. Проще надо жить, Марта, понимаешь? Проще…

— А я не хочу проще. Я сложнее хочу.

— Ну ладно, не будем спорить. Скажи лучше, ты первая умываться пойдешь?

— Да мне без разницы.

— Тогда я первая! — встрепенулась Оля, глянув на часы. — А то вдруг Димка придет. Вон, утро уже позднее. И накинь мой халат, что ты будешь, в ночной рубашке?

— Боишься, что я своими кружавчиками твоего Димку соблазню, да?

— Ой, ну что ты говоришь, Марта.

— Ладно, ладно, иди. Не бойся, не соблазню. Мне твой Димка совсем без надобности.

Оля ушла в ванную, а Марта, потягиваясь, подошла к окну, отодвинула портьеру, глянула вниз. И усмехнулась удивленно — надо же, сидит уже на скамье у подъезда! Димка! Легок на помине! И не заходит, время для приличия выжидает, наверное.

Нет, он был ничего себе — Димка. Симпатичный. И довольно-таки уверенный в себе, ничего не скажешь. Хотя за этой уверенностью, кроме юношеского спортивного разряда по легкой атлетике, ничего и не стоит. В математике и физике — дуб дубом, в гуманитарных предметах — и того хуже. Но у них это семейное, наверное. Потому что мама у Димки — школьный физрук. И два младших Димкиных брата тоже зацепились за спорт, с утра до вечера на школьном стадионе ошиваются, а что им еще остается делать при таком раскладе? И живут они все вместе в маленькой двухкомнатной квартире в соседнем доме. Так что кавалер из Димки в этом плане совсем уж бесперспективный! Разве что для Оли подойдет.

А поначалу Димка к ней подкатывал, конечно. Очень настойчиво подкатывал. Хотя Оле она об этом не рассказывала — зачем? Пусть думает, что она первая и единственная. И тем не менее, где-то в глубине души приятно было думать, что стоит только пальчиком Димку поманить… И ведь все тогда встанет на свои места! И никакой тебе «первой и единственной» не будет! Ша, подруга, знай свое законное место! Да только зачем ей Димка? Вот зачем? Физикой с ним заниматься? В кино ходить? На пустом стадионе сидеть вечерами да целоваться? Нет уж, увольте. Совсем он ей не нужен. А если Оле нужен, так и пусть радуется. Для подруги ничего ведь не жалко, правда?

Марта усмехнулась и обернулась к Оле, вошедшей в комнату, и проговорила весело, так и не стерев усмешки с лица:

— Глянь-ка, Оль. Как говорится, наш пострел везде поспел. Вы не ждали, а мы приперлися! Под окном стою я с гитарою!

— Ой, Димка! — радостно пропела Оля, глянув в окно. — А чего он там сидит, почему не заходит, как думаешь?

— Он ждет, когда ты умоешься и причешешься и когда твоя мама достаточно блинов напечет, чтобы и на его долю хватило.

— Так надо ж его позвать! Я сейчас сбегаю…

— Ага, давай. Смотри не упади, коленки не разбей.

— Думаешь, не надо звать, да?

— Конечно, не надо. Сам придет. Не надо терять достоинства.

— Но разве достоинство в этом?

— А в чем?

— Ну, я не знаю… Я ведь сама его позвала физикой заниматься.

— Вот видишь — сама позвала! Этого вполне достаточно. Зачем еще вниз-то бежать, Оль? Он ведь тут же возомнит о себе…

— Ну что, что он возомнит?

— Что ты его любишь! Что ты за ним сломя голову бежать готова!

— Но я и так его люблю. И он меня тоже… Мы ж давно все меж собой выяснили.

— Ну, раз так… Наверное, уже и замуж пора?

— И про это мы уже говорили, да…

— Серьезно? И когда ж свадьба?

— Ну, до свадьбы еще далеко, что ты. Сначала мы в институт поступим, потом окончим хотя бы три курса, а потом, где-нибудь на четвертом курсе…

— Да ты что?! Вон даже как?

— Марта, ну чего ты злишься? Да, я не говорила тебе, потому что примерно такой реакции и ждала.

— С чего ты решила, что я злюсь? Я вовсе даже не злюсь, я просто удивляюсь, как у тебя все легко!

— А что тут может быть сложного? Все как у всех. Полюбили друг друга, поженились. Все очень даже просто!

— Ну, это тебе только кажется, что все просто. Вот скажи мне, к примеру, где вы после свадьбы жить собираетесь? Неужто в Димкиной квартире? Что, вместе с нашей физручкой и Димкиными братьями? На кухне две раскладушки на ночь ставить?

— Ну, мы еще об этом не думали, где будем жить… Может, здесь, у меня.

— Ну да. За шкафом ночевать удобнее, конечно, чем на раскладушке на кухне.

— Марта, я не понимаю, почему ты все это мне говоришь? Зря я тебе открылась, да?

— Оль, ну при чем здесь открылась или не открылась! Суть же не в этом!

— Может, и не в этом. Но ты такие вопросы задаешь, ядовитые…

— Почему ж ядовитые? Они обыкновенные, жизненные. Просто я реально смотрю на вещи, а ты…

Марта вдруг запнулась, представив на секунду всю эту картину. Димка и Оля живут здесь, в этой комнате, вместе с Натальей Петровной. Изо дня в день, изо дня в день. Потом Наталья Петровна начинает страшно раздражать Димку, и Олю тоже. Потом у них ребенок родится, и… Бедная, бедная Наталья Петровна!

Боже, а ведь мама права. Зря она вчера с ней спорила. Нельзя приносить себя в жертву, видимо, и впрямь наша жизнь так устроена.

И, повернувшись к Оле, закончила свою фразу неожиданно тихо:

— …А ты в облаках витаешь. Мамина любовь тебя на эти облака забросила, Оленька, вот что я тебе скажу. Только падать потом с этих облаков больно, понимаешь?

Оля ничего не успела ей ответить — бросилась в прихожую на звук дверного звонка. Вскоре Марта услышала быстрый и радостный говорок Натальи Петровны:

— Ой, Димочка, доброе утро! Ты как раз вовремя, сейчас будем завтракать! Оля, а Марточка уже проснулась? Она с чем любит блины, с маслом или со сметаной? А ты, Димочка, с чем любишь?

Марта накинула Олин халатик, вышла в прихожую. Димка улыбался, пожимал плечами и краснел от смущения — слишком стремительно обрушила на него свое гостеприимство Наталья Петровна. Но вскоре пришел в себя, с удовольствием прошел на кухню и вполне удачно освоился за столом, заняв самое удобное место — напротив окна.

За завтраком говорили о наболевшем — про школу, про экзамены, про поступление в институт. Наталья Петровна вздохнула, уточнила в который уже раз:

— Значит, все-таки в политехнический решили, девчонки?

— Мам, ну а куда еще? — нетерпеливо пожала плечиком Оля. — Не в педагогический же нам податься, правда?

— Ну, не знаю. А чем плохо в педагогический? Тем более ты у меня чистый гуманитарий, Оленька.

— Не, мам. Не хочу. Марта решила в политехнический поступать, и я тоже.

— Только потому, что Марта решила? — тихо уточнила Наталья Петровна, осторожно поднимая глаза на дочь.

— Нет, мам, это мы вместе решили.

— Ну, понятно. А ты, Димочка, куда будешь поступать?

— Так я, это… — отчаянно смутился Димка, мельком глянув на Олю. — Как бы тоже в политехнический.

Марта аккуратно поставила чашку с чаем на стол, долгим взглядом посмотрела на Олю, будто требовала от нее объяснений.

— Ой, Марта, я забыла тебе сказать. Все время хотела сказать, и все как-то не получалось… — залепетала Оля, виновато улыбаясь. — В общем, Димка решил вместе с нами в политехнический!

— И тоже на инженерно-экономический факультет? — уточнила Марта, удивленно поднимая брови.

— Не, инженерно-экономический мне не осилить, — быстро проговорил Димка, будто тем самым спасая положение и будто защищая Олю. — Я все равно туда по баллам не пройду. Мне бы чего-нибудь попроще, где обычно недобор бывает, где можно на тройки сдать и поступить.

— Но обязательно в политехнический, да? — снова насмешливо уточнила Марта. — Куда иголочка, туда и ниточка?

— Я не понял, — обиженно улыбнулся Димка. — Ты что, против, что ли?

— Ну почему, — пожала плечиком Марта. — Мне вообще никакого дела нет, куда ты пойдешь. С нами так с нами, ради бога…

Оля вздохнула с облегчением, переглянулась с Димкой, с удовольствием надкусила свернутый в аппетитную трубочку блинчик. Наталья Петровна смотрела на дочь то ли задумчиво, то ли с потаенной тревогой. Хотя ее ласковая улыбка ни о какой тревоге не говорила, если только в глазах можно было ее разглядеть… Но кто заглядывает в материнские глаза в такую пору, когда детство уже закончилось, а взрослая жизнь еще не началась? Да и зачем заглядывать, если сам о себе все уже понимаешь, ну, или почти понимаешь.

Марта взяла в руки чашку с чаем, отпила глоток и заставила себя улыбнуться, хотя улыбаться ей вовсе не хотелось. И не потому, что узнала новость про Димку, а просто не хотелось, и все. Отчего-то неприятно на душе было, будто ее обманули, вероломно лишили чего-то. Того самого, что у Оли на данный момент было, а у нее не было.

Да, именно так! У Оли было, а у нее не было. За Олиной спиной стояла Димкина преданность, а за спиной Марты ничего не стояло. Хотя — зачем ей Димкина преданность, и даром не нужна. Да если б она только захотела, у нее бы этих «преданностей» было — вагон и маленькая тележка. Но тем не менее факт остается фактом. У Оли — была, а у нее — не было. Ощущение не из приятных, конечно.

Вспомнилось вдруг, как говаривала в таких случаях мама. Надо, мол, бороться со всякого рода ощущениями, надо выдавливать их из себя, чтобы жить не мешали. Потому что разумом надо жить, а не чувствами. Да, именно так, все правильно. А разум в данном случае что говорит? Он говорит, что подобная мужская «преданность» должна нести в себе какую-то пользу. Чтобы ее можно было на хлеб намазать, как масло, и съесть с большим удовольствием. А разве Димкину преданность можно съесть? Много ли от нее проку? Вон и сам Димка вовсе не дурак на халяву в Олином доме блинов поесть и со сметаной, и с маслом…

— Марточка, ты о чем так задумалась глубоко? — спросила Наталья Петровна, подкладывая ей на тарелку еще блинов. — Ешь давай, остынут.

— Ой, спасибо, Наталья Петровна, я больше не хочу. Я, наверное, домой пойду. Спасибо.

— Ну что ж, иди. Мама, наверное, тебя ждет, переживает.

— Да. Вы не провожайте меня, я дверь захлопну.

На улице было солнечно, ясное апрельское утро обещало хороший день. Марта застегнула на все пуговицы плащ, пытаясь спрятать ночнушку, сунула руки в карманы, медленно пошла дворами к своему дому. Думала, что скажет маме, когда войдет. Или ничего не скажет, просто уйдет в ванную, встанет под душ. А потом, когда выйдет из ванной, там видно будет.

Мама открыла ей дверь, улыбнулась насмешливо, но вполне миролюбиво. И тут же скомандовала весело:

— Значит, на сегодня у нас план такой! Для начала перекусим чего-нибудь.

— Я уже позавтракала у Оли, — с тихим вызовом ответила Марта, глянув на мать исподлобья.

— Ну, тем более! Значит, перекус отменяется! Сейчас вместе уберемся в квартире, потом в магазин сходим, какой-нибудь еды себе добудем, а то холодильник и впрямь пустой. А потом поедем к одной моей знакомой, ты платье примеришь.

— Какое платье? — осторожно спросила Марта, продолжая глядеть на мать исподлобья.

— Какое тебе и не снилось! Импортное, финское, умереть не встать! На выпускном самая красивая будешь! Все твои подружки от зависти упадут и сами собой в штабеля станут укладываться!

— Ой… Так оно ведь страшно дорогое, наверное.

— Конечно, дорогое. А ты думала!

— Мам…

— Да нет, ты меня не поняла, я не собираюсь его покупать, еще чего! Я договорилась, что моя знакомая даст его тебе на выпускной. А что? По-моему, блестящее решение проблемы, ты не находишь? И денег выкидывать на всякую ерунду не надо, и выглядеть будешь лучше всех, это я тебе гарантирую! Только, чур, пятен не посади, иначе покупать придется! Мне даже произнести страшно, каких денег оно стоит! Ну, чего так смотришь? Хорошо я придумала с платьем, скажи?

— Да, мам, здорово.

— А то! Вот так и надо жить, моя дорогая. Выкручивать эту жизнь, выворачивать, выжимать из нее все соки. Ничего не платить, но всегда и везде быть победительницей. Не жертвой, не дай бог, а победительницей! Поняла? Чего молчишь? Вот учу тебя, учу…

— Да, мам, я поняла. Ты прости, что я вчера…

— Да ладно. Я тоже была не права, наехала на тебя. Просто вечер был неудачный. Ну что, приступаем к исполнению наших планов на выходной? Вперед и с песней, и будем ловко и весело обманывать эту жизнь?

— Да, мам, будем!

— Вот и правильно! Наконец-то научилась меня понимать! Молодец!

* * *

Оля и Марта нашли свои фамилии в списке абитуриентов, зачисленных на инженерно-экономический факультет, взвизгнули по очереди, обнялись, и даже удалось им попрыгать немного, не разжимая счастливых объятий. Но вскоре толпа страждущих оттеснила их в сторону, и кто-то пребольно сунул свой локоть Марте под бок и прошелся острым каблуком по большому пальцу ступни, высунувшемуся из открытого мыска босоножки. Но разве можно было огорчиться по столь незначительному поводу?

— Ой, а мы ж ничего про Димку не знаем. Давай к нему сбегаем!

— Да поступил твой Димка, не сомневайся! На его факультет сразу недобор был! Какой нормальный человек потащится поступать на технологию силикатов? Только Димка, собачий хвост…

— Как? Как ты его назвала? — обиженно отпрянув, протянула Оля.

— Собачий хвост! А что, разве не так? Потащился за тобой в институт, хотя сто лет нужна ему эта технология силикатов. Я вообще не понимаю, зачем он тебе нужен, Оль. Только зря время теряешь.

— Это почему же зря? — снова обиженно протянула Оля.

— Да потому! Бесперспективный твой Димка, вот что. Я тебе уже говорила об этом, да только ты меня слушать не хочешь.

— А ты, стало быть, перспективного себе присматриваешь?

— Да, присматриваю. Зачем мне собачий хвост?

— Вот и присматривай! А Димку моего не трогай!

— А я его трогаю, да? Трогаю?

Они стояли друг против друга, наполненные вызовом, как давеча были наполнены взаимной радостью, и будто ждали той секунды, той самой последней искры, из которой вспыхнет и возгорится пламя большой ссоры.

Но Марта опомнилась первой — ссориться с Олей ей вовсе не хотелось. И потому, улыбнувшись, она произнесла с легким веселым покаянием, слегка толкнув Олю в плечо:

— Не трогаю я твоего Димку, брось на меня волком смотреть! Давай и впрямь сбегаем на «технологию силикатов», списки посмотрим!

— Давай, — неуверенно улыбнулась в ответ Оля.

Взявшись за руки, они понеслись по длинным коридорам и переходам огромного здания института и с разбегу вклинились в клубящуюся нервную толпу абитуриентов, страждущих увидеть свою фамилию в списках не престижного, но таки полноценного институтского факультета. И тут же обернулись на радостный Димкин клич:

— Оля! Марта! Не бейтесь там, я поступил! Есть моя фамилия в списках!

Оля завизжала, запрыгала, завертелась вокруг себя, потом радостно бросилась на шею подбежавшему Димке. Марта смотрела на нее снисходительно — надо же, какое счастье, подумаешь. За себя меньше радовалась, чем за Димку. Но все-таки подошла ближе, улыбнулась Димке легко:

— Поздравляю! А чего про нас-то не спрашиваешь, Дим, поступили или нет?

— Так это и так ясно, кто б сомневался, — пожал плечами Димка.

— Да, мы поступили, поступили! — продолжала бушевать радостью Оля.

— Здорово! А на какой факультет?

Голос прозвучал будто ниоткуда, будто вклинился лишним звеном в их почти интимную радость, но Димка почему-то живо откликнулся на этот голос, развернувшись всем корпусом к незнакомому парню, стоящему у него за спиной.

— Познакомься, Денис, это… Это мои одноклассницы. То есть не совсем одноклассницы. Это Оля, моя девушка, а это Марта, ее подруга.

— Очень-очень приятно, — расплылся в улыбке новый знакомый по имени Денис и даже, кажется, шаркнул ножкой, вызвав недоумение в глазах Марты.

Конечно, недоумение. Такой весь… никакой — нелепый, рыхлый, еще и чубчик прилизанный. А туда же, ножкой шаркает, смотри-ка. Гусар «технологии силикатов». Чудо в перьях.

Наверное, парень почувствовал на себе ее насмешливо-неприязненный взгляд — втянул голову в плечи и тут же вытянул ее обратно, и потрогал зачем-то свой чубчик на лбу: то ли пригладить хотел, то ли наоборот — растрепать. Потом произнес неуверенно:

— А может, в кафе пойдем, девчонки? Отметим? Я угощаю…

— А денег-то у тебя хватит, Денис? — весело спросила Марта, переглянувшись с Олей.

— Да… Хватит, конечно, не беспокойтесь.

— А мы и не беспокоимся, правда, Оль? Это ты беспокойся, если пригласил! Ну, чего стоим, кого ждем? Идемте, и правда чего-то есть захотелось! Перенервничали, наверное!

Вышли на широкое округлое крыльцо здания факультета, спустились по ступеням. И вдруг, откуда ни возьмись, налетела на них какая-то тетка, кинулась к Денису с отчаянным воплем:

— Деничка, ну что же это такое, а? Почему так долго? Я сижу в машине, с ума схожу! Говори, Деничка, умоляю? Ты видел списки? Твоя фамилия там есть?

— Мам, ну что ты, в самом деле, — попытался снять с предплечья цепкую мамину руку Денис. — Успокойся, мам, есть моя фамилия в списках, есть…

— Уф… Боже, гора с плеч! Счастье-то какое, Деничка… — плаксиво проговорила переволновавшаяся мама и только в следующую секунду заметила, что сынок-то, оказывается, не один. С девушками сынок-то.

Почему-то это обстоятельство ее страшно смутило. Не в том смысле смутило, что — ах, кто вы такие и что рядом с моим сыном делаете, негодяйки! — а в том, что стыдно стало за свое материнское кудахтанье, наверняка не принесшее дополнительных баллов в пользу будто бы взрослого сына. Она даже губу прикусила стыдливо и, так же стыдливо глянув на сына, отступила на шаг назад. И поговорила тихо:

— Прости, сынок. Я просто переволновалась очень. Но я в машине ждала, в институт не заходила… как ты и просил.

— Ладно, мам. Поезжай домой, успокойся. Все хорошо, — досадливо проговорил Деничка, кося глазом на новых знакомых.

— А может… Может, мы все вместе поедем, а? К нам домой! Я стол накрою, отметим, — просительно проговорила мама.

— Да мы вообще-то в кафе собрались, — снова досадливо ответил матери парень.

— Да, конечно. Как хочешь, Деничка. То есть Денис… Как хочешь, конечно. Ой, что-то у меня голова закружилась… Ой, давление упало, слишком я переволновалась, наверное.

Она и впрямь покачнулась слегка, прижав ладони к вискам, и Деничка, то бишь Денис, ловко подхватил ее под локотки, виновато улыбнувшись именно Марте. Не Оле, не Димке, а Марте.

А она даже не поняла, что ее толкнуло улыбнуться ему в ответ. Это было довольно странное чувство. Не жалость к переволновавшейся мамаше, нет. И не участие к нелепому Деничке. И уж вовсе оно не было похожим на показушное сожаление в глазах Оли и Димки по поводу маминого плохого самочувствия. Нет, это было что-то другое. Будто звоночек внутри прозвенел — дзынь! Будь внимательна, будь начеку, должно произойти что-то важное для тебя.

— А давайте мы и в самом деле к вам поедем, хотите? — шагнула она к женщине, улыбаясь. — И вместе отметим наше поступление в институт?

— Да, конечно! — моментально оживилась Деничкина мама, благодарно взглянув на Марту. — Мы ведь недалеко живем, всего два квартала отсюда. Сейчас я в себя приду, и поедем. Да и уже все хорошо, и голова больше не кружится! Идемте в машину, я в ближайшем переулке припарковалась. Идемте!

Деничка пошел с мамой к машине, по-прежнему держа ее за локоток и лихорадочно оглядываясь назад, словно боялся, что новые знакомые вдруг исчезнут в неизвестном направлении. Марта тихо спросила у Димки, продолжая механически улыбаться:

— А кто он такой, этот Деничка? Судя по маме с машиной, не из простых смертных, я правильно поняла?

— Ну да, в общем и целом правильно. Смешной такой чувак, ага?

— Я у тебя не про чувака конкретно спрашиваю, а про то, каких он кровей.

— Ишь ты, каких кровей, — нехорошо усмехнулся Димка. — Будто про жеребца спрашиваешь. Стойку сделала, что ли? На голубую кровь потянуло?

— А она что, и впрямь у него голубая?

— Не знаю, может, и голубая. Пацаны рассказывали, что были у него дома, когда первый экзамен сдали.

— И что?

— Да ничего. Красиво живут, богато. Квартира большая. В квартире только Денис да мама, и домработница приходящая, а самого папы на горизонте не видно.

— Помер, что ли?

— Да нет, живой папа-то. У него другая семья, на молодой женился, других детей себе народил. Судя по всему, старой женой и старым сыном интересуется мало, больше деньгами откупается.

— А откуда ты знаешь такие подробности?

— Так мне Денис потом сам рассказывал… Я как-то спросил у него — почему на такой не престижный факультет поступаешь, мог и лучше выбрать! А он, знаешь, так откровенно мне заявил — мама, мол, настояла, чтобы наверняка, чтобы в армию не забрали, потому что папа не захотел помогать с поступлением. Достаточно, говорит, что я денег даю. В общем, прорвало парня на откровения, ага.

— Тихо, Димка. Вдруг они услышат.

— Не услышат. Тем более мы уже пришли. Вон их машина стоит, видишь?

— Ух ты… Бежевая «Волга»!

— Ну, я ж говорю — в стойку встала! Вся ты в этом и есть. Хорошо, что Олька не такая.

— Иди ты знаешь куда?

— Знаю. Сама туда иди. Больших успехов добьешься.

Марта не смогла ничего ответить, только закатила глаза и улыбнулась ехидно — ну-ну, давай живи в своей досаде и дальше, ясное дело, с каким удовольствием ты оказался бы на месте этого Денички. Но ведь не оказался и никогда не окажешься. И ничего с этим не поделаешь. Придется радоваться тому обстоятельству, что «Олька не такая». Зелен виноград, ох, зелен…

И квартира, в которой проживал Деничка вместе с мамой, произвела на Марту большое впечатление. Все эти несчитанные квадратные метры, большие окна и высокие потолки, все эти мягкие ковры и тяжелые портьеры властно втягивали ее в себя, открывались всеми возможными бытовыми комфортными прелестями, искушали, подавляли сопротивление.

Впрочем, она и не сопротивлялась. Она с удовольствием отдалась в этот плен, пусть и короткий. На миг задержавшись у «горки» в гостиной, чтобы рассмотреть невиданные синие фужеры с золотым ободком, поймала свое отражение в зеркале — щеки раскраснелись, глаза горят зеленым огнем. Да, у нее очень красивые глаза. Зеленые. С мелкими золотыми крапинами. Но они редко бывают такими яркими, а сейчас — прямо светятся. Ой, неспроста…

— Эти фужеры я из Чехословакии привезла, — услышала она за спиной тихий голос Деничкиной мамы. — Это настоящее богемское стекло… Нравится?

— Да, очень, — уважительно кивнула Марта, — и вообще, у вас так хорошо, так уютно и с большим вкусом все устроено… Видно, что вы очень любите свой дом.

— Спасибо, девочка. Кстати, почему мы до сих пор не познакомились? Как-то все второпях, на бегу… Меня зовут Ирина Ильинична. А тебя?

— А меня — Марта.

— Какое красивое имя! И ты тоже очень красивая. А подругу твою как зовут?

— Оля. А Дима — это ее парень.

— А у тебя, стало быть, парня нет?

— Нет пока… Но я как-то не тороплюсь, знаете. Всему свое время. Я буду только с тем, кого на всю жизнь полюблю. Я перфекционист в этом плане.

— Ой, девочка, не зарекайся. Жизнь такая длинная, такая непредсказуемая… Бывает, что не дает возможности управлять своими чувствами.

— Ой, а это кто? Неужели это Денис? — с живым интересом спросила Марта, останавливаясь перед детской фотографией в красивой рамке. — Какой хорошенький, с ямочками на щечках, прелесть какая…

Ирина Ильинична посмотрела на Марту с благодарностью, за которой пряталось ее материнское обеспокоенное тщеславие. Потому обеспокоенное, что милая детская пухлость сына с годами трансформировалась в явный лишний вес, вялые покатые, почти женские плечи и соответствующие юношеские комплексы. Но ведь на детской фотографии ее Деничка и впрямь — прелесть…

Ее вывела из тихой задумчивости подкравшаяся на цыпочках домработница Маруся, спросила почти интимно:

— Ирина Ильинична, из горячительного что на стол выставлять? Они ж вроде не взрослые еще, гости-то Деничкины… Поди коньяк не пьют… Может, вино какое-нибудь легонькое? Как думаете?

— Да, пожалуй… — задумчиво откликнулась Ирина Ильинична. — Достань из бара бутылку «Киндзмараули».

— А какая она из себя? А, знаю! Это как раз то самое вино, которое Владимир Сергеевич любил. Грузинское… Правильно?

— Да. Правильно, — холодно подтвердила Ирина Ильинична и сердито махнула в сторону Маруси рукой, иди, мол, делай свое дело.

Потом глянула на Марту, пояснила зачем-то:

— Владимир Сергеевич — это отец Дениса, но мы не живем вместе. У него другая семья.

— А мы с мамой тоже живем вдвоем, — тихо откликнулась Марта, пытаясь попасть в нужную случаю тональность. — У моего отца тоже другая семья…

— Да? — ласково оживилась Ирина Ильинична и даже улыбнулась почти заговорщицки. — Но ведь в этом нет ничего страшного, правда, Марточка? Ты ведь не чувствуешься себя… как бы это сказать?..

— Закомплексованной? — попыталась подобрать нужное слово Марта, и Ирина Ильинична подхватила его горячо, как спасительный круг:

— Да, да, именно так! Закомплексованной! Ведь ты себя ею не чувствуешь, правда?

— Нет, нисколько. Родительские отношения никак не должны влиять на жизнь детей, я считаю.

— О, если бы это было так, девочка… — тихо вздохнула женщина, отводя глаза. — Если бы это было именно так… Денис, например, очень тяжело переживал, когда его отец от нас уходил, и отношения у них потом не сложились… Нет, материально он нас прекрасно обеспечивает, конечно. Хотя это ведь самое легкое — откупиться от сына деньгами. А дальше — как хочешь. Даже не стал ему помогать с поступлением в институт, представляете? Заявил мне — пусть в армию идет, если сам поступить не может! Это Денис — в армию! Представляете? И как только у него язык повернулся! А я так испугалась, знаете ли… А вдруг и впрямь не поступит? Потому и выбрали мы этот не совсем престижный факультет в политехническом, чтобы уж наверняка поступить. И все равно я страшно переживала — а вдруг?!

— Ну, все же обошлось, Ирина Ильинична, — ободряюще улыбнулась Марта.

— А ты? Ты тоже поступила на «технологию силикатов»?

— Нет, мы с Олей на инженерно-экономическом факультете будем учиться.

— О! Инженерно-экономический! Самый престижный факультет! Отец Дениса тоже учился на инженерно-экономическом. Я знаю, туда очень трудно поступить. И тем более ты умница, Марта, и подруга твоя тоже умница.

— Спасибо, Ирина Ильинична.

— Да что там — спасибо! Мы сейчас ваше поступление отметим с размахом! Что у нас там с закусками? Эта Маруся такая неповоротливая! Пойду разберусь… А ты осваивайся, Марточка, осваивайся! Надеюсь, ты у нас теперь будешь частой гостьей! Ты и твои друзья! Кстати, зови их, они, по-моему, в комнате у Дениса!

Когда усаживались за стол, Марта выбрала место рядом с Денисом. Он был смущен и скован, и даже выпитый бокал вина не смог уничтожить эту скованность. Марта же вино только пригубила и вообще изо всех сил старалась изобразить из себя изящную леди, которая ненавязчиво пытается оказать знаки внимания понравившемуся мужчине — если можно так назвать неловкого во всех отношениях Деничку, конечно. В конце концов ее усилия увенчались успехом, а может, сыграл свою роль выпитый Деничкой второй бокал вина. Наклонившись к ее уху, он прошептал испуганно:

— А хочешь, в субботу на концерт пойдем? Я билеты достать могу… То есть у мамы знакомая есть, которая любые билеты достать может.

— Пойдем. А что за концерт? — проявила мгновенный интерес Марта.

— О, это такая клевая группа! О них сейчас много говорят, и танцуют они классно. «Кар-Мэн»… Может, слышала?

— Слышала, конечно! Да, я хочу на них посмотреть! Очень хочу!

— Ну все, значит, в пятницу созвонимся. У тебя телефон дома есть?

— Есть.

— А ты далеко живешь? В том же районе, что и Димон?

— Ну да…

— Можно я тебя потом до дома провожу?

— Можно, конечно. Спасибо тебе, Денис. А то я чувствую себя с Олей и Димкой третьей лишней, сам понимаешь, как неприятно.

— А у тебя разве нет парня?

— Нет…

Денис глянул на нее сквозь хмельную поволоку, улыбнулся неловко. За этой неловкостью пряталось явно недосказанное, нерешительно-грустное — мол, я бы себя с удовольствием предложил в твои «парни», но ведь это неправильно как-то… Ты такая красивая, а я…

— Терпеть не могу смазливых нахалов, — пришла ему на подмогу Марта. И добавила с тихой уверенностью: — Мне нравятся такие, как ты, воспитанные и умные.

Уверенность в голосе была не настолько тихой, чтобы ее не могла услышать Ирина Ильинична. Марта и сама удивлялась открывшейся в ней хитрости, казалось бы взявшейся из ниоткуда, но это была именно хитрость, та самая лисья хитрость из детской сказочки… Как там, в сказочке-то? У зайчика избушка была лубяная, а у лисички ледяная? Можно, дорогой заюшка, я в твоей избушке погреюсь? Я хорошая лисичка, я даже маме твоей сразу понравилась… Не бойся меня, заюшка, я пока и сама не знаю, зачем так стараюсь понравиться, наверное, так надо. По всем сказочным канонам, наверное.

Марта действительно не знала — зачем, но что-то подсказывало ей изнутри, что так надо, и даже не подсказывало, а упрямо толкало в нужном направлении. Ты, мол, иди, а зачем — позже разберешься.

Она и пошла. И на концерт с Деничкой пошла, и в кафе, и в пешую прогулку по тихим парковым аллеям, а через пару дней еще и в кино, и снова в пешую прогулку. Шла рядом, исподтишка наблюдала и делала вывод — поплыл Деничка. Очень быстро поплыл. Практически сразу. А через месяц почти выдохся от изнемоги-влюбленности, глядел так страдальчески, будто помирать собирался. А она вдруг испугалась — зачем ей Деничкина изнемога, зачем Деничкино страдание… Хорошо, что сентябрь наступил, и всех первокурсников на картошку отправили. «Инженерно-экономический» попал в одну деревню, «технология силикатов» — в другую. И время образовалось, чтобы посмотреть на всю ситуацию со стороны, к себе прислушаться — что там сердце подскажет.

Но никаких подсказок не последовало. Наверное, потому, что ситуация была и без того ясна, как божий день: или бери Деничку со всеми потрохами, с мамой и лубяной избушкой, или оставайся в своей ледяной избушке до лучших времен. И будут ли эти «лучшие времена» — вот в чем вопрос! Наверняка такие Денички с лубяными избушками на дороге не валяются! Выходи замуж, не думай!

Да, все так, но с другой стороны… Существовала еще и коварная изнанка этого выбора, та самая, о которой думать пока не хотелось. И называлась эта изнанка — исполнение супружеского долга. С Деничкой. Как с этим-то быть? Выходит, для Денички себя берегла будучи красавицей-недотрогой? Ждала бог знает кого, а придется все отдать Деничке? Или не так страшен черт, как его малюют? Тем более особого понятия ни о выборе, ни о самом черте у нее не было. А зря, наверное. Может, как раз искушенность в данном вопросе и помогла бы…

Вернулась с картошки в последних числах сентября, и мама с порога встретила ее насмешливым выговором:

— От телефона отойти не могу, представляешь? Через каждые полчаса кавалер твой названивает с одним и тем же вопросом — не вернулась ли Марта… И голос такой убитый, будто вот-вот заплачет! Ой, снова звонит! Иди уже, объявляйся, спасай человека.

Деничка чуть не задохнулся, услышав ее голос в трубке. Потом заговорил быстро и непривычно горячо:

— Марта… Ты вернулась, Марта… А мы еще неделю назад вернулись. Я хотел к тебе ехать, но боялся, что мы разминемся! Мы можем с тобой встретиться прямо сейчас? Мне надо сказать тебе, что… Что… Марта, как хорошо, что ты вернулась…

— Я сейчас не могу, Денис. Я только-только вошла. Давай завтра, ладно?

— Как завтра? Почему завтра, а не сегодня?

— Потому что завтра. Сегодня я буду весь вечер в ванной лежать, отмокать.

— Ну, хорошо. Тогда завтра с утра? Завтра же воскресенье, в институт еще не надо…

— Позвони мне завтра ближе к обеду, договоримся.

— К обеду?!

— Ну да.

— Хорошо… Хорошо, я позвоню к обеду. Как скажешь. Но мы ведь встретимся завтра, да?

— Ой, ну договорились же! Все, пока! Давай, до завтра!

Марта бросила трубку, повернулась к матери, округлила глаза и с шумом выдохнула, что могло означать только одно — вот же липучка приставучая… Но мать только усмехнулась, глядя на нее, и произнесла тихо:

— Да ладно, передо мной-то чего спектакли разыгрываешь? Самой ведь такая приставучесть нравится, правда? Тем более я думаю, ты сама ее для себя и организовала — я ведь тут намедни навела справки про твоего мальчика…

— И у кого ты наводила справки, интересно?

— Да у Димки, у кого ж еще. Чего далеко ходить. То еще оказалось справочное бюро.

— А… Ну, понятно тогда.

— Слушай, а может, ты своего мальчика к нам домой пригласишь? Мне очень взглянуть на него хочется.

— Мам, я тебя умоляю… Ничего интересного ты не увидишь, честное слово.

— И все же, пригласи. Давай завтра вечером. Я даже пирог испеку по такому случаю.

— Ты? Пирог?

— А что такого? Я все-таки мать, а не ехидна какая-нибудь. Я должна видеть, что с моей дочерью происходит.

— Лично со мной ничего страшного не происходит, мам.

— Ну, не с тобой, так с мальчиком… И все, возражения больше не принимаются! Тащи завтра вечером своего кавалера, поняла?

— Да мне-то что… Ради бога, если настаиваешь.

Деничка почему-то очень испугался, когда она объявила ему о «вечернем домашнем приеме». Стоял, смотрел на нее озадаченно, потом поднял руку, вытер испарину со лба, проговорил с дрожью в голосе:

— Я, наверное, твоей маме не понравлюсь, Марта.

— Почему ты так решил? — вложила она в свой голос побольше веселого оптимизма.

— Ну, как тебе сказать… Наверное, каждой маме хочется, чтобы парень у дочки был красавцем… А я… Ты такая красивая, Марта, а я…

— Денис, прекрати! Хватит уже комплексовать по поводу своей внешности! Ну вот скажи, чем ты отличаешься от других? Чем? Ты что, инвалид? Урод? Ты такой же, как все, ни больше ни меньше! Конечно, похудеть бы тебе не мешало, это да…

— Я хотел, но у меня не получается! Я почти три месяца ничего не ел и в тренажерный зал ходил. А потом меня в больницу увезли — прямо из тренажерного зала. Мама говорит, что у меня конституция такая, ничего не поделаешь. Одни могут худеть, а другие нет. Каждый организм живет в определенном балансе. Или дисбалансе… С природой не поспоришь…

— Ну, вот видишь! Ты сам про себя все знаешь! А это уже хорошо! Ты научись любить себя таким, какой ты есть, и все будет в порядке! Ну что, идем вечером ко мне домой? Мама хотела пирог испечь…

— Пирог? Для меня?

— Ну да. А что такого? Ирина Ильинична ведь угощает меня всякими вкусностями, когда я к вам прихожу!

— Ну, это ты… Это совсем другое… Моей маме ты очень нравишься. Она говорит, что в тебе удачно сочетается присутствие красоты, ума и трезвого взгляда на жизнь. Что ты умеешь разумом жить, а не чувствами. И что это не всем дано…

— Хм. И когда же Ирина Ильинична так успела меня распознать?

— А ты что, обиделась?

— Да нет… Ладно, идем цветы покупать — для мамы. Ей будет приятно.

Вечерние посиделки с пирогом прошли успешно — Денис маме понравился. Потом, проводив гостя, она так и сказала Марте со вздохом:

— Надо же, какой экземпляр, будто в пробирке вырос. А как влюблен, как влюблен! Как на тебя смотрит, боже мой! Знаешь, мне даже завидно стало… Можешь его тепленьким брать, если надобность есть. Сама-то как думаешь? Про надобность?

— Я не знаю, мам… Правда, не знаю. Сначала думала, что все знаю и все про себя понимаю, а сейчас… Не знаю.

— Струсила, что ли?

— Может, и струсила. Или нет, не то… Я не знаю, как объяснить… Будто несет меня куда-то, будто попала в сильный поток, и вроде бы еще есть возможность на берег выбраться, но я не понимаю, хочу я обратно на берег или нет. Или хочу, чтобы непременно вынесло к новому берегу…

— Ну, тут я тебе не советчик, дочь. Смотри сама. Чтобы не сказала потом, что я тебя на неверный шаг толкнула. Может, и будут у тебя другие варианты, жизнь твоя только начинается. А может, и не будет больше вариантов, кто знает… Хотя ты красивая, в отца.

— Ты тоже красивая, мам!

— Нет, ты на отца больше похожа. Внешне. А характером в меня пошла, тебе тоже жизни наполовину не надо, тебе разом все подавай! А отец — он не такой… Как раз тот случай, когда красота мужику не на пользу.

— Ты совсем не любила его, мам?

— Да я теперь уж не помню, любила ли, нет ли… Наверное, на красоту его и купилась, когда замуж выходила. Да, он был красивый, но бесхарактерный. Тряпка тряпкой. Ждешь от него чего-то, а он… Ни эмоций, ни поступков… Таких долго не любят. Поэтому был муж, да сплыл.

— А почему ты говоришь о нем в прошедшем времени? Будто он умер!

— Для меня да, умер. Как и не было. Ну, да бог с ним. А насчет Дениса я тебе вот что скажу, Марта. Да, все-таки скажу! Денис — это твой шанс, другого может и не быть, несмотря на всю твою красоту. Пусть он синица в руках, но ведь журавля в небе можно и не дождаться. Если тебе преподнесла жизнь такой подарок — бери, иначе она рассердится и больше подарков не будет. Прождешь зря, годы уйдут, красота завянет. Я смотрю, он хоть завтра готов тебе предложение сделать, только отмашку дай…

— Мам, я не знаю… Нет, я все понимаю, что ты хочешь мне сказать, но… Боюсь я чего-то.

— А вот это ты зря делаешь! Зря!

— Что я делаю?

— Ты зря позволяешь себе плавать в этом «не знаю», в этом «боюсь»! Нет у тебя возможности в этом дерьме плавать, Марта! Может, у кого и есть, а именно у тебя — нет!

— Но почему?

— Да потому! Оглянись, как мы живем, и сделай выводы! Вон у нас даже квартира, и то однокомнатная, жалкие квадратные метры, мы даже разъехаться с тобой никогда не сможем! И уж прости за жестокую правду, но эта квартира — моя! Потому что у меня в силу женского переспелого возраста меньше возможности получить от жизни хоть что-то! И потому… Давай-ка сама пробивайся, Марта. Сама всего добивайся, опять же в силу неспелого женского возраста. Что, грубо звучит, да? Что, жестоко? Зато это правда, дочь… Мы ведь с тобой договорились, что будем по правде жить, по справедливости и без ненужных нам сантиментов… И как иначе, если она такая, наша жизнь… А, да что говорить… Хочешь обижайся, хочешь — нет.

— Мам, я тебя поняла. И я не обижаюсь. Я поняла, да…

На следующем свидании они с Денисом впервые поцеловались. То есть Марта сама организовала этот поцелуй — когда зашли в темную аллею парка, развернулась к нему, обняв за шею, скользнула губами по щеке…

Губы у Дениса оказались на удивление холодными и неловкими. От испуга, наверное. А еще она чувствовала, как дрожат его ладони на ее плечах, как они взмокли… Тоже от испуга, наверное. Зато потом он с силой прижал ее к себе — откуда чего взялось, даже в спине что-то хрустнуло! — и заговорил тихо, задыхаясь на каждом слове:

— Я так тебя люблю, Марта… Я думать ни о чем не могу, будто меня вообще нет… Я жить без тебя не смогу больше… Если бы ты только согласилась… Если бы согласилась… Марта…

— На что согласилась, Денис? — произнесла она, с трудом выворачиваясь из его напряженного объятия.

— Если бы ты согласилась выйти за меня замуж… Но ведь ты никогда…

— Да отчего ж никогда? Почему ты так решил?

— А что… Разве…

— Я согласна выйти за тебя замуж, Денис!

— Что… правда?

— Ну да. Ты мне очень нравишься. Да, я хочу быть твоей женой!

— Марта… Но этого просто не может быть…

— Ой, Денис! Ну я же тебе ответила! Ну хватит уже.

— Да, я понял… Я просто поверить не могу. И что, мы завтра можем пойти подать заявление в загс?

— Отчего ж не завтра? Можно и завтра. Только надо маме твоей сказать.

— Да, маме… И твоей тоже…

— Ты когда своей маме скажешь?

— Сегодня и скажу! Мне кажется, она обрадуется!

— Ну, не знаю… Давай не будем загадывать…

— Да точно обрадуется! Точно! А почему ты дрожишь? Замерзла?

— Да… Похолодало, наверное… Проводи меня домой, пожалуйста, поздно уже… Или не надо домой, только до автобусной остановки. Мне к Оле еще надо зайти…

— Но заявление в загс мы ведь завтра подадим, да?

— Конечно, завтра.

— Прямо утром? Вдруг там только с утра принимают?

— Хорошо, давай утром.

— На первую лекцию не пойдем!

— Хорошо. Только давай уже пойдем отсюда, я и впрямь замерзла!

— Утром я буду стоять около твоего подъезда. Паспорт не забудь.

— Да не забуду… Пошли уже!

Через полчаса Марта, продрогшая то ли от холода, то ли от навалившегося страха, рыдала на плече у Оли, проговаривая вслух то, чего даже самой себе не хотела проговаривать:

— Я не могу, не могу, Оль… Я согласилась замуж за него выйти, а сама… Мне даже целоваться с ним неприятно… Что делать, Оль, я не знаю…

— Да ты что, Марта… — слушая ее, недоумевала Оля. — Что ты такое говоришь? Зачем ты согласилась, если тебе… Если неприятно… Я не понимаю, хоть убей! Зачем?!

— Затем, что так надо.

— Кому надо? Ты что говоришь? Я не понимаю, не понимаю!

— Да ты не поймешь! — вдруг резко оттолкнула ее от себя Марта, перестав плакать. — Поэтому и не спрашивай у меня больше ничего! Просто так надо. И все! Что тут непонятного? Так надо.

Умывшись в ванной холодной водой, Марта быстро надела пальто, шагнула к двери. Оля осталась стоять в прихожей в нелепой позе, разведя руки в стороны — не понимаю, не понимаю… Дверь за Мартой захлопнулась. Каблуки туфель дробно застучали по лестнице вниз. Оля постояла еще немного, потом подошла к телефону, собираясь позвонить Димке и сообщить неожиданную новость. И отчего-то передумала — может, Марта просто в очередной раз ее разыграла? А что, с нее станется, с этой Марты.

Утром они с Денисом подали заявление в загс. Монументальная тетенька оглядела парочку то ли брезгливо, то ли насмешливо, потом проговорила тихо:

— И куда так торопитесь, ненормальные. Едва по восемнадцать исполнилось, а туда же…

Но заявление приняла. И объявила дату бракосочетания — пятнадцатое января. Устраивает? Вот и хорошо, что устраивает… Идите, чувства свои проверяйте…

Ирина Ильинична тоже смотрела на них, как тетенька из загса. Правда, без брезгливости и насмешливости, но с большой долей оторопелого удивления. Потом заговорила, обращаясь почему-то к Марте:

— Нет, я вовсе не против, конечно… Но… Почему же так рано? Я думала, года через два… Или три… Что вы пока дружить будете, получше друг друга узнаете… Зачем же себе обязательствами студенческую жизнь портить?

— Мама, ну почему же портить?! Мы же вчера обо всем договорились, мама! — отчаянно всплеснул руками Деничка и испуганно покосился на Марту. — Я же все объяснил тебе вчера… Я люблю Марту… Я жить без нее не могу… Неужели ты меня не поняла и не услышала, мама?

— Да я поняла, сынок, поняла! — торопливо замахала руками Ирина Ильинична, испугавшись его надрывной горячности. — Я же дала свое согласие, что ты!

Потом, позже, оставшись с Мартой вдвоем на кухне, она проговорила виновато:

— Ты прости меня, пожалуйста, за мои сомнения, ладно? Я действительно пыталась Дениса отговорить… Потому что рано вам жениться… Да, я пыталась… А он чуть не плакал, представляешь? Все твердил — не могу без нее, не могу без нее… И я вдруг так испугалась, знаешь! Подумала — а вдруг я своим несогласием сыну судьбу ломаю? Вдруг он мне этого не простит? И согласилась… Но не сразу, уж извини… А твоя мама знает?

— Нет еще. Но я думаю, она против не будет. Ей Денис очень понравился.

— Правда? — с надеждой и тайным сомнением спросила Ирина Ильинична.

— Правда. Она сказала, что он очень обаятельный. А обаяние всегда играет решающую роль, между прочим. И я так же считаю, как мама. Да, Деничка очень обаятельный…

Ирина Ильинична не смогла сдержать благодарной улыбки. Какой же матери не понравится, когда ее сына называют обаятельным? И на этой улыбке проговорила с веселым оптимизмом в голосе:

— Тогда нам с твоей мамой встретиться надо, обговорить все… Что да как… Или с папой твоим…

— Нет, с папой не надо. Папа только на свадьбу придет. Зачем ему лишние организационные хлопоты? Сами ж понимаете, как это бывает с разведенными мужчинами…

— Понимаю, понимаю… — вздохнула Ирина Ильинична, отводя глаза в сторону. — У нас с Деничкой такая же ситуация — папа только на свадьбу придет… Ну, да ладно. И без них разберемся, правда?

— Конечно, Ирина Ильинична. Без них разберемся.

— Слушай, Марточка… А это хорошо будет, если я твою маму в гости приглашу, как думаешь? Или нам с Деничкой к вам прийти? Ну, вроде как положено так… Чтобы жених пришел в дом к невесте руки просить…

— Да без разницы, по-моему! Если хотите, давайте к вам… И мама, я думаю, против не будет.

— А когда мне ее пригласить? И что приготовить? Что она любит, подскажи?

— Да не переживайте вы так, ради бога! Все будет хорошо, у меня мама женщина коммуникабельная и понятливая!

— Да, конечно… И все же… Когда мы с ней встретимся?

— Успеется, Ирина Ильинична. До пятнадцатого января времени еще много, успеется…

* * *

— …Еще чего — по телефону отца приглашать! Тоже, придумала! Где у тебя голова, Марта? А денег на свадьбу он тоже тебе по телефону даст? Нет уж, сама иди к своему отцу, лично сама обо всем договаривайся, я у него ничего просить не буду! И без денег от него не возвращайся!

Мама так яростно произнесла свой монолог, что Марта поняла — спорить бесполезно. Да и вообще — мама сразу ныряла в ярость, когда заходила речь об отце, и Марта никак не могла до конца понять этой ярости — что он ей сделал плохого? Что развелся и снова женился? Так сама виновата, господи… Тем более она отца едва терпела и даже не скрывала этого никогда. И отец терпел, много терпел, если уж на то пошло, только его терпение было другого рода — молчаливое оно было и смиренное. А теперь, смотрите-ка, яростью обиженной мы исходим… Гордые мы, денег просить не собираемся…

И тем не менее Марта позвонила отцу и объявила, что придет в гости в ближайшее воскресенье.

Отец встретил ее с радостной настороженностью, улыбался приветливо, но ждал подвоха, по всему было видно. Еще бы — последние пять лет они только по телефону общались, и то редко. А первые годы после развода виделись часто — отец сам был инициатором этих встреч, и не только по воскресеньям. Из школы, например, ее встречал, провожал домой. Учебой интересовался, школьной жизнью. И звонил часто. А потом у него свой ребенок родился, и вся его инициатива постепенно истаяла, и ничего не осталось, кроме редких телефонных звонков, которые Марта не любила за натужный интерес и явные нотки отцовской виноватости. Вовсе ей не нужна была его виноватость, мог бы и не звонить…

— Проходи на кухню, чаю попьем… Я в магазин сбегал, колбаски купил, хлеба свежего… А вот мы сейчас по бутербродику, с чаем-то… А может, булочку хочешь? Она свежая… С повидлом…

— Да мне все равно, пап… А лучше вообще ничего не надо, ни бутерброда, ни булочки.

— Фигуру бережешь, да?

— А что, это плохо разве?

— Нет, почему же… Но от обеда, надеюсь, не откажешься? Позже обедать будем, когда Маруся с дежурства придет… Сам-то я с обедом не успел, не думал, что ты так рано… Хорошо, хоть в магазин сбегать успел!

— Ну вот… Сколько тебе хлопот со мной. И жене твоей тоже. Надо после дежурства спать ложиться, а она с обедом возиться будет. Может, не надо, а? Я ж ненадолго, пап…

— Да прекрати, что ты! Маруся сама сказала, что обязательно вкусный обед приготовит! Такая редкая гостья, как же! Тем более она никогда после дежурства спать не ложится… У дежурного врача всегда есть время, чтобы прилечь в ординаторской на диванчике на пару часов…

— Да уж, повезло тебе, пап. Жена — врач, это же здорово! Всегда вылечит, если вдруг заболеешь! Она хорошая, да? Добрая и отзывчивая? Ты ее любишь, наверное?

— Люблю. Очень люблю, — серьезно ответил отец и опять глянул настороженно, будто ожидая подвоха.

Марта отпила чаю, вздохнула. Что ж, пора и к «подвоху» приступать, чего время тянуть?

— А я, пап, замуж выхожу… — улыбнулась она лучезарно, внимательно глядя, как отец прореагирует на ее новость.

— Как — замуж? — взметнул он брови вверх и даже отпрянул слегка, будто она сообщила ему невесть что. — Как — замуж? Уже?

— Ну что значит «уже», пап… Все девушки рано или поздно выходят замуж…

— Да это я понимаю, понимаю, что ты! Но мне казалось, что ты еще маленькая… Я и не предполагал даже…

— Нет. Я уже выросла, пап. Мне недавно восемнадцать лет исполнилось. Да ты же сам поздравлял меня с днем рождения! Забыл?

— Нет, не забыл. Но восемнадцать — это не так много… Это ж детство еще практически… Когда ты успела повзрослеть, Марта?

— Ты просто не видел, как я взрослела. То есть я хочу сказать… Не наблюдал. Общение по телефону и общение вживую изо дня в день — это разные вещи, ты ж понимаешь.

— Ты на меня обижаешься, да?

— Вовсе нет! Чего мне обижаться? Ты ж не можешь разорваться на две половины, правда? У тебя свежий ребенок родился, тем более от любимой женщины… Я все понимаю, пап.

— Я твою маму тоже очень любил, Марта. Так сильно любил, что долго терпел ее равнодушие, граничащее с… Даже не знаю, как определить, с чем граничащее… С ненавистью, может быть…

— Да не надо ничего определять, пап. Зачем? Тем более я в курсе, все ж на моих глазах происходило… Она просто не любила тебя, вот и все. Жила рядом с тобой ради социального статуса замужней женщины, но не любила.

— Эк ты о матери-то… Не надо бы так…

— Почему? Я ведь ничего обидного для нее не сказала. Это же сермяжная правда, только и всего. Или я не права, ты считаешь?

— Да, ты права, что ж… Это ты верно сказала — ради социального статуса… Просто мне как-то неловко говорить с тобой об этом.

— Да брось! Я уже взрослая, замуж собралась… Со мной можно говорить о чем угодно.

— Да, я понимаю… А знаешь ли ты, дочка, как это тяжело осознавать, что с тобой живут ради чего-то там? Не ради тебя самого, не вместе с тобой… Несколько лет такой жизни могут вообще уничтожить человека, вытянуть из него все жизненные соки. Да, какое-то время он может продержаться на своей неразделенной любви, а потом… О нет, это ужасно, ужасно… Как вспомню… Знаешь, твоя мама всегда смотрела не на меня, а поверх моей головы… Будто высматривала, что вот-вот появится на горизонте кто-то более достойный ее любви… И ухаживала за собой, и наряжалась всегда с таким азартом, будто ждала, что через пару секунд раздастся тот самый звоночек… И откроется дверь новой судьбы… И тогда старую судьбу можно будет выбросить на свалку, как ненужный хлам. И не вспоминать о ней никогда. О, как это было ужасно — во всем этом жить… А впрочем, прости меня, что я так разоткровенничался, прости!

— Да ничего, пап… Я понимаю. Да, трудно тебе пришлось, но это судьба, что ж поделаешь. Ты денег на свадьбу дашь?

— Да, конечно… Правда, у меня на сей момент нет, но я займу, я достану… Об этом как раз можешь не волноваться. Сколько скажешь, столько и дам.

— Спасибо, пап.

— Ну что ты…

— А на свадьбу придешь? Я тебя приглашаю!

— Приду, конечно. Спасибо, доченька.

— А почему ты не спрашиваешь, за кого я выхожу замуж? Тебе все равно?

— Если ты имеешь в виду тот самый пресловутый социальный статус — то да, мне все равно. Мне главное, чтобы ты его любила. И чтобы он тебя любил. Ведь ты его любишь, доченька?

— Хм… Твой вопрос просто обязывает к правильному ответу… Хорошо, тогда я и отвечу правильно — да, пап, люблю. Ведь было бы странно, если бы я ответила по-другому?

— Да… Было бы странно…

— Ну, тогда не стоит и париться зря с вопросами и ответами. Значит, договорились, пап… Денег на свадьбу ты дашь, и на саму свадьбу тоже придешь… И я пойду уже, наверное? Спасибо за чай…

— Нет-нет, что ты! Как это — пойду? В кои-то поры пришла… Нет-нет, погоди… Что я Марусе скажу? Она ж хотела обед… И сестренка твоя сейчас придет с тренировки… Она фигурным катанием занимается… Не уходи, пожалуйста! Я прошу тебя!

Да ладно-ладно… Я останусь, пап. И на обед останусь, и сестренку подожду, если тебе хочется.

— Ага, ага… Тогда давай сделаем так… Я сейчас пойду Марусю встречать, потому что она наверняка в магазин зашла и сумки тяжелые на себе тащит, а ты останешься дома и откроешь Таточке дверь, когда она с тренировки вернется. Договорились?

— Хорошо, пап…

— Ну, тогда я побежал навстречу Марусе?

— Беги-беги…

Конечно же, он не услышал в ее голосе никакой насмешливой нотки, потому что для него это было нормально — бежать навстречу своей любимой Марусе. Наверное, это вообще нормально в семейных отношениях, когда бегут друг другу навстречу. И когда называют своих любимых такими нежными именами — Маруся, Таточка… И смеяться над этим нельзя, наверное. Но все равно ей казалось, что это немного смешно… И даже чувство легкого презрения вызывает, потому что сразу выплывает в голове дурацкая песенка, услышанная бог знает где, пропетая дребезжащим голоском со старой пластинки… Леонида Утесова, кажется? «…Моя Марусечка, танцуют все кругом… Моя Марусечка, попляшем мы с тобой…»

Отец ушел, и вскоре из прихожей послышался дверной звонок. Ага, Таточку надо встречать.

Открыла дверь, не забыв натянуть на лицо приветливую улыбку. Сестра все-таки. Надо улыбаться и быть приветливой.

Таточка смотрела на нее удивленно и хмуро, потом произнесла тихо:

— Ты Марта, да? Папа говорил, что ты в гости сегодня придешь…

— Да, я Марта. А ты, стало быть, Таточка… Надо же, какая большая…

— Я не большая, мне всего шесть лет. Просто я очень самостоятельная. Я даже сама во Дворец спорта на фигурное катание хожу, вот.

— Ну, так Дворец спорта на соседней улице… Если по дворам, то наверняка пять минут ходу…

— И что? Других все равно родители водят, а я сама!

— Да молодец, молодец, Таточка. Я ж не спорю. Давай заходи. Чего мы через порог разговариваем?

— Не зови меня Таточкой, мне не нравится… Лучше Таней меня зови. Я и папе с мамой тоже говорю — не называйте меня Таточкой! А они все равно…

— Хорошо, пусть будет Таня. Мне, кстати, Таня тоже больше нравится, чем Таточка. Тем более ты же здесь хозяйка, как скажешь, так и назову. А я просто в гости пришла. И ты должна меня как-то развлекать. Давай развлекай.

— Ну, я не знаю… Хочешь, рисунки свои покажу? Или давай сядем в гостиной и просто поразговариваем?

— Ага. Давай поразговариваем. А о чем?

— Ну, расскажи мне что-нибудь… Про себя… Про свою жизнь…

— Про жизнь, говоришь? Ну, давай про жизнь… А я замуж выхожу, Таточка. Ой, прости, Таня… Можешь меня поздравить.

— Поздравляю…

— Спасибо. А ты на свадьбу ко мне придешь? Я тебя приглашаю!

Таточка задумалась на мгновение, опустив глаза, потом снова подняла их на Марту и выпалила с неожиданной язвительностью:

— А мою маму ты тоже на свадьбу позовешь, да? Ведь не позовешь, правда?

— Ну почему же не позову… — немного растерялась Марта. — Пусть приходит, если захочет… Отчего же…

— Но ведь твоя мама рассердится, если ты мою маму позовешь, правда?

— Думаю, нет. Не рассердится. Не пере- живай.

— Да я и не переживаю… Я просто так спросила… Я думаю, мама все равно к тебе на свадьбу не пойдет. Папу отпустит, а сама не пойдет… Но переживать будет, я знаю. Она у меня такая, очень переживательная. Мне кажется, она думает, что папа все еще твою маму любит…

— Да с чего ты так решила? Нет, конечно!

— Да я-то знаю, что нет… Но моя мама… Она ведь женщина. А женщины всегда сомневаются и всего боятся… А еще я слышала, как мама с тетей Тамарой разговаривала — это ее подружка, тетя Тамара… И говорила ей, что боится… Что мой папа очень любил свою бывшую жену… Ведь твоя мама и есть эта бывшая жена, правда?

— Ну зря она боится, вот что я тебе скажу. И ты об этом не думай, иначе тоже бояться станешь, поняла?

— Поняла…

— И вообще, давай тему сменим, какая-то она слишком взрослая! Пойдем лучше рисунки твои смотреть…

Пришедшие отец и Маруся застали вполне мирную картину — они сидели голова к голове, рассматривали рисунки. Марта подняла голову, глянула на отца, и он ответил ей благодарным взглядом. А Маруся улыбалась так радостно, будто Марта и впрямь осчастливила ее своим воскресным визитом. И чего радуется, интересно? Видно ведь, что старается, что радость впереди заботы бежит, прикрывая ее своей широкой радостной грудью. А забота — вот она, никуда не делась. Денежные долги, в которые залезет отец семейства, — разве не забота? А как вы хотели, дорогие мои? У отца семейства забытая доченька есть, и ей надо выложить на свадьбу круглую сумму… За все надо платить, дорогие мои. Тут радостной улыбкой не отделаешься.

Домой Марта возвращалась с двояким чувством. С одной стороны, цель ее визита была достигнута и отец обещал раскошелиться на свадебные расходы, а с другой… Как-то неприятно все это было. Будто вторглась в чужую семью со своими проблемами, как с протянутой рукой. Заставила о себе вспомнить и себя любить…

А может, у всех детей разведенных родителей такая проблема и зря она так? Может, надо заставлять себя любить? Может, эту любовь никаким способом нынче и не добудешь? Хотя… При чем тут любовь… За деньгами же к отцу ходила, а не за любовью… И цели своей добилась. Вот и хорошо, вот и молодец, если так… Любовь любовью, а цели целями остаются, как бы там ни было. И все, и не стоит об этом думать больше! Вперед, только вперед…

* * *

Свадьбу решили играть в ресторане, который заказала Ирина Ильинична. Как-то так получилось, что все свадебные заботы легли на ее плечи, но она нисколько этому не сопротивлялась, а, наоборот, получала огромное удовольствие от процесса — по крайней мере Марте так показалось. Даже платье они ходили покупать вместе, и Деничкина мама сияла румянцем на щеках и блестела глазами, будто это не Марте, а ей самой предстояло надеть это платье и фату, скрывающую лицо.

— …А потом… Потом Деничка эту фату поднимет и увидит твои глаза… И все гости ахнут… Я видела недавно в одном фильме, как жених поднимает фату. Это так трогательно, правда? До слез трогательно…

Марта улыбнулась, кивнула молча. Она и не думала возражать Ирине Ильиничне. Ей было все равно. Она вообще запретила себе о чем-либо думать, чтобы не выскочить из этого спасительного и внешне вежливого «все равно». Да и жалко ей, что ли? Пусть женщина развлекается. Все-таки единственного сына женит.

— А ты совсем не волнуешься, да, Марточка? — осторожно спросила Ирина Ильинична, и пришлось вздохнуть глубоко, чтобы изобразить якобы глубоко спрятанное и радостное волнение.

— Отчего же не волнуюсь… Ужасно волнуюсь… — проговорила Марта тихо, поправляя фату. — Просто все чувства внутри себя держу… Очень стараюсь, по крайней мере.

— А почему? — ласково протянула Ирина Ильинична. — Ты ведь так юна еще, так прекрасна… Когда еще чувства свои выплескивать, если не в молодости? Вот я помню, когда замуж выходила, целыми днями то плакала, то смеялась! А то вдруг сомневаться начинала — любит ли меня будущий муж по-настоящему… Ты-то, надеюсь, в чувствах Денички не сомневаешься?

— Нет, Ирина Ильинична, не сомневаюсь. Может, поэтому я так спокойна. А еще у меня завтра экзамен, а я почти не готовилась. Столько хлопот…

— Ладно, тогда давай закругляться. Платье мы выбрали, фату тоже. Что осталось? Туфли? Но туфли давай на другой день отложим, экзамен важнее.

Сама свадьба получилась натужно торжественной и немного скучной, хоть приглашенный тамада и расстарался с напором избитых шуточек и конкурсов. А еще настроение Марте все время портил отец Денички — так пристально ее разглядывал, будто хотел немедленно, не отходя от свадебного стола, уличить в обмане. Он и на бывшую жену глядел с тем же вызовом — что, мол, тут происходит? Сама не видишь, кто есть эта невеста — на ней все ее коварные планы черными нитками по белому полотну шиты! На что Ирина Ильинична отвечала ему долгим укоризненным и даже немного гневным взглядом — и что, мол? Ты же нас бросил, сыном не занимаешься, а я совсем одна. Что я могла поделать? И если ты такой предатель, тогда и не смотри на меня с укоризной… Бросил сына, теперь получай результат.

Марта чувствовала себя очень неуютно, находясь в поле этого молчаливого и нервного диалога, и ужасно хотелось нахамить этому наглому папику. Ирине Ильиничне тоже хотелось нахамить, и не покидало чувство, будто она ее предала. Будто она оказалась разменной монетой ее давней женской обиды. А еще ужасно раздражало, как сильно ухватился за ее ладонь Деничка, как мнет ее дрожащими влажными пальцами, будто пытается успокоить. Чего ее успокаивать-то, интересно? Идет себе торжество и пусть идет… И пусть Ирина Ильинична со своим бывшим мужем продолжают выяснять отношения, если им приспичило… Это ведь свадьбу не отменяет!

К самой сердцевине торжества Деничкин папа сумел-таки развести свою досаду в хорошем коньяке, обмяк, потеплел глазами и даже пригласил невесту на тур вальса, и все принялись дружно аплодировать не в такт музыке, пока Марта изо всех сил пыталась удержать плотное папино тело в танцевальном состоянии. Слава богу, ей это удалось, и в конце новоиспеченный свекор изволил даже ручку поцеловать, и она присела в глубоком и благодарном книксене, и краем глаза увидела, с каким умилением на лице наблюдает за ней родной отец. Вроде и прослезился даже. Ах, какая у меня дочка, умница и красавица. Горжусь и рыдаю от счастья.

Да, довольно пошлая и обманчивая картинка получилась с обоими отцами, ничего не скажешь. Один ручку целует, хотя час назад разглядывал ее почти с ненавистью, другой слезу умиления пускает, будто только и делал последние годы, что доченьку свою любил да заботился. Забавно, забавно…

Потом и Деничка на примере отца совершил подвиг — пригласил на танец ее маму. И тоже пытался пройтись вальсом, хотя и понятно было, что при Деничкиной неуклюжести ничего из этого благого намерения не выйдет. Но мама очень ловко вышла из положения, сделав рукой выразительный жест в сторону музыкантов — давайте-ка что-нибудь веселенькое, разухабистое, чтобы в тему пошло — все-таки теща с зятем танцуют! Ну, музыканты и выдали цыганочку с выходом… Здорово получилось, да. Молодец, мама. Без всякого лицемерия обошлась.

А Маруся, новая отцова жена, на свадьбу не пришла. И правильно сделала, наверное. И Деничкин папа тоже пришел один. И тоже правильно сделал. Хотя не все ли равно, если честно. Свадьба закончится, и все разойдутся по своим домам и новым женам, а старые жены останутся в старых домах.

А после свадьбы началась новая жизнь. И к ней надо было привыкать и приспосабливаться, и перестраивать себя на другую тональность, как скрипку. Хотя нет… Скрипка — инструмент очень тонкий и нежный. А с нежностью в этой жизни никуда не пробьешься, да и где ее взять, эту нежность? Нет, если уж сравнивать, скорее, она контрабас. Тяжелый контрабас, в использовании неудобный, и надо основательно раскорячиться, чтобы извлечь из него музыкальные звуки. По сути, это ведь контрабас диктует музыканту свои условия. Не так явно, но диктует.

Хотя явное диктаторство было нецелесообразно, да и не к месту. Диктаторством доверия Ирины Ильиничны не завоюешь — так, чтобы полного и безоговорочного. Потому что, как ни крути, а всем в доме командовала она, и Марта вовсе не посягала на сложившиеся приоритеты. Войной тут ничего не решишь — только любовью, только любовью…

Конечно, трудно было любить Деничку. Даже в постели оказалось легче изобразить любовь, чем в обыденной жизни. Что — в постели? Вздохнуть лишний раз трудно, что ли? Или вскрикнуть вовремя? Можно было обойтись и без этих ненужных подвигов, потому как Деничка и без того был на седьмом небе от счастья. Главное, что по утрам он выходил к маме на кухню, сияя счастливыми глазами — этого было вполне достаточно.

А Марта выходить утром из комнаты не спешила. Вздыхала грустно, когда Деничка спрашивал с удивленным отчаянием:

— Что с тобой, а? Что-то не так? Ты только скажи, Марта…

— Да все так, Деничка, все так.

— Может, мама тебя чем-то обидела? Может, как-то нечаянно?

— Нет, Ирина Ильинична очень хорошо ко мне относится, что ты…

— Да, да! Она тебя даже больше теперь любит, чем меня!

— Да… Но знаешь, все равно я ужасно неловко себя чувствую. Будто в гостях нахожусь и скоро придет время возвращаться к себе домой.

— Марта! Что ты говоришь! Да как можно! Ой, господи… Поэтому ты такая грустная бываешь, да? Потому что чувствуешь себя не дома?

— Ну, в общем, да… Нет-нет, я не имею ни малейшей претензии к Ирине Ильиничне, это всего лишь чувство. Вот если бы у нас была своя собственная территория, где только ты и я…

— В каком смысле? Ты хочешь, чтобы мы жили отдельно от мамы? А, я понял! Тебе тоже хочется быть хозяйкой на своей территории… Ты настолько деликатна, что не можешь претендовать, не можешь обидеть маму… Я понял, понял! Хочешь, я поговорю с ней? Я думаю, она сможет купить нам квартиру… Пусть однокомнатную, но свою!

— Ну, если хочешь… Только не сейчас, Деничка. Потом, позже. А сейчас иди ко мне, я успела соскучиться…

— Так на занятия же опоздаем!

— Да к черту занятия. Ну же, иди…

Потом они выходили к Ирине Ильиничне на кухню — веселые, разомлевшие. Правда, Марта с большим трудом держала себя в «разомлевшем» состоянии, но, судя по всему, Ирина Ильинична свято в него верила, потому что заглядывала ей в глаза с искренней радостью — ах, Марточка, как же я счастлива за своего сына! Ты настоящее золото, Марточка, ты просто подарок судьбы! Тебе, как всегда, кофе без молока и без сахара? Вприкуску с горьким шоколадом? И все? Но надо ведь что-то сесть, Марточка, девочка, так же нельзя… Зачем же себя морить голодом… А на ужин что приготовить, Марточка? А еще к ужину я приготовила тебе сюрприз… Помнишь, тебе понравились мои серьги с изумрудами? Так вот… Ой, что же это я, глупая, все разбалтываю! Давай дождемся ужина, Марточка…

* * *

Остаток зимы проскочил быстро, и весна выдалась ранняя, яростно солнечная, и к апрелю снега уже не было, и город с изумлением оглядывал свое бледно-серое тело, не успевшее одеться в свежие зеленые одежды. До них, до зеленых одежд, было еще далеко, недели три точно, и надо было смириться с наготой, жить с ней под ярким весенним небом и ждать, ждать… Как все люди ждут чего-то весной. Любви ждут, которая все обещает и никак не приходит.

Марта тоже ждала. Чего ждала — не понимала сама. Тоже любви, что ли? Но какой любви можно ждать в рамках замужества? Вот тебе Деничка — люби да радуйся. Ага, смешно… Деничку люби, ага.

Нет, если чужим глазом на ее семейную жизнь смотреть, то вряд ли кому придет в голову сомневаться в ее искренности. Потому что быть искренним, играя в искренность — это большой труд и очень большое напряжение, между прочим. От которого ужасно, ужасно устаешь… Так устаешь, что хочется выплеснуть на придурковатого от счастья Деничку всю свою усталость, все свое накопившееся внутри раздражение. Еще и мама подлила масла в огонь, когда пришла к ней в одно из воскресений, чтобы переодеться после зимы в легкую куртку…

— Ты чего такая наизнанку вывернутая, доча? Нажилась уже счастливой семейной жизнью, да?

— С чего ты взяла? У меня все хорошо, мам.

— Ага, ага… А со свекровью как уживаешься?

— Отлично уживаюсь. А почему ты спрашиваешь?

— Да так… Интересуюсь просто.

Они обе знали, что хотят друг другу сказать. И обе зачем-то лицемерили, перебирая никчемные вопросы никчемного диалога. Наконец мама вздохнула, спросила в лоб:

— А ты не думаешь, что твоя свекровь собирается до конца дней с вами бок о бок прожить? Мне она такой показалась, да… Блаженной немного. Повернутой на любви к своему сыночку. Таким блаженным мамашкам кажется, что если они свое дитя без ума любят, то и другие его должны любить априори. А заодно и маму его любить. А ты, выходит, поддерживаешь ее в этом блаженном состоянии, да?

— Хм… А что ты предлагаешь? Начать с ней ссориться?

— Не знаю… Тебе виднее, доча. Ты сама таким путем пошла, никто тебя туда не толкал.

— Ой ли?

— Ты хочешь сказать, что это я… Я, что ли, за тебя все решила?

— Ничего я не хочу сказать, мам. Просто… Пусть пока все идет, как идет.

— А это что значит? У тебя имеется какой-то конкретный план действий?

— Нет у меня никакого плана. Живу и живу.

— То-то и оно, что не живешь, а маешься… Кстати, хочу тебе сказать! Я недавно с одним хорошим юристом беседовала, и он меня просветил немного в квартирном вопросе. Говорит, что скоро все квартиры в личную собственность можно будет оформить, представляешь? Это как-то юридически называется, я не помню… Приватизация, что ли.

— Да, я слышала об этом, мам. Но когда еще это будет?

— Да скоро, он сказал! Года через два точно, а может, и раньше! Все к тому идет! И оформлять собственность будут на тех, кто в квартире прописан! Вот и тебе надо бы прописаться там, что ли… А потом можно будет любые сделки проводить! Если своя доля есть! Можно ее продать, например… Представляешь? Кстати, а у свекрови твоей квартира какая?

— Да ты ж сама видела, чего спрашиваешь…

— Я к тому, что, может, она кооперативная?

— Ну да, кооперативная… А что?

— Так, ничего… Просто кооперативную и сейчас разменять легко, если на то пошло. Можно ее продать и купить две разные квартиры.

— Мам, это сказать просто! А сделать…

— Да я понимаю, не учи меня жить. Понятно, что свою квартиру Ирина Ильинична разменивать не захочет, потому что через это психологически трудно перешагнуть. Но ничего ужасного, например, не будет, если твоя уважаемая свекровь захочет купить вам с Деничкой квартиру просто так, свою не разменивая. Тоже кооперативную. По всему видно, что денег у нее — куры не клюют. А если не хватит — папашка раскошелится.

— Но ведь в любом случае они эту квартиру не на меня оформят! Это же понятно!

— Да, это понятно. Но это уже детали… Надо же с чего-то начинать!

— Мам, если бы нас кто сейчас послушал… Ведь это ужас, что мы сейчас говорим!

— Никакого ужаса, дочь. Это жизнь. Выживает не тот, кто в избытке имеет, а тот, кто способен этот избыток забрать. Не важно как — силой ли, хитростью… Ты ведь не просто так замуж пошла, чего передо мной-то теперь честную девушку изображать — ужас, не ужас… Тем более я прекрасно понимаю, каково тебе сейчас, иногда просто завыть хочется, правда? И кулачками застучать от отчаяния?

Марта ничего не ответила — вдруг слезы того самого отчаяния подступили к горлу, и пальцы сжались в те самые кулачки, которыми надо стучать…

А мама продолжила безжалостно:

— Все я прекрасно понимаю. Если совсем будет невмоготу — отдушину себе заведи. Без отдушины долго не продержишься, срываться начнешь. А срываться тебе нельзя.

— Мам, а ты когда с папой жила, находила себе отдушину?

— Конечно. Ведь я его не любила.

— А зачем жила?

— Зачем, зачем… Затем! Потому что в мои времена любая незамужняя женщина считалась асоциальным элементом! Все думала — вот встречу кого получше…

— Да, папа говорил, что ты все время поверх его головы смотрела. А он страдал.

— Ой, надо же, страдал он! Подумаешь! Зато, вон, страдание на пользу пошло — Марусю себе выстрадал, которая теперь с него пылинки сдувает. Нет худа без добра, запомни это, доча! И никогда не позволяй себе погрязнуть в чувстве вины! Потому что, если погрязнешь — не выкарабкаешься. Попал коготок — и птичке конец. Всегда думай только о себе, ищи варианты — только под себя… Поняла? Хотя чего я тебя учу, а? Ты и сама уже отправилась в путь за собственными вариантами. И успехов тебе на этом пути! А вот про отдушину — подумай на досуге… Чтобы идти легче было.

Вскоре за ней заехал Деничка, и мама суетилась гостеприимством, угощая его блинами, и шутила вполне жизнерадостно на тему «тещиных блинов». Деничка смеялся взахлеб, как умеют смеяться только наполненные счастьем люди.

А когда они с Деничкой возвращались домой, Марта вдруг произнесла тихо:

— А я тоже умею блины печь, они у меня лучше маминых получаются. И вообще, я готовить очень люблю.

— Да? — удивился Деничка, глядя на нее с восторгом.

— Да. Иногда так хочется, знаешь, что-нибудь приготовить… Прямо руки чешутся.

— Ой, так в чем дело-то? Готовь на здоровье!

— Ну, что ты, это сказать легко. Я же… Я же Ирину Ильиничну обидеть боюсь. Когда две хозяйки на одной кухне — ничего хорошего из этого не получается.

— Господи, Марта… Да какие проблемы-то! Я сегодня же с мамой поговорю!

— Нет, Деничка, не надо этого делать, прошу тебя.

— Но почему?!

— Потому. Она согласится, конечно, чтобы я тоже готовила, но ей это будет неприятно. Нет, виду она не подаст, даже обрадуется… Но я-то знаю, что ей будет неприятно! И мне бы неприятно было, если бы на мою территорию кто-то посягал! Ведь для женщины кухня — это священная территория, духовная и душевная собственность… Тебе не понять, потому что ты мужчина, но поверь мне.

— Я верю, Марта, верю! Какая же ты у меня умная. Но что же тогда делать в этой ситуации?

— Ну, что делать, что делать… Не всегда же мы будем все вместе, в одной квартире. Вот если бы у нас своя квартира была…

— Да, мы с тобой уже говорили об этом, я помню. Ты хочешь, чтобы мама разменяла свою квартиру… — проговорил Деничка с тихим ужасом в голосе. Таким тихим, что у Марты зазвенел в ушах упреждающий об осторожности колокольчик.

— Да бог с тобой, что ты! — проговорила она нарочито испуганно. — Как тебе такое в голову могло прийти! Нет, конечно! Мы сами должны купить себе квартиру! Заработать и купить! Скоро это будет возможно, не надо будет стоять в очередь на получение квартиры, ее можно будет просто купить! Или можно в кооператив вступить, например.

— Но как же мы заработаем? Нам еще столько учиться…

— Ну, не знаю. Придумаем что-нибудь. Главное, психологически для себя вопрос решить, правильно? Визуализировать для себя свое собственное пространство, где только ты и я… Где я сама хозяйничаю на своей кухне, кормлю тебя вкусным обедом. Согласен?

— Да, конечно! Конечно, согласен…

— Вот и давай будем мечтать! Мысленно представлять себе нашу семейную территорию!

— Давай!

И они действительно мечтали время от времени. Вернее, это Деничка мечтал, а Марта производила нужное действо, похожее на проведение гомеопатического лечения. Каждый день — по одной капле. В одно и то же место. В ожидании конечного результата. Потому что упорство в конце концов должно вознаграждаться результатом — в том и состоит смысл гомеопатии. И он таки проклюнулся, долгожданный результат.

— Ты знаешь, Марта, я ведь вчера маме сказал, что хотел бы жить в отдельной квартире, на своей территории.

— И что она? — с замиранием сердца спросила Марта.

— Даже не знаю, как сказать… По-моему, обиделась.

— Наверное, ты сказал неправильно! Нельзя было в лоб, надо было объяснить, мол, все молодые семьи об этом мечтают, что это вполне естественно.

— Да не расстраивайся, мама не умеет долго обижаться. Она просто должна как-то привыкнуть… Она поймет все правильно, вот увидишь! Она всегда меня хорошо понимала! И сейчас поймет.

То время, пока мама «понимала» и «привыкала», Марта вела себя безупречно. Безупречность ее заключалась в том, чтобы не забыться в одночасье и все время — в присутствии Ирины Ильиничны, разумеется, — смотреть на Деничку счастливым и безмятежным взором, и липнуть к нему как бы невзначай, и нахваливать его, не впрямую, конечно, а легким обиняком. Так, чтобы исключена была сама возможность подозревать ее в неискренности.

Но вся эта безупречность требовала огромного напряжения. Иногда Марте казалось, что сил больше не осталось, что она вот-вот сорвется. Но срываться было нельзя. Некуда было срываться. Некуда падать. Не было за спиной никакого тыла. Не к маме же возвращаться, в самом деле. Мама и без того ясно дала понять: если пошла — иди. Не останавливайся и не оборачивайся. И не падай. Соломки у меня в руках нет, чтобы подстелить… Сама. Сама. И еще раз сама.

Помощь пришла так неожиданно, что Марта поначалу и не поняла, какого рода эта помощь. То есть это была та самая отдушина, в которой произрастали и черпались новые силы для «трудной» семейной жизни — отдушина по имени Никита.

Они столкнулись в дверях, когда выходили после занятий на улицу. Высокий парень сначала чертыхнулся, потом улыбнулся во весь рот, произнес весело:

— Привет, инжучки! Простите, чуть вас не сшиб! Надеюсь, большой урон не нанес?

Они с Олей стояли, смотрели на него сердито. Оля потирала ладонью ушибленный локоть, Марта забросила на плечо съехавшую сумку. На вопрос парня они так и не ответили, и он пожал плечами, развернулся и пошел себе дальше.

— Кто это? Ты его знаешь? — быстро спросила Марта у Оли.

— Знаю, конечно. Его все знают. Это Никита со стройфака.

— А что он у нас на факультете делает?

— Наверное, пришел к кому-нибудь, — пожала плечами Оля. — Он такой — у него везде друзья и знакомые.

— А почему он нас инжучками назвал?

— А ты что, не слышала? Так девчонок с инженерно-экономического называют — инжучки.

— Понятно. А что ты еще о нем знаешь?

— А зачем тебе?

— Да так, интересно просто.

— Ну, этот Никита такой… Многое чего о нем говорят. Он такой… Всеобщий любимец на своем потоке — веселый хам, бабник, обманщик. На гитаре здорово умеет играть. А еще он байкер, на мотоцикле в институт ездит.

— Ух ты! Здорово. На мотоцикле… Никогда не ездила на мотоцикле!

— Так попроси, прокатит! Он любит красивых модных девчонок! А ты в последнее время так одеваться стала, что умереть не встать. Это все Деничкина мама покупает, да?

— Ну да. Она говорит, что видит себя во мне, то есть молодую себя, и что покупка модных тряпочек доставляет ей большое удовольствие.

— Здорово! Ты ведь именно этого хотела?

Марта явно расслышала в Олином голосе нотки наивного коварства, но продолжать разговор не стала. Зачем? И без того понятно, что за коварством, даже таким наивным, прячется обыкновенная сермяжная зависть. Даже у Оли — зависть. У подружки Оли. И это хорошо, это очень даже хорошо. Надо же хоть чем-то питать свою душевную маетность.

Но одной чужой завистью ее не напитаешь, нет. Вот если бы с этим Никитой что-то вроде тайного романа замутить… От него так вкусно пахнет бензином и кожей, и хорошим дорогим парфюмом.

Днем позже она сама нашла его на стройфаке. Подошла к группе парней, окликнула требовательно:

— Никита!

Он глянул на нее удивленно, подошел, спросил осторожно:

— Мы знакомы, да? Извини, не помню твоего имени.

— Меня зовут Марта. И мы не знакомы. Но ведь это не проблема, правда? Будем считать, что с этой минуты знакомы.

— Что ж, давай будем считать… А можно узнать причину такого неожиданного знакомства?

— Да нет никакой особой причины. Просто я хочу, чтобы ты меня на мотоцикле прокатил. Никогда не каталась на мотоцикле.

— Ну, это не проблема, это хоть сейчас. Правда, мне придется лекцию пропустить.

— Вот и отлично! Можешь пропустить, ничего страшного.

— Тогда идем?

— Идем.

И они пошли. И с первого совместного шага поняли, что поездка на мотоцикле — это только начало приключения. Начало яркого романа, ни к чему ни одну из сторон не обязывающего. Тайного романа, полного юной веселой страсти, с постоянным поиском укромного местечка, лихим азартным враньем ничего не подозревающему Деничке, и быстрой ездой на мотоцикле по загородной трассе, когда можно орать во всю глотку, выплескивая из себя маетную замужнюю жизнь.

Да, это было здорово. Это было красиво. Это было то, что ей нужно. Если бы она помнила про осторожность, было бы совсем хорошо. Но она не помнила. Увлеклась.

Понимание последствий преступной неосторожности пришло позже — как это часто случается с молодыми женщинами. Физиология молодых женщин не дремлет, она свое дело знает. И плевать ей хотелось на то, нужны ли молодой женщине эти последствия или ой как не нужны…

Врачиха в женской консультации, не поднимая головы от бумаг, пробормотала делово и обыденно:

— Так, значит… Ставлю беременность шесть недель. Сдадите анализы, потом сразу ко мне! А сейчас идите, обрадуйте мужа. Вы ведь замужем, тут в карте записано…

— Да, я замужем. Но я не хочу…

— Чего вы не хотите? Рожать?

— Да. Я не хочу рожать. Дайте мне направление на аборт.

— Но почему?

— Ну… Я просто еще не готова… Мне учиться еще надо.

— Поверьте мне, это вовсе не причина, чтобы отказываться от ребенка. Последствия аборта могут быть непредсказуемы… Это же первая беременность.

— Я все понимаю, и все же — дайте направление на аборт.

— Может, вы сначала с мужем посоветуетесь?

— Нет. Я не могу с ним советоваться. Потому что это… Это не его ребенок.

— Хм… — озадаченно глянула на нее врачиха, откинувшись на стуле. — Вы так говорите, будто полностью в этом уверены.

— Да. Я уверена. Полностью.

— А муж… Он тоже в этом уверен? То есть… У него есть основания сомневаться в своей непричастности? Вы этого боитесь, да?

— Ну, пусть будет так… Да, я боюсь.

— Не обманывайте меня, пожалуйста. Не этого вы боитесь. Ваш муж наверняка не знает ничего про… другую причастность, правильно?

— Ну да… Но это… Это уже мое личное дело!

— Да кто ж спорит, что это ваше личное дело, милочка! Никто и не спорит! Но я еще раз вам объясняю — вы сейчас очень рискуете! Потом жалеть будете, поверьте мне!

— Но я же вам тоже объясняю — это ребенок не от мужа! Это же нечестно, в конце концов!

— Ой, ой… Да вам ли сейчас толковать о честности, милая моя? — выкатила на нее смешливые глаза врачиха. — Допустим, ребенок не от мужа, и что? Вам-то какая разница? Или вы вся такая честная и щепетильная, да? И кого вы обмануть решили, а? Меня? Да я уже тридцать лет здесь работаю и всяких перевидала, и умных, и совсем дурочек… И мой вам совет! Думайте лучше о себе, милочка… Очень хорошо думайте… Нельзя вам аборт, и точка. А мужу вашему все равно будет, поверьте мне… Незнание — лучший друг отцовства для рогатых мужей.

— Нет, — твердо произнесла Марта, глядя в стену поверх головы врачихи. — Спасибо вам за участие, конечно, но… Нет.

— Что ж, ладно… Не говорите потом, что я вас не предупреждала.

— Я не скажу. Правда. Ваша совесть будет чиста.

— Да при чем тут моя совесть, дурочка. Я ж объясняю, я тридцать лет в этом кабинете сижу, я знаю, что говорю… Потом знаешь, как раскаиваться будешь? Ко мне же и придешь лет через десять-пятнадцать, и плакать будешь.

— Я не приду. И плакать не буду, не надейтесь.

— А по-твоему, я именно на это надеюсь, да?

— Не придирайтесь к словам, пожалуйста. Я уже все решила.

— Ладно, что ж… Получай свое направление на аборт. Сама себе дорогу выбрала. На эту пятницу тебя записываю, будет время за выходные отлежаться…

Выйдя из консультации, Марта бросилась к телефонной будке, дрожащими пальцами набрала номер Оли.

— Оль! Ты сможешь меня выручить в пятницу? Очень надо! Помоги мне, Оль! Пожалуйста!

— Да, конечно… — испуганно ответила Оля. — А что надо делать? Скажи, я все сделаю.

— Тебе надо просто пропустить занятия в институте, сказаться больной… Ну, что у тебя температура высокая, и все такое. А я дома скажу, что весь день буду у тебя, что не смогу бросить подругу в таком состоянии.

— Ладно, если так надо… А зачем тебе, Марта?

— Я тебе потом расскажу… В пятницу после обеда приеду из больницы и все скажу, и у тебя на выходные останусь.

— Из больницы? Ты сказала — из больницы? Что случилось, Марта?

— Да ничего не случилось! То есть случилось, конечно… Давай не по телефону, ладно? В пятницу приеду и расскажу. Но если тебе Деничка вдруг позвонит, пока меня не будет, скажешь, что я в аптеку ушла! Или в магазин!

— Да поняла я, поняла… И даже поняла, что с тобой случилось. Но почему, Марта?! Почему?

— Да все уже решено, Оля, давай без вопросов.

— Может, тебя встретить после больницы?

— Нет, я сама — поймаю такси… А ты лучше дома будь, вдруг Деничка позвонит. Он обязательно будет звонить, я знаю…

— Ладно, договорились. А Димке что я скажу? Я ж ему про температуру не смогу соврать, он сразу примчится!

— Ну, придумай что-нибудь.

— Ладно, я придумаю. А ты… Ты не боишься, Марта?

— Все, Оль, отстань! Мне сейчас не до твоих дурацких вопросов… Пока! Мне домой надо. Там Деничка с Ириной Ильиничной меня уже потеряли, наверное.

Вечером в пятницу Оля открыла ей дверь, с испугом отступила в прихожую. Прижав ладони к груди, проговорила тихо:

— Боже, какая ты бледная… Давай заходи скорей, раздевайся, иди ложись, я тебе на диване постелила. Хорошо, что мамы дома нет, она в командировку уехала…

— Да, это очень хорошо, Оль… Деничка звонил, да?

— Звонил, и не один раз. Я говорила с ним убитым температурным голосом, извинялась, что из-за меня тебе пришлось занятия пропустить. Он рвался приехать, чтобы помочь… Я еле отговорила.

— Спасибо, Оль…

Марта легла на диван, отвернулась к стене, со стоном обнимая руками живот. Оля присела рядом, осторожно погладила ее по плечу, проговорила тихо:

— Как же так, Марта? Ну как же так… Неужели тебе не жалко ребеночка?

— Да вот так, Оль. Не могу я… И не хочу.

— А Деничка был бы счастлив, наверное?

— Зачем мне сдалось его счастье? Я Никиту люблю. Я с ним встречаюсь. Поняла?

— Ой… Но так же не честно, Марта!

— Конечно, не честно. А я разве говорю, что честно? Никита — это всего лишь решение вопроса, это честный компромисс, да… Надо же как-то компенсироваться.

— Компенсируешься любовью ради… нелюбви? Но ведь это глупо, Марта… Тогда лучше уйди от Дениса, зачем ты с ним живешь? Уйди тогда к Никите!

— Не тот вариант, Оль… Не тот по большому счету.

— Ну, тогда я совсем ничего не понимаю! Какие тут могут быть счеты? О чем ты? Ведь себе же хуже делаешь!

— Себе? — с усмешкой обернулась к ней Марта. — Нет, что ты… Как раз о себе я и думаю в первую очередь. И все, хватит разговоров, дай мне полежать спокойно, ладно? Лучше принеси мне чаю горячего, ужасно пить хочется.

* * *

— …Ты когда с мамой поговоришь, а?

— О чем? — испуганно спросил Денис, поднимая на Марту глаза.

— Ничего себе, о чем! Ты же сам хотел поговорить с мамой о квартире!

— Так я поговорил. А что толку? Она только расстроилась, и все…

— Значит, еще раз поговори! Сам поговори, понимаешь? А то получается, будто я настаиваю. Как так-то, Денис?

— Да я думал… Я думал, вопрос решен, если мама расстроилась. Я думал, ты тоже забыла…

— Не забыла, как видишь.

— А может, мама тебя чем-то обидела, а, Марта? Ну, так бывает… Может, она хотела как лучше, но взяла и обидела… Ты скажи, я пойму.

— Да ничем она меня не обидела! Все хорошо! Просто когда все кругом хорошо, это тоже плохо. Будто ты не своей жизнью живешь. И зависишь от этого «все хорошо», и ждешь, что вот-вот будет «все плохо»… Понимаешь?

— Нет. Не понимаю. Хоть убей.

— Не понимаешь, потому что ты мужчина. Потому что тебе удобно жить под маминым боком. Потому что привык. А мне своя территория нужна, я не могу так, под чьим-то боком. Пусть хоть какая, пусть не такая комфортная территория, но своя! И мне очень жаль, что ты не понимаешь!

Марта прикусила губу, отвернулась в сторону, всхлипнула почти натурально. И тут же почувствовала, как испугался Денис, как засуетился с обещаниями:

— Я понял, Марта, я понял… Я все сделаю, как ты хочешь! Я сегодня же с мамой поговорю, обещаю!

— Только без меня, ладно? Я не хочу, чтобы она подумала, будто это я тебя заставляю. Я сегодня после института по магазинам планирую пробежаться, поздно приду…

— Да, я понял. Сегодня с мамой поговорю.

Вечером, вернувшись домой, по расстроенному лицу свекрови Марта поняла, что разговор таки состоялся. А через неделю Ирина Ильинична тихо обронила за ужином, как бы между прочим:

— Я поговорила с твоим отцом, Деничка. Он согласен купить квартиру. Уж не знаю, каким способом он это сделает, ему виднее… Хотя и предупредил, чтобы на большую и в центре вы не рассчитывали. Но на двухкомнатную малометражку, я думаю, он расщедрится. Я добавлю, если не хватит. Но у него условие есть. Он хочет, чтобы квартиру я оформила на себя. Ты же понимаешь, Деничка, что он осторожничает, просто человек такой. Я обещала…

Деничка молчал, сидел, насупившись. Страдал от грустных ноток в материнском голосе. По крайней мере, Марте казалось, что он страдает. И она была очень удивлена, когда Деничка вдруг поднял голову и проговорил отчаянно:

— А почему на тебя, мам? Почему сразу на меня нельзя? Получается, если на тебя, мы опять будем на твоей территории жить, что ли?

— А я потом переоформлю ее на тебя, сынок. Позже. Его ведь все равно не переспоришь. Договорились?

— Конечно, Ирина Ильинична… Спасибо! Спасибо вам большое… — заторопилась с благодарностью Марта, пихнув под столом коленкой Деничку. — Спасибо, спасибо вам…

Ирина Ильинична ничего ей не ответила. Даже не посмотрела в ее сторону. Наверное, она от сына ждала слов благодарности. Марта даже снова пихнула его под столом коленкой, чтобы он произнес их наконец. Но Деничка неправильно понял ее старания, потому что проговорил тихо и настойчиво:

— А точно переоформишь, мам?

— Да, сынок. Я же сказала. Разве я тебя обманывала когда-нибудь?

Через два месяца они уже устраивали новоселье в своем «гнездышке», как любовно назвала Марта очень уютную квартиру в хорошем районе, такую, как и предполагала Ирина Ильинична. Маленькую, но с гостиной и спальней, и удобной квадратной кухонькой, и относительно свежим ремонтом. Поменяли только обои в гостиной — Марта захотела чисто белые, чтобы визуально расширить пространство. И чтобы минимум всякой мебели — только большой диван и телевизор. И белые жалюзи на окне. Чтобы поднимать их утром и впускать солнце…

Через полгода Ирина Ильинична переоформила квартиру на Деничку, как и обещала. Деничка торжественно принес Марте бумаги, произнес гордо:

— Вот… Теперь это наша квартира. То есть моя. А значит, и твоя. Теперь ты чувствуешь себя полноценной хозяйкой?

— Ну да, конечно… Моя, значит, твоя… Твоя, значит, моя… А вдруг ты решишь со мной развестись, а?

— Я?! Развестись? — искренне изумился Деничка, поднимая на нее глаза. — Да как тебе такое вообще в голову пришло?

— Не знаю… Чего-то подумалось вдруг. Но ты не обращай внимания, я в последнее время сама себя не узнаю, всякие дурацкие мысли в голову лезут.

— Может, ты беременна?

— Да ну тебя, скажешь тоже…

— А что? Я бы рад был. И мама бы рада была. Тем более у нас теперь своя квартира есть…

— Да, квартира у нас есть. А дипломов пока нет. Поэтому ваша с мамой радость откладывается до лучших времен, Деничка.

— Но мама бы помогла нам с ребенком.

— А тебе не кажется, что ты уже большой мальчик, а? Что хватит уповать на мамину помощь? Что надо научиться самому принимать решения?

— Ты сердишься, Марта?

— Да не сержусь я… Просто… Я ведь действительно ничем не защищена, получается. Все кругом твое, а я… Как была ни с чем, так и остаюсь ни с чем. И ты хочешь, чтобы я еще ребенка заводила при таких обстоятельствах? Когда я на птичьих правах?

— Ах, вот ты о чем… Да господи, Марта! Хочешь, я завтра же пойду и перепишу эту квартиру на тебя? Хочешь?

— То есть как это — перепишешь? С ума, что ли, сошел? Кто тебе позволит ее переписать?

— Да я и спрашивать никого не буду! Квартира по документам моя? Моя! Значит, я ею могу распоряжаться по своему усмотрению? Вот я и распоряжусь! Завтра же пойду и оформлю на тебя дарственную!

— Ну, не знаю… А мама что скажет?

— Да ничего она не скажет! Потому что ничего не узнает! Пусть она думает, что квартира по-прежнему на меня оформлена.

— Как-то это неожиданно для меня… Такой поступок… Я даже не предполагала, что ты на такое способен, — тихо, но вполне внятно бормотала Марта, стараясь вложить в свое бормотание побольше удивленного восхищения и благодарности. А потом вдруг так взглянула на Деничку… Ей казалось, что сама себя превзошла. Сара Бернар, Вера Комиссаржевская, Марлен Дитрих в одном флаконе!

Денис с большой радостью вобрал в себя и бормотание, и восхищенный взгляд молодой жены. Если бы не поздний вечер за окном, вскочил бы сию секунду и помчался в нужные инстанции, чтобы немедленно претворить в жизнь «поступок». Ему очень хотелось, чтобы именно так — немедленно. И если б не долгие сроки, необходимые для оформления бумаг… И кто придумывает эти дурацкие сроки?!

Но сроки послушно истекли, как им и полагается. Через месяц Марта держала в руках нужную бумагу, в которой черной по белому значилось, что она теперь не кто-нибудь, а «одаряемая», то есть самая настоящая владелица двухкомнатной малометражки в хорошем районе города, владелица спаленки удобной квадратной кухни и гостиной с белыми стенами, залитыми по утрам желтым солнечным светом.

Странное у нее было ощущение. Радостное и… подлое немножко. Но подлость эта вовсе не казалась подлостью в самом плохом смысле этого слова, а казалась неким хулиганством, неким отвоеванным у несправедливой судьбы знаменем. Потому что… Почему одним все, а другим ничего? Не хотите делиться, так мы сами у вас возьмем, пусть и подлостью! А как вы хотели? Чтобы мы такие, все из себя подлые и плохие, ваших Деничек безоглядно любили? Да не дождетесь! Пусть уж теперь как повернется, так и повернется.

Оно и повернулось. Как-то само собой. Однажды позвонила Ирина Ильинична и со слезами сообщила сыну, что умерла в сибирском городке ее мама, то бишь Деничкина родная бабушка, и что надо ехать на похороны.

Марта с Ириной Ильиничной и Деничкой не поехала. Сказалась больной. Проводив Деничку до такси, скорбно помахала рукой вослед и вернулась в квартиру. Села с ногами на диван, огляделась, привыкая к своему новому положению.

Одна. Сама по себе. Полная хозяйка. Боже, как хорошо!

Да, хорошо. Но чего-то не хватает. Радостной суеты не хватает, вот чего…

Встала с дивана, вышла в прихожую, подняла телефонную трубку, набрала номер Никиты. Пока слушала длинные гудки, думала с благодарностью о Деничкином отце — это он расстарался с тем, чтобы в квартире у них телефон был. О благодарности за саму квартиру как-то не думалось — уже успела свыкнуться с мыслью, что только она является ее полноценной хозяйкой. К хорошей мысли ведь быстро привыкаешь. Пусть и подлой где-то. Тем более это не подлость, а что-то вроде женского хулиганства. Она не успела додумать эту спасительную мысль, потому что Никита наконец взял трубку. Ей было приятно услышать, как он обрадовался:

— А, Марта, привет! Чего звонишь? Прокатиться хочешь?

— Нет, я в гости тебя хочу пригласить. На романтический вечер. Придешь?

— А как же твоя семейная жизнь? Не помешаю?

— Я буду свободна ближайшие две недели. А может, и больше. Давай приезжай.

— Да я-то приеду, я-то всегда пожалуйста… Но, надеюсь, с балкона прыгать мне не придется? У тебя какой этаж?

— Прыгать не придется, не бойся. В опасном случае я тебя в шкаф спрячу. Как в лучших анекдотических традициях.

— Ну, это меня мало успокаивает… А если ты забудешь? Потом лет через десять откроешь антресоли, и тебе на голову мой скелет упадет. Представляешь картинку, да? И что тогда мужу объяснять станешь?

— Да ладно, хватит прикалываться! Я ж тебе объясняю — в ближайшие две недели я совершенно свободна и счастлива… Что тебе приготовить на ужин? Заказывай!

— О, на ужин… Прям как в кино! А свечи будут?

— Будут. Все будет. Так что тебе приготовить?

— Значит, так, погоди… Стало быть, мне грудинку телячью с марципаном, запеченную в ананасе на вертеле!

— Да ну тебя! — счастливо засмеялась Марта. — Где я тебе в квартире вертел возьму? Я просто мясо в духовке запеку, с лимоном и с грибами. Пойдет?

— Звучит вкусно. Уговорила. Давай мясо с грибами.

— Ну, тогда часам к восьми я тебя жду.

— Жди. Жди меня, и я приду. Страсть как люблю такую романтику. Хотя, если честно, меня еще никто на романтический ужин не приглашал.

— Ну вот и славно! Надо же когда-то начинать! Давай, жду!

Готовить романтический ужин и накрывать на стол оказалось ужасно приятно. И волнительно. И празднично. И даже пришлось сбегать в ближайший хозяйственный магазин за свечами — в доме их не оказалось по причине ненадобности. Не для Денички же романтический ужин устраивать!

Никита позвонил в дверь ровно в восемь. Вошел, опасливо озираясь, произнес осторожно:

— А точно твой муж не придет? Как-то мне не по себе, знаешь…

— Не придет. Не бойся. И даже если придет, что с того? Между прочим, с недавнего времени я единственная полноценная хозяйка этой квартиры, так что…

— Иди ты! И как тебе это удалось? Ну, то есть… Стать единственной полноценной хозяйкой?

— Да вот, удалось… Хотя ничего особенного я для этого не делала. Никого силой не принуждала. Сами все принесли на тарелочке с голубой каемочкой.

— Ну да? Не верю.

— А чего мне тебя обманывать? Так все и было.

— Ну ты и стерва, однако! Вот я всегда знал, что ты стерва!

— А нынче слово «стерва» вовсе не ругательное, а наоборот, поощрительное. Нынче всех призывают быть стервами, так что не я первая, не я последняя. Это теперь модно — быть стервой. И вообще, ты обзываться пришел или романтически ужинать? У меня все готово.

— Да, я чую. Пахнет ужасно вкусно.

— Тогда прошу за стол. Зажжем свечи, откроем вино…

— Ух ты! Красиво звучит.

— А ты как думал? Все по-настоящему, как у больших. Сколько можно с любовью на природе устраиваться?

— По-моему, мы совсем неплохо устраивались.

— Но мы заслужили большее! Мы заслужили комфорт!

— Значит, муж твой не заслужил… А я заслужил?

— Да. А ты заслужил. Ты же сам понимаешь, что находишься в выигрышном положении. Ты и мой Деничка — это ж две большие мужские разницы, как говорят в Одессе.

— Ну ты и сука!

— Так сука или стерва все-таки?

— Да какая разница, разницы-то никакой. Но ведь этим и привлекаешь, да еще как привлекаешь… Может, мы это, ужин отложим на потом, а? Давай показывай, где твой обещанный комфорт? Это гостиная, как я понимаю? А это спальня, да? Ну, иди же сюда, стерва моя… Так говоришь, нынче быть стервой модно, да? А мы сейчас это проверим… Но твой муж точно не вернется, ты гарантируешь?

— Нет, не вернется. Две недели у нас точно есть, да…

* * *

Денис вернулся через неделю. Без предупреждения. Сюрпризом. Оставил мать одну заниматься похоронными делами и прилетел — так хотел увидеть жену.

Увидел. В постели с Никитой. Тихо открыл дверь ночью, боясь ее разбудить, тихо прошел в спальню… И застыл, разглядывая два переплетенных тела. Они спали, не размыкая объятий, будто готовились, проснувшись, тут же вцепиться друг в друга.

Видимо, Деничка застонал от потрясения — Марта проснулась. Открыла глаза, вгляделась в темный силуэт в проеме двери… Села на постели, выпутываясь из рук Никиты. Никита промычал во сне недовольно и тоже проснулся, но глаз не открыл, лишь перевернулся на другой бок. Но все же через пару секунд почуял неладное, поднял от подушки голову и сел на постели рядом с Мартой. Наверное, они все втроем ужасно глупо выглядели в этом молчаливом разглядывании друг друга. Первым не выдержал Деничка, спросил с горестным недоумением в голосе:

— Марта… Что это? Кто это, Марта?

— Это Никита. Ты ж его прекрасно знаешь, чего спрашиваешь, — тихо ответила Марта и почему-то зевнула. Наверное, это было нервное — спать ей уже не хотелось. Но и объяснять ничего не хотелось. Что тут объяснишь? И без того все ясно. Пусть Деничка сам себе все объясняет как хочет. Только пусть глупых вопросов больше не задает.

Деничка не стал задавать никаких вопросов, ни глупых, ни умных. Увиденное навалилось на него тяжким грузом — не продохнуть, и погребло под собой все вопросы и все ответы. В какой-то момент Марте показалось, что он вообще сейчас грохнется в обморок.

— Тебе воды принести? — спросила автоматически, спуская ноги с кровати и нашаривая рукой брошенный возле постели халат.

— Воды? Зачем воды? — с тихим недоумением переспросил Деничка, шевеля пересохшими губами.

— Чтобы попить. Чтобы в себя прийти. Чтобы осознать, что ничего такого страшного не случилось! — бодро произнесла Марта, вставая с постели и запахивая на себе полы халата.

Ей и самой стало не по себе от своего бодрого голоса. И Никита глянул на нее с досадой, быстрыми неловкими движениями натягивая плавки под одеялом. А Деничка все стоял в дверях в прежней позе, уныло опустив плечи и напряженно исподлобья разглядывая Марту, будто и впрямь пытался осознать, что ничего страшного не случилось.

Никита быстро и ловко натянул на себя джинсы, подхватил рубашку и, пряча ее за спину, шагнул к двери, остановился в шаге от Денички, не решаясь подвинуть его плечом. Деничка глянул на него удивленно, потом снова перевел глаза на Марту — чего он хочет, мол?

— Пропусти его. Пусть идет, — приказала коротко Марта, и Деничка послушно развернулся, уступая Никите дорогу.

И стоял так, пока в прихожей не хлопнула дверь. Никита ушел. Потом снова спросил тихо:

— Что это, Марта? Как же так…

— Ну вот так! Как есть, так и есть! Или ты хочешь, чтобы я придумывала какие-то удобоваримые для тебя объяснения? Ну, так случилось, да… Так бывает, как в анекдоте.

— В каком анекдоте?

— Ты хочешь, чтобы я тебе прямо сейчас анекдоты рассказывала?

— Нет, не хочу. Но я не понимаю… Что же нам сейчас делать? Вернее, что мне сейчас делать? Со всем этим? Мне надо уйти, да?

— Ну почему же… Можешь остаться. Я не возражаю.

— То есть как же это — остаться? Нет, это невозможно! Я не смогу. Я вообще теперь жить не смогу… Со всем этим…

— Сможешь. Сможешь, как миленький. Все жены изменяют своим мужьям, все мужья изменяют своим женам, и ничего, все живут и радуются жизни.

— Нет, я не смогу… Как же так можно? Я же любил тебя, я верил тебе. Я больше жизни тебя любил… Я думал…

— А меньше надо думать, Деничка. Дольше проживешь.

— Значит, ты меня не любила, да? Никогда не любила?

— Ой, Деничка, я тебя умоляю! Не начинай, а? Что ты все канючишь свою жалобную песню — я любил, ты не любила… Иди лучше спать ложись, ночь на дворе. Утро вечера мудренее.

— Нет-нет… Я здесь не останусь, — в ужасе отшатнулся от нее Деничка, замахав руками. — Нет… После того, что ты со мной сделала. Я же так любил тебя… Я так торопился к тебе приехать, ночь не спал… Я уйду сейчас отсюда! И никогда больше не вернусь.

— Куда ты пойдешь ночью? У тебя хотя бы ключи от маминой квартиры есть?

— Да, есть, кажется… Да, она дала мне ключи, чтобы я цветы полил…

— Ну, тогда езжай к маме, если хочешь. А завтра мы обо всем поговорим — на свежую голову. Может, тебя проводить, а? Ты ж едва на ногах держишься.

Деничка глянул так, будто она своим сочувствием добила его окончательно. Молча повернулся, молча вышел. Марта закрыла за ним дверь, потом подошла к окну. Деничка шел по ночному двору, пошатываясь, как пьяный. «Надо было ему такси вызвать… — со вздохом подумала Марта, кутаясь в халат. — Может, сам догадается проголосовать, как со двора выйдет…»

Остаток ночи она не спала. Корила себя, что отпустила Деничку. Потом сама на себя же и разозлилась — что она ему, мамка? В конце концов, он взрослый мужик… Женатый… Сам виноват, что повел себя, как тряпка. Другой бы Никиту живым из дома не выпустил, и жене-изменнице бы перепало по самое не хочу! А этот, господи! Марта, Марта, я так любил тебя! Больше жизни любил! А ты… Фу, тряпка! Так ему и надо. В конце концов, рано или поздно все равно бы она с ним развелась. Так пусть лучше рано, чем поздно!

Утром она набрала номер домашнего телефона Ирины Ильиничны. Номер не отвечал. И днем тоже. И вечером.

Обеспокоенная, поехала домой к Ирине Ильиничне. Долго звонила в дверь, хотела уже уйти, но услышала за дверью какие-то шорохи, потом щелчок открываемого замка… И отпрянула на шаг назад, увидев в приоткрывшуюся дверь лицо Денички. Оно было серым от горя, под глазами залегли темные провалы. А глаза… О, она даже предположить не могла, что у Денички могут вот так блестеть глаза… Сумасшедшим глубинным светом… И ненавистью…

— Зачем ты пришла? Уйди отсюда, прошу тебя… И не приходи больше никогда…

— Тебе плохо, Деничка? Может, «Скорую» вызвать?

— Уйди! Я видеть тебя не могу! Я никого больше видеть не могу, никого…

— Хорошо, я маме твоей позвоню, скажу, чтобы приехала быстрее!

— Не смей говорить о моей маме! Ты и мизинца ее не стоишь!

— Хорошо, я не буду, не буду… Все, я ухожу… Может, ты выпьешь все-таки… Что-нибудь успокоительное?

— Уходи… Я жить не хочу, уходи.

Приехав домой, Марта сразу позвонила Ирине Ильиничне в дальний сибирский город — благо телефон у нее был. Ирина Ильинична выслушала ее молча, бросила коротко:

— Хорошо, я прямо сейчас поеду в аэропорт, может, удастся сразу улететь… Хотела еще кое-какие дела тут сделать, но… А почему Деничка в таком состоянии, вы поссорились, что ли? У него ведь психика очень токая, он всегда очень боится с тобой поссориться… Так любит тебя…

— Я не знаю. Думаю, он сам все вам расскажет.

— Значит, поссорились. Хорошо, я быстро приеду. Я потом тебе перезвоню, уже из дома…

Марта долго ждала звонка Ирины Ильиничны. Целую неделю ждала. Сама звонить не решалась. Вернее, трусила. А вдруг с Деничкой и впрямь случилось что-то ужасное?

Через неделю Ирина Ильинична сама позвонила в ее дверь. Молча прошла в гостиную, села на диван, принялась разглядывать так, будто сомневалась — действительно перед ней ее невестка или посторонняя какая женщина… Марта первой не выдержала молчания, спросила тихо:

— Что с Деничкой, Ирина Ильинична? С ним все в порядке, надеюсь?

— Нет, с ним не все в порядке. И не смей называть его Деничкой.

— И все же?

— Ну, если тебя это интересует… Он сейчас в больнице. То есть не совсем в больнице… он в клинике неврозов. По твоей милости он там оказался, тут уж не убавишь, не прибавишь… Но за твой звонок я все-таки тебе благодарна, если б ты мне не позвонила, я бы не успела тогда… Он ведь руки хотел на себя наложить… За что, Марта? За что ты так с нами? Со мной? С Деничкой? Что мы тебе плохого сделали?

— Странный вопрос, Ирина Ильинична… Конечно же, ничего плохого вы мне не сделали. Просто так получилось.

— Просто так? Получилось? Ну, не знаю, не знаю… По-моему, просто так ты ничего не делаешь… Ведь верно, да? Одного только я не понимаю — почему я тебе поверила, а? Почему? Ведь все было шито белыми нитками… Воистину говорят, что наивность — враг счастья. Если очень хочется поверить, то все равно поверишь…

— Простите меня, Ирина Ильинична. Я не хотела. Это жизнь такая…

— Да какая? Какая такая у тебя жизнь, господи? Ты молодая, красивая… Зачем тебе мой Деничка был нужен? За что ты съела его, а косточки выплюнула? Как он теперь из всего этого выкарабкается? Или тебе все равно? Съела и не подавилась, дальше пошла? Дрянь!

— Давайте обойдемся без оскорблений, Ирина Ильинична.

— Да больно мне нужно тебя оскорблять… Не за этим я сюда пришла.

— А зачем вы сюда пришли?

— А затем и пришла… Давай собирай свои манатки и выматывайся отсюда, поняла? Даю тебе час на сборы. А я пока на кухне посижу, подожду. Давай, давай! Чего стоишь?

— Я никуда отсюда не уйду, Ирина Ильинична.

— Уйдешь, как миленькая уйдешь! Это квартира моего сына, и он больше не желает тебя тут видеть. На развод сам подаст, когда из больницы выйдет. Давай-давай поторапливайся, у меня времени нет!

— Я никуда отсюда не уйду, Ирина Ильинична! Дело в том, что вы ошибаетесь! Эта квартира принадлежит мне, а вовсе не вашему сыну!

— То есть как это — тебе принадлежит? Что ты такое говоришь? Я не понимаю!

— А чего тут понимать? Денис оформил на меня дарственную, вот и все. Теперь эта квартира моя на всех законных основаниях. И если уж на то пошло, это я вам могу сказать — мне некогда, собирайте вещи вашего сына, поторапливайтесь!

— Но этого не может быть! Нет, этого не может быть…

— Вам документ показать? Давайте я покажу!

Марта ринулась в спальню, где в стенном шкафу хранилась папка с документами. Хотя, наверное, не стоило этого делать — Ирина Ильинична и без того все поняла. Глядела во все глаза не на документы, а Марте в лицо и дышала тяжело, со всхлипом. Потом закрыла лицо руками, простонала тихо:

— Господи, какая же ты тварь, тварь… Почему я тебе поверила, почему?

Посидев так еще немного, она отняла руки от лица. Марта удивилась — лицо ее было сухим и жестким, и казалось, кожа истончилась на нем за несколько минут, стала похожа на тонкий пергамент. Не глядя на Марту, женщина прошелестела с ненавистью:

— Да подавись ты этой квартирой, господи… Мальчик из-за тебя чуть не погиб. Слава богу живой, ничего, выкарабкается! Подавись. Подпиши только документы на развод, не тяни, и чтоб духу твоего в нашей жизни не было! Чтоб он больше не видел тебя, не вспоминал… Я его после клиники в другой институт переведу! Тварь. Тварь последняя…

— Я понимаю, как вам плохо сейчас, Ирина Ильинична… — тихо пролепетала Марта, и впрямь чувствуя себя последней тварью. — И все же не держите на меня зла, не проклинайте… Это не я виновата, это жизнь такая. Каждый выживает, как может. Это в биологии называется — естественный отбор… Если не съешь, то тебя съедят обязательно.

— Да, надо признать, что нынче ты съела. Поздравляю, что ж… Сына моего поимела, потом съела. Ты… Знаешь, кто ты есть, Марта? Ты самка богомола, вот кто! Страшная биологическая особь, слышала про такую? Это которая сначала спаривается с самцом, а после этого съедает его голову, чтобы белком напитаться. Так и ты… Как самка богомола, будешь дальше по жизни идти — еще не одного самца сожрешь.

— Ну зачем же вы так…

— А как иначе? Так все и есть… Разве тебе не нравится быть самкой богомола? Ведь нравится, правда? Я думаю, ты втайне гордишься собой! А впрочем, это уже не мое дело… Все, видеть тебя не хочу. Прощай.

Ирина Ильинична быстро вышла, хлопнув дверью. Марта вздрогнула, как от удара, постояла в тишине еще пару минут. Потом медленно подошла к зеркалу, глянула на себя будто по-новому.

Самка богомола, говоришь? Ну что же, пусть будет самка богомола. Звучит не очень красиво, зато факт налицо. Ты ушла, а я осталась! Моя квартира, моя! В конце концов, за два года жизни с твоим сыном тоже надо чем-то заплатить. Два года сыновнего счастья — это немало. Так что никто не внакладе получается. Да и вообще, хоть как назови, да только в печь не ставь… Пусть, пусть будет самка богомола! Согласна! Есть в этом что-то жизненно хулиганское, даже веселое!

Так что берегитесь, глупые потенциальные богомолы. Я ваша самка, я всех съем по очереди — себе в удовольствие.

Глава 2

Никита

— Значит, развелась… Понятно. Быстро ты замужем нажилась!

Мама обвела взглядом кухню, усмехнулась, отхлебнула чаю из чашки. Помолчав, спросила осторожно:

— А как тебе удалось квартиру-то за собой оставить? Вроде моя бывшая сватья неглупая была женщина…

— Да долго рассказывать, мам! — недовольно поморщилась Марта.

— Я вроде никуда не тороплюсь… А впрочем, если не хочешь, то и не рассказывай. Не больно-то и хотелось. Мне бы со своими делами разобраться, чего ж я в твои с любопытством полезу. Я ведь к тебе по делу пришла, дочь. Посоветоваться хотела. А тут такие новости! Развелась! Да не просто развелась, а при жилплощади осталась! Сижу и удивляюсь — как это тебе удалось…

— Так учителя хорошие были, мам! — улыбнулась Марта, подливая матери чаю в чашку. — Учителя сказали — давай сама пробивайся, не жди помощи, никто тебе соломки не подстелет! Вот я и пробиваюсь, как могу.

— Это ты на меня, что ли, намекаешь? Это я тебе так говорила, что ли?

— Ты, мам. Забыла, да?

— А что, разве неправильно говорила?

— А я разве упрекаю тебя в чем? Наоборот. В этом и впрямь что-то есть, когда все сама, когда ни на кого не надеешься…

— Так я ж не имела в виду, что по головам надо идти. А ты, видать, так меня поняла…

— А ты не оправдывайся, мам. Я же тебя ни в чем не обвиняю. Наоборот, я ж понимаю, что иначе никак нельзя, только по головам. И вообще… Ты знаешь, как меня Ирина Ильинична назвала, когда? Когда все про квартиру узнала? Ну, что она за мной осталась? Знаешь, как она меня назвала?

— И как?

— Самка богомола, вот как.

— Ишь ты! А это что, ругательное выражение нынче такое?

— Ну да. Выходит, ругательное. Потому что самка богомола сразу после спаривания съедает у своего самца голову, представляешь? И этим решает сразу две проблемы — чтобы под ногами этот самец не мешался и чтобы голод утолить.

— Значит, свое получила — и умри, несчастный? И не просто умри, а с пользой?

— Ну да, получается, так. Вот и ты сейчас говоришь, что я по головам иду… Получается, одну голову уже съела. Деничкину.

— Вкусно было? Что-то я не пойму… Ты гордишься собой, что ли?

— Да я не знаю… Нет, наверное. Просто как получилось, так получилось. Чего теперь — после драки кулаками махать?

— Ну да, ну да… А что твой Деничка вещи свои из квартиры не забирает? Я видела, в прихожей ботинки мужские и на кресле в гостиной рубашка и джинсы.

— Это не Деничкины вещи. Это вещи Никиты.

— А кто у нас Никита? Следующий желающий лишиться своей головы?

— Да нет… Это другое, мам. Я его люблю. Нам хорошо вместе.

— Снова, что ль, замуж собралась?

— Ну, замуж не замуж… Это потом решим. Сейчас надо институт окончить.

— А он тоже студент?

— Ну да… На стройфаке учится.

— И давно вы знакомы?

— Давно.

— А, я поняла, кажется. Это та самая отдушина, о которой мы с тобой толковали когда-то?

— Это не я толковала. Это ты толковала.

— Ну да. А ты слушала. Ишь, какая послушная, надо же.

— Я всего лишь твоя дочь, мамочка. Да, я выбрала себе Никиту в качестве отдушины. Так раньше и было. А сейчас мы просто вместе, и все. Как дальше будет, так и будет.

— Ишь, как хорошо устроился твой Никита! Ты, значит, жилплощадь добыла, а он на ней с комфортом теперь проживает?

— Мам, я сама в своих делах разберусь, ладно? Ты, кстати, о каком-то деле говорила. Что по делу ко мне приехала…

— Так по делу и есть. Начну с того, что у меня для тебя новость припасена — уж не знаю, хорошая или плохая.

— Ой, не пугай… Что за новость?

— Я замуж выхожу, Марта.

— Замуж?! За кого?

— За мужчину, за кого еще… Он в Финляндии живет, в маленьком городке у озера. Название у того городка такое, что и не выговоришь. Зато природа там красивая. Озеро, лес, покой… Благодать божья…

— Да погоди про природу, мам… Откуда он вообще взялся? Ты что, в Финляндию ездила? Когда успела?

— Да не ездила я никуда. Просто на сайте знакомств зарегистрировалась, ну и вот… Списались, по телефону пообщались, он по-русски неплохо говорит.

— А живьем ты его ни разу не видела?

— Нет.

— Хм… И сразу вот так… замуж? Не боишься, что жить придется с трудным мужским характером? Знаешь, как они там к русским невестам относятся?

— Да ничего я не боюсь, Марта. Если на то пошло, характер у меня тоже есть.

— Как хоть его зовут-то?

— Петтери его зовут. Что означает скала, камень.

— Ой… Уже страшно. Но он хоть обеспеченный, этот твой каменный Петтери?

— Да не то чтобы… Он обыкновенный клерк в городском муниципалитете, дом свой имеет. На фотографии очень даже неплохо домишко смотрится. Вот и заживем… Он будет на службу ходить, я в доме хозяйничать. Озеро, лес, покой…

— Как-то мне странно от тебя про покой слышать, мам. По-моему, ты всегда чего-то большего хотела, а в покое и с моим отцом могла бы прожить. Я помню, как он мне сказал, что ты жила с ним и все время поверх головы смотрела — не видать ли там кандидатуры в мужья получше…

— Ну да. Может, и смотрела. Молодая была, резвая. А сейчас… Сейчас уже годы не те. И все кандидатуры получше давно разобраны. Надо брать, что осталось.

— Мам, а если бы все назад вернуть? Если б ты тогда знала, что все так сложится? Стала бы ты с отцом разводиться?

— Да чего ты ко мне со своим отцом пристала? Что было, то быльем поросло!

— А он ведь тебя любил. Очень сильно любил!

— И что? Вон, Деничка твой тоже тебя любил! Однако сейчас в гостиной на кресле Никитины штаны валяются, а не Деничкины!

— А что ты сердишься, я же просто так спросила!

— Да не сержусь я… Просто старею, наверное. Уверенности какой-то хочу, чтобы опереться на кого-то надежного.

— И чтоб стакан воды было кому подать?

— Да, и стакан воды тоже. Знаешь, мне достаточно этого ощущения, что он будет, этот стакан воды. Не на тебя же надеяться, правда? Да и не хочу я на тебя надеяться.

— А почему, мам?

— А тебе что, обуза будет нужна? Ведь не нужна, я знаю! Это ведь самое тяжкое ощущение — осознавать, что ты своему ребенку обуза!

— А финскому клерку Петтери, значит, не обуза?

— Ну, это еще неизвестно, кто кому будет обузой, он ведь старше меня на десять лет.

— Но он хоть нравится тебе? Как мужчина?

— Ой, вот только не надо — нравится, не нравится. Это ты со своими мальчуганами можешь на эти темы разговаривать, а мне уже, знаешь, не пристало как-то. И вообще, жизнь такая сложная музыкальная композиция, что играть ее получается лучше в четыре руки. А когда играешь в две руки, получается сбой. То здесь собьешься, то там. Никакого удовольствия от музыки нет.

— Да, в четыре руки — это хорошо. С этим я полностью согласна.

— Ну вот, и договорились, слава богу. Я ведь через месяц уже уезжаю. Пока по визе невесты буду жить, а там видно будет.

— А свою квартиру продавать будешь, да?

— Еще чего! С ума сошла, что ли? А вдруг мне там не понравится, куда я возвращаться стану? К тебе? Нет, я квартиру сдавать буду. А ты за жильцами следить станешь, плату с них брать и на мою сберкнижку ее складывать. Я на тебя потом доверенность оформлю. Договорились?

— Хорошо, как скажешь.

— Смотри, я с тебя за каждую копейку спрошу. Или ты думала, что я тебе эти деньги отдам?

— Да ничего я не думала. Но вообще-то мне учиться еще три года, а стипендия сама знаешь какая…

— А Никита тебе на что? Пусть подрабатывает, пусть содержит семью! Сама ж его выбрала, сама свою жизнь определила! А то жила бы все пять лет за спиной Деничкиной мамки, в потолок бы поплевывала…

— Не надо, мам. Я знаю, что делаю. Не хочешь помогать — не помогай, но и советов не надо в таком случае давать. Обойдусь.

— Так я о том и говорю, что ты и без меня все знаешь! И вообще… Я смотрю, ты далеко пойдешь… Ишь, как научилась управляться с мужиками!

— Нет, я никуда больше не пойду. Я Никиту люблю. Я за него замуж выйду.

— И будешь с ним жить долго и счастливо?

— Да, именно так.

— Ну-ну. Свежо предание, да верится с трудом. Поживем — увидим, что станет с твоим Никитой.

— Да. Поживем — увидим.

— Ладно, пойду я, спасибо за чай. Созвонимся еще перед отъездом.

— Да, мам. Созвонимся.

— Никите своему привет передавай… Жаль, я его не дождалась.

— Да он поздно сегодня придет… Мотоцикл в мастерской чинит.

— Мотоциклист, значит?

— Ага. Байкер.

— Ну-ну… Он, значит, байкер, а ты, стало быть, самка богомола. Хорошая парочка, баран да ярочка.

— Да ну тебя, мам… Скажешь тоже. Насмешила.

— Ну, если смешно, то не грешно… Смейся, пока смеется. Давай, пока.

— Пока, мам.

* * *

Через месяц мама уезжала — они с Никитой провожали ее, ехали в такси в аэропорт. Мама с интересом разглядывала Никиту, но интерес этот был продиктован любопытством скорее, чем заботой о дочери. По крайней мере, Марте так показалось. Прощаясь, мама игриво тронула Никиту за плечо, произнесла с улыбкой:

— Смотри, не обижай мою дочь. Веди себя хорошо, договорились?

— Договорились… — ответил улыбкой на ее улыбку Никита. Видимо, он тоже почувствовал, что последняя фраза была данью неуклюжей заботы о дочери. Да и по лицу Марты ясно читалось, что она не ждет никаких проявлений заботы. Взрослый человек, самостоятельный. Вон, уже и замужем побывала. И не просто так побывала, а с хорошими материальными показателями из этого «замужа» выскочила…

Никита тоже считал себя вполне самостоятельным. Даже тот факт, что обосновался на жилплощади Марты, Никита считал признаком самостоятельности. А что? Ушел же от своей матери, не слушает каждый вечер ее нотаций, живет отдельной от нее жизнью. Чем не признаки мужской независимости, а? Правда, деньги на жизнь все еще приходится у матери брать. Хорошо, хоть просить не надо, сама дает. А иначе как бы они жили на две стипендии? Хотя мать дает эти деньги каждый раз с одними и теми же оговорками — чтобы он институт не бросал и чтобы пока учится, не женился и детей не заводил. Но он вовсе и не думал бросать институт, тем более о женитьбе не думал и о детях.

Марту тоже все устраивало в их отношениях. Она тоже не собиралась бросать институт ради семьи и детей. Так из года в год и текло их счастливое беззаботное студенческое время, и о хлебе насущном как-то не думалось, тем более на минимум хлеба насущного хватало тех денег, которые выдавала Никите мать, да плюс стипендия, да плюс подработки от случая к случаю. И на посиделки с друзьями тоже хватало, и на мало-мальские развлечения. А летом, после сессии, они большой байкерской компанией ездили на юг, к морю. О, какое это было счастье — лететь на мотоцикле по шоссе, вдыхая сладкий упругий ветер и обнимая каменную от напряжения спину Никиты! И жить в палатках. И просыпаться в своей «семейной» палатке вдвоем, и заниматься торопливой любовью под шум прибоя…

Но, к сожалению, все когда-нибудь заканчивается. И студенческое время закончилось в тот момент, когда им торжественно вручили дипломы и пожелали удачи на трудовом пути.

Да, надо было-таки начинать трудовой путь, куда ж от него денешься. Надо, а как? Кто и где ждет молодого инженера со свеженьким дипломом, когда само слово «инженер» звучит почти ругательно? Когда сплошь и рядом закрываются заводы и предприятия, на которые в прежние времена этому инженеру была дорога проторена? Когда кругом востребуются всякого рода «кооператоры» и продавцы в коммерческие ларьки? Правда, начали вдруг возникать непонятные образования с гордым названием «фирма», и там, может быть, и требовались инженеры с дипломами… Но как в такую «фирму» попасть-то? Если от одного только этого слова мороз по коже идет. Слишком уж звучит презентабельно и значительно — «фирма»! Как в американском кино…

Однажды Никита пришел домой понурый и недовольный, сердито налил себе чаю, сделал бутерброд с колбасой. Марта посмотрела на него удивленно, потом спросила тихо:

— Ты чего такой злой? Случилось что-нибудь?

— Да, случилось! Сегодня у матери был…

— И что?

— Да ничего! Она мне денег дала… Ну, как всегда… И сказала, что дает их в последний раз. Что я должен обязательно найти себе работу, потому как являюсь дипломированным специалистом. А если не найду, то это будут уже мои проблемы. Представляешь?

— Представляю. Вполне себе представляю.

— Ей и дела нет, как я буду жить, если работу не найду! Так и заявила — в последний раз деньги даю, и все тут! И вся материнская любовь на этом закончилась! Нормально, да?

— Это нормально, Никит. Зря ты возмущаешься, между прочим. Твоя мать права.

— Да в чем, в чем она права? Что я ей, сыном перестал быть, если у меня теперь диплом в кармане? Раньше был сыном, а сейчас ее материнский инстинкт полностью отключился? Нет, не понимаю… Может, я эгоист до мозга костей, но все равно не понимаю — как так… Обидно же, черт…

— Нет, а как ты хотел? Ты думал, она всю жизнь тебе помогать будет? Как говорится, что это за мать, которая не доведет сына до пенсии?

— Да при чем тут!.. — сердито подскочил на стуле Никита, поперхнувшись чаем. — Я ж не об этом сейчас говорю, ты меня не поняла просто!

— А о чем ты говоришь?

— Ну… Я о том, что не надо так унижать человека… Тем более если этот человек — твой сын. Да я и бы сам не стал больше денег у нее брать… Но зачем так-то?

— Неубедительно, Никита, неубедительно. Ты и впрямь сейчас рассуждаешь, как эгоист, как обиженный маменькин сынок. Ой, какая мамка плохая, денег больше давать не хочет! Никакого ей дела до сыночка нет! Ой, как обидно, аж плакать хочется! Сам-то себя бы послушал…

— Между прочим, мы вместе с тобой на мамкины деньги жили. И я не помню, чтобы ты называла меня маменькиным сынком!

— Так ты и не был маменькиным сынком. Ты был студентом, получающим мизерную стипендию. И мамина помощь тебе была объяснима. А теперь ты должен работать, Никита. Мама права. Я ее понимаю. Вот я на свою мать вообще не обижаюсь, между прочим. А она вообще уехала из страны и ничем мне не помогла за это время, только выписки со сберкнижки просила присылать, куда я деньги от сдачи в аренду ее квартиры складывала, и я их послушно присылала… И ни копейки себе из этих денег не взяла. Но я ведь не обижаюсь, и мысли такой ни разу не возникло! И даже благодарна ей, что она так со мной поступила. Надо быть самостоятельным, Никита, и надеяться только на себя, и все у тебя будет, понятно?

— Понятно. Спасибо за лекцию. А то ведь я ничего такого не знал, ага… Ты мне прям глаза открыла, спасибо!

— Не ерничай. Лучше подумай, кто бы из твоих знакомых помог тебе хорошую работу найти.

— Да каких знакомых! Мои знакомые — те же байкеры… Без гроша в кармане. И знаешь, я тебе еще одну важную вещь скажу… Ты будешь возмущаться, конечно, но дело в том, что… Дело в том, что я не хочу никакой хорошей работы, понятно? Вообще не хочу. Не представляю себе, как это я буду ходить куда-то, сидеть на одном месте с девяти до шести, с тоской глядеть в окно и думать, что несвободен… За окном — свобода, а я вынужден сидеть на одном месте! Да никогда! Это же несчастье, в конце концов, так свою личность гробить. Нет, я так никогда не смогу, самого себя мордой в несчастье сунуть…

— А летать целыми днями на мотоцикле — это большое счастье, по-твоему?

— Да! Это большое счастье! По крайней мере, для меня — точно!

— А вдруг в этом большом счастье очень кушать захоцца? Тогда что? А?

— Если захоцца — найду… В конце концов, научусь минимумом обходиться.

— Минимум — это что? Стакан воды и корочка хлеба?

— Да, если хочешь! Стакан воды и корочка хлеба! Зато останусь верен своим принципам! Свободному человеку много не надо, для него свобода дороже!

— Господи, какие глупости ты говоришь… Детский сад какой-то, ей-богу, вроде взрослый человек… И вообще, обо мне ты подумал, Никит? О том, что и меня как-то кормить надо, ведь я вроде как твоя женщина. И не только кормить, но и одевать, и квартиру ремонтировать пора, в ванной вся плитка осыпалась. Это жизнь, дорогой мой, тут принципы свободы не проканают. Всем приходится рано или поздно поступиться своими принципами. Все работают, зарабатывают и живут, кто-то лучше, кто-то хуже. Неужели ты не понимаешь таких простых вещей, Никита?

— Ну, уж совсем-то идиота не надо из меня делать… Придумаю что-нибудь, не переживай. Сейчас много всяких вариантов есть, когда можно деньги заработать. Другие же зарабатывают и не сидят в неволе от девяти до шести.

— Это как же они зарабатывают? Грабежом, что ли? В бандиты хочешь податься?

— Нет, зачем в бандиты… Можно, например, дело свое открыть, с кем-нибудь на паях, у кого деньги есть… Например, мастерскую по ремонту байков. Или навороты к ним делать, какой-нибудь модный апгрейд… Я знаю, многие готовы за это платить.

— И где ты такого пайщика найдешь, интересно?

— Ну, не знаю… Могу Димычу такую идею подогнать.

— Димыч твой такой же бедный, как ты. Димыч — это не вариант.

— Ну, тогда с Бобом… У него отец при деньгах.

— Так то отец! Если Боб и откроет свою мастерскую, то вместе с отцом, а ты им вовсе не нужен. Зачем отцу рисковать ради тебя?

— Ну да, незачем… Но я найду, с кем открыть. Я просто пока не занимался этим вопросом! Но идея сама по себе интересная, ведь так?

— Нет. Ни фига не интересная.

— Это почему же?

— Да потому же! Потому что нечего в облаках витать, понял? Никакой мастерской по ремонту байков ты не откроешь, это же ясно! А если откроешь, то прогоришь, в долгах останешься! Будешь потом от должников скрываться, как неприкаянный! Что, мало таких примеров? Да ты почитай любую газету, там все написано! Тоже мне, предприниматель хренов, мастерскую по ремонту байков он откроет, надо же!

— Марта, ты чего? Ты почему на меня кричишь?

— Я разве кричу?

— Да, ты кричишь…

— Ну извини, если так. А только, Никит… Давай начистоту, а? Скажи — тебе нравится жить здесь, со мной, правда? Тебе ведь здесь удобнее, чем с матерью, на ее территории?

— Конечно. О чем ты говоришь… Только звучит у тебя это как-то… Ну, грубо, что ли… Будто ты ко мне прицениваешься. Такое чувство, что сейчас начнешь требовать с меня арендную плату за проживание на твоей жилплощади.

— А если начну?

— Ты что, серьезно?!

— Нет, конечно. Но ты тоже меня пойми… Я ведь твоя женщина, правда? Я твоя женщина, а ты мой мужчина. И я хочу смотреть на тебя как на добытчика. И ставить свои условия. А иначе…

— Что? Что иначе? Договаривай!

— Иначе тебе придется уступить место тому, кто захочет быть добытчиком, кто не будет носиться со своими принципами свободы и несвободы, кто пойдет в эту несвободу от девяти до шести, как миленький. Не потому, что он сильно этого хочет, а потому, что у него есть обязанности перед своей женщиной, потому что он, в конце концов, мужчина, а не легкомысленный мальчик-байкер! Ну что ты на меня так смотришь? В чем я не права, скажи?

— Права… Права, конечно. Но это твоя правда, а не моя. И вообще, я не понял, ты меня перед выбором, что ли, ставишь? Или я буду мужчиной с обязанностями, или…

— Да, именно так, если хочешь. Выбирай.

— Да? Все так просто? А как же любовь, Марта? Мы ж вроде любим друг друга…

— Одно другому не помеха. Если ты меня действительно любишь, значит, сделаешь правильный выбор. Только и всего.

— А если не сделаю?

— Значит, соберешь вещи и уйдешь отсюда.

— Даже так?

— Да, так.

— Что ж, тогда я пошел вещи собирать.

— Иди.

Он глянул с такой испуганной надеждой, словно ждал, что Марта вот-вот рассмеется и скажет: ты что, совсем идиот, что ли? Как ты мог серьезно все это слушать?

Марта молча забрала со стола пустую кружку, отвернулась к мойке, принялась сосредоточенно ополаскивать ее под струей воды. Никита еще посидел немного, потом встал, вышел в прихожую. Вскоре Марта услышала, как с грохотом захлопнулась входная дверь.

Ага, психанул. Ничего-ничего, ему полезно. Сейчас усядется на свой байк, будет гонять по вечерним улицам. Пусть, пусть ветерком голову обдует! Вернется — умнее будет.

А если не вернется? То есть если вернется, чтобы вещи собрать?

Нет, на это он не решится. Не вырос еще в самостоятельного мужика, принимающего решения. Гонору много, а взрослости никакой. Вернется, тогда и продолжим разговор. Но как раньше, больше не будет. Зачем ей эти дурацкие принципы свободы-несвободы, хочу — не хочу? Если живешь с женщиной, значит, приноси деньги в дом. А как может быть иначе? Может, для других и бывает иначе, но с ней этот номер не пройдет.

Никита вернулся поздно ночью, она уже спала. Ловко скользнул под одеяло, обнял холодными руками, вздохнул так, будто вернулся в родной дом после долгой разлуки.

Она не стала его ни о чем спрашивать. Не сейчас же. Все вопросы — потом. Все требования — потом. И все условия — тоже потом. И дурацкие принципы — к черту, к черту! Сейчас — только любовь. Ведь с ним так хорошо заниматься любовью, их тела словно специально скроены друг для друга.

Утром за завтраком Никита проговорил медленно, будто тщательно примеривался к каждому слову:

— А знаешь, я ведь вспомнил… Есть у меня один знакомый, который с работой может помочь.

— Что за знакомый? — почти равнодушно спросила Марта, помешивая ложкой в своей чашке. Конечно, Никиту она этим равнодушием не обманула, но зато внешне сделала вид, что вся инициатива разговора исходит от него. И Никита послушно принял эту инициативу, как аккуратно подкинутый в его сторону мячик.

— Да был у нас в тусовке когда-то один парень, даже не парень, а мужик. Маратом зовут. Наши его просто Мариком звали… И мотоцикл у него был классный. Везде с нами гонял. А потом вдруг пропал резко. Говорили, он женился, теперь в строительной фирме вроде как начальником числится. Или как эта должность называется? Управляющий?

— Я не знаю, как она называется. Да и не важно, в общем… И что, ты хочешь этого Марата разыскать, я правильно поняла?

— Ну да. Почти уже разыскал. То есть справки навел. Фирма называется «Стройкоминвест», у них офис на Ленина, в самом центре, у фонтана. Говорят, он на крутой тачке к офису подъезжает. Боб его как-то видел — махнул рукой, а Марат сделал вид, что не узнал. Я боюсь, что и меня также не узнает…

— Ну, может, он вообще не видел твоего Боба, мало ли на улице мотоциклистов? Тем более Боб наверняка в шлеме был.

— Ну да… И что ты предлагаешь? Взять и просто подкараулить его у офиса и попроситься на фирму?

— Нет, зачем же подкараулить… Надо сделать вид, что ты случайно его встретил. И что не собираешься приставать с просьбами. Просто разговор завязать, то да се… Изобразить, что ужасно рад его видеть, комплимент его шикарной тачке сделать. Насколько я знаю, мужики больше на комплименты ведутся, чем женщины.

— Ну, допустим… Поговорили мы, и что? Потом разбежимся в разные стороны?

— Ну, зачем… Ты в гости его пригласи. Как бы между прочим, на радостной ноте случайной встречи. Скажи, что у тебя в холодильнике пиво чешское есть. И рыба какая-нибудь вкусная экзотическая к пиву… Я думаю, от такого заманчивого предложения никто не откажется.

— Хм… А где я тебе чешское пиво возьму? И рыбу вкусную экзотическую?

— А это ты мне предоставь, я все достану. У Олиной матери приятельница есть, она в каком-то министерском буфете работает…

— А ты что, с ней знакома?

— Да нет! — Марта с досадой махнула рукой. — Сначала я позвоню Оле, потом Оля попросит свою мать позвонить той приятельнице… Ну, в общем, не важно. Это уже мои проблемы. Твое дело этого Марата обаять, а там, глядишь, и нужный разговор сам собой затеется.

— Понял… А когда ты все это дело провернешь, с пивом и рыбой?

— Думаю, завтра к вечеру все будет.

— Ух ты! Оперативненько!

— А ты как думал! Я никогда и ничего не откладываю в долгий ящик, я девушка предприимчивая!

— Ну, это я уже понял…

— А если понял, так действуй!

— Есть, товарищ командир! — весело произнес Никита, прикладывая ладонь к виску. Впрочем, слышалась в этой веселости и сердитая нотка, даже раздражительная слегка.

Марта глянула на него удивленно, и Никита сник, заговорил торопливо, пряча случайно вспыхнувшее раздражение:

— Тогда я сегодня на разведку к той фирме съезжу, посмотрю, в котором часу Марат из офиса выходит.

— Ага, съезди, посмотри.

— А завтра к нему и подъеду…

— Только смотри, чтобы все было непринужденно! Увидел, узнал, обрадовался! Очень искренне обрадовался! И ни намека на приставучие просьбы! Только искренняя радость от случайной встречи, и все!

— Да понял я, понял…

Уже следующим вечером Никита привез в гости Марата. Марта при знакомстве сделала удивленно сдержанное и понимающее лицо, произнесла дежурную фразу о том, что друзья Никиты — ее друзья… Потом извинилась, что в доме ничего вкусненького нет, вот только пиво чешское в холодильнике да соленый муксун, и что если бы она знала, что Никита придет с приятелем… Тогда, конечно…

Ей даже не пришлось особо стараться, чтобы изобразить это удивленно радостное гостеприимство. Марат оказался симпатичным молодым мужчиной и выглядел весьма презентабельно — дорогой костюм, дорогой галстук, едва уловимый запах модного французского парфюма… И манеры такие… утонченно-демократичные. Вроде того — я свой в доску, ребята, я очень даже рад спуститься со своих «фирменных» высот, чтобы посидеть за стаканом хорошего пива да окунуться воспоминаниями в лихую байкерскую молодость.

Пока гость «окунался» в прошлое, интересуясь жизнью общих с Никитой знакомых, Марта подсуетилась с ужином, который продумала заранее во всех подробностях. Но надо было, чтобы все выглядело в том же духе, то есть случайно-непринужденно, чтобы гость не догадался о продуманности, иначе нужная нота исчезнет.

Но все шло хорошо, как по маслу. Марат расслабился, хмелел от пива, теплел улыбкой и все более настраивался на ту самую нужную ноту, когда вдруг сильно захочется сделать что-нибудь доброе для таких хороших ребят.

— Значит, вы оба только что институт окончили, дипломированные специалисты, стало быть… А вы женаты, ребята?

— Нет… — пожала плечами Марта и отвела глаза, будто эта тема была для нее больным местом. Таким больным, что гость должен был почувствовать неудобство, потому как случайно задел своим вопросом.

— Да какая женитьба, что ты, — виновато подхватил Никита, моментально встраиваясь в предложенную Мартой тональность. — Я пока с работой определиться не могу, а женитьба — шаг ответственный, на свадьбу надо денег заработать…

— Так заработай, в чем дело-то? — недовольно поднял брови Марат, с сочувствием глядя на Марту. — Все хорошие девочки замуж хотят, братан, закон жизни такой. Чем лучше девочка, тем больше она достойна красивой свадьбы. Правильно я говорю, Марта?

— Ну… — повела она плечом, улыбаясь. — Так оно все, конечно, да только кому мы нужны — только после института, ни связей у нас, ни опыта. Сейчас все предприятия закрываются, а которые не закрылись, там зарплату или задерживают, или вообще не платят. Зачем нужна такая работа? Это ж бульон из-под яиц…

— Ну, не везде так, на нашей фирме, к примеру, очень хорошо платят.

— Так то на фирме! Это ж понятно, — грустно и уважительно протянул Никита.

— А хочешь, я тебя на работу возьму, Ник? — вальяжно произнес Марат, наслаждаясь своим расслабленным состоянием и открывшейся возможностью быть благодетелем. — Если хочешь, я могу… Я ведь сейчас большим проектом руковожу, у меня есть право брать на работу специалистов. А у тебя диплом стройфака! Это же то, что доктор прописал, как говорится!

— Ой, правда? — на тихой восторженной ноте спросила Марта, с недоверчивой улыбкой глядя на Марата. — Ой, это было бы очень здорово, правда…

— Ну, все! Договорились! — хлопнул Никиту по плечу Марат. — В понедельник приходишь ко мне на фирму, и я тебя веду в отдел кадров! Только документы не забудь — паспорт, диплом… И это… Оденься как-то поприличнее, ладно? Не надо в байкерском прикиде на фирме показываться, никто твою кожаную косуху не оценит, поверь. Сам через это проходил, знаю. А что делать, братан? Пора-пора переходить на новый уровень жизни. Я тоже когда-то свою косуху оплакивал, как дорогого товарища…

— Ой, спасибо тебе, Марат! — благодарно улыбнулась Марта. — Если б ты знал, какое большое дело ты для нас делаешь. Если б знал…

— Да ладно! — вальяжно махнул рукой Марат, отхлебывая из кружки пиво. — Трудно мне, что ли. Если могу… Значит, слушай меня сюда, Ник, сразу больших заработков не обещаю, но со временем все у тебя будет. И деньги на свадьбу будут, и на шубку к зиме хватит для молодой жены… А? Будущая молодая жена? Хочешь новую шубку к зиме?

— Хочу, конечно, кто ж не хочет, — подняла на него благодарные и чуть игривые глаза Марта. Самую малость игривые.

— Ну, все! Будет тебе и свадьба, и шубка. Такие хорошие девочки достойны только самого лучшего. Значит, договорились… Запомнил, Ник? В понедельник. А сейчас мне пора, ребята, труба зовет, и без того я у вас засиделся. Хорошо посидели, да… И пиво было отличное, и рыбка, и ужин. Давайте провожайте меня, а то совсем расклеюсь да и останусь у вас тут жить. Такие хорошие вы ребята… Телефон есть? Вызовите мне такси, а?

— А зачем такси? — весело спросила Марта. — Никита тебя на байке отвезет! С ветерком! Хочешь?

— Хочу, конечно! Класс! Хоть молодость вспомню! Но мы же вроде пивом расслабились…

— Да я почти не пил! — уверенно произнес Никита. — И правда, поехали! С ветерком!

— Поехали! Только я сначала домой позвоню, жене… Нет, лучше не звонить, она сразу учует, что я расслабился. Конечно, это не страшно по большому счету, но зачем ей лишний раз тревожиться за меня? Я свою жену берегу, она у меня девочка хорошая… Пока еду, протрезвею, может.

— Да ты и не пьяный совсем! — уверенно сказала Марта. — Подумаешь, пива выпил! Это не считается!

— Молодец! — неуверенно ткнул в нее пальцем Марат. — Молодец какая, надо же… Хорошая жена у тебя будет, Ник! Понимающая! Цени! А я знаю, что говорю.

Никита и Марат ушли, Марта принялась убирать со стола. Потом остановилась посреди кухни, будто споткнулась. Задумалась. До понедельника всего три дня остается. Надо много успеть за эти три дня… То есть успеть проделать почти невозможные вещи. Но ведь обязательно надо успеть!

Когда Никита вернулся, она огорошила его с порога вопросом:

— Ты слышал, что он сказал? Про одежду? Что надо в понедельник прийти на фирму прилично одетым, не как байкер?

— Ну, так я оденусь, в чем дело-то…

— И что же ты наденешь такое, хотелось бы знать?

— Ну… Рубашку надену, брюки… У меня где-то есть, я в них на экзамены ходил, помнишь? Мать покупала.

— Нет, Никита, это не вариант. Тебе же ясно дали понять — нужен хороший костюм. Тебя не в банно-прачечный комбинат на работу берут, а в приличную фирму!

— Да где я тебе возьму этот костюм? Рожу, что ли? Мать все равно денег не даст, и просить бесполезно!

— А не надо у матери просить. Сколько можно у нее просить? Сам соображай, где денег взять.

— Что, на паперть пойти прикажешь? «Господа, же не манж па си жур?»

— Нет. Но есть другой вариант, лучше, чем паперть.

— И какой же?

— Надо твой байк продать. Я знаю, Боб недавно свой разбил… Он точно купит. Родители денег дадут.

— Ты что?! Ты что такое говоришь, совсем уже спятила, что ли? Ага, сейчас… Байк продать! Да как тебе такое в голову пришло?

— А вот так и пришло. И хорошо, что пришло. Тем более ты сам понимаешь, что другого выхода нет.

— Да не хочу я ничего понимать, отстань! Я и так делаю только то, что ты хочешь! Но чтобы байк продать… Да никогда! Это же вся моя жизнь, как ты не понимаешь!

— Я понимаю, Никита. Я все прекрасно понимаю. Но надо и то понимать, что жизнь в свое время обязательно делает крутой поворот. Это со всеми происходит, никто еще в детстве и юности не остался, а ты и без того задержался там надолго.

— Да я все понимаю, что ты мне объясняешь! Но байк не продам, и не уговаривай даже! Я с ума сошел, что ли? Нет-нет, все, и хватит об этом! Марта, ну я прошу тебя, не надо, пожалуйста…

— Ну чего ты, как маленький, бровки домиком поставил, в глазки жалости напустил? Что поделаешь, если так надо? Ничего не поделаешь, мой милый! Другого выхода нет. И времени на раздумья нет. Пока продашь, пока деньги от Боба получишь, пока по магазинам набегаемся… Это ведь не простое дело — приличный костюм купить! Давай звони Бобу! Ну же! Время пошло!

Марта ласково подтолкнула его к телефону, сняла трубку, сама набрала номер домашнего телефона Боба. Никита стоял рядом с ней, онемевший, таращил глаза, полные отчаяния. В какой-то момент Марте показалось, что она вот-вот потеряет контроль над ситуацией, что Никита вырвет у нее из рук трубку и бросит обратно на рычаг.

Но ничего такого не случилось. Никита вдохнул, потом выдохнул — и вместе с выдохом будто ушли из него последние силы к сопротивлению, и сонный голос Боба уже взывал из трубки недовольно:

— Алло-алло, кто это? Какого черта? Я сплю уже… Говорите!

— Это я, Боб…

— Ник? Что случилось? Ты видел, который час? Ночь на дворе! Что-то случилось, Ник?

— Да, Боб, случилось. В общем, так… Короче… Я хочу тебе свой байк продать. Помнишь, ты просил?

— Ну, помню… А ты это серьезно?

— Да. Завтра утром подъезжай ко мне, поговорим. И еще, Боб… Мне деньги сразу будут нужны, я ждать не могу.

— Да понял, понял. Будут тебе деньги, не переживай.

— Тогда до утра?

— Ага, давай.

Сделка прошла успешно, и денег, вырученных за байк, аккурат хватило на покупку шикарного костюма, галстука и рубашки. И на пару приличных ботинок тоже хватило. И на парикмахерскую. В воскресенье вечером, оглядев со всех сторон принаряженного и подстриженного Никиту, Марта выдохнула удовлетворенно:

— Класс! Тебя и не узнать прям. Вот что значит приличный костюм, сразу человеком стал. Посмотреть приятно.

Никита стоял перед ней, как манекен, онемевший и равнодушный. Будто жизненный поворот не открылся ему перспективами, а вырос на пути большой скалой, о которую его прежняя жизнь разбилась вдребезги. Впору начинать оплакивать эту жизнь, а не радоваться… Чему радоваться-то? Потере свободы? Тому, что поддался на уговоры и сделал так, как хотела Марта? Зачем?! Зачем он это сделал, господи?

Но сожалеть было поздно, дело было сделано. Променял свой любимый байк на новый костюм — сам виноват. Променял свою свободу на желания и прихоти Марты — тоже сам виноват. Если любишь — терпи. Значит, любовь стоит этой несвободы…

В понедельник вечером Марта ждала его дома с накрытым ужином, с улыбкой, с вопросом в глазах. Но рассказывать ему ничего не хотелось. Чего рассказывать-то? Как отсидел на новом месте от девяти до шести? Как пялился в какие-то бумаги и чертежи, в которых ничего не понимал? Да и не хотел понимать, если честно… Сознание отторгало всякую попытку к пониманию, сознание верещало дурным голосом: что ты наделал, дурак? Зачем пошел на поводу? Разве это твое, разве это тебе нужно? Вон за окном солнце какое, посмотри! Какой день! Какой ветер в спину! И Боб с Димоном сегодня обсуждают, наверное, как свою мастерскую по ремонту байков откроют… Сначала в гараже у Димона, а потом какое-нибудь помещение в аренду возьмут. И не надо им новых костюмов покупать, и в бумаги пялиться от девяти до шести. А ты сиди, мучайся! Идиот! Подкаблучник! Прикрылся сам от себя тем, что якобы надо терпеть ради любви… Только подкаблучники этим обстоятельством себя и тешат.

— Ну что? Как день прошел? Расскажи… — ласково проговорила Марта, придвигая ему тарелку с едой.

— Да нечего рассказывать, день как день… — произнес он уныло. А помолчав, спросил тихо: — У нас выпить что-нибудь есть, а? Мне надо напряжение снять. Как-то непривычно все, сама понимаешь…

— Есть початая бутылка водки, я на компрессы покупала, когда мы гриппом болели. Но ты же водку не будешь?

— Почему не буду? Буду. Тащи.

— Тебе же плохо бывает с водки! Тебе вообще пить противопоказано!

— Да откуда ты знаешь, что мне противопоказано, а что нет? Тащи давай!

— Да ради бога, не психуй только, я ж о тебе беспокоюсь…

— А может, ты больше о себе беспокоишься, а? Свадьбу красивую хочешь, да? Шубку к зиме? Все хорошие девочки хотят красивую свадьбу и шубку?

— Никит, ну зачем ты так? Не надо, я обижусь.

— Ладно, прости… Просто, понимаешь, тяжело мне это все. Кое-как день пересидел, измучился весь, и с ужасом теперь думаю, что завтра будет то же самое! Ну не мое это все, хоть убей! Кому-то нравится, а мне как ножом по сердцу.

— Да я понимаю, конечно. Первый день на работе, стресс. Наверное, это у всех так бывает. И мне тоже это предстоит… Только тебе сразу крупно с работой повезло, а мне… Еще неизвестно, как я устроюсь. Ладно, пей водку, может, и впрямь легче станет. Только немного… Ничего, привыкнешь, потом как по маслу работа пойдет.

Все потом так и произошло, как Марта сказала. Все пошло, как по маслу. Только не работа, а водка пошла как по маслу. Оказалось, что водка — это лучшее успокоительное средство для возмущенного переменой сознания и что после принятых двести граммов уже не так страшно пребывать в несвободе от девяти до шести. И что эта несвобода превращается в некую невесомость, в которой плаваешь равнодушно, как воздушный шарик, и плевать тебе на бумаги и чертежи, и на несделанные отчеты и справки тоже плевать.

И после работы тоже можно зайти куда-нибудь, снять напряжение. Можно случайного собеседника себе найти, такого же несчастного, снимающего напряжение. И сидеть, и говорить, и выговариваться… И плевать, что Марта ждет дома с ужином. Пусть ждет. В конце концов, это она, она во всем виновата… Она его заставила! Да разве можно заставить человека жить так, как он жить вовсе не может? Во благо себе — заставить? Ради своей прихоти? Да разве ему нужно все это? Эта фирма, этот костюм… Эта зарплата — и впрямь неплохая, конечно, другие о такой зарплате только мечтают… А ему не нужно, не нужно! И неизвестно, что будет дальше… Что? Свадьба? Шубка к зиме? Хорошие девочки достойны только самого лучшего? И будь добр — обеспечь это самое лучшее! В этом, выходит, и состоит смысл твоей жизни? Нет, какой же это смысл, это тупик, братан. Это настоящий тупик.

А дома его ждал всегда один и тот же, многократно повторяемый диалог с Мартой:

— Опять напился… Ну что ты с собой делаешь, Никита? Тебе же совсем нельзя пить, у тебя наследственность плохая.

— Откуда ты знаешь про мою наследственность? И вообще, тебе не кажется, что ты много на себя берешь? Кто ты мне? Мама? Жена?

— Нет, я тебе не жена и не мама. Мне просто тебя жалко, Никита. А о плохой наследственности я узнала от твоей мамы, кстати. Если начнешь пить, плохо кончишь, как твой отец.

— Но мой отец был алкоголиком, а я просто выпиваю немного для расслабления. У меня трудный день был, между прочим.

— Все начинают с этого — немного для расслабления. И никто не хочет потом признавать себя алкоголиком.

— Да ладно тебе философствовать! Расстаралась, надо же! Если и стану алкоголиком, то пусть! Какое тебе дело? Или для твоих опытов я в качестве алкоголика не сгожусь?

— Да для каких опытов, Никита?

— Ну как же для каких… Ты же хотела из меня выкроить что-то удобоваримое для себя, приспособить меня к себе захотела, как новое платье на выход… А в качестве алкоголика я тебя не устраиваю, да?

— Нет. Не устраиваешь. Алкоголики никому не нужны, и мне тоже. И вообще разговор не в ту степь зашел. Я хотела до тебя донести очень простую вещь — ты себя теряешь, Никита. Тебе надо собраться и как-то начать жить в новых обстоятельствах. Тем более они так благоприятно для тебя сложились, а ты не умеешь ими воспользоваться. Невозможно ведь наблюдать, как ты себя теряешь!

— А ты не наблюдай. Не мучайся. Тем более спешу тебе сообщить, что я уже себя потерял! И не без твоей помощи, между прочим. Потому что дурак был. Потому что пошел у тебя на поводу, изменил сам себе, природе своей изменил…

— Ой, да какая уж там у тебя природа, можно подумать!

— Обыкновенная природа. Моя. Индивидуальная. А ты захотела выкроить ее по своему лекалу. Так выкроила, что я потерял себя, ага. Потеряшка я, вот кто… Подвел я тебя, ага?

— Ты не меня подвел. Ты Марата подвел. Он поверил тебе, на фирму взял…

— А ты откуда знаешь, что Марат мной недоволен?

— Он мне звонил…

— Даже так? И о чем вы договорились за моей спиной? Наверное, в один голос обсуждали свое недовольство? Марат недоволен, ты недовольна… Хорошо у вас это получилось, да? Прекрасная тема для разговора?

— Никита, перестань.

— Да пошли вы все знаешь куда? И вообще… Отстань от меня, я спать хочу! По телефону они общаются, надо же… Кости мне моют… И не говори мне больше ничего, поняла? Обиделся я.

Марта и не собиралась больше ничего говорить. Потому что не станешь же говорить всю правду…

А правда заключалась в том, что с Маратом она общалась вовсе не по телефону. То есть сначала, конечно, он позвонил, сказал, что разговор есть. Серьезный. Что нужно поговорить о Никите. И она предложила ему приехать к ней домой пообедать: чего, мол, по телефону такие вещи обсуждать? Марат очень быстро согласился, насколько можно было судить по его голосу, даже обрадовался.

Потом она кормила Марата обедом, а он нахваливал ее кулинарные способности. И никак не мог заговорить о главном. Заговорил тогда только, когда она подала кофе и глянула на него в ожидании — ну, давай, мол, начинай, я готова.

А Марат только вздохнул грустно, медленно размешивая ложкой сахар в кофе. И проговорил тихо, почти покаянно:

— Ты прости меня, Марта, ошибся я в твоем Никите, честно признаю. Каюсь, ошибся. Нет, парень он неплохой по большому счету… Но ты же понимаешь, что неплохой парень — это не профессия. Неповоротливый он, аморфный, интереса к работе в нем нет. И даже к хорошему заработку интереса нет, на нашей фирме молодняк как старается, ты бы видела! Ухо с глазом рвут! Локтями толкаются! Оптимизма столько — хоть половину выбрасывай! А Никита — нет. Сидит целыми днями, насупившись, и будто горюет о чем. А если и сделает чего, то такую брезгливость на лице изобразит, будто его туалеты чистить заставили. Нет, не понимаю я его, хоть убей, не понимаю. И знаешь, даже виноватым себя чувствую — может, не надо было парня к себе звать, искушать заработком… Бывают такие люди — не могут сидеть на одном месте. Они эту привязку хуже переносят, чем самую крайнюю бедность. Нет, правда, все же мы разные! Что одному хорошо, другому ужас как плохо. Но ведь я как лучше хотел, честное слово! А выходит, что хуже сделал…

— Ты ни в чем не виноват, Марат, успокойся. Это не ты его заработком искусил, это я заставила Никиту свою жизнь полностью перекроить. И видишь, что из этого получилось!

— Да, вижу. Но знаешь… Если бы я был на месте твоего Никиты… Я бы для такой женщины расстарался, как мог! И плевать бы мне было на свою природу… Да я бы ее в бараний рог свернул, природу эту… Дурак он, твой Никита, вот что. Пацан еще, не понимает ничего в женщинах.

Марта вдруг растерялась, не нашлась, что ему и ответить. Конечно, было безумно приятно слышать, как дрожит голос Марата, и приятно видеть, какими глазами он на нее смотрит, но ведь никакими словами сложившегося на данный момент статуса не поменяешь. Марат — работодатель Никиты, серьезный человек, женатый. Она — всего лишь девушка Никиты. Что она могла ему ответить?

— Я поговорю с Никитой, Марат, я объясню ему… Не увольняй его, пожалуйста. Я поговорю.

— Что ж, поговори. Только уверяю тебя — бесполезно все это. Не нужен он тебе, не твой это мужчина. Тебе другой нужен. Нет, это не мое дело тебе что-то советовать, но… Все-таки прими мой совет — избавляйся от Никиты, как от балласта, пока возможность есть. Тебя ведь ничего рядом с ним не удерживает, вы даже не женаты. Избавляйся! Зачем такой хорошей девочке пропадать?

— Спасибо, Марат. Я поняла. И все-таки… Я еще раз поговорю с Никитой. Не могу я вот так сбросить его, как варежку с руки. Может, я кажусь тебе легкомысленной, но всегда трудно принимать такие решения. Я еще поговорю с Никитой, попытаюсь объяснить ему…

— Ну поговори-поговори… — снисходительно протянул Марат.

Потом поднял руку, слегка провел пальцами по ее предплечью. Помолчав, добавил тихо:

— Конечно, поговори, если хочешь. Скажи ему — или начинает нормально работать, или… Сама понимаешь…

— Да, я понимаю, Марат. Или он работает, или ты его увольняешь.

— А я тебе перезвоню на днях, узнаю, чем ваш разговор закончился. Можно мне позвонить, Марта?

— Да, конечно, звони, Марат. В любое время звони…

Марта в подробностях вспомнила весь давешний разговор, улыбнулась, провела по предплечью ладонью — почудилось на миг, будто на нем остались следы от прикосновения пальцев Марата, и поежилась вдруг, как от озноба. От колкого, приятного, щекочущего озноба.

И улыбнулась. И от этой улыбки все вдруг встало на свои места. А может, от того все встало на свои места, что решение было принято. Правда, исполнить принятое решение можно только утром. Благо что завтра суббота, и Никита аккурат выспится, и тогда… На его трезвую голову…

Уснула она на диване в гостиной. И всю ночь спала очень крепко, и снов никаких не видела. Вот что значит уверенность в принятом решении! Сразу такое спокойствие организму дает.

Утром встала, умылась, приготовила завтрак, сварила крепкий кофе. Разбудила Никиту, позвала на кухню. Он пришел хмурый, помятый, плюхнулся на стул, посмотрел на нее сердито. Марта вздохнула, проговорила решительно:

— Давай пей кофе, завтракай, собирай вещи и уходи. Ты больше здесь не живешь, Никита. Я так решила.

Он долго не мог поднять голову, хмурился, соображая, что такое она ему говорит. Потом спросил тихо:

— То есть как это — уходи? Совсем, что ли?

— Да. Я же сказала! Ты здесь больше не живешь. Мы расстаемся. Уходи.

Наконец он поднял голову, моргнул, глянул на нее со странной улыбкой. Будто вдруг догадался о чем-то, о чем раньше никак догадаться не мог.

— Марта, я понял, я все понял… Все правильно, так и должно быть. Я понял.

— Что ты понял, Никит? По-моему, я и без того ясно выражаю свои мысли.

— Да, ты очень ясно выражаешь свои мысли. Казалось бы. А на самом деле… Ты ведь просто сожрала меня, Марта. Вместе с потрохами сожрала! Я же нормальным был, я жил нормально… Я хотел вместе с Димоном мастерскую открыть, а только Димон теперь с Бобом мастерскую открыл, и все у них получается. А я?! Я-то теперь где? Летал бы сейчас на своем байке и счастлив был! Это ты меня сожрала, Марта! А теперь остатки выплевываешь за ненадобностью!

— Ага, смешно… Значит, это я тебе жизнь испортила? Я тебя заставила на хорошую работу устроиться, да? Плохо тебе этим сделала, да?

— Да, плохо! Да, заставила! Не надо было!

— А что ж ты согласился, если не надо было?

— А с тобой разве можно в чем-то не согласиться? Ты вцепляешься в человека, как клещ! С тобой же рядом находиться опасно — током бьет и себя уже никем не ощущаешь… Тебе нужно сломать человека, непременно сломать! Ты же сожрала меня, всю мою суть человеческую, природную мою суть своими челюстями перемолола. Сожрала, как… Как…

— Как самка богомола, ты хочешь сказать?

— Да, именно так! Очень правильное сравнение, я сам бы не догадался! Ты самка богомола, Марта!

— Ну вот, и имя мне уже найдено, что ж… Вот и уходи. И спасайся от меня, слышишь? Пойдем, я помогу тебе вещи собрать.

Прощание в прихожей прошло быстро и без разговоров. Никита выволок на лестничную клетку чемодан, Марта распахнула и придержала дверь. Потом быстро закрыла ее, так же быстро провернула рычажок замка.

Все. Свободна. Нет больше Никиты в ее жизни. И сожаления никакого нет. Вперед, только вперед!

Но времени на новые эмоции не оставалось. Надо было приводить квартиру в порядок, надо было сбегать в магазин за продуктами. И надо было ждать звонка от Марата… Ждать — с предчувствием приятных перемен в жизни. Чего-то нового ждать.

Глава 3

Марат

Марат не звонил. Марта практически не отходила от телефона — он не звонил. Промучившись ожиданием три дня, Марта сама набрала его номер, быстро проговорила в трубку:

— Марат, это Марта! Извини, что отрываю от дел, может, мне позже перезвонить?

— Нет-нет! — радостно проговорил Марат, и у нее отлегло от сердца. Радость его была искренней и настоящей — по крайней мере, не слышалось в его голосе ни одной нотки досады. — Хорошо, что ты позвонила! А то я закрутился совсем. Дел по горло! Пришлось еще в командировку ехать, вот первый день, как вернулся…

— А… А я думала, что ты просто не хочешь звонить… Я должна извиниться за Никиту, что все так произошло…

— Нет, никаких извинений я не принимаю! — весело остановил ее Марат. — По крайней мере, по телефону! Давай я вечером приеду, и поговорим. Ты свободна сегодня вечером?

— Да, конечно!

Наверное, не надо было вкладывать столько радостной готовности в свое «да», но по-другому не получилось. Видимо, слишком перенервничала, ожидая звонка. В следующий раз надо держать себя в узде, иначе получается, что она сама напрашивается.

Хотя если даже сама, и что? Иногда и самой прогнуться не мешает. Для своей же пользы.

На ужин она запекла мясо по-французски. По моде. Очень выгодный рецепт оказался, между прочим. Мяса надо мало, а лука много. А к мясу купила красное вино, тоже французское. По крайней мере, так было написано на этикетке. Хотя вино было явно поддельным — наверняка настоящее французское вино стоит больших денег. Но у нее «больших» не было — где их взять-то. Выходит, вся надежда на этот ужин с Маратом. Потому что одна из целей этого ужина — уговорить его взять ее на фирму. Хоть кем. Хоть секретаршей. А другая цель… Ну, это уж как пойдет, это посмотрим…

Марта лукаво улыбнулась, оглядывая накрытый к ужину стол. Красиво получилось. Ну разве после такого ужина сможет настоящий мужчина сказать «спасибо» и уйти восвояси? Даже думать об этом смешно! Нет, дорогой Марат, не сможешь… Хоть сто раз будешь числиться порядочным, честным мужем какой-то там неизвестной жены, а не сможешь.

Интересно, а о собственном трудоустройстве когда лучше заговорить, «до» или «после»? Наверное, лучше «до». Потому что еще неизвестно, как поведет себя Марат «после». Наверное, надо ориентироваться по обстоятельствам…

Ориентироваться и не пришлось, к счастью. Марат сам предложил ей вожделенное «трудоустройство», причем очень ловко предложил, почти игриво:

— Да, подвел меня Никита, очень подвел, ничего не скажешь! Придется тебе, дорогая Марта, отрабатывать за него!

— В каком смысле — отрабатывать? — подняла она будто бы ничего не понимающие глаза.

— Да в обыкновенном! Будешь на моей фирме пахать, как миленькая! С завтрашнего дня и начнешь! И никаких отговорок не принимается!

— Да я и не отговариваюсь. Я готова! А кем?

— Ну, это дело десятое. Ты ж по диплому экономист?

— Ну да…

— Значит, пока в бухгалтерию, чтобы, так сказать, ближе к специфике… Поднатореешь немного, потом в финансовую службу тебя переведу, так легче карьеру сделать. А с карьерой у тебя получится, я думаю. Ты девушка хваткая. Я это сразу понял. И давай выпьем за твои будущие успехи, Марта. За красоту и очарование позже выпьем, а пока — за успехи!

— Давай. Я буду очень стараться, Марат…

— Я и не сомневаюсь. Все у тебя будет, моя дорогая. А я тебе помогу, можешь на меня рассчитывать.

— Спасибо, Марат…

Марат выпил вино, сморщился чуть-чуть. Все-таки вино было поддельным, наверное. Марта пригубила из своего бокала осторожно — ну да, кислятина, даже язык обожгло…

— А почему ты не спрашиваешь, с чего ради я решил тебе помогать? — с улыбкой спросил Марат, разделывая ножом мясо.

— А ты хочешь, чтобы я спросила?

— Да, хочу. Я во всем люблю ясность и досказанность, имей это в виду. Всякого недопонимания и флёра терпеть не могу.

— Хорошо, я спрошу. С чего ради ты решил мне помогать, Марат?

— А потому и решил, что ты мне очень нравишься, Марта. И как человек, и как женщина.

— А ты разделяешь эти понятия?

— Так не я разделяю, сама жизнь разделяет. То есть я хотел сказать, что ты мне нравишься как партнер и как женщина. Да, так будет правильнее. А я думаю, что в скором времени ты станешь моим партнером. Ты хочешь быть моим партнером, Марта?

— Хочу.

— А моей женщиной?

— Тоже хочу.

— Значит, я тебе нравлюсь?

— Да. Очень. Мне кажется, мы подходим друг другу. У нас даже имена схожие — Марта, Марат…

— Молодец! Молодец, что не стала возмущаться и кокетливо упрекать меня в цинизме. Молодец!

— Но я бы не назвала это цинизмом. Я бы назвала это честностью. Мне нравится, когда все честно в отношениях. На честный вопрос должен быть дан честный ответ, разве не так?

Марат глядел на нее долго, будто хотел удостовериться в искренности ее слов. Потом взял за руку, поднялся со стула, потянул ее за собой. Марта послушно встала, послушно пошла за ним в спальню. На миг ей стало не по себе, будто она была не Мартой, а наложницей этого мужчины по имени Марат. Или все так и есть и она сама добровольно отдает себя в наложницы?

Но ведь наложницам не предлагают работу в престижной фирме и карьеру не предлагают…

Впрочем, неловкое чувство вскоре ушло. Марат оказался замечательным любовником — ласковым, нежным, ненасытным, неутомимым. Таким ненасытным, что Марте пришлось заставить себя изобразить оргазм, то есть якобы взлететь вместе с Маратом на единое облако наслаждения. Кажется, у нее это получилось, потому что Марат, отдышавшись, проговорил восторженно:

— Ты же настоящее чудо, Марта, не женщина, а подарок! Я весь твой, Марта, я весь твой! Я все сделаю для тебя… Все, что могу…

А дальше ее жизнь покатилась вперед так стремительно, что, казалось, ветер свистит в ушах. И карьера тоже бежала вперед, как Марат и обещал. Сначала три месяца в бухгалтерии, потом финансовая служба. Через полгода она была уже заместителем начальника финансовой службы, и сам начальник, седовласый и покладистый Владимир Максимович, начал поглядывать на нее опасливо — боялся, что обойдет его на повороте эта пронырливая умная девица, скинет с заветного кресла, не дав доработать до пенсии.

Правда, работала она много. С утра и до позднего вечера. За исключением тех вечеров, когда они встречались с Маратом. Хотя и эти встречи наполовину носили рабочий характер — что-то они все время обсуждали, о чем-то яростно спорили, вырабатывали стратегию и тактику очередного проекта.

Марта даже не замечала, как материально меняется ее жизнь. Как появилась необходимость в красивой удобной, деловой одежде, как эта необходимость была быстро утолена — даже с излишками утолена, если так можно сказать о деловой женщине. А как еще по-другому? В поход по магазинам она выбиралась редко, когда выдавался свободный от работы выходной, и накупала разом всякой всячины — вдруг пригодится. И вечернее платье может пригодиться, и пять пар туфель на шпильках, и меховая накидка на плечи… А дюжину деловых костюмов прикупить — это ж святое дело, куда ж она без деловых костюмов-то!

Марат ей дарил хорошие подарки. Притаскивал дорогую технику в дом, преподносил колечки в коробочках. Причем очень красиво преподносил, как в кино. Сначала она бурно радовалась каждому подарку, потом привыкла. К хорошему ведь быстро привыкаешь. Чем больше хорошего получаешь, тем больше хочется не хорошего, а самого лучшего. Самого главного. Можно сказать, основного. То есть чтобы так было всегда и никто никогда не смог этого у нее отнять.

А отнять могли. Вообще все могло кончиться в любой момент — ведь Марат был женат, и жена могла узнать о существовании в жизни Марата Марты. И поэтому — что? Поэтому надо устранить это препятствие, то есть устранить со своей дороги какую-то там жену… Главный вопрос — как это сделать? Лучше бы, конечно, чтобы и сам Марат захотел это сделать. А почему нет, собственно? Ведь им так хорошо вместе, и на работе хорошо, и в постели. Только о любви они почему-то никогда не говорят. Времени на такие разговоры не хватает. А зря. Надо бы чаще говорить о любви, надо…

— Марат, а ты меня любишь? — спросила она как-то в момент счастливого единения.

Он посмотрел на нее тягуче и странно. Будто это не она спросила, а чужая посторонняя женщина. И ответил вопросом на вопрос:

— А ты меня? Любишь?

— Да, конечно! Неужели ты не чувствуешь, как сильно я тебя люблю?

— Я не знаю, Марта. Не знаю, что тебе на это сказать. Да, я люблю тебя конечно же, но… Давай все-таки разложим все по полочкам, чтобы ясность была. Ведь мы с тобой любим, когда во всем присутствует ясность и прозрачность, правда?

— Да, любим. Только я не понимаю…

— Я тебе сейчас все объясню. Понимаешь ли, Марта, я не первый год на свете живу и вполне ясно себе представляю, что ждет от мужчины женщина, когда задает вопрос: любишь ли ты меня? Она ведь всегда ждет продолжения на ответное «да, люблю». Так ведь?

— Я не знаю, Марат… Я ничего такого не…

— Не обманывай меня, Марта. И себя тоже не обманывай. Конечно же, ты ждешь.

— Да чего, чего я жду, по-твоему?

— Ты ждешь, что я продолжу, как надо. То есть так, как тебе хочется. То есть стану обещать развестись с женой и предлагать тебе счастливое замужество. И я даже больше тебе скажу, я и в самом деле был бы ужасно рад предложить тебе все это. Да, рад! Но я не могу, Марта. Все дело в том, что я не могу.

— Но почему? Почему ты не можешь?

— Потому что не могу. Ты разве не знаешь, кто моя жена? Разве до тебя не донесли в кулуарах фирмы такие сведения?

— Да мне как-то некогда было заниматься кулуарами. Я как начала с первого дня работать, так теперь и остановиться не могу.

— Да, ты молодец. За это и ценю.

— Только за это?

— Нет, конечно. Да, я и ценю, и люблю тебя, и с удовольствием бы на тебе женился, потому что мы с тобой очень подходим друг другу, мы из одной песочницы… Но я женат, Марта! Я женат на дочери генерального директора холдинга, в который входит наша фирма. Я стал управляющим только потому, что я зять шефа. А до этого я был никто. Совсем никто… Теперь ты понимаешь, почему я на тебе никогда не женюсь, Марта?

— Да, теперь понимаю. Выходит, ты по расчету женился? И жену свою совсем не любишь?

— Ну почему же, люблю… По-своему. И она меня любит. Она хорошая жена, и дети у нас хорошие. Дедушка, отец жены, просто обожает своих внуков. После их рождения он и ко мне стал хорошо относиться, а до этого присматривался, будто я шпион… А теперь у нас полная идиллия, все прекрасно.

— Идиллия, значит, понятно… А я? Зачем тогда тебе я?

— А тебе что, плохо со мной? По-моему, я все выполнил, что обещал. Карьера твоя идет в гору, материальным вознаграждением ты тоже не обижена. Или я в чем-то не прав?

— Прав, прав. Но как-то это все…

— Да нормально это, Марта! Да, я полигамен, как всякий мужик! Я и жену люблю, и тебя тоже люблю! И все для тебя делаю! Скоро ты станешь начальником финансового управления, к этому все идет. Мне только надо с тестем переговорить в хорошую минуту, поймать его на добром настроении и выдвинуть как бы невзначай твою кандидатуру. Ведь ты хочешь стать начальником финансового управления, Марта? А потом, где-то через год, я думаю, ты станешь моим заместителем. А это уже совсем другие финансовые возможности. А ты говоришь люблю — не люблю! Как я еще должен доказать свою любовь, по-твоему, а?

— Да. Я все поняла, Марат. Я все поняла, да.

— Ну вот и отлично! И знаешь, я сейчас о чем вдруг подумал?

— О чем?

— Надо бы тебе квартиру поменять. Эта слишком уж непрезентабельна. Надо тебе хорошую купить, в центре. В новом доме. И по-моему, я знаю, как нам эту операцию провернуть — как раз в тот момент, когда ты будешь назначена на должность начальника финансового управления. Только опять же с тестем этот вопрос надо обговаривать. А у него могут возникнуть нехорошие подозрения — чего это я тебя так старательно продвигаю! И тут, знаешь, одним восхвалением твоих деловых качеств уже не обойдешься, тут надо другое что-то… Такое, знаешь… Кардинальное.

— Я не поняла, куда ты клонишь? Я что-то должна сделать для этого?

— Да, ты должна. Знаешь, что ты должна сделать? Только не удивляйся, пожалуйста. И не возмущайся. Просто поверь мне — так надо. Хорошо?

— И что я должна совершить такое кардинальное, Марат?

— Ты должна выйти замуж. Тогда всяческие подозрения на мой счет исчезнут, понимаешь? И я смогу сделать для тебя очень многое. И квартиру тебе новую смогу организовать.

— Да за кого я выйду замуж, Марат! О чем ты? У меня и времени-то свободного практически нет. Я или на работе, или с тобой, какой «замуж», ты что? Как будто это так просто, будто у меня куча претендентов за порогом стоит…

— Ну, этот вопрос ты уж сама решай. Ты девушка хваткая, вот и прихвати кого-нибудь. Кого захочешь, кого сама себе выберешь. Да, сейчас у тебя претендентов нет, это правильно, но ведь ты и не занималась этим вопросом, правда? А если займешься, у тебя все получится, я уверен. Присмотри себе кого-нибудь доброго, покладистого, хозяйственного. Хороший муж никогда в хозяйстве не помешает!

— Хм, интересно. Как у тебя все легко!

— А зачем усложнять, Марта?

— Ну да. Усложнять ничего не надо, ты прав…

— Вот и умница! Всегда меня с полуслова понимаешь!

— Знаешь, Марат, если бы кто сейчас нас послушал… Это же с ума можно сойти, о чем мы сейчас договариваемся.

— О чем хотим, о том и договариваемся, и спрашивать совета ни у кого не собираемся. Это только наше с тобой личное дело, как нам жить… Разве не так?

— Да все так, но… Если я и впрямь возьму и выйду замуж, где же мы тогда будем встречаться? Или ты моему мужу предложишь подождать за дверью спальни, пока мы…

— Ну, не утрируй. И не злись, дорогая моя. Тебе не идет, правда. Ты сразу становишься чужой, когда злишься.

— Я не злюсь… И все же? Где мы будем встречаться, по-твоему?

— А это уже второй вопрос, и очень легко решаемый. В городе гостиниц полно, и за городом тоже. Будем как порядочные любовники искать себе место. В этом ведь тоже есть своя прелесть, правда? Ты будешь иметь свою тайну от мужа, я от жены. Когда любовники находятся в одинаковом положении, они лучше понимают друг друга!

— Да. Ты прав. Ты все хорошо придумал. Дело осталось за малым — хорошего мужа для меня подыскать. Может, ты и этим вопросом займешься?

— Нет уж, давай сама. Я в хороших мужьях ничего не понимаю. Я по другой части специалист.

Марат хохотнул, довольный своей шуткой, глянул на часы, заторопился:

— О, уже десять! Ничего себе, я расслабился! Все, дорогая, я собираюсь. Пока доеду, уже и одиннадцать будет. Все, пока! Не вставай, я сам за собой дверь закрою. Завтра воскресенье, отсыпайся, как следует. А в понедельник совещание в девять часов, не забудь… Чтобы как огурец была, весела и бодра, и готова к новым свершениям! Ну все, до понедельника, любимая.

Марат ушел, а она осталась с чувством гадливого унижения в душе. Даже поплакала немного в подушку. Потом приказала сама себе — не раскисать! Нет никакого гадливого унижения, есть просто жизнь, которую надо жить! И идти только вперед! Уж как вперед — дело другое. Но тоже поправимое, тоже решаемое, в конце концов. Замуж, говоришь? Что ж, можно и замуж. Если так надо. На трудном пути вперед словосочетания «не хочу» и «не могу» пользы не приносят!

Потом и впрямь сон сморил ее — устала за рабочую неделю…

* * *

Воскресное утро началось с телефонного звонка — кто-то настойчиво ждал, когда она возьмет трубку. Но отвечать не хотелось — даже головой под подушку зарылась, чтобы не слышать.

Потом все-таки ответила — а вдруг это Марат? Но звонил не Марат. Звонила Оля. Услышав ее сонно-недовольное «да», затараторила в трубку:

— Ой, Марта! Я тебя разбудила, извини! Уже десять часов, я не думала, что ты спишь!

— Да сплю я, сплю… — недовольно проворчала Марта. — Только по воскресеньям и могу выспаться.

— Ой, ну хорошо, спи тогда, — виновато протянула Оля. — Я и забыла, что ты сова, что спишь долго…

— Ага, спи! Сама меня разбудила, а теперь говоришь — спи! Ладно, говори, чего хотела, все равно уж мне уснуть не удастся…

— Да ничего такого не хотела, просто мы тут с Димкой… В общем, у нас тут событие… Я хотела тебе рассказать… Мы недалеко сейчас от тебя, за билетами в кино с утра поехали! Билеты только на вечер взяли, времени впереди много, вот я и решила тебе позвонить. Я же не знала, что ты спишь!

— Ладно, извини, — села на постели Марта. — Заходите, конечно. Заодно и расскажете, что там у вас за событие…

— Да? — обрадовалась Оля. — Тогда мы идем?

— Ну, я ж сказала…

— А купить что-нибудь нужно? Вина или тортик?

— Ну, это ж у вас большое событие, сами и решайте, как проставляться будете…

— Тогда мы и вина купим, и тортик! И еще что-нибудь вкусненькое!

— Что ж, давай. Видать, совсем что-то грандиозное произошло?

— Скоро узнаешь, Марта! Скоро узнаешь! — захлебнувшись радостью, пропела Оля. — Мы где-то через полчасика будем!

— Ага, давайте…

Марта зевнула, лениво бросила трубку на рычаг. Событие у них, подумаешь. Да и что это может быть за событие? В лотерею выиграли? Димка хорошую работу себе нашел? И Оля куда-то удачно устроилась? Хотя вряд ли… Нынче с хорошими местами в городе напряженка… А лотереи — одной сплошной лохотрон. Да и не важно, в принципе, что там у них за событие, ерунда какая-нибудь незначительная.

А вдруг это повод? Вдруг они начнут с просьбами к ней приставать? Чтобы Олю на работу взяла? Или Димку? Нет, можно и помочь, конечно, они с Олей подруги все-таки. Хотя… Существует же негласное правило — не тащить на работу ни подруг, ни друзей. Потому что это ведь тоже ответственность! Подруга напортачит чего-нибудь, а ты за нее отвечай! Ты ж ее привела, на тебе и ответственность! Поэтому — нет… Уж извини, дорогая Оля, но правило есть правило. Каждый в этой жизни сам выживает, сам по себе барахтается. Дружба дружбой, а табачок врозь. Тем более если вспомнить, как ей сама эта работа далась! Оля на ее месте ни за что бы не согласилась…

На этой мысли Марта споткнулась — не согласилась на что? С Маратом спать? Так Марат наверняка и не прельстился бы Олей… И вообще, думать в этом направлении сейчас нельзя, и без того на душе муторно. Лучше отвлечься на дружеские посиделки, дать себе отдохнуть. Тем более давно не виделись.

За полчаса она успела умыться, принять душ и привести себя в порядок. Даже успела убрать со стола посуду после вчерашнего ужина — ни к чему Оле знать о ее личной жизни. О жизни после Никиты… После того как они расстались с Никитой, и с Олей почти не виделись, некогда было. То есть Оля названивала, конечно, первое время, а потом перестала. Да, у каждой теперь своя жизнь…

Отчего-то ей стало грустно. Все-таки было, было в той жизни что-то хорошее — подруга была, разговоры, прогулки, встречи… А теперь что? Теперь только работа и Марат. Все в жестких условиях, все в жестких рамках. Вот и еще одно условие теперь Марат выставил — ей надо срочно выйти замуж… И ведь никуда не денешься, надо это условие выполнить. А иначе никак. Иначе вперед не продвинешься. А продвигаться нужно, если пошла. Когда хорошо идешь, останавливаться не хочется. Да и смысла нет. Наоборот, перейти на бег хочется. Вперед, вперед!

Оля с Димкой завалились в прихожую взбудораженные, мокрые, с пакетами в руках. Оля опять тараторила без умолку:

— Ой, на улице такой дождь пошел, представляешь? Мы бегом бежали! Но разве спасешься, если льет как из ведра! Боюсь, коробка с тортом промокла… Дай мне большую тарелку, я его достану быстрее! Димка, чего ты стоишь, неси пакеты на кухню! Сейчас быстренько стол накроем… Марта, ничего, что я у тебя на кухне немного похозяйничаю?

— Да хозяйничай на здоровье, — махнула рукой Марта, откусывая от большого яблока. — Это ж у тебя что-то хорошее случилось, не у меня… Чего хоть случилось-то, скажи?

— Погоди, не сейчас, всему свое время, вот сядем за стол… А где у тебя бокалы, Марта?

— В кухонном шкафу.

— Ага, нашла! А тарелки?

— Там же. Да не мельтеши так, у меня уже голова закружилась. Мы ж вроде никуда не опаздываем.

— Да я не могу, меня изнутри распирает всю! Я так счастлива, Марта, так счастлива!

— Димка тебе предложение, что ли, сделал? Сподобился наконец, да?

— Ой, ну Марта, ну погоди, чего ты… Ну вот, все испортила!

— Значит, я правильно догадалась. Что ж, поздравляю. А свадьба когда?

— Через три месяца.

— А чего так долго?

— Так очереди же везде!

— А… И туда сейчас очередь, значит. Кругом одни очереди!

— И не говори! Я даже представить себе не могу, как мы свадьбу справлять будем… Нигде же ничего не достанешь… Кругом одни дефициты и очереди, ты права… Ну, что я все о себе да о себе? Ты-то как живешь, Марта?

— Замечательно живу. Не жалуюсь.

— А на работе как?

— И на работе все замечательно.

— Да, такая престижная фирма… Слушай, а нельзя ли как-нибудь моего Димку?..

— Нет, Оль. Сразу скажу, что нельзя. Генеральный директор приказ издал, что ближайшие полгода новых сотрудников не принимать.

— А если за эти полгода уволится кто?

— С хороших мест, где приличную зарплату платят, никто не увольняется, Оль. Это же понятно.

— Ну да, ну да. Ну что же, у меня все готово! Садимся за стол! Димка, иди сюда, хватит у телевизора сидеть! Дома футбол будешь смотреть, понял?

— Да иду-иду, — недовольно прокричал Димка из гостиной. — Сегодня же Кубок кубков, понимала бы чего…

— Ну прям беда с ним! — счастливым шепотом проговорила Оля, блестя глазами. — Когда футбол показывают, просто невозможно от телевизора оттащить, про все на свете забывает, представляешь? Так бы и сидел сутками, смотрел свой футбол…

— Про все забывает, говоришь? — очень задумчиво произнесла Марта, глядя, как Димка садится за стол.

— Ну да, — эхом повторила Оля, подняв на подругу удивленные глаза.

Но Марта ее уже не услышала. Она слушала себя. Слушала, как в ней перекатываются эти сказанные Олей фразы: «…невозможно от телевизора оттащить…», «про все на свете забывает, когда футбол показывают…», «так и сидел бы перед телевизором сутками…»

В голове у нее вдруг зазвенело. Казалось, вот-вот этот звон прекратится и в наступившей тишине само собой нарисуется правильное решение. То есть для Оли совсем неправильное, но для нее-то самое правильное! То самое решение, которое в данный момент необходимо! Она даже картину себе представила, как Димка сидит в ее гостиной на диване, как смотрит телевизор, как заполнил все свободное пространство голос футбольного комментатора. И ни до чего Димке дела нет по большому счету. Лишь бы не отвлекали, лишь бы не трогали…

— …Эй, Марта, что с тобой? Ты где, Марта? Куда мыслями улетела? — снова услышала она голос Оли, тряхнула головой, улыбнулась.

— Извините, ребята… Ну давайте, объявляйте во всеуслышание, что за новости, за что пьем?

— Да, Марта, можешь нас поздравить! — снова защебетала Оля, поднимая свой бокал. — Мы с Димкой подали заявление в загс! Скоро наша свадьба!

— Что ж, поздравляю, — произнесла Марта так протяжно и грустно, что Оля с Димкой глянули на нее удивленно. — Поздравляю, конечно, что же мне еще остается… Да, как неожиданно все это!

Глотнув вина, она опустила глаза. Потом вдруг вскинула их, глянула на Димку в упор. Он моргнул, потом еще раз моргнул, перевел глаза на Олю, будто спрашивая у нее — чего это с Мартой случилось?

А Марта снова опустила глаза. И сделала надсадное глотательное движение горлом — так обычно женщины с трудом проглатывают слезы, которые ни в коем случае не хотят выпустить наружу. Потому что нельзя их выпускать. Потому что это неприлично. Потому что нельзя испортить чужую радость своим горем…

За столом повисла нехорошая пауза. Димка озадаченно разглядывал Марту, Оля с испугом смотрела на Димку. Марта сглотнула еще раз, потом зажала пальцами переносицу, надсадно вдохнула. Быстро встала из-за стола, бормоча извинения, быстро ушла в ванную.

В ванной, глядя на себя в зеркало, усмехнулась. Интересно, как это она так быстро все сообразила? А главное, именно в это утро Оля с Димкой в гости пришли — как по заказу… Или это сама судьба таким боком к ней повернулась? Судьба, с которой спорить не надо, если она сама подкидывает нужное решение.

Да, Олю жалко, конечно, она такая счастливая… Но что ж поделаешь, придется через Олино счастье переступить. Да и немного Оля потеряет, если честно! Подумаешь, какое золото нашла — Димку в качестве мужа! Да он так и просидит всю жизнь в квартире у Оли перед телевизором в драных трениках! И с бутылкой пива в руке! А Оля с мамой будут ходить вокруг него, запинаться и проклинать на чем свет стоит тот самый день, когда Оля согласилась выйти за него замуж… Зачем ей такой муж нужен? Вовсе не нужен. Так что спасибо пусть скажет. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Ничего, переживет как миленькая.

От короткого стука в дверь она вздрогнула, проговорила торопливо:

— Я сейчас… Сейчас выйду…

— Марта, а что случилось? С тобой все в порядке, Марта? — тревожно взывала из-за двери Оля.

— Да как тебе сказать, Оль… — открывая дверь, виновато проговорила Марта. — Вдруг что-то внизу живота прихватило, такая боль! Так скрутило вдруг… Наверное, месячные вот-вот начнутся… А у меня в последнее время так мучительно этот процесс проходит, просто ужас!

— Что ж, понимаю, — сочувственно произнесла Оля. — Тебе, наверное, лежать надо, а тут мы заявились…

— Ничего, сейчас таблетку приму, и все пройдет. Иди, Оль, я скоро приду…

Так и вышло, что по причине «болезни» Марты радостные посиделки пришлось быстро свернуть. Даже до тортика с жуткими кремовыми розочками дело не дошло. Правда, Марта настояла на том, чтобы Оля положила его обратно в коробку и взяла с собой — не пропадать же добру. Оля отказывалась, отговариваясь «плохой приметой», но Марта настояла на своем.

Когда они ушли, Марта первым делом разыскала в старых блокнотах номер Димкиного домашнего телефона. Теперь главная задача — дома его застать. Наверняка ведь все время у Оли торчит, как законный жених.

Вот и будет с него. Поторчал, и хватит. Судьба другой диван ему предназначила.

На удивление, Димка вдруг заартачился. Бубнил в трубку что-то виноватое, вроде того — прости Марта, но… Как же я без Оли к тебе приду… Оля ведь не поймет, обидится…

Еле-еле уговорила. Пришлось сказать со смешком, чтобы он не вообразил себе ничего такого, что надо всего-навсего полку на кухне прибить. А он опять за свое — можно, я с Олей? Чуть из себя не вывел, ей-богу…

Но пришел-таки. Один, без Оли. С инструментами, чтобы полку навешивать. Покосился на красиво накрытый стол, на свечи. Потом бросил быстрый взгляд на ее фривольное одеяние — короткий шелковый халатик-кимоно, интимно ниспадающий с одного плеча и открывающий то самое соблазнительное пространство между грудью и предплечьем, в котором, как считала приятная во всех отношениях дама у Николая Васильевича Гоголя, и заключается та самая мужская «погибель».

Димка к своей «погибели» наверняка был готов, не полный же он идиот, в самом деле. И потому слишком рьяно прошел на кухню, осматривая место потенциальной работы. И спросил тоже слишком рьяно, не поворачивая к ней головы:

— Куда здесь полку-то навешивать? Вон, никакого свободного пространства нет.

— Да брось, Дим, потом полку сделаешь, давай сначала поужинаем, — предложила она весело, по-свойски, нарочито робким жестом натягивая халатик на плечо. Хотя чего его было натягивать, он тут же скользнул обратно, будто ослушавшись хозяйку.

Хороший халатик, удобный. Делает все, как надо. Молодец.

— А ты что, всегда вот так ужинаешь, да? — натужно насмешливо спросил Димка, садясь за стол.

— Так — это как? — улыбнулась она, садясь напротив.

— Ну… С вином, со свечами.

— Нет. Не всегда. Но сегодня особый случай. Понимаешь, я просто должна… Нет, не так. Я не могу тебе не сказать… Потому что это будет неправильно, если я не скажу… Я сегодня всю ночь не спала, Дим… Так измучилась, если бы ты знал!

Димка ничего ей не ответил. Даже не спросил, чем она так измучилась, что было бы естественно для заданной тональности разговора. Сидел, втянув голову в плечи и насупившись. Оборону включил, ага. Только вся эта оборона похожа на игрушечную стену, построенную из детских кубиков, это же понятно! Если бы действительно хотел обороняться до последнего, не пришел бы. А так… Сам себе мужик сказки рассказывает, пытается ублажить свою совесть, которая уже дала трещину, и эта трещина все растет, растет вглубь и вширь.

— Налей мне вина, Дим. В горле пересохло. И себе тоже налей.

Димка взял бутылку так осторожно, будто она была огнетушителем. Дрожащей рукой налил ей в бокал вина. Подумал секунду и себе тоже налил.

А на нее вдруг смех напал — так некстати! Почему-то вспомнилась сцена из кинокомедии «Служебный роман», где Новосельцев такой же дрожащей рукой наливает в бокал вино исходящей нервным надрывом Людмиле Прокофьевне. Хорошо, хоть Димка мимо бокала не налил, как в кино. Иначе и впрямь рассмеялась бы, и весь спектакль пошел бы насмарку!

— Давай за тебя выпьем, Дим… — произнесла глухо, проглотив смех. — Да, за тебя!

— И за тебя, — неуверенно произнес Димка, поднял бокал, потом сделал несколько жадных глотков.

— Зажги свечи, Дим… — попросила она тихо.

Он глянул испуганно, похлопал себя по карманам, отыскивая зажигалку. Долго не мог высечь пламя — пальцы не слушались. Потом поднес дрожащий огонек к фитилькам, и они приняли его равнодушно, разгорелись быстро. А ей опять стало смешно над Димкиной робостью — ну что это, честное слово? Сидит, кокетничает, как малолетка, которую заманил в гости умудренный в таинствах соблазнения павиан! И хочется, и колется, и мамка не велит! Взять бы и дать в шею за такие дела, прямо кулаки чешутся…

Но нельзя в шею. Надо продолжать спектакль. Где она возьмет на данный момент другого такого Димку? И чем Димка не годится на роль законного мужа, почти классического, проживающего свою жизнь в трениках у телевизора? Даже не подозревает пока, бедный, какая счастливая мужская жизнь ждет его впереди.

— Дим! Я больше не могу. Я должна тебе сказать… Выслушай меня, пожалуйста! Дело в том, что… Дело в том, что я люблю тебя… Да, так бывает, наверное, я и сама не подозревала… Нет, я всегда думала о тебе, конечно, но как бы отстраненно немного, с затаенной болью, пока вчера не поняла… О, как же меня всю перевернуло вчера, Димка, если бы ты знал! Когда Оля сказала, что выходит за тебя замуж, я как-то сразу решила для себя — не бывать этому! Потому что ты мой, Димка, потому что я давно тебя люблю…

— А чего же… Чего же раньше-то… — с дрожащей хрипотцой в голосе промямлил Димка, глядя на нее почти с ужасом.

— Да я ж тебе объясняю — не могла я раньше! Так сложились обстоятельства, что надо было… Как-то выживать… Замуж выходить, разводиться потом… А еще я не могла из-за Оли, не хотела ей причинять боль… А вчера меня будто волной накрыло, представляешь? Поняла — не смогу тебя ей отдать, и все! Пусть через боль — не смогу! Да и чем моя боль хуже Олиной? Ведь если ты на ней женишься, это значит, я буду обречена страдать всю жизнь… Не заставляй меня страдать, Димка… Пожалуйста… Я так люблю тебя, я не могу больше…

Ее будто волной снесло со стула и принесло на Димкины колени, и он опомниться не успел, как пошел на дно, то есть оказался в ее постели, и падал, падал до самого дна. И не мог дышать, не мог ничего чувствовать, кроме ее ненасытного тела, и сам заразился этой ненасытностью, и лишь в коротком промельке отдыха ему вдруг явилось Олино лицо с расширенными от ужаса глазами… Но было уже поздно. Потому что Марта владела им до конца. Ему и самому теперь казалось, что он любил всегда только ее одну, и благодарен был ей, что так хорошо все разрешилось, что она спасла его от несчастья… Несчастья жить без нее. Марта, Марта…

— Не бойся, милый, я сама с Олей поговорю, — шептала она ему на ухо, оглаживая ладонью плечи. — Я объясню ей, она все поймет… Я так люблю тебя, если бы ты знал… Я не смогу тебя никому отдать, даже Оле… Завтра же переезжай ко мне, ладно? Ни дня больше без тебя не смогу…

Через две недели Марта и Дима подали заявление в загс. С Олей Марта тоже поговорила, как и обещала. Разговор состоялся в кафе на набережной, Марта заказала шампанское и мороженое. Оля пила шампанское, слушала ее молча. Потом долго сидела, опустив глаза. Наконец подняла их на Марту… В них не было ничего, даже слез не было. Совершенно пустые глаза, будто незрячие.

— Оль, ну что ты, ей-богу… Я же честна перед тобой, я все тебе рассказала, как есть. Прости меня, если сможешь. Ну, так получилось, Оль, так бывает. Прости, а?

Конечно, глупо в такой ситуации просить прощения. Но что еще говорить-то? Извини, Оля, но мне срочно муж понадобился и Димка идеально подошел на эту роль, потому что на безрыбье и рак рыба? Нет, это был бы уже верх цинизма. Хотя… Разве то, что она сделала, не есть тот самый верх?

Да, наверное, все так. Но спасает придуманный ею же самой постулат — каждый выживает по-своему. Если не ты отберешь, то у тебя отберут. Если не ты съешь, то тебя съедят. А Оля… А Оля ничего, переживет как-нибудь. Другого Димку себе найдет. Тем более такого товара вокруг — в базарный день по рублю ведро. Тем более у Оли есть время ходить «по базару», а у нее, у Марты, ни минуты свободного времени нет. Вот теперь еще и свадьбой заниматься надо, новые хлопоты появились.

По правде говоря, не хотела она никакую свадьбу — зачем еще один спектакль городить? Но Марат настоял на том, что свадьбу надо проводить обязательно, и не просто так свадьбу, а парадно-выездное мероприятие, чтобы всей фирмой, чтобы с самым главным начальством. И все хлопоты по проведению «мероприятия» тоже взял на себя. Через месяц оно с большим шиком и состоялось в загородном ресторане, и Марта была в белом платье со шлейфом, и Димка мучился в непривычном смокинге, и шампанское лилось рекой, и тосты произносились в честь молодых, и подарки дарились такие щедрые, что дух захватывало! Тесть Марата, генеральный директор холдинга, подарил им ключи от новой квартиры. И сказал так сумбурно-проникновенно, что все чуть не прослезились:

— Да, друзья, мы ценим преданных нашему делу специалистов, тех, кто, не считаясь со временем и усталостью, отдает все свои силы и делает это за счет личного счастья. И я рад, что хоть кому-то удается ухватить самую малость этого личного счастья и построить семью! Это ведь так трудно — отдаваться любимому делу и быть в то же время любящим и любимым! Особенно для женщины трудно! Особенно для красивой женщины! И я рад, что хоть чем-то могу… Вот ключи от новой квартиры, где наши молодые смогут, так сказать, совместить все воедино. За здоровье молодых! Горько! Горько!

Марта тоже сделала вид, будто растрогалась до слез. На самом деле новую квартиру они очень тщательно выбирали вдвоем с Маратом, и расположена она была очень удобно — недалеко от офиса. И детали щедрого дара тоже вполне хладнокровно обсудили. Еще до свадьбы.

— Значит, тестя я уже уговорил, ну, чтобы ценного сотрудника подарком осчастливить. Вообще он мужик прижимистый, не сразу согласился, мне пришлось долго его уламывать. Но уломал-таки, знаешь в баньке, с пивком, когда душа размякла. Но тут одно условие есть, Марта! Подарок подарком, а ты должна свою старую квартиру продать и покрыть часть расходов на этот самый подарок! Надеюсь, возражений не имеется?

— Нет, не имеется. Спасибо тебе, Марат. Квартира шикарная, я о такой и не мечтала никогда.

— И с ремонтом, заметь, возиться не надо. А спальню мы с тобой вместе будем выбирать, ладно?

— Ладно. Только как же мы теперь? Это я к тому, что ты проявляешь такой интерес относительно спальни…

— То есть ты хочешь мне напомнить, что ныне ты замужем? И место в спальне рядом с тобой принадлежит не мне?

— А что? Разве не так?

— Да так, так. Но я на постоянное место и не претендую, ты же знаешь. Я только на временное. От сих до сих. Ведь мы с тобой найдем время «от сих до сих»?

— А как мы его найдем? Димка же все время дома будет, у него пока даже работы нет.

— Ну, это не проблема. На работу мы его устроим. Да хотя бы на фирму. Что он умеет, твой Димка?

— Вообще-то он политехнический окончил. Правда, у него диплом факультета «технологии силикатов» и к фирме он ни с какого боку…

— Ничего, найдем применение твоему Димке. Это уж мои заботы. Все забочусь о тебе, забочусь… Ты не находишь, что я слишком много о тебе забочусь, а? С чего бы это, интересно? Не знаешь?

— Знаю. Ты меня любишь, оттого и заботишься. Только… Как-то странно заботишься, правда. Будто с изнанки… И я бы предпочла этой заботе совсем другое…

— Марта, но мы уже все с тобой решили, раз и навсегда решили, ты забыла?

— Нет, не забыла. Я помню, что ты женат. Что ты полигамен и жену свою тоже любишь. Я все помню, Марат. И что отец твоей жены — генеральный директор холдинга, это я тоже помню.

— Ну, если помнишь, так чего ж тогда…

— Извини, больше не буду. Ну что, когда будем искать кровать для моей супружеской спальни, а?

— Да хоть завтра. А сегодня и старая кровать сойдет. Надеюсь, твой Димка не придет раньше срока?

— Нет, он на даче у мамы, там стена у сарая завалилась… Кстати, ты знаешь, кто будет моей свекровью? Ни в жизнь не догадаешься!

— И кто же?

— Димкина мать — наш школьный физрук, Валентина Леонидовна. У нее кликуха была — Валет… А с Димкой мы в одном классе учились, представляешь? У всех свекрови как свекрови, а у меня — Валет. Смешно, да?

— Смешно. И что, дача у твоего Валета хорошая?

— Да ну, название одно. Щитовой домик на шести сотках. Откуда у простого учителя физкультуры может появиться хорошая дача, сам подумай?

— Ну да. Наверное, она ужасно счастлива, что в хорошие руки сына пристраивает?

— Не знаю. Не спрашивала. Да мне все равно по большому счету. А у тебя дача хорошая?

— У меня хорошая. Там сейчас жена с детьми живет… Но мы с тобой ушли от интересной темы! Надо уже устроить прощание с нашей старой кроватью, проводить ее на пенсию! И достойно проводить, чтобы помнила! Ну-ка, иди сюда, я так соскучился, Марта… Ужасно соскучился…

На свадьбу Марат пришел с женой. Марта исподтишка разглядывала ее, искренне недоумевала: что Марат нашел в этой серой мышке? Лицо такое… Зацепиться не за что, с первого раза и не запомнишь. И фигура так себе. Ни худая, ни толстая, самая обыкновенная. Но зато смотрит на мужа как! Будто он идол и повелитель! Наверное, за это Марат ее и любит. Каждому мужчине, наверное, приятно, когда на него смотрят, как на идола и повелителя. Даже несмотря на тот факт, что твой папа может сотворить с идолом и повелителем все, что захочет… Захочет — будет Марат при деле и при деньгах, не захочет — не будет Марата.

А вообще зря он жену привел. Только настроение испортил. Потому что тем самым дал понять, что она для него не основное, а вторичное и он с ней тоже может сделать все, что захочет. Захочет — будет Марта при деле и при деньгах, не захочет — не будет Марты. Хотя последнее — это фигушки! Ей, в отличие от Марата, терять особо нечего! Подаренная квартира все равно при ней останется. Тут, главное, надо все правильно оформить, чтобы все по документам прошло, а не абы как. А порядок в документах она любит. За что ее и ценят на фирме, а вовсе не за то, что с Маратом спит.

Через три дня после свадьбы позвонила Олина мама, Наталья Петровна. Марта сначала не узнала ее голос, такой он был горестно хриплый. Думала, кто-то номером ошибся. Но Наталья Петровна сама о себе напомнила:

— Что, не узнала меня, да? Тебе так удобнее — не узнавать меня? Так я тебе скажу, кто я такая! Я та самая Наталья Петровна, Олина мама! Может, ты и Олю уже не помнишь, а?

— Извините, Наталья Петровна, — растерялась Марта, чувствуя, как холод нехорошего предчувствия пошел по спине. — Да, я вас не узнала… У вас голос такой… Что-то случилось? С Олей что-то?

— Это ты у меня спрашиваешь — что случилось? С такой неподдельной заботой в голосе? А сама ты как считаешь? Ничего особенного не случилось, да?

— Ну, Наталья Петровна, что вы, зачем же так… В личных отношениях между мужчиной и женщиной всякое может произойти, искать виноватых в их расставании — дело неблагодарное. Я не виновата, что Дима меня выбрал, а не Олю.

— Ну, мне-то, положим, сказки можешь не рассказывать. Я не такая наивная, как Оля, я жизнь прожила. И вот что я тебе скажу, девочка: того, что ты сделала, я тебе никогда не прощу. И мое проклятие всегда рядом с тобой будет идти, ты это помни, девочка.

— Ну зачем же вы так, Наталья Петровна?

— А как?! Ты скажи, как по-другому? Да если бы ты видела, что с Олей сотворила…

— Да что с ней, Наталья Петровна? Говорите же, наконец!

— А ты на меня не покрикивай, не покрикивай! Да, сейчас уже все хорошо, то есть относительно хорошо. Оля в клинике неврозов под капельницей. А если называть все своими именами, то это так только называется — клиника неврозов. А на самом деле — обыкновенная психушка. Вот так вот… Ты хочешь знать, что же все-таки случилось? Что ж, я тебе расскажу, что случилось… Когда Дима ушел, Оля так и не встала с дивана, несколько дней лежала лицом к стене. Как мертвая. А в тот день, когда вы с Димой свадьбу играли… В тот день… Я ее в последнюю секунду на подоконнике поймала. Еще бы чуть-чуть, и я бы потеряла дочь… Да и теперь еще неясно, какие будут последствия, врачи говорят, что психика на грани…

— Мне очень жаль, Наталья Петровна, — не смогла подобрать других слов Марта. — Вы скажите адрес клиники, я ее навещу, если можно…

— Еще чего не хватало! И думать забудь! Или тебе покаяться захотелось, душу облегчить? Не будет тебе прощения, Марта, так и знай. И еще одно запомни — в природе ведь все повторяется, все к равновесию стремится. Закон бумеранга знаешь? Вот и имей в виду. На твое зло прилетит другое зло, и с тобой когда-нибудь так же поступят. Ты будешь любить, а любимого у тебя заберут, просто заберут, и все. И вот тогда ты вспомнишь мою Олю, обязательно вспомнишь. Я знаю, что именно так и будет, помни это…

Женщина говорила с такой истовой уверенностью, что Марта слушала ее как завороженная. Ей даже показалось, что-то прозвенело в воздухе, будто и впрямь пришел в действие закон бумеранга и вот-вот этот бумеранг прилетит неизвестно откуда.

Потом встряхнулась, пришла в себя. Торопливо бросила трубку на рычаг, пошла в ванную, плеснула себе в лицо пригоршню холодной воды, глянула на себя в зеркало. Лицо было бледным, будто припыленным чувством страха. А может, чувством вины… Да, она виновата, конечно же. Но с другой стороны, если бы Димка по-настоящему любил Олю, разве повелся бы на искушение? Значит, получается, что это она открыла Оле глаза, чтобы Оля знала правду. Хотя ей от этой правды не легче, это понятно. И все-таки…

А впрочем, не надо так глубоко копать. Самокопание — удел жалких и слабых личностей. Надо просто идти вперед и брать то, что жизнь сама предлагает. Ну что делать, если все так сложилось, будто по цепочке! И ситуация с Маратом, и его условие, чтобы она замуж вышла, и взамен этого всего — новая шикарная квартира… Разве не этого она хотела в конечном итоге? Разве кто-нибудь преподнес бы ей такие подарки на блюдечке с голубой каемочкой? Нет же, все надо самой! А самой трудно. И потому надо прощать себе некоторые издержки. Конечно, Олю жалко, но что ж поделаешь… Ничего, выкарабкается как-нибудь. Хотя из психушки не так-то легко выкарабкаться без последствий…

Все, все! Решила же — никаких самокопаний! Надо жить дальше, сколько дел впереди… Надо старую квартиру продавать, а новую обставлять мебелью. Хорошо, хоть спальню они с Маратом уже присмотрели, а остальное — все самой надо!

Глава 4

Димка

Марат, как и обещал, нашел для Димы местечко на фирме. Отныне Дима числился менеджером по закупкам. В его обязанности входили командировки, в том числе и длительные, когда приходилось подолгу жить в разных городах, добывая стройматериалы у поставщиков. Со стройматериалами было трудно, предприятия-производители дышали на ладан, но Дима старался, делал, что мог. И каждый вечер звонил Марте. И она тоже докладывала ему о своих успехах:

— …А кухню я заказала дизайнерскую, очень красивую, знаешь, с такой высокой барной стойкой. Сейчас так модно, да… Я думаю, к твоему приезду уже соберут. Что? Скучаешь? И я тоже скучаю, милый… Ну все, давай, пока, мне еще отчет нужно доделать.

«Отчет» ждал ее в спальне, изнывал от нетерпения. Когда Марта пришла, Марат проговорил недовольно:

— Так мурлыкаешь с ним… Послушаешь тебя — и впрямь счастливая женушка!

— А я и есть счастливая женушка, — игриво улыбнулась Марта, забираясь под одеяло. — Ведь ты сам этого хотел, правда?

— Ну, не совсем этого.

— А чего же тогда? Или ты хотел, чтобы я вышла замуж и держала своего мужа в шкафу, запертого в шкатулке? А когда надо, шкатулку открывала и демонстрировала его присутствие твоему тестю, чтобы отвлечь от тебя всяческие подозрения? Этого ты хотел?

— Ну, знаешь…

— Знаю-знаю! Ладно, не сердись! Да, ты меня любишь, ты делаешь для меня все, что в твоих силах! И ты не властен над обстоятельствами, да! Все понимаю, все принимаю! Но… Что мы с тобой драгоценное время теряем? Чтобы потом жалеть?

— Так не будем терять… Все правильно говоришь, мартышка!

— Ну-ну! Полегче на поворотах! Жену свою называй мартышкой, понял? А меня не надо!

— Ух, какая колючая! Настоящая стерва. Люблю тебя, аж зубы ломит…

Так они продержались долго, почти два года. Дима то приезжал, то уезжал. Но однажды всему приходит конец… Кто-то из доброхотов открыл-таки Диме глаза, что происходит в его семейной жизни. Да и сам Дима то и дело стал обнаруживать следы чужого присутствия в квартире. Когда сомневаешься, всегда такие следы лезут в глаза. А когда уверен, ничего такого не замечаешь. Да и сама Марта глядела на него так, будто не видела. Нет, она по-прежнему была ласкова с ним, но и в ласке ее преобладала некая снисходительность, словно он был домашний кот, а не муж. И все эти ощущения копились в душе, копились, пока не спутались в плотный комок, и не проглотишь его, не выплюнешь… И больше невозможно становится жить в этом несчастье, ни дня невозможно! Да за кого она его принимает, он что, приложение к ее красивой квартире? Удобный муж, слепой глухонемой капитан дальнего плавания?

Однажды он решил прояснить для себя всю ситуацию раз и навсегда, спросил у Марты прямо:

— Скажи мне честно, Марта, у тебя кто-то есть?

Она посмотрела на него сначала удивленно, потом взгляд ее затуманился привычной снисходительностью пополам с насмешливостью. Он снова спросил, настаивая:

— У тебя кто-то есть, да?

— Ой, ну что тебе за охота пришла ревностью заниматься на ночь глядя. Я так устала, Дим, честное слово! Такой день был трудный…

— Да, трудный. И потому ты с обеда куда-то укатила. Вместе с Маратом. Я видел.

— Ну, видел, и что? Это совсем ничего не значит…

— Марат — твой любовник? И давно это у вас? Можешь не говорить ничего в оправдание, потому что я знаю, что это правда!

Марта долго смотрела на него, молчала. Не было в ее взгляде больше ни насмешливости, ни снисходительности. Наоборот, появилась едва ощутимая нотка усталого раздражения — вот привязался, мол… Потом произнесла тихо:

— Ну зачем вообще было этот разговор заводить, а, Дим? Тем более ты все знаешь. Или ты хочешь, чтобы я на колени перед тобой упала и пеплом голову посыпала? Ну зачем, скажи…

— Затем, что так нельзя. Или ты думаешь, что это будет продолжаться до бесконечности? Нет, зря ты так думаешь. Я тоже живой человек, и у меня тоже есть чувство собственного достоинства.

— Хм… Собственное достоинство, говоришь? А где оно у тебя, а? В каком таком месте? Ну же, покажи мне его, милый! Что же ты не вспоминал о нем, когда тебя на хорошую работу устраивали? Не вспоминал, когда в эту квартиру переезжал? Или, может, ты вспоминаешь о нем, когда подходишь к холодильнику, набитому вкусной едой и немецким пивом? Ведь не вспоминаешь, правда? И правильно, и не надо! Живи себе в свое удовольствие, пользуйся дарами судьбы. Чего тебе еще не хватает, милый? Смотри-ка, о собственном достоинстве он заговорил…

— Нет, погоди, я не понял! Ты что мне сейчас предлагаешь? Закрыть на все глаза и пользоваться дарами судьбы?

— Да. А разве этого мало? Милый, разве ты думаешь, что другой на твоем месте этим бы не пользовался?

— Не называй меня милым, ради бога! Слышать этого не могу!

— Хорошо, не буду. Но ведь ничего от этого не изменится, правда? Все будет по-прежнему. У каждого в этой жизни своя функция, Дим…

— Да? И какую же функцию ты мне определила? Быть мужем-прикрытием?

— Ну, не надо так грубо. И если даже и так, ведь действительно многие хотели бы оказаться на твоем месте. Оно ведь очень комфортное, если смотреть на жизнь именно через комфорт…

— Может быть. Но я так не умею, Марта.

— А ты не льсти себе, Дим. Умеешь, еще как умеешь. Загляни в себя и увидишь.

— Нет. Нет, это неправда!

— Ну не торопись с выводами…

— Да ты… Ты вообще… Не много ли на себя берешь, а? Тоже мне, Клеопатра нашлась!

— О-о-о, спасибо за комплимент! Не ожидала, не ожидала…

— Да нет, никакая ты не Клеопатра, о чем я! Ты обыкновенное чудовище, вот ты кто! Безжалостное и циничное чудовище. И ты меня просто использовала! Я теперь понял… Ты специально расстроила мою свадьбу с Олей, ты просто использовала меня… Я понял, понял…

— Ой, какое открытие, надо же! Не прошло и двух лет, как ты понял! А раньше что, не понимал?

— Нет, раньше не понимал… Я думал, что ты… Что ты со мной искренна…

— Да не ври! Все ты понимал прекрасно! Ты понимал, что со мной тебе комфортнее будет! Что у меня есть квартира, а у Оли нет! Что жить изо дня в день рядом с тещей — тоже не праздник. И потому, когда я тебя пальчиком поманила, ты и пришел! И Оля тебе не нужна стала! Так кто из нас чудовище после этого, а? Кто кого использовал?

— Ты… Ты чудовище… Я только сейчас понял, какое ты чудовище…

Марта вдруг почувствовала, как сильно устала от этого разговора. Помолчав немного, произнесла тихо и насмешливо:

— Нет, никакое я не чудовище, Димка. Я обыкновенная самка богомола, только и всего. Да, самка богомола… Если это обстоятельство тебя утешит, конечно. Если хочешь, то так и будем считать — я использовала тебя в своих коварных целях, а теперь еще и твою голову откушу и съем! Где твоя голова, Димка? Съем и не подавлюсь. Ам-ам! Бойся меня, Димка, бойся!

Она засмеялась, потом зевнула устало. И произнесла тихим будничным голосом, будто никакого разговора и не было:

— Пойдем спать, а? Поздно уже, завтра вставать рано.

Димка сидел, будто не слышал. Она повернулась, ушла в спальню. Легла в постель, прислушалась. Тишина была такой, что звенело в ушах.

В спальню Димка так и не пришел, лег на диване в гостиной. И утром к завтраку не вышел, лежал, отвернувшись лицом к стене.

— Эй, — заглянула к нему Марта, уже одетая к выходу, — ты на работу вообще сегодня собираешься? Или дома остаешься? Если дома, то я скажу, что ты заболел…

Не дождавшись ответа, ушла. Весь день была как на иголках. Да, Димку было жалко, конечно. Наверное, зря она с ним так… А с другой стороны — сам виноват. Сам подставился. И надо бы с ним помириться, какие-то слова хорошие для примирения найти… Чего ее вчера понесло с дурацкими обвинениями? Ведь можно было как-то по-другому, не так резко. Бедный, бедный Димка.

По дорогое домой заехала в магазин, купила шампанского и торт. Да, вот так и надо зайти в дверь — с улыбкой, с виноватыми глазами, с шампанским и тортом в руках, как символами предстоящего примирения.

Поднялась на свой этаж, открыла дверь. В квартире было тихо, Димка не вышел встречать ее в прихожую. Около вешалки стояли два чемодана, жалко прислоненные друг к другу. Понятно. Вещи собрал, значит.

— Дим! Ты где? — осторожно крикнула в тишину квартиры. — Я тортик принесла и шампанское…

Наверное, не надо было про тортик-то. Глупо получилось на фоне собранных чемоданов. Тем более про шампанское не надо было.

— Я здесь, на кухне, — ровным голосом сообщил Димка. — Иди сюда, разговор есть.

Марта осторожно зашла на кухню, автоматически продолжая улыбаться. Димка сидел к ней спиной, смотрел в окно. Потом проговорил тихо, не оборачиваясь:

— Я ухожу, Марта. Прямо сейчас. Хотел без тебя уйти, да как-то неловко, не попрощавшись. Обиды и зла я на тебя не держу — чего толку на тебя обижаться? Все равно ты ничего не услышишь, наверное, у тебя природа такая, пуленепробиваемая. И ты всегда получаешь свою жертву, потому что заранее определяешь ее себе как жертву. Но когда-нибудь тебе захочется быть рядом не с жертвой, а с человеком… Захочется, а не получится. Инстинкт проглатывания все равно будет работать, и ты сама не рада ему будешь… Ой, не рада…

— Ты что меня сейчас, проклинаешь? На будущее?

— Да ну, зачем уж так пафосно. Наоборот, я тебя жалею, дурочка. Мне правда тебя жаль.

— Дим, не уходи, а? Я больше не буду…

— Что ты не будешь?

— Сам знаешь что.

— Не ври. Я ж тебе объясняю — по-другому ты не умеешь. Несчастная ты женщина, Марта, вот что я тебе скажу. Ладно, чего сидеть да переливать из пустого в порожнее? Пойду я, пожалуй. Я только свою одежду взял, ту, с которой пришел, больше ничего. Прощай, Марта.

Он встал со стула, повернулся к ней всем корпусом. Марта даже отшатнулась слегка — глядеть Димке в лицо было невозможно. Оно было черным от унижения, от понимания своего унижения. Ей вдруг стало понятно, что он не скоро еще выберется из этой пропасти. Выходит, и правда она его съела. Выходит, Димка прав — сработал инстинкт проглатывания. Только с чего ради он вздумал ее жалеть? Пусть лучше сам себя пожалеет, нелегко, поди, съеденным себя ощущать.

Димка обошел ее так осторожно, будто боялся затронуть ненароком. И она тоже стояла, как соляной столб, держа в руках шампанское и коробку с тортом. И досадовала некстати — кто же теперь шампанское откроет, если Димка уйдет? Глупая мысль, ужасно глупая. Наверное, это инстинкт самосохранения срабатывает — он всегда посылает глупые мысли в неловких стрессовых ситуациях. Чтобы от главного отвлечь.

А впрочем — о чем это она? Какое главное? Что здесь главное? Что Димка уходит? Ну и ладно, и пусть уходит — был Димка, не стало Димки. Да и был ли вообще мальчик-то? Может, и не было никакого мальчика?

В прихожей слышалась возня — Димка тащил свои чемоданы к двери. Потом дверь захлопнулась, и стало очень тихо. Так тихо, что слышно было, как громко ругается соседка с верхнего этажа на сына-лоботряса. Наверное, опять двойку получил. Или натворил что-нибудь.

Интересно, а если бы Димка не ушел, если понял ее и простил, если бы они стали жить семьей дальше… Наверное, у них бы тоже появились дети со временем? А что, вполне вероятно. Димка бы замечательным отцом был. Возился бы с ними, кормил, спать укладывал и сказки на ночь читал. Наверное, зря она его отпустила. Но не бежать же вслед, не умолять остаться. Да и вряд ли он останется. Да и вообще, кто ж знал, что и в Димке присутствует чувство собственного достоинства. Вон как лихо чемоданы собрал.

Надо Марату позвонить, вот что! Пусть приезжает! Хотя поздно уже, Марат наверняка дома, с семьей.

Понимание своего униженного положения вдруг ожгло так неприятно, будто проглотила что-то горькое. Выходит, она теперь просто любовница, а не мужняя жена. Любовница, которая должна приспосабливаться и ждать освободившегося для нее времени. Надо же, а раньше она как-то и не задумывалась… Все-таки мужняя жена, имеющая любовника, — это один статус, а одинокая женщина в ожидании выделенного для любви времени — совсем другой.

Нет-нет, она так не согласна. Тут надо что-то менять в корне! Униженное положение ждущей любовницы — это не для нее. Надо что-то с этим делать. Но что? Все равно Марат жену свою не бросит, ни при каких обстоятельствах. И что же… Замкнутый круг получается, выходит?

В ту ночь она долго не могла уснуть. В какой-то момент даже поплакать захотелось, себя пожалеть, но даже этого не получилось. Почему-то неловко перед собой стало — какая жалость, какого черта?! Разве есть причины себя жалеть? Разве ей не хватает чего-то? Нет уж, пусть те несчастные себя жалеют, которые копейки до зарплаты считают, которые ютятся в тесных углах и спят друг у друга на головах, которые норковые шубы да заграничные поездки только во сне видят… А у нее все это есть! Сама себе все заработала! Не важно, какими путями, но заработала же! И потому жалость к себе меняем на самоуважение и довольство собой, а остальное приложится! И вообще, что за временный морок на нее напал. Подумаешь, Димка ушел, какое сокровище потеряла… Да все образуется, подумаешь, все станет на круги своя.

Оно и правда образовалось со временем. И встало на круги своя. Марта жила одна, по-прежнему встречаясь с Маратом. Все было хорошо, все как раньше, только однажды она вдруг поняла, что из их отношений ушло что-то. Какая-то важная составляющая ушла, а может, они просто устали друг от друга? Так ведь бывает, наверное. Холод усталости кого угодно может настичь.

Потом она выяснила, что послужило причиной охлаждения. Вернее, кто оказался этой причиной. Всего лишь молоденькая профурсетка-секретарша, вчерашняя школьница, которую Марат взял на работу по чьей-то просьбе. Якобы не мог отказать нужному человеку.

Профурсетка ходила в неприлично короткой юбке и смешно выпячивала губы уточкой, и была аппетитна своей молодостью, как свежая хрустящая булочка. Наверное, Марата можно было понять. Но Марта понимать не хотела. Выходит, эта профурсетка молода и аппетитна, а она уже не молода? Засохла, как черствый хлеб? Да ей едва-едва за тридцатник перевалило! И если она наденет короткую юбку и выпятит губы уточкой… Конечно, делать подобных глупостей она не будет, потому что голова на плечах есть, слава богу. Да и остальное все на месте, никуда не делось… И тем не менее, факт остается фактом! Невозможно было смотреть, как Марат поедает глазами эту булочку. И не просто так поедает, а еще в глазах что-то есть, что-то очень для нее неприятное. Раньше он только на нее так смотрел, с открытой и чуть насмешливой доброжелательностью. Мол, вот он я, весь твой. Бери меня, намазывай на хлеб вместо масла. Она вдруг нутром почувствовала, как теряет его, как Марат полностью перетекает в эту профурсетку и скоро ей ничего не останется… Ничего. Совсем ничего. Совсем скоро.

Ну не могла она этого допустить! Не могла, ни при каких обстоятельствах! Просто голову сносило от ужаса, когда начинала об этом думать! И сделать ничего не могла. Если бы Марата можно было вернуть силой, она бы это сделала. Не ради самого Марата, но ради принципа. Что мое, то мое. Но как его вернешь — силой? Нет, надо какой-то другой выход из этой ситуации найти, невозможно это терпеть, сердце горит от унижения!

И она нашла выход. Простой классический выход. Называется — так не доставайся же ты никому. Наверное, это было жестоко по отношению к Марату, ведь он столько хорошего для нее сделал! Но ведь он сам виноват, потому что с ней так нельзя. С кем-нибудь можно, а с ней — нет!

Да, выход был довольно сермяжный. Она просто пошла на прием к генеральному директору, то есть к тестю Марата, и рассказала ему со слезами о своей многолетней связи. Якобы раскаялась, ага. Якобы больше не может жить во лжи. А выйдя от генерального, еще и жене Марата позвонила для верности и тоже раскаялась. Генеральный был просто в гневе, жена Марата в слезах. Другой реакции и быть не могло.

А дальше все покатилось так быстро, как по накатанной. Марата выгнали из семьи и, естественно, уволили с теплого престижного места. Оказалось, у него не было ничего своего вообще, все было оформлено на родственников жены. Марта даже удивилась, чего он в этом смысле так оплошал? Неужели настолько уверен в себе был? Мог бы и подворовать немного деньжонок на черный день, но, наверное, именно таких людей и губит лишняя самоуверенность!

Хотя чему тут удивляться? Да, Марат такой. И по отношению к ней тоже. Вполне искренне полагал, что если он ей помог, то и она должна и обязана ему за это по гроб жизни. И эта профурсетка тоже будет обязана. Со временем. Уверен был, что получающий должен быть благодарен, что это истина нерушимая, как дважды два. Но ведь не зря говорят: дурак знает, что дважды два — пять, и совершенно не терзается по этому поводу, а умный знает, что дважды два — четыре, и всегда при этом проигрывает! Вот и Марат проиграл, потому что считал себя умным.

В один из вечеров он заявился к ней с чемоданом — понурый, похмельный, злой. Напрочь уничтоженный неожиданно повернувшимися обстоятельствами. Сердито прислонил чемодан к стене, проговорил тихо, поднимая на нее припыленный алкоголем взгляд:

— Что, примешь?

— Как это? — удивилась она, не ожидая такого поворота. — В каком смысле — примешь?

Марат усмехнулся, долго глядел ей в глаза. Потом произнес убито:

— Нет, я понимаю, конечно, что это ты все сделала… Что я вроде не должен к тебе… Но мне больше идти некуда. Вообще некуда, так уж вышло. Примешь?

— То есть ты жить у меня собрался? Навеки поселиться? Осчастливить решил, да?

— Ну зачем ты так, Марта… Зачем столько сарказма в голосе? Ты меня уничтожила, но я ведь к тебе и пришел!

— А отчего же ко мне? А не к своей секретарше Дашеньке? У тебя ж вроде с ней роман начался!

— Дашенька живет с мамой в однокомнатной квартире. Но не в этом даже дело, нет… Просто я подумал… Я ведь столько сделал для тебя, Марта. А ты… Неужели в тебе ничего человеческого нет? Да, вот он я, стою в твоей прихожей, на постой прошусь, отовсюду изгнанный, униженный, без копейки денег в кармане…

— Меня тоже уволили из фирмы, между прочим. В тот же день уволили. Но я же не прошу твоей жалости.

— А я разве жалости прошу?

— Конечно. И мне это неприятно, Марат. Да, я так поступила, но я вынуждена была. Ты сам, сам меня к этому подвел! Ты же сам решил меня бросить, чтобы… С этой девкой…

— А ты полагала, что я буду принадлежать тебе вечно? Ну это же смешно, Марта… Мужчина не вещь, его ведь не оприходуешь, инвентарный номер ему не присвоишь и на полку в шкаф не положишь. Надо было меня просто отпустить, и все. И жили бы мы дальше, каждый бы своей дорогой пошел…

— Вот и иди своей дорогой, разве я тебе мешаю? Зачем ко мне-то пришел? Сам же себе и противоречишь!

— Не вижу никакого противоречия. Ведь мы с тобой не расстались? Все к этому шло, но ведь… Не расстались пока, правда?

— Какая же ты все-таки сволочь, Марат! Неужели ты думаешь, что женщина прекрасно себя ощущает в положении «пока не расстались»? Что сидит себе на печке и ждет, когда с ней окончательно расстанутся? Ждет, когда ты определишься со своим «Фигаро здесь, Фигаро там»? Я думала, ты в этом смысле умнее! И знаешь, я нисколько не сожалею, что так сделала! Пусть я тоже место хорошее потеряла, но ничего, новое найду. А ты давай, бери свой чемодан и проваливай! Зачем ты сюда пришел? Ты хочешь жить в моем доме и походя оскорблять меня, что ли? Давай-давай…

— Да уйду, не торопи меня! Конечно, уйду… Не думал я, что ты так… Что мы с тобой так расстанемся, я думал, нас что-то большее связывает…

— И что же, по-твоему?

— Я думал, ты меня любишь. Что ты мне благодарна, по крайней мере.

— Я тебе благодарна, Марат. А насчет любви… Да, я любила тебя. Но я не умею играть в одни ворота. Так что уходи, прошу тебя. Нам не о чем больше разговаривать, все и без того ясно.

— Уйду, не бойся. И все-таки ты стерва, Марта… Просто классическая стерва.

— Да, так и есть. По-моему, никакой Америки ты для себя не открыл. Уходи.

Марат послушно потянулся к ручке чемодана, потом помедлил, поднял на нее глаза и вдруг усмехнулся беззлобно. И даже хохотнул коротко, будто вспомнил что-то веселое.

— Надо же, как все получилось! Смешно, правда? Ну ты даешь, женщина… Я тебя наверх тащил, я так старался, душу в тебя вкладывал… А ты! Где бы ты сейчас была, если б не я?

— Все, Марат, хватит… Не хочу больше…

— …А ты взяла и в один миг втоптала меня в грязь, уничтожила. И нет меня… А главное — за что?! Как ты со всем этим жить-то будешь, Марта? Совесть не будет мучить?

— Нет, не будет.

— Ну ладно, если так. А меня бы совесть мучила, знаешь. Она ведь такая штука… Вроде и не чуешь ее, вроде и нет ее совсем, но это кажется только, она просто досье на тебя копит, совесть-то. А потом такое вытворять начнет… Небо с овчинку покажется! Не боишься?

— Не боюсь. Все, Марат, уходи.

— Уже ушел. Дай бог, чтобы совесть твоя долго еще не проснулась. Прощай…

Закрыв за ним дверь, Марта ушла на кухню, села за стол, поежилась. Отчего-то было ужасно неприятно, будто ее только что или напугали сильно, или оскорбили. Еще и Димкин голос вдруг явственно зазвучал в голове:

— …Когда-нибудь тебе захочется быть рядом не с жертвой, а с человеком… Обязательно когда-нибудь… Захочется, а не получится. Инстинкт проглатывания все равно будет работать, и ты сама не рада ему будешь… Ой, не рада…

Почему, почему ей вдруг вспомнилось, что сказал Димка? Ведь Марат вовсе не был ее жертвой! Или она все-таки сделала из него жертву? И проглотила? Фу, какая ерунда лезет в голову, надо просто отвлечься на что-нибудь незначительно домашнее, переключиться…

А вечером она снова услышала Димкин голос — живой, в телефоне. Димка просил развод. Просил ее прийти в понедельник в загс, подписать документы. Объяснял торопливо, будто она могла не согласиться:

— Это все очень быстро, Марта! Только бумаги подписать! У нас же детей нет, потому в загсе разведут, очень быстро. Я уже заявление подал. Я и приду раньше назначенного срока, очередь займу.

— Я приду, Дим. Ты не волнуйся.

— Ага. Хорошо. Значит, в понедельник, в три часа. Я утром еще позвоню, напомню, вдруг забудешь.

— Я не забуду, Дим.

— Ага. Спасибо. Ну, тогда пока?

— Пока, Дим…

В понедельник она пришла в загс, как и обещала. Димка выглядел молодцом, улыбался ей вежливо, даже предложил кофе из буфета принести. Боялся, наверное, что она передумает и уйдет.

— Да ты не суетись, Дим, я не хочу ничего. Сядь рядом, посиди. Кстати, Ты не знаешь, как там Оля?

Он так взглянул на нее, что ей показалось — опять чудовищем назовет, но не назвал, проглотил явно вспыхнувшее желание. Очень уж не хотелось ему говорить об Оле, но Марта была настойчива:

— Так знаешь или нет? Ведь знаешь?

— Ну да, знаю… Ну, в общем, с Олей все в порядке. То есть в относительном порядке, конечно…

— Как это — в относительном?

— Ну, в том смысле, что скоро она совсем поправится. Наталья Петровна говорит, что даже с учета снимут.

— С какого учета?

— Ну ты же знаешь, она убить себя хотела… По крайней мере, в медицинской карте так записано. А с такой записью от медиков так просто не отделаешься, всех суицидников на учет ставят. Получается, на всю жизнь клеймо, если вовремя с учета не снимут.

— Ладно, можешь не продолжать, я поняла.

— А ты? Ты сейчас с Маратом живешь?

— Нет, я одна. И все, хватит об этом. Вон, наша очередь подошла… Пошли уже разводиться, Дим!

* * *

— Да, кучеряво живешь, я смотрю! Квартира просто шикарная! Молодец, что еще скажешь…

Мама уселась в кресло, огляделась вокруг с удовольствием. Марта смотрела на нее с улыбкой — почему-то мамина похвала была ей приятна.

— А вот сама не очень хорошо выглядишь! — сердито проговорила мама, разглядывая Марту. — Знаешь, как выглядишь?

— Как, мам?

— Как женщина, у которой давно мужика не было. Кожа на лице бледная, глаз тусклый. Квартирным интерьерам не соответствуешь. Чего, и впрямь никого нет, что ли?

— Нет…

— А почему?

— Не знаю. Все не получается как-то.

— Ой, подумаешь, какая трудность — замуж выйти! Только не рассказывай мне сказки, что тебе это трудно, ладно?

— Мам, я уже была замужем. Всего пять лет назад развелась.

— Это за Димкой, что ли?

— Ну да.

— За Димкой — это не считается. Тебе надо приличного мужа найти, солидного. При деньгах. При положении.

— Мам, мне тридцать пять лет. А при деньгах и солидные давно женаты. Они или за старых жен держатся, или совсем юных себе находят, а середина, выходит, никому не интересна. Так что…

— И что? Я вон в приличном возрасте второй раз замуж вышла, и ничего, прожила со своим Петенькой вон сколько… Это я его так ласково называла — Петенька. Ему нравилось. Да, почти двенадцать лет я была счастлива… Так хорошо жила, что даже приехать на родину не тянуло. И вот, пришлось вернуться… Ничего не поделаешь… Умер мой Петтери, царствие ему небесное… Вечный покой…

— Ага. Умер и ничего тебе не оставил. Все в завещании родной сестре отписал. А ты его жалеешь!

— Ну да, жалею. И обиды не держу. Сестру свою он любил, так пусть, что же… Я все равно ему благодарна.

— А тебя что, не любил?

— И меня любил. Но имущественный интерес нельзя рядом с любовью ставить. Тем более сестра у него слабенькая да болезненная, ей деньги нужнее.

— Ну, прямо не узнаю тебя, мам, просто мать Тереза…

— Так двенадцать лет прошло, доченька. Любой человек с возрастом меняется. Кто мягче станет, кто, наоборот, каменеет. Я вон тоже тебя не узнаю… Совсем другая стала!

Марта сердито вздохнула, отошла к окну. Вот мама заладила — не узнаю, не узнаю! Да она и сама себя не узнает последнее время! Маетно почему-то на душе, кошки скребут. Хотя и причины для маеты вроде никакой нет, вроде бы все хорошо, и работа приличная есть, и деньги, и квартира хорошая… И без мужского внимания она не страдает, присутствует в ее жизни это пресловутое внимание, сколько угодно присутствует, хоть полными ложками ешь. А только почему-то есть не хочется. Невкусно. Раздражает. Потому, может, что настоящего нет, чтобы душа рвалась навстречу, летела через все препятствия. Вот как было с Никитой когда-то. Или с Маратом… А может, мама права? Может, нужно просто замуж выйти и не глядеть далеко вперед? Присмотреть себе какого-нибудь солидного и при деньгах, подсуетиться внутри себя со всякого рода обаяшками-соблазняшками… Если жена есть — отодвинуть на задний план. Все можно, конечно. Если очень захотеть. Но не хочется, вот в чем дело, тоска засела внутри. Лень. Маета, одним словом.

— Значит, ты навсегда вернулась, мам? — спросила Марта, чтобы вынырнуть из грустных мыслей.

— Ага, навсегда. Тут буду помирать, рядом с тобой. Ты ж мне дочь родная, стакан воды все равно принесешь, куда денешься. Или не принесешь?

— Чего-то ты рано помирать собралась.

— Не рано. В нашем роду бабы долго не живут. Семьдесят исполняется — и капут, на тот свет уходят. Вот и я… До семидесяти поживу, и хватит. Дальше уже неинтересно.

— Мам, ну не говори ерунды, мы ж сами себе срок не выбираем!

— Так ты не ответила относительно стакана воды. Могу я на него рассчитывать или самой надо как-то определяться?

— Ой, мам, ну хватит. Что за разговор такой? Мне не нравится!

— Нормальный разговор, по-моему… Нет, я бы могла и в Финляндии остаться, конечно. Кое-какие деньжонки все-таки сумела подкопить, домик бы там купила, а с другой стороны — почему бы и не вернуться? Тут у меня доченька, родная душа… Ведь принесешь мне стакан воды, когда помирать буду, правда?

— Принесу. Даже два принесу, если захочешь. Успокоилась?

— А ты не злись, Марта, не злись. Всякому действию предварительный договор нужен. Так жить легче, когда договор есть.

— Да я не злюсь, просто мне этот разговор не нравится.

— Ну мало ли что не нравится. Привыкай. Твоя мать — женщина неудобная. Что думает, то и говорит. А еще один трудный вопрос я могу тебе задать?

— Может, на сегодня хватит вопросов?

— Да не бойся, он уже на другую тему… Ты ребенка заводить собираешься или как? Или не хочешь в принципе?

— Хм… А тебе это зачем?

— Как это — зачем? Я бабушкой хочу быть, время пришло! Всякое время своего настроя требует! Тебе пора матерью быть, а мне — бабушкой! Как говорится, война войной, а обед — по расписанию!

— А при чем тут война, не понимаю?

— Так вся наша жизнь — война. То с безденежьем воюем, то за квадратные метры бьемся, то от одиночества убегаем, бросив знамена. А дети в это время рождаются и растут. Как же без детей-то? Ты разве об этом никогда не задумывалась?

— Задумывалась, конечно. Только с этим у меня большие проблемы, мам. После того как первый аборт сделала, больше не беременела ни разу. Врач мне тогда говорил — нельзя аборт, ни в коем случае, а я ее не послушала…

— Ты делала аборт? Я не знала…

— А ты вообще мало что обо мне знала, мам. Ты мне установку какую дала? Сама, мол, все сама? Вот я сама и решила, а теперь вот расхлебываю. Не будет у меня детей, наверное. Не зря меня тогда врачиха предупреждала.

— Ой, да ерунда, нынче медицина все может! Иди, проверься, не теряй времени. Ребенка и без мужа можно родить, это не проблема. Без мужа даже лучше, по-моему, а я тебе помогу… Роди мне внучка, Марта, пожалуйста! Или внучку! Я ведь дачу себе покупаю, присмотрела уже небольшой участок с домиком, вот и сидела бы на даче, огурцы выращивала и внуков заодно!

— Ну ты даешь, огурцы к внукам приравняла. Нехорошо как-то.

— Почему? Нормально. Огурцы растут и внуки растут. И мне хорошо. И вроде старость со смыслом проходит, а не абы как, с одними огурцами. Ну что, родишь?

— Нет, мам. У ребенка обязательно отец должен быть. Зачем плодить безотцовщину? И вообще, мать-одиночка — это не моя история.

— А какая твоя история?

— Не знаю. У меня сейчас время плохое, депрессия накатила. Но я справлюсь, обязательно справлюсь. Все еще у меня будет, я чувствую. Вот оттолкнусь ногами от дна и вверх полечу. Обязательно все еще будет!

— Ну, дай бог, дай бог. Только бы мне дожить до этих твоих полетов.

Глава 5

Витя

Знакомство с Витей произошло классически, как в добром старом кино «Москва слезам не верит». Марта возвращалась в воскресенье вечером с маминой дачи на электричке, сидела у окна, смотрела, как быстро сгущаются сумерки, как меняется пасторальный пейзаж, перетекая с березового леска в чистое поле, потом в овраг с медленной речкой, потом снова в березовый лесок.

Он зашел в вагон на одной из станций, уселся напротив нее, начал бесцеремонно разглядывать. Точно так же, как тот киношный Гоша.

Позже выяснилось, что «Гошу» звали Витей — час от часу не легче! Ужасное имя, как булавка на языке — Ви-тя… Но она быстро привыкла, и потом имя уже не казалось ей таким неудобным. Наоборот, слышалась в нем своя музыка.

Он тогда, после электрички, отправился ее провожать. Да, все по канонам классики, все как в кино. Она даже сказала ему об этом, а он только брови поднял и выдал сакраментальную «Гошину» фразу:

— А что, я разве не могу проводить до дома понравившуюся мне женщину?

Она рассмеялась в ответ. Да, что-то было в этом Вите. Тогда она не умела понять, что это. Какая-то особая обволакивающая энергетика, от которой душа начинает жить и дышать по-другому. И будто веселая сила поселяется внутри, и все время хочется улыбаться.

Потом он пришел к ней гости. И остался. И они начали жить вместе. Все произошло так естественно, что она только удивлялась — почему же раньше они не встретились? Почему столько лет маялась душа в ожидании? Наверное, потому и маялась, что не знала, кого ждала. Оказывается, Витю. Хотя Витя был далеко не плейбой, то есть внешностью обладал самой заурядной — ни ростом особо не вышел, ни статью. И лицо у него было самое обыкновенное. Глаза добрые, нос картошкой, губы мягкие улыбчивые. Но в то же время присутствовала в нем определенная изюминка, то самое мужицкое обаяние, в облаке которого и не хочешь, а поневоле начинаешь кокетничать. Да и хитер он был по натуре, так повернет разговор, что и не знаешь, то ли смеяться надо, то ли сердиться.

— Я буду звать тебя Марусей, не возражаешь?

— Возражаю, конечно! Что это еще за Маруся? Вообще-то у меня очень красивое имя — Марта.

— Ну да, ну да. Помню, у нас в деревне так телку звали — Марта. А потом она в большую корову выросла. Хорошая была корова, дойная, только лягалась все время. Могла полное ведро с молоком опрокинуть, и хоть бы хны… Дождется, главное, когда вымя уже пустое, а потом хрясь копытом по ведру! Такая вот была зараза, ага…

— Витя!

— Чего?

— Ну что ты такое несешь, какая корова…

— Так я ж тебе объясняю — хорошая корова была. Мартой звали. И вообще, если ты не знаешь, ассоциация — важная вещь в отношениях между мужчиной и женщиной!

— Ну Витя-а-а-а…

Она и сама себе удивлялась, с каким кокетством растягивает его имя и как ей было в этот момент хорошо, просто необъяснимо хорошо! Как будто она совсем девчонка и жизнь только начинается. И так много впереди всего хорошего.

А маме Витя совсем не понравился. И было ужасно обидно слышать от нее:

— Где ты только его откопала? Ни стати, ни экстерьеру… Наверняка и не при должности… Кем он работает-то?

— Он в строительном техникуме сопромат преподает.

— Ну вот, я ж говорю! Еще и гуляет вовсю, наверное!

— Да почему ты решила, что гуляет? Он меня любит!

— Ага, любит. Поди всех студенток в своем техникуме за жабры перещупал…

— Мам, не говори ерунды! Иначе я к тебе на дачу ездить не стану! Или ты Витю нормально принимаешь, или…

— Да ладно, мне-то что. С кем хочешь, с тем и живи. Хоть ребеночка быстрее родишь. Расписываться будете?

— Да, будем. Витя мне предложение сделал.

— Ну-ну… А прописаться он тоже у тебя собирается?

— Нет! У него своя квартира есть, от бабушки в наследство досталась! Не будет он у меня прописываться, не переживай!

— Что ж, и то хлеб… А то много их нынче ходит, желающих откусить от чужого каравая. Ладно, буду я приветлива с твоим Витей, уговорила. А насчет ребеночка поторопись, времени у тебя почти нет! Годы-то к сороковнику идут, не забыла? Прошмыгнут, и не заметишь!

— Да не забыла я, мам, не забыла. Уже работаю над этим вопросом…

Ей и впрямь очень хотелось ребенка от Вити. Ночью, устав от бурных утех, Витя засыпал крепко, обхватив ее твердыми руками властно и по-медвежьи, и она лежала долго без сна, боясь пошевелиться и выпасть из этой власти. И думала, думала…

Оказывается, она неправильно жила. Оказывается, быть мягкой, кокетливой и плюшевой намного слаще, чем жесткой самкой богомола. Безжалостной, убивающей. Оказывается, варить борщ, лепить пельмени и ждать мужа с работы гораздо приятнее, чем лезть вверх по карьерной лестнице и воевать за квадратные метры. А через неделю их с Витей распишут в загсе, и она станет женой… Любимой женой любимого мужа Вити. Женой по имени Маруся. Нет, вот кто бы сказал ей год назад, что она согласится на Марусю… Помнится, свою вторую жену отец называл Марусей, и ей было ужасно смешно. И не то слово — смешно… Она даже презирала отца за это. А заодно и Марусю его презирала, потому что позволила над своим именем такое издевательство. А теперь самой ужасно нравится… И слова незамысловатой песенки тоже нравятся, и хочется их повторять все время…

Моя Марусечка, танцуют все кругом,

Моя Марусечка, попляшем мы с тобой.

Моя Марусечка, а жить так хочется,

И как приятно, хорошо мне танцевать

с тобой вдвоем!

Да, она ощущала себя Марусей. С ребеночком на руках. Да, ребенка очень хотелось. Но не получалось. А время идет — мама права. И постепенно в ее счастье вкралось тревожное ожидание, боязнь не успеть. Хотя врачи обнадеживали — надежда есть. Пришлось даже в больницу лечь на обследование и лечение. А после больницы — опять ничего…

Ее даже сны начали мучить на тему ребенка, будто он есть, но ей в руки его не дают. Сначала Оля его держит и не дает, потом Деничка, потом Ирина Ильинична… Она им доказывает, что это не их ребенок, что они права не имеют! И все без толку. Держат на руках ребенка и отворачиваются, и она даже личика его разглядеть не может!

Просыпалась в холодном поту, лежала, уставившись в ночной потолок, потом придвигалась к Вите, и он бормотал что-то сонное и ласковое и обхватывал ее своими ручищами. Но сон больше не шел. Страшно было. И всякие мысли нехорошие лезли в голову.

Может, это ее так судьба наказывает — за Деничку, за Димку, за Олю? Может, она им жизнь испортила, и они так и ходят все — с откушенными головами? Может, надо как-то покаяться, что ли? Прощения попросить? А что, говорят же, за одного раскаявшегося грешника двух праведников дают… Может, это как раз ее случай? Или лучше в церковь зайти, у батюшки спросить, что надо делать?

Воскресным утром она пошла в церковь. Послушно отстояла службу, не понимая ни одного слова, так же послушно отстояла очередь на исповедь. Батюшка попался строгий на вид, но слушал ее очень внимательно. Потом произнес тихо:

— Ты ведь не от сердца каяться пришла, дочь моя… Ты для того каешься, чтобы этим себе что-то у бога выторговать. Вот когда раскаешься искренне, без всяких условий ты — мне, я — тебе, вот тогда и поговорим. А пока ступай, подумай над тем, что я тебе сказал. Господь милостив, может, и образумишься. Ступай, ступай.

Наверное, батюшка был прав. Ведь пока ей так страстно ребенка не захотелось, она и не думала ни о Деничке, ни о Димке с Олей… Наверное, надо с ними напрямую говорить и просить прощения. И лучше с Оли начать… даже ее домашний телефон сразу вспомнила, не забыла за все годы!

Набрав номер, она долго слушала длинные гудки. Наверное, никого дома нет. А может, там вообще сейчас другие люди живут, мало ли… Но гудки вдруг оборвались голосом Натальи Петровны, Олиной мамы:

— Да! Слушаю! Говорите, алло!

— Здравствуйте, Наталья Петровна… А Оля дома?

— Оля? А кто ее спрашивает?

— Это Марта. Вы меня помните, Наталья Петровна?

— Ну, еще бы. Хотела бы не помнить, да не получится. Интересно, зачем тебе вдруг Оля понадобилась?

— Мне поговорить с ней надо. Пожалуйста.

— Нет, не будешь ты с ней говорить. Не звони сюда больше. Чтоб я голоса твоего больше никогда не слышала. Один раз ты чуть ее не убила, больше я тебе этого не позволю.

— Но Наталья Петровна, мне очень нужно с Олей поговорить… Я же просто прощения попросить хочу…

— Все. Не будет тебе никакого прощения. Изыди. Живи дальше, как живешь, а Олю мою не трогай. Все.

Короткие гудки ударили в голову, вышибли из глаз обиженную слезу. За что она с ней так? Ведь только прощения попросить хотела… Вот тебе и раскаявшийся грешник с двумя праведниками! Обидно-то как.

Поплакав и успокоившись, решила позвонить Деничке. Но и тут ее ждала неудача — трубку взяла Ирина Ильинична. В отличие от Натальи Петровны она узнала ее сразу, спросила жестко:

— Что тебе надо, Марта? Как у тебя хватает наглости сюда звонить?

— Я только прощения попросить хотела… — растерянно проговорила Марта, огорошенная таким жестким напором.

— Прощения попросить? Ты? Да не смеши! Кто ж тебе поверит? Явно опять что-то задумала… Но не старайся, ничего у тебя не выйдет. Деничка давно и счастливо женат, у него двое детей, мальчик и девочка. Да он и думать про тебя давно забыл! Так что оставь свои очередные коварные планы, или что у тебя там припасено, и не надо сюда больше звонить. Пожалуйста. Иначе мне придется сменить номер.

— Хорошо, Ирина Ильинична. Вы простите меня, что я…

И снова короткие гудки. И снова слезы. Господи, ну что же теперь делать со всем этим… Как и кому объяснить, что она глупая была, молодая, она всего лишь хотела жить, хотела пробиться как-то, сама, без посторонней помощи. А если сама и без помощи — разве по-другому можно? И разве она виновата, что знать тогда не знала, что это такое — любить.

* * *

Так прошло три года. Накануне своего сорокалетия Марта снова отправилась к врачу и неожиданно для себя расплакалась во время приема. Врач, серьезная пожилая женщина, поставила перед ней стакан с водой, жалостливо провела пухлой рукой по плечу:

— Ну, не плачьте, дорогая, успокойтесь. Время у вас еще есть, у меня недавно сорокапятилетняя женщина родила, такой здоровый малыш получился… Анализы и все данные у вас нормальные, возможность для зачатия есть. Давайте-ка мы еще раз вашего мужа проверим, может, с этой стороны помощь нужна? Пусть он ко мне придет… Скажем, в четверг, от четырех до шести. Сможет?

— Да, я думаю, сможет… Он придет. Обязательно придет.

— Ну вот и ладушки. А сейчас утрите слезы, попейте водички, и будем надеяться на лучшее. Сейчас новая методика появилась в этом направлении. Западная. И результаты хорошие. Пусть ваш муж обязательно ко мне придет!

Вечером она поговорила с Витей. Думала, он обрадуется относительно «новой методики», а он вдруг заартачился.

— Да не пойду я никуда, Марта! Что ты меня словно телка за веревочку тащишь! Да и вообще, хватит уже дурью маяться!

— Дурью? По-твоему, я маюсь дурью?

— Ну прости, не так сказал… Ну, не у всех дети есть, да… Но что теперь, всю жизнь отменить из-за этого? Некоторые осознанно детей не заводят и живут хорошо. Может, и правда хватит, а?

— Вить, я что-то не пойму, ты же вроде тоже хотел ребенка. Что вдруг изменилось, Вить?

— Да ничего не изменилось, не выдумывай. И вообще устал я сегодня, как собака, пойду спать пораньше лягу, ага?

Она кивнула молча, а внутри вдруг ледяной ветерок пробежал. Нет, вовсе не в усталости Витиной тут было дело… И впрямь что-то изменилось в его отношении к ней.

Потом она узнала, что изменилось. Все было банально до мерзости и никак не укладывалось в голове. И верить не хотелось, но…

У Вити появилась другая женщина. И не женщина даже, а сопливая студентка-второкурсница по имени Соня. Такие новости доходят до жен в последнюю очередь, вот и до Марты добрались, никуда не делись. И надо было решать, что с этими новостями делать. Как их к себе приспособить. Или наоборот, никак не приспособить, а сделать полный переворот в жизни, то есть вытряхнуть из нее мужа-изменника к чертовой матери.

Марта помучилась, поковырялась в себе, поплакала и решила, что она будет все-таки приспосабливаться. То есть сделает вид, что не было никаких новостей, что про студентку Соню она знать не знает, ведать не ведает. Сначала было трудно, потом ничего, привыкла. Живут же другие как-то, несут внутри себя тяжесть знания, как болезнь. И ждут, что с годами она сама пройдет.

Конечно, это была уже другая жизнь, но какая уж есть. Латентная ревность разъедает душу и тело, как вредное вещество, иногда кажется, что надо бы сбросить это ярмо и объявить себя свободной, но не можешь, не можешь… Потому что не нужна тебе эта свобода. Что в ней, в свободе? Да ничего. Пустота. И годы уже не те.

Однажды Витя пришел домой поздно, она его ждала, спать не ложилась. Вышла к нему в прихожую, спросила с тревогой:

— Что-то случилось, Вить?

Он посмотрел на нее странно, потом сел на диванчик, принялся стягивать с ног ботинки. Она добавила с укоризной:

— Мог бы и позвонить, если задерживаешься… Если не на домашний, так на мобильный. Чего не позвонил-то? И на мои звонки не отвечал…

Он снова глянул так, что Марта поежилась от нехорошего предчувствия. И проговорил усталым будничным голосом:

— А может, хватит уже, а?

— Что хватит, Вить?

— Притворяться хватит, что ты не знаешь ничего. Ведь все про меня знаешь, правда?

— Ничего я не знаю, Вить. Вернее, знать не хочу.

— Вот второе утверждение совершенно правильное. Ты знаешь, но знать не хочешь. Вот об этом сейчас мы и поговорим. Пойдем на кухню, что ли. Не в прихожей же нам говорить.

— Но я не хочу!

— Зато я хочу, Марта. Вернее, должен. Пойдем-пойдем…

Он практически силой приволок ее на кухню, посадил на стул. Вздохнул отрывисто, отер тыльной стороной ладони влажное лицо. И заговорил так, будто с огромным трудом выталкивал из себя слова:

— Мне сейчас очень нелегко, Марта, поверь… Я ужасно виноват перед тобой, да что там виноват, я просто подлец и предатель, вот я кто! И я бы никогда и ни за что, но так сложились эти подлые по отношению к тебе обстоятельства, что я вынужден принимать решение по факту уже свершившегося…

— Вить! Не надо, а? Пожалуйста… — без всякой надежды произнесла Марта, чувствуя, как болезненный холод окутывает голову, как спускается вниз, бежит по предплечьям колкими иглами, как охватывает сердце.

— У меня выхода нет, Марта, прости. Дело в том, что… Дело в том, что я сегодня стал отцом… Женщина, с которой я тебе изменил, она… Она родила сегодня. И я просто не могу поступить по-другому, потому что я должен…

— Ничего ты никому не должен, Вить. У каждого человека есть выбор, как ему жить и с кем ему жить. Ну, родила какая-то женщина, и что? И пусть… Это ведь тоже был ее выбор, в конце концов…

— Да никакая она не женщина по большому счету, она девчонка, только-только техникум окончила! Ей с ребенком даже идти некуда… Она не справится, если будет одна… И я уже сделал свой выбор, Марта. Я ухожу к ней. И не надо так смотреть на меня, будто я сообщил тебе бог весть какую новость! Ведь ты наверняка все знала, правда? Знала, что я… Что у меня…

— Да, знала. Только я про ребенка не знала. Так что ты и впрямь сообщил мне ужасную новость, Витя. И я вряд ли все это переживу… Потому что не смогу без тебя, не бросай меня, пожалуйста… Да, знаю, как я сейчас унижаюсь, знаю, что нельзя унижаться, но ведь не всегда можно владеть собой… Боже, как мне плохо сейчас, Вить…

Она подняла слабую руку, потрогала дрожащими пальцами лоб. Он был холодный и влажный, и в глазах вдруг образовался нехороший туман, и Витино лицо уплывало куда-то, и его слова доходили до нее с трудом, дребезжали отрывисто. Так бывает в кино, когда барабанная дробь сопровождает голос палача:

— Тебе придется это принять, Марта. Я не могу по-другому. Завтра я должен встречать Соню из роддома. Ты ведь знаешь, наверное, что ее зовут Соней… И я ухожу прямо сейчас, Марта. Потом за вещами приду, когда тебя дома не будет, чтобы лишний раз не травмировать. Завтра, когда ты на работу уйдешь, хорошо? Или послезавтра, как скажешь…

Марта слушала, пыталась собраться с мыслями. Мысли никак не желали собираться, наоборот, расплывались в тумане. Да, получался какой-то неправильный и болезненный обмен: мысли утекали в туман и освободившееся место в голове заполнялось туманом, все больше и больше заполнялось… Пока совсем не заполнилось, и она перестала слышать голос Вити.

Очнулась уже на диване в гостиной, отмахиваясь от едкого запаха нашатыря. Витино лицо висело над ней, и голос его был уже другим, отчетливым, очень испуганным:

— Ну как ты? Пришла в себя? Слава богу! Я так испугался… Ты не сильно ушиблась, Марта?

— Почему… ушиблась? — спросила она тихо, чувствуя, как невнятно и тягуче звучит голос. Будто это был совсем не ее голос, чужой какой-то.

— Так ты ж упала. Сидела на стуле, потом взяла и упала…

— Да? А я не помню…

— У тебя болит что-нибудь?

— Не знаю… Голова очень кружится и тошнит… Ой, очень сильно голова кружится, держи меня, я упаду сейчас.

— Ты не упадешь, ты же лежишь. Погоди, я сейчас «Скорую» вызову! Погоди…

Витино лицо исчезло, и она опустила веки, надеясь, что головокружение отступит. Но и под веками неслись оранжевые круги, и присовокупилась к ним острая головная боль, будто кто-то пронзал эти круги огромной иглой.

А потом игла переметнулась в сторону сердца. Дышать стало трудно и больно, и она опасливо втягивала в себя воздух короткими порциями, пытаясь обмануть боль. И снова слышала голос Вити, будто издалека:

— Потерпи, Марта, «Скорая» уже едет. Сказали, через пятнадцать минут. Потерпи…

Он еще что-то говорил, она уже не слышала. Потом к голосу Вити прибавились чужие голоса, какой-то шум, она ощутила на себе чужие прикосновения, боль от жгута на предплечье.

А потом стало легче. И можно было дышать нормально. И можно было открыть глаза — головокружение уже не было таким страшным.

Лицо врачихи «скорой помощи» было уставшим и немного сердитым, и голос был тоже уставшим и сердитым:

— Что вы себя до такого состояния довели, женщина? Отдыхать надо больше, собой заниматься, за здоровьем своим следить, давление измерять регулярно… Наверняка ведь не следите за перепадами давления? И у врача наверняка давно не были?

— Да, давно… — послушно согласилась Марта. — А что со мной?

— У вас гипертонический криз. В стационар я вас не забираю, дома отлежитесь. Завтра к вам участковый врач придет. Внутривенно мы вам вкололи, лекарства я выписала, а дальше уже со своим участковым разбирайтесь. Отлежитесь неделю, потом обследование пройдете, анализы все сдадите. Ничего-ничего, это бывает в вашем возрасте. Можно сказать, первая ласточка — предупреждение, чтобы себя не забывали и в паспорт почаще заглядывали.

— Зачем в паспорт? — тихо удивилась Марта.

— Так я ж говорю — чтоб о возрасте не забывать. После сорока всем кажется, что они еще девочки-попрыгуньи. Так что заглядывайте в свой паспорт почаще, заглядывайте. Там все четко написано, не обознаетесь. А пока лежите, не вставайте. И не вздумайте за домашнюю работу хвататься, мужу задания давайте, пусть работает. Знаете, какое самое лучшее средство избавления от гипертонического криза?

— Какое?

— Тишина, покой и полная беззаботность. А главное — любовь близких. Безоговорочная и безусловная. Так что не торопитесь объявлять себя здоровой, наслаждайтесь возможностью…

Витя проводил врача, сел рядом с ней на краешек дивана, проговорил виновато:

— Я знаю, это я виноват. Прости меня, пожалуйста. Надо было как-то тебя подготовить, а я вывалил на тебя все сразу… Ой, а чего я сижу, надо же в аптеку бежать! Я сейчас, я быстро, Марта! А еще в магазин заскочу, в круглосуточный супермаркет. Врач сказала, тебе можно кисломолочное и куриный бульон, а еще фруктов надо купить… Я сейчас, я быстро, Марта!

— Хорошо, только помоги мне в спальню перебраться, пожалуйста. На диване неудобно…

— Конечно, конечно! Как же я сам не догадался…

Витя помог ей перебраться в постель и ушел, а она заснула, да так крепко и основательно, что проспала до позднего утра. Наверное, лекарство подействовало. Но в первую же секунду пробуждения испугалась — а вдруг Витя ушел? И тут же услышала, как он гремит чем-то на кухне. Наверное, бульон варит. По запаху чувствуется.

Голова больше не кружилась, даже не болела. Но слабость во всем теле ощущалась. Вернее, не слабость, а напряжение. Потому что ни о какой беззаботности в данной ситуации даже мечтать не приходилось. Какая тут к лешему беззаботность, если на любовь близких тоже никакой надежды нет.

Витя добросовестно ухаживал за ней целую неделю. Правда, исчезал надолго из дома, но возвращался и снова ухаживал. И было в этих ухаживаниях что-то страдальческое, нехорошее, будто Витя каждый раз с огромным трудом переступал через чувство вины.

О своем уходе он больше не заговаривал. Он просто взял и ушел через неделю. Когда успел собраться, она не увидела. Просто, однажды поднявшись с постели утром, обнаружила пустые «плечики» в шкафу… И не заплакала даже. Закрыла дверцу шкафа, занялась привычными утренними делами. Потом с работы позвонили, осторожно поинтересовались, сможет ли она выйти к началу квартального отчета. Она ответила, что сможет. Нельзя же работу терять. Тем более при таких новых обстоятельствах лучше быть на работе, чем дома.

Так и начала дальше жить — практически на автопилоте. Утром завтрак, потом работа, потом жуткий одинокий вечер с телевизором, потом бессонница на полночи.

Однажды она проснулась воскресным утром и поняла — так больше нельзя. Не может она так больше. Надо что-то делать…

Но что? Вите звонить? А толку? Ему сейчас явно не до ее звонков. Нет, тут надо другое что-то предпринимать, надо действовать решительно и не банально!

Интересно, а где Витя с этой Соней обосновался? Наверняка в своей квартире, которую раньше жильцам сдавал. И у нее где-то номер этих самых жильцов записан…

Быстро нашла номер, набрала, лихорадочно вспоминая, как зовут женщину, снимавшую квартиру. Света, кажется. Ну да, Света…

Ей ответили сразу и тут же подтвердили ее догадки:

— Ну да, мы съехали с квартиры, еще месяца два назад… А вы что, не в курсе? Это Виктор нас попросил. Хорошо, что в этом же доме другая квартира освободилась, мы ее сняли, как-то привыкли уже к этому району… А Виктора мы часто во дворе видим, с колясочкой гуляет… А в квартире молодая женщина живет, та, что с ребеночком… А вы его бывшая, что ли?

Марта быстро свернула разговор, болезненно запнувшись на «бывшей». Ужасно звучит, жестоко, как приговор. Бывшая.

Ну, это мы еще посмотрим, кто из нас бывшая, это мы еще поглядим…

Моментально собравшись, она тут же решила поехать, но в последний момент передумала. Воскресенье же сегодня, Витя наверняка дома. А при Вите разговор вряд ли состоится. Нет, лучше завтра с утра, когда он на работу уйдет. Вот тогда она и застанет эту самую Соню врасплох…

Но «врасплох» не получилось. Почему-то Соня нисколько не удивилась, увидев ее в дверях. Была она по-утреннему растрепанной, в коротком халатике, из выреза которого виднелась полная налитая грудь. Из глубины квартиры плакал ребенок, и Соня проговорила быстро, указывая на кухню:

— Вы проходите, Марта, сейчас я его покормлю, и он уснет. Это минут двадцать займет, не больше.

Марта прошла на кухню, огляделась. Да уж, не Версаль, явно не Версаль — кухня убогая, и квартира убогая, давно не знавшая ремонта. И на что Витя свою хорошую жизнь променял…

Вскоре Соня пришла, уселась за стол напротив нее, проговорила деловито:

— Слушаю вас, Марта.

Вот нахалка какая! Слушает она, стало быть! Нагло увела мужа и что-то еще слушать собралась! Вот взять бы и сказать ей всю правду, кто она есть на самом деле!

Но Марта сдержалась, ничего такого не сказала. Улыбнулась почти дружелюбно, даже немного сочувственно:

— Вы такая молодая, Соня… Сколько вам лет? Девятнадцать? Двадцать?

— Двадцать один.

— Понятно… В двадцать один — и уже на руках ребенок, и муж немолодой, с которым не так уж и весело, с которым на дискотеку не сходишь, правда? А через десять лет он будет уже совсем, совсем не молод…

— Я не понимаю вас, Марта… Что вы мне хотите сказать? Вы чего-то хотите от меня, да? Говорите прямо… Вы скажите, а я отвечу. Может, все сразу и выяснится.

— Хорошо, я скажу. Вернее, я предложить хочу тебе, Соня… Мне просто жаль тебя, понимаешь? Залетела от преподавателя, рожать пришлось… Ведь это не входило в твои планы, правда? Не надо, ничего не говори пока, просто выслушай. Я тебе предлагаю вот что… Хочешь, я заберу у тебя Витю вместе с ребенком? Ну подумай, Соня, ведь не нужен тебе Витя… Ты просто боишься, что одна не поднимешь ребенка. А я тебя освобожу от всех этих забот! И обещаю тебе, что ты останешься его матерью юридически, и в любой момент сможешь, если захочешь… Ведь вся молодость впереди, сама подумай… А если встретишь хорошего парня, которому твой ребенок не будет нужен? Ведь встретишь, обязательно встретишь! Подумай, Соня, хорошо подумай! И прими правильное решение! Да, и вот еще что, если тебе жить негде, то можешь рассчитывать на эту квартиру. Витя не будет против, я думаю. Ты только объясни ему по-хорошему, что он тебе совсем не нужен, так, чтобы он понял…

Марта говорила очень быстро, глядя Соне в лицо. И видела, как у той глаза сначала расширились от удивления, потом от ужаса. Понятно было, что Соня никаких таких решений не примет, но Марта остановиться уже не могла:

— Подумай, Соня! Ничего не отвечай пока! Просто подумай! У тебя вся жизнь впереди!

— Вы что, ненормальная? — с тихим ужасом проговорила Соня, запахивая на груди халатик. — Да как вам вообще такое в голову пришло? Чтобы я своего ребенка взяла и отдала! Да вы с ума сошли!

— Да, ты права… Наверное, я сошла с ума, но ты меня тоже пойми, Соня…

— Да не смогу я вас понять! Или вы сумасшедшая, или устроены как-то ненормально. Не по-человечески как-то. Чтобы такое предлагать… И еще так настаивать… Да я Вите все расскажу, понятно вам?

— Что ж, расскажи… Мне уже все равно.

Из глубины квартиры снова послышался плач ребенка, и Соня молнией метнулась на этот плач, лишь на секунду остановившись в дверях кухни, чтобы сказать быстро:

— Уходите! Уходите, слышите? Я не буду больше с вами разговаривать!

— Хорошо, я уйду. Извини, что побеспокоила. Это я от отчаяния, ты пойми, хотя не поймешь, молодая еще…

Соня убежала, и Марта тоже поднялась со стула, вышла в прихожую. Открывая дверь, услышала, как Соня тихо воркует с ребенком, и сердце прожгло неистовой болью. Ну почему все так? Почему? Почему?!

* * *

Говорят, беда не приходит одна. Если ворвались в тебя тоска и страдание с одиночеством, то обязательно еще какую-нибудь проблему с собой приведут.

Проблемой оказалась мама. Вернее, не сама мама, а ее болезнь. И понесло же маму наличники на дачных окнах красить, как будто без крашеных наличников прожить бы не смогла! Окна-то высоко расположены, пришлось лестницу приставлять, вот и упала с той лестницы, и сломала шейку бедра. А перелом шейки бедра — это самое неприятное, что может случиться в пожилом возрасте.

Мама больше с постели не встала, и врачи давали неутешительные прогнозы. За мамой нужно было ухаживать. То есть жить вместе с ней в ее квартире. По странному капризу, переезжать к Марте она отказалась категорически. Марта злилась — в мамином-то положении еще и капризничать! Но что толку злиться, если характер у мамы такой.

Впрочем, злость вскоре прошла, осталось одно практическое восприятие возникшей проблемы: не хочешь — не переезжай, но и я на другой конец города мотаться не буду. Я сиделку найму. В копеечку, конечно, такое решение влетит, но пусть в этом тогда и заключается пресловутый обещанный стакан воды…

И вообще… Стыдно признаться, но она не чувствовала по отношению к матери положенной дочерней остро болезненной жалости. Наверное, жалость к самой себе поглотила все внешние «жалости», осталась одна злая досада. Еще и старые детские обиды стали вылезать из памяти, пробивая ее бурным фонтаном. И претензии невысказанные тянули в мучительный внутренний диалог. И самый главный вопрос не давал покоя: разве я тебе что-то должна, мама? Разве ты в свое время не убеждала меня в отсутствии материнского долга передо мной?

И тем не менее, несмотря на мучительные внутренние противоречия и чувство досады, она по выходным уезжала к маме, отпускала сиделку, ухаживала за ней, как могла. Но маму обмануть было трудно. Мама будто видела ее насквозь.

— Ишь, как тебя колбасит, смотрю. Разве ж я виновата, что так получилось? Знал бы, где упадешь, соломки бы подстелил.

— А тебя кто-то объявляет виноватой, что ли? О чем ты, мам?

— Так ты и думаешь, будто я виновата. И не только в том, что слегла и хлопоты тебе принесла…

— А в чем еще?

— Что всю жизнь тебе испортила. Ведь так ты думаешь, правда?

— Ой, мам, не надо, не стоит заводить этот разговор.

— Так отчего же не стоит? Давай, выскажись, сразу легче станет! Иначе взорвешься изнутри, как перестоявшаяся банка с огурцами! Давай, давай! Нынче ведь модно делать своих матерей монстрами, припоминать им все детские обиды! Очень ведь удобно, правда? Чуть наперекосяк жизнь пошла — мать виновата, недолюбила в детстве… Мужик бросил — тоже мать виновата… Только не говори мне сейчас, что у тебя мыслей таких нет! Все равно не поверю! Ведь есть, правда же?

— Ну, как тебе сказать…

— А прямо сказать! Чего уж теперь молчать, какие нежности при нашей-то бедности! Думаешь, я сама своей вины, что ли, не чувствую? Еще как чувствую! Может, даже больше, чем ты меня обвиняешь…

— А за что ты чувствуешь свою вину, мам?

— Да за все! За то, что неправильный флаг в руки тебе дала!

— Хм, как интересно ты говоришь, флаг в руки…

— Ну да, флаг… Понимаешь, тут ведь все не так просто, как кажется, с этим флагом-то… Ты ведь в свое время даешь ребенку в руки тот флаг, который сама несешь, что у тебя в голове на тот момент есть, то и на флаге лозунгами прописано. Вот он и идет с ним по жизни, как умеет. У самой-то матери давно все флаги поменялись, а ребенок все равно старый несет, и взрослеет с ним, и стареет, и новый в руки ему уже не дать. Редко кому удается сменить флаг, который дал ему в руки родитель. Понимаешь меня, нет?

— Понимаю. Очень даже хорошо понимаю. Значит, ты сожалеешь, что неправильный флаг мне в руки дала?

— Да. Неправильный. Я ж тогда не все про жизнь правильно понимала, все хотелось чего-то, все казалось, что я не живу, а черновик жизни пишу… Еще немного, еще чуть-чуть, и достигну чего-то большего. Надо только извернуться и не пропустить то место, где это большее предлагают! И тебя этому же учила, глупая! Учила по головам идти, а своего не упустить, ухватить вовремя! И только сейчас понимаю, как это все неправильно, как жестоко… И ты за мои ошибки расплачиваешься, выходит.

— Ну что ты, мам. Если я и расплачиваюсь, то за свои ошибки, а не за твои.

— И все равно… Ты меня прости, дочь. Не тому я тебя учила… Счастье человеческое вовсе не в том, чтобы на верхушку карабкаться, не в том, чтобы ухватить кусок любыми путями. Счастье — оно в обыденности душевного покоя, когда о нем и не думаешь, и не замечаешь, что он у тебя есть. Я это поняла, когда со своим Петенькой жить стала. И ведь не сказать, что я его страстно любила, просто мне хорошо было рядом с ним.

— А что ж ты тогда Витю так долго не принимала? Я ж тебе говорила, что мне тоже с ним хорошо!

— А разве я Витю не принимала?

— Сначала да, не принимала.

— Да? А я не помню… Но это характер у меня такой, ты же знаешь. Да и обстоятельства… Пока человека болезнью к месту не пригвоздит, он многих вещей не понимает. А уж когда пригвоздит, так уж поздно бывает. Умру я скоро, наверное. Оттого и мысли о покаянии в голову приходят, покоя не дают.

— Да ладно, не говори так.

— А я знаю, что говорю. Скажи лучше — прощаешь меня, нет? Только от души говори! Чтобы моя душа тоже услышала!

— Прощаю, мам, и ты меня тоже прости.

Мама ничего не ответила, лишь глянула на нее мельком и вздохнула. Не поверила, стало быть. Да Марта и сама не была уверена в своей искренности.

Но после этого разговора переменилось что-то, Марта чувствовала. Наверное, материнская просьба о прощении делала свое дело. Может, старый флаг из рук выхватывала и новый давала, может, что-то иное в ней происходило. По крайней мере, поступки она стала совершать такие, которые совершать и не предполагала… Например, в одночасье взяла и уволилась с работы, рассчиталась с сиделкой и переехала в квартиру мамы, полностью занялась многотрудными хлопотами изо дня в день. Странно, но это ее нисколько не напрягало, наоборот, образовался какой-то душевный подъем и пришло понимание правильности своего поступка. Теперь они подолгу могли говорить с мамой о чем угодно. Правда, в основном говорила мама. Вспоминала по порядку всю свою жизнь, будто готовилась давать кому-то строгий отчет, а может, и впрямь готовилась. Потому что день ото дня ей становилось все хуже… Даже пришлось положить в больницу на обследование. И выяснилось, что у мамы последняя стадия рака и надо готовиться к худшему. Ее просто взяли и выписали домой.

Последние дни Марта не отходила от мамы практически ни на минуту. А сам уход проспала — сморило вдруг в одночасье от усталости. Проснулась — а мамы уже нет. Ушла. И снова она осталась одна.

После похорон вернулась в свою квартиру, обошла пустые комнаты, встала у окна на кухне, заплакала. Надо было как-то жить, а жить не хотелось. Пусто было внутри. Одиноко. Несчастливо. Будто ее снова предали.

И тем не менее — начала жить. Позвонила на прежнюю работу, попросилась обратно, и ее взяли, учитывая сложные жизненные обстоятельства. Потому что, если женщине под пятьдесят, у нее почти нет шансов найти себе приличное место работы. Да, повезло с начальником, понятливый оказался человек. Жалостливый.

Время потекло дальше — изо дня в день, из ночи в ночь. Когда в жизни не происходит никаких событий, течения времени не замечаешь, просто плывешь по этому течению бездумно, не тратя особенных сил. И не хочется прибиваться ни к правому берегу, ни к левому — а что там делать, на том берегу? Только себя мучить?

Мамину квартиру и дачу Марта продала, деньги отложила «на старость». Если на «стакан воды» надеяться не приходится, то пусть будут хотя бы деньги. Поздно желать, поздно загадывать. И флаги в руках менять поздно. Надо просто идти дальше.

Однажды на улице она встретила Витю. Он вел за руку маленького мальчика, что-то объяснял ему увлеченно. Увидев Марту, остановился, улыбнулся сначала испуганно, потом, будто спохватившись, сменил испуг на выражение приветливой радости.

— Здравствуй, Марта. А мы с Васькой вот гуляем… Хорошо выглядишь, молодец!

— Да брось, Вить… Какое там — выглядишь.

— Нет, правда! Еще лучше, чем раньше! Правда, правда!

В голосе у Вити было слишком много настойчивости. Гораздо больше, чем полагалось для случая. Марта просто отмахнулась, чтобы не продолжать, и осторожно обратилась к малышу, разглядывающему ее с интересом.

— А тебя, значит, Васенькой зовут?

— Не Васенькой, а Васей, — важно поправил мальчишка, глядя из-под насупленных бровей. — Мне не нравится, когда зовут Васенькой. Это только папе и маме можно. А чужим — нельзя.

— Понятно-понятно, — торопливо закивала головой Марта. — А сколько тебе лет, Васень… Ой, прости, Вася?

— Пять! — быстро произнес мальчик, подтверждая свой ответ выставленными вперед растопыренными пальчиками. — Уже целых пять! Скоро шесть будет! А потом я в школу пойду, вот!

Марта быстро взглянула на Витю, улыбнулась грустно — неужели, мол, столько времени прошло… Витя тоже улыбнулся, пожал виновато плечами. Мальчик вдруг спросил настороженно:

— Тетя, а вы кто?

— Я? — растерялась Марта. — Просто знакомая твоего папы… А скажи мне, Вася, ты мороженого хочешь? Давай я вас с папой приглашу в кафе! Хочешь?

— Хочу, но мне нельзя, — печально вздохнул мальчик. — Я как только поем мороженого, сразу горло болеть начинает, и мама ругаться будет, что я мороженое ел…

— Ну, тогда не мороженое… Тогда что-нибудь другое вкусное…

— Нет, Марта, не надо. Мы торопимся, — вдруг испугался Витя, суетливо оглядываясь по сторонам. — Нам еще в магазин зайти надо…

— Ну ладно, если так, — пожала плечами Марта. — Рада была тебя увидеть, Вить. Ладно, идите…

Но Витя почему-то не трогался с места, стоял, глядя на нее задумчиво. Она вдруг обратила внимание, как неважно он выглядит — кожа на лице серая, под глазами круги, а в самих глазах озабоченность и тревога. И одет не по сезону — на улице ранняя весна, слякоть, а он в летних туфлях, таких истерто изношенных, что непонятно, какого они были первоначального цвета. Почему-то эти туфли совсем ее доконали — вдруг так жалко его стало.

— Ты как вообще живешь-то, Вить? Расскажи хоть немного… Здоров? Не болен?

— Да так, — пожал Витя плечами, вяло улыбнулся. — Живу, как все. А кому сейчас легко? Всем трудно. А что, очень плохо выгляжу, да?

— Ну почему, я просто так спросила…

— Насколько я помню, ты никогда и ничего не делала просто так. Только со смыслом для себя. Так и продолжаешь жить для себя?

Его вопрос удивил ее и обидел. В конце концов, это не она его бросила, а наоборот… Значит, и постановка вопроса в данном случае неуместна. Хотела сказать ему об этом, но вместо этого вдруг произнесла грустно:

— А у меня, Вить, мама умерла…

— Да? А я не знал… А когда она умерла?

— Еще год назад.

— Что ж, прими мои соболезнования. Стало быть, на даче теперь сама управляешься?

— А я дачу продала, Вить. Не могу я там… Не мое это все. И квартиру мамину продала.

— М-м-м, понятно… Слушай, Марта, я бы хотел поговорить с тобой… Вернее, спросить.

— Спрашивай, Вить.

— Пап! Ну пойдем уже! — вдруг сердито захныкал Васенька, дернув Витю за руку. — Пойдем, мне надоело тут стоять!

— Да, Васенька, скоро пойдем, — погладил его по голове Витя, продолжая задумчиво глядеть Марте в глаза.

— О чем ты хотел меня спросить, Вить? — напомнила Марта, будто хватаясь за соломинку. Витя снова погладил сына по голове, потом проговорил тихо:

— Да, я хотел… Но давай не сейчас. Можно я зайду к тебе как-нибудь?

— Да зачем же как-нибудь, Вить? Сегодня вечером и заходи.

— А можно?

— Ну конечно, можно.

— Тогда приду часам к восьми.

— Я буду тебя ждать.

Мальчишка уже тащил Витю за собой, и Витя махнул рукой, прощаясь. Марта тоже махнула — давай, до вечера.

Она стояла еще пару минут, смотрела им вслед и не могла как следует выдохнуть. Казалось, вместе с выдохом исчезнет надежда. Маленькая такая надежда, совсем крохотная. А потом надежда вдруг начала расти, крепнуть и вскоре зашептала на ухо радостно и уверенно — ну, чего стоишь-то как вкопанная? Давай, на рынок беги, в магазин… Успеть надо до восьми вечера приготовить хороший ужин! «Романтический, что ли»? — робко спрашивала у надежды Марта. «Ну конечно, а какой же еще?» — уверенно отвечала надежда. — «Давай, Марта, подсуетись! Не теряй времени!»

И она подсуетилась. Аккурат и автобус нужный подошел, и до рынка быстро доехала. Ходила по рядам, приценивалась, выбирала самое лучшее. Свежие овощи для салата, зелень, телятину парную, фрукты… Потом глянула на часы, охнула. Так время быстро бежит! А еще в магазин забежать надо, вино купить, сыр, креветки. Витя любит салат из королевских креветок. А еще он любит огурчики — корнишоны маринованные… Господи, не забыть бы чего! Еще бы в парикмахерскую надо заскочить, да времени уже нет. Придется самой укладку делать.

В радостной суете росла и надежда. Росла, росла… И почти превратилась в уверенность. Да, все идет замечательно, все идет как надо! Очень удачно она Витю на улице встретила! А сам бы он позвонить и в гости напроситься не решился бы, наверное, думал, что она забыла его совсем. А когда увидел на улице, то понял — не забыла! По глазам догадался, наверное!

За уверенностью сами собой стали выстраиваться и планы на дальнейшую жизнь. И этот процесс уже нельзя было остановить — он разрастался в ней быстро и с жадностью, и не поддавался разумному контролю, вернее, не хотел поддаваться. Так было радостно строить планы на жизнь!

Конечно, Витя давно не нужен этой профурсетке Соне! Он и сразу ей был не нужен. И ребенок не нужен. А ведь говорила ей, умоляла, просила! Надо было сразу тогда все решать, упрямо настаивать на своем, уговаривать, надо было и денег этой Соне посулить…

А Васенька — он такой милый. Она постарается объяснить Вите, что из нее получится хорошая мать. Ну ладно, не мать, пусть будет мачеха… Все равно она будет стараться и любить будет всем сердцем.

К половине восьмого стол был накрыт. Марта еще раз глянула на него придирчиво и пошла приводить себя в порядок. Надо подкраситься чуть-чуть, едва заметно, волосы уложить свободной волной, так, будто они всегда этой волной лежат, без посторонней помощи. Да, ничего нарочитого в образе, ничего, что бросается в глаза излишней старательностью! И платье синее, то самое, Витино любимое. Слава богу, влезть в него удалось.

Последний взгляд в зеркало на себя. Хороша. Лицо счастливое, глаза блестят. Моложе своих лет выглядит. Так же примерно и выглядит, как тогда, пять лет назад. Когда Витя… Но ладно, не надо думать о грустном. Надо жить настоящим — сегодняшним и счастливым.

Часы в гостиной пробили восемь, и Марта встала у окна в ожидании. Когда часы пробили девять, ожидание превратилось в тревожное недоумение — Витя не появился. И у окна стоять больше сил не было. Начало что-то дрожать внутри так противно, что трудно стало дышать.

Отошла от окна, села на диван, автоматически нашарила пульт от телевизора, так же автоматически нажала на кнопку включения.

По телевизору шла программа «Время». Красивая и очень деловая ведущая Екатерина Андреева, глядя Марте в глаза, на полном серьезе рассказывала о каких-то событиях, происходящих в стране. Но Марте было все равно, что происходит в стране. Марта смотрела и не видела, слушала и не слышала. Она осознала вдруг с ужасом — Витя не придет.

Надежда застыла внутри, уходить не хотела. И Марта сидела, не шевелясь, и солидарна была с надеждой. А может, все-таки задержался где-нибудь, обстоятельства непредвиденные задержали?

После программы «Время» начался какой-то веселый фильм. Кажется, старая комедия из восьмидесятых. И артисты играли хорошие, когда-то любимые, потом и комедия кончилась. Часы пробила одиннадцать. Витя не пришел.

Не пришел. Не пришел! Не пришел…

Марта с трудом встала с дивана, обернулась.

Как жалко выглядит стол, накрытый для невостребованного романтического ужина. Да, очень жалко и грустно выглядит. Униженно. Все старания, весь душевный трепет — все впустую.

Особенно обидно именно за него, за трепет. И душа сжимается болью — как же так, за что? Я дрожала крылышками, я дышать не могла, я готова была лететь на огонь… Зажгите свечи, я лечу, лечу! Да, я снова лечу! И пусть я сгорю в этом огне, но сгорю со смыслом!

Но ведь не зажгли. Убили душу. И девственно белые ниточки фитилей на свечах превратились в иглы, на которые упала-таки несчастная бабочка.

Марта выключила телевизор, снова подошла к окну. И стояла долго-долго…

Темно. Сумерки давно перетекли в ночь. Ветка тополя, набухшая апрельскими соками, лениво колышется под лаской теплого влажного ветра — скоро, совсем скоро появятся на свет бледные листочки-первенцы.

Марте показалось на миг, что ветка замерла от неловкости, словно попросила ветер остановиться в проявлении нежных чувств. Тихо, ветер, тихо. Не беспокой меня понапрасну. Видишь, какие печальные глаза у той женщины в окне… Жаль ее, бедолагу. Так старалась и трепетала надеждой, так готовилась, а он не пришел. Ей, этой женщине, тяжко теперь наблюдать за чужим весенним счастьем. Тихо, ветер, тихо…

Марта вдруг ясно увидела в темном окне отражение своего лица. Идеально правильного лица, ухоженного, без единой морщинки. Макияж — едва заметный глазу. По-прежнему светлая копна волос лежит вольно, будто сама себе так легла, без постороннего вмешательства. И лицо хорошее, хоть и обманное своим поддельным естеством. На первый взгляд — хорошее. А если присмотреться… О, если очень долго и внимательно смотреть на свое отражение… Вот они, демоны, уже вылезли наружу. Демоны обиды, демоны унижения, демоны безысходности. Не спрячешь их — да и зачем? Пусть празднуют свою победу, сегодня их день. Вернее, ночь… Пусть блестят глаза печально недоумением, а губы сжимаются так плотно, что вот-вот задрожат истерикой… Только вздохнуть один раз поглубже — и накроет с головой. Боже мой, до чего ты дожила… Неужели это ты, Марта? Неужели действительно ты способна на слезную истерику по такому ничтожному поводу?

Ты, которая всегда играла мужчинами, как ловкий жонглер цветными шарами? Ты, которая не боялась ничего и никогда, которая шла по головам к своей цели, какой бы она ни была? Ты, которая получала от мужчин все, что хотела? И не только от мужчин… От всех, кто попадался на пути?

Да ты ли это, Марта?!

Будто испугавшись своего отражения, отошла от окна, ушла в спальню, разделась, легла в постель. Надежды уснуть не было, но — что же еще делать? Хотя можно выпить хорошую дозу снотворного… Да, это мысль, пожалуй. Убить себя сном — хотя бы на какое-то время.

Утром ее разбудил телефонный звонок, и с трудом пришлось выбираться из сонной одури. Звонил Витя. Говорил в трубку виновато и торопливо:

— Марта, доброе утро. Ты извини меня, ради бога, я вчера не смог прийти… Так все получилось по-дурацки, извини, так неловко… Последним идиотом себя чувствую, правда! И сегодня утром думал — звонить, не звонить… Вот, решил позвонить все-таки.

— Я поняла, Вить. Да, я все поняла. Ты не придешь. Но все-таки интересно, чего ты мне сказать-то хотел? Вроде что-то важное, сказал — обязательно поговорить надо…

— Да ничего особенного, в общем. Я прощения попросить хотел. Как-то лихо я с тобой тогда поступил, слишком жестоко, что ли…

— И чего не пришел, не попросил прощения?

— Да я подумал — глупо как-то, столько времени прошло… И выглядит так, будто я не прощения прошу, а новым счастьем хвастаюсь. Ведь у меня все хорошо в принципе, если по большому счету. Ну да, не без трудностей, конечно, материальных в основном… Но кто нынче живет без материальных трудностей, правда? А ты это… Ты ждала меня, что ли?

— Нет… Хотя вру, ждала. Очень ждала.

— Во я придурок, а? Ты прости, прости меня, Марта. Хотя я тоже сейчас вру… Я вовсе не за прощением хотел прийти, я денег хотел взаймы попросить. Ты ж сама меня поневоле искусила — дачу мамину, говоришь, продала, квартиру… Вот я и хотел поначалу, пришла такая дурная мысль в голову, а потом подумал — совсем уж подло с моей стороны будет. Так что прости меня, ради бога.

— Да ладно, дело житейское, Вить. Живи дальше в своем счастье, всего тебе доброго…

Она торопливо положила трубку — не могла больше говорить. Сил не осталось. Попробовала снова уснуть, да не тут-то было. Какой сон, если чувствуешь, что жизнь твоя кончилась. И бесполезно себя уговаривать, что ничего страшного не случилось. Да, может, и не случилось. Но все равно сидит внутри знание, что этот день пережить не удастся. А ведь утро еще… И надо хотя бы попробовать встать с постели, авось что-нибудь и получится.

Встала под холодный душ, потом пустила горячую воду, потом снова ледяную. Говорят, такая процедура помогает взбодрить организм и призвать на место сбежавшую из него душу. Но ничего не получилось, не желала душа возвращаться, плутала где-то сама по себе. Организм вроде живет по своим биологическим законам, а души в нем нет. Все равно что смерть. Может, и хуже даже.

Вышла из ванной, закутавшись в махровый халат, села на кухне, чувствуя внутри холодную и ноющую пустоту. Будто дыра там образовалась, в которую сквозит черный ветер. И ничего, ничего с этим нельзя сделать. Еще никогда в жизни ей не было так плохо, чтобы совсем жить не хотелось…

Вдруг снова пришла в голову вчерашняя отчаянная мысль — да ты ли это, Марта? Ты, которая всегда играла мужчинами, как ловкий жонглер цветными шарами? Ты, которая не боялась ничего и никогда, которая шла по головам к своей цели, какой бы она ни была? Ты, которая получала от мужчин все, что хотела? И не только от мужчин… От всех, кто попадался на пути?

Да ты ли это, Марта?! Ты, ловкая и безжалостная самка богомола? Неужели это ты, Марта…

Ответа на вопрос не было. Вместо ответа пришла в голову довольно глупая мысль: а вот интересно, если самке богомола совсем нечего есть, она что, саму себя грызть начинает? И ведь похоже, что это действительно так, наверное, саму себя и грызет, пока не загрызет до смерти. И нет спасения, и выхода нет.

Хотя есть один выход. Самый что ни на есть кардинальный. И очень простой по исполнению. Да, можно один махом избавить себя от процесса долгого самоуничтожения и прекратить все это в один момент! Да, все очень просто! Просто надо выпить большую дозу снотворного и лечь. И душа получит свою долгожданную свободу, и не надо будет ей маяться и трястись от страха.

Да, пожалуй, это выход. Ничего другого все равно не придумаешь.

Ей вдруг стало весело и легко, как бывает легко от принятого в муках решения. Не важно, какое оно, это решение. Главное, оно принято.

Вспорхнула со стула — тоже легко. Будто силы появились. Пошла в ванную, уложила феном волосы. Подкрасилась слегка. Отрепетировала на лице улыбку. Да, надо обязательно уйти с улыбкой, пусть даже она будет похожа на оскал.

Теперь надо надеть на себя что-нибудь приличное. Не нарядное, но деловое. Может и костюм сгодиться, в котором на работу ходит. Прямая юбка, пиджак-френч, цвет приглушенно-синий. Да, пойдет…

Так и села на диван в гостиной — в одной руке стакан с водой, в другой — несколько непочатых блистеров со снотворным. Она всегда держала большой запас снотворного в доме — не потому, что задумывала использовать именно с этой целью, а потому, что именно это снотворное редко попадалось в аптеках. Организм его принимал благосклонно, без побочных эффектов. Даже и подумать не могла, что для такой цели пригодится.

Поставив стакан с водой на журнальный столик, выпростала таблетки из первого блистера. Потом взялась за второй, и сжала его в ладони сильно, и вздрогнула, будто вспышкой памяти обожгло голову.

Оля. Оля! Ей так же было плохо тогда. Ей тоже не хотелось жить. Только она выбрала другой способ, более страшный — решила из окна выброситься. Наверное, у нее не оказалось в тот момент снотворного под рукой. Прости, прости меня, Оля! Только сейчас понимаю, что это такое — совсем не хотеть жить. Прости…

Она не знала, сколько времени просидела, сжимая в ладони блистер. Очнулась от боли, глянула на свою ладонь. Кровь… Пальцы порезала об острые края блистера. Встала, пошла в ванную, подставила руку под струю холодной воды. Долго смотрела, как кровь вместе с водой утекает в слив, и силилась принять какое-то важное решение. Что-то надо еще сделать, прежде чем… Обязательно надо.

Да, надо ведь у Оли прощения попросить. Сказать ей, что она поняла, как это больно, и надо вживую это сделать, в глаза Олины посмотреть, а не просто так свою просьбу о прощении в космос отправить. Что — в космос? Оттуда и не дойдет, много там таких прошений мается, на всех бедному космосу не наздравствуешься.

Да, надо глаза в глаза.

Надо телефон Олин найти, где-то есть ее домашний в старых записных книжках. Тогда ведь мобильных еще не было.

Телефон нашелся быстро, будто ждал, что она будет его искать. И в трубку полились длинные гудки, и сердце зашлось ожиданием. А потом она услышала Олин голос — чем-то сильно озабоченный, будто Оля ждала звонка. Понятно, что не от нее, от кого-то другого, кто имел прямое отношение к ее нынешней жизни.

— Да, я слушаю, говорите! — настойчиво взывала Оля.

— Здравствуй… Здравствуй, Оль… — наконец смогла выговорить Марта.

— Кто это? Я не…

— Это Марта, Оль. Ты ведь помнишь меня, правда?

— Марта?! Ну конечно, я помню… А что тебе от меня нужно, Марта?

— Я… Мне надо с тобой поговорить… Очень надо…

— О чем?

— Оля, пожалуйста! Я тебя очень прошу! Я тебя умоляю! Мне очень надо тебя увидеть! Я прощения попросить хочу…

— Но я давно тебя простила, Марта. Я все забыла. Дело прошлое, так что…

— Нет-нет! Пожалуйста, Оля! Мне очень нужно… Чтобы в глаза… Поверь, очень нужно… Можно я приеду к тебе? Прямо сейчас? Где ты живешь, Оль?

— Там же и живу, никуда не переезжала, ты ведь сама мой домашний номер набрала…

— А, ну да. Прости, не сообразила. Я сейчас приеду, Оль! Все, уже такси заказываю! Я только на одну минуту, Оль, я долго тебя не задержу…

Не дав Оле ничего ответить, она положила трубку, схватила свой мобильный, быстро заказала «срочное» такси. Выскочила в прихожую, сунула ноги в туфли, натянула плащ. И уже спускаясь в лифте, подумала вдруг — как хорошо, что она заранее оделась и причесалась.

* * *

Марта долго стояла у двери, не решаясь прикоснуться к дверному звонку. Будто прежний запал внутри иссяк и появилась мысль о нелепости этой затеи. А еще вдруг осенила догадка — да она просто струсила, и все! Страшно стало умирать! Вот и придумала себе, чтобы оттянуть решающий момент.

Она уже сделала пару шагов назад и повернулась, чтобы направиться к лестнице, но вдруг что-то произошло в ней — она и сама не поняла что. Вернулась к двери, отчаянно нажала на кнопку дверного звонка. И долго держала на копке палец, будто его судорогой свело.

Дверь открылась, и сухой старческий голос привел ее в чувство:

— Чего трезвонишь-то? Совсем обнаглела, что ль? Как была наглая, такой, видать, и осталась, все тебе вынь да подай немедленно!

Марта удивленно уставилась в лицо незнакомой старухе. Потом спросила неуверенно:

— Это ведь квартира шестнадцать, верно?

— Шестнадцать, шестнадцать… — снова проворчала старуха, разглядывая ее с неприязнью. — Значит, не узнала меня. А я тебя сразу узнала!

Марта вдруг догадалась, кто ей открыл дверь. Ну да, столько лет прошло, годы любую женщину превращают в старуху.

— Наталья Петровна?! — тихо выдохнула она из себя, отступая на полшага назад.

— Ну да, кто ж еще-то… У твоей бывшей подружки других матерей не было. Что ж, заходи, чего за порогом стоишь?

— А Оля?

— Что — Оля? Оля у меня добрая. Будь моя воля, я бы ни за что дверь тебе не открыла. Заходи, что ж…

Марта робко переступила порог, но оглядеться не успела — в прихожую вышла Оля. В руках она бережно держала ребенка, совсем маленького, баюкала его, медленно поворачиваясь из стороны в сторону.

Да, эта женщина была Олей. Сомнений не было. Простоволосая, с расплывшейся фигурой, с усталым серым лицом. Правда, глаза остались такими же добрыми и наивными, хотя и появилась в них обязательная грустинка, отметина прожитых лет. И улыбнулась Оля очень устало и совсем не радостно.

— Проходи на кухню, Марта. Сейчас Маечка уснет, еще минут пятнадцать… Ночью совсем плохо спала.

— Тебе бы и самой поспать не мешает, — проворчала Наталья Петровна, сердито глянув на Марту. — Пошла бы да легла вместе с Маечкой, так нет, разговоры разговаривать придется! Еще было бы о чем, господи…

— Мам, зачем ты встала? Я бы и сама дверь открыла! Доктор сказал, тебе нельзя пока вставать! — досадливо ответила Оля, мельком глянув на Марту.

— Ну, встала и встала, чего уж, — ворча, тяжело направилась в комнату Наталья Петровна. — Больно уж поглядеть захотелось на эту…

— Иди, мам, ложись. Мы тут сами разберемся, что к чему.

— Ага… Больше-то у тебя проблем никаких нет.

— Иди, мам, иди.

Наталья Петровна ушла, и Оля тихо обратилась к Марте, вяло улыбнувшись:

— Мама больна очень, гипертония замучила… А ты проходи пока на кухню, я скоро! Маечка засыпает уже! Это внучка моя — Маечка.

На кухне Марту ждал сюрприз — скорее неожиданный, чем неприятный. А впрочем — почему неожиданный? Могла бы и сразу такой поворот событий предположить, просто не удосужилась на подобные предположения.

В мужчине, стоящем у плиты, она моментально узнала Димку. Хотя Димкой этого лысоватого крепыша с внушительным брюшком уже язык не поворачивался назвать. Да и не успела она его никак назвать, он первым разговор начал, и так у него получилось естественно, будто они вчера только расстались. Причем очень хорошо расстались, как добрые старые друзья.

— Привет. Чего встала, садись! И не сверли меня взглядом, будто привидение увидела! Живу я здесь, картошку вон жарю. Сейчас быстренько стол накрою, и посидим, раз уж в гости приехала.

— Я не вовремя, да? — задала нелепый вопрос Марта. Просто ничего другого, более подходящее, в голову не пришло.

— Не вовремя, — эхом повторил Димка, накрыв крышкой скворчащую сковородку и садясь напротив нее. Вздохнув, заговорил тихо, оглянувшись на дверь: — Вообще-то не до посиделок нам сейчас, если честно… Горе у нас, Марта… Большое горе…

— А что случилось, Дим?

— У нас дочка с мужем полгода назад на машине разбились… Да, Марта, дочка у нас с Олей была, Танюшкой звали. Замуж вышла за хорошего парня, внучку нам родила, Маечку… Они за городом дом снимали, сама понимаешь, тесно у нас… В то воскресенье они к нам сюда утром ехали, мы Маечку в нашем храме крестить собирались, вот и получилось, что не доехали. Дорога скользкая была… Оба погибли, а Маечка чудом выжила, Танюшка ее в два одеяла укутала… Но без последствий тоже не обошлось, конечно, такая кроха — и уже две сложнейших операции выдержала. В тот день, когда первая операция была, мы аккурат и хоронили Танюшку с Ванечкой. Вот такие дела у нас, Марта… Ой, у меня же картошка подгорает…

Он так торопливо подскочил со стула, что стало понятно — Димка не хочет показать ей свои горестные эмоции. И впрямь, кто она вообще такая, чтобы иметь отношение к общему их с Олей горю…

В наступившей молчаливой паузе пришла на кухню Оля, села за стол, проговорила в Димкину спину:

— Все еще с картошкой возишься? Я думала, уж готово все…

— Сейчас, Олюшка, сейчас! И впрямь готово, только по тарелкам разложить! А водку я в морозилку сунул, чтобы ледяная была! Сейчас мы ее под картошечку-то и оприходуем. Сейчас, девчонки, сейчас…

От этого его «девчонки», произнесенного с нечаянной легкостью, у Марты вдруг отпустило внутри что-то, и она взглянула на Олю с робкой улыбкой, будто извиняясь за свое ощущение. Димка суетился по кухне, накрывая на стол, Оля сидела молча, опустив голову в подставленную ладонь, покачивалась, прикрыв глаза. Потом тихо произнесла, будто никакой Марты на кухне не было:

— Устала, не могу больше, Дим… Что делать, не знаю…

Димка взглянул на нее странно и тоже с мучительной недомолвкой — вроде того, не надо бы при посторонних-то…

Когда стол был накрыт и ледяная водка разлита по рюмкам, Димка произнес что-то вроде неловкого тоста:

— Ну, выпьем за встречу, что ли… Сто лет не виделись.

Все выпили разом, даже с некоторой торопливостью. Всем хотелось убрать неловкость, неправдоподобность этих странных посиделок. Потом Оля подняла глаза, спросила тихо, глядя на Марту:

— Димка тебе рассказал уже?

— Да, рассказал… — эхом откликнулась Марта, с трудом выдерживая Олин взгляд.

— Вот такие дела у нас, Марта… Грустные… А главное, полная безысходность из колеи выбивает, не знаем, что нам еще предпринять… Где эти проклятые деньги взять на операцию!

— Маечке ведь третья операция нужна, Марта, — торопливо принялся пояснять Димка. — Без нее просто никак… А мы на две предыдущие операции все свои резервы исчерпали. Денег назанимали, у кого только могли, кредитов набрали, пока давали, а теперь не знаем, что еще предпринять, как быть… Квартиру продать, что ли? А Наталью Петровну куда? Тем более это ведь ее квартира… В общем, замкнутый круг у нас получается…

— Ребят, да вы что! — с испуганной осторожностью заговорила Марта. — Да если только в деньгах все дело… Возьмите у меня, я дам! Да я счастлива буду все вам отдать, что вы!

Оля медленно перевела взгляд на Димку, будто спрашивала у него — не ослышалась ли. Димка тоже смотрел на Олю в робком недоумении. Потом они оба повернули головы в сторону Марты, а она продолжала лепетать горячо и тихо, приложив ладони к груди:

— Ребята, ну пожалуйста… Возьмите у меня, а? Я так счастлива буду! А деньги у меня есть, есть… Я думаю, на операцию хватит и еще потом на реабилитацию останется, если нужно будет, я ведь мамину квартиру продала и дачу тоже… Деньги у меня есть… Я так счастлива буду, вы не поверите…

Они молча смотрели на нее, будто не верили. Наверное, у них были для этого основания. Да, были, конечно же… Потому что Димка вдруг произнес тихо и с удивлением:

— Да ты ли это, Марта? Неужели это ты говоришь сейчас?

— Это я, Дим. И я вполне понимаю твое удивление, но тем не менее… Возьмите у меня деньги, а? Пожалуйста… Мне это даже больше нужно, чем вам, правда…

— А мы возьмем, Марта, — вдруг четко и громко произнесла Оля, будто припечатала. — Да, мы возьмем. И я… Я, кажется, понимаю тебя… Тебе действительно это нужно… Это от души, от сердца… Мы возьмем!

— Ой, спасибо, Оль… Я завтра же переведу деньги, куда скажете… И сколько скажете… Я могла бы и сегодня, но ведь воскресенье, банки не работают.

— Спасибо, Марта. Ты нас спасаешь сейчас, правда.

— Ой, ну что ты, Оль! Это вам спасибо! И еще, Оль… Ты меня прости, пожалуйста… За все прости…

— Так я ж тебе еще по телефону сказала, что зла не держу! Ты мне не поверила, что ли? Я ведь и правда давно все забыла. Димка ко мне вернулся, и я забыла… Так и живем с тех пор, все в той же квартире… И счастливо живем, дай бог каждому! Правда, когда Танюшку потеряли, кажется, будто и счастья никакого не было, все в один миг ушло куда-то…

— Оль, не говори так… — тихо вздохнул Димка, снова разливая водку по рюмкам. — Нельзя нам с тобой раскисать да о счастье рассуждать — было, не было… нам еще Маечку поднимать надо. Но сейчас уже не страшно, сейчас нам бог помощь послал, видно. В твоем лице, Марта, послал… Ну давай, за тебя, что ли… Спасибо тебе!

— Да ну… — отмахнулась Марта, поднимая свою рюмку. — Я ж объясняю, что мне это больше надо, чем вам, какая из меня божья помощь…

— Не скажи, не скажи! — опрокинув в себя водку, повертел головой Димка. Потом вдруг задумался на мгновение, глянул на Олю и вдруг произнес решительно: — А знаешь, мы ведь Маечку так и не окрестили пока! Вот после операции и окрестим… А ты будешь крестной матерью! Согласна? Иль как?

— Ой, Димка, молодец, — тихо произнесла Оля. — Какой же ты молодец, Димка… А мне как-то в голову не пришло… Да, Марта, мы тебе предлагаем быть крестной матерью для нашей Маечки… Если ты согласна, конечно…

— Конечно… Конечно, я согласна! Нет, не так… Я счастлива, правда… Спасибо, ребята… Я буду хорошей крестной матерью, обещаю. Я буду очень стараться… И буду любить Маечку!

Она не договорила, заплакала вдруг. Слезы как-то бурно обрушились из глаз, бежали по щекам, капали в тарелку с картошкой. Казалось, они вовсе не соленые на вкус, а чистые, как родниковая вода.

— Ну ладно, ладно, чего ревешь-то… — смущенно пробормотал Димка, а Оля протянула ей салфетку и тоже глядела виновато и немного смущенно.

Марта всхлипнула громко, взяла из Олиных рук салфетку и вдруг проговорила неожиданно для себя:

— А я… Я ведь чуть не умерла сегодня… Так жить не хотелось… Теперь вспоминаю, и мне стыдно! Еще бы немного, и…

— Ну, это ты брось! — решительно хлопнул ладонью об стол Димка. — Еще чего удумала, смотри-ка! Нельзя это, и думать даже нельзя! Всегда надо надеяться на лучшее! Знаешь, я недавно где-то очень интересную фразу вычитал… Погоди, сейчас вспомню… Как же это… А, вот! У человека самым счастливым бывает то время, которое им еще не прожито… Хорошо сказано, правда?

— А ты, Димка, философом стал, я смотрю, — благодарно улыбнулась Марта, утирая с лица остатки слез.

Оля, тихо рассмеявшись, махнула рукой, ответила за Димку:

— Ой, и не говори, в самую точку попала… Он ведь и впрямь в последние годы эзотерическими книжками увлекся, читает все подряд напропалую…

— Да какая там эзотерика, просто жизнь, — проворчал Димка, снова потянувшись к бутылке. — Давайте за жизнь и выпьем, чего ж на трезвую голову философствовать-то?

— Ну все, теперь не остановишь, — наклонившись к уху Марты, прошептала Оля. — Теперь лучше его не перебивать, а то обидится.

Марта и не собиралась Димку перебивать. Наоборот, приготовилась слушать, отодвинув тарелку и сложив локти на стол. Водка в организме делала свое дело, тело расслабилось, ушло напряжение, и в голове образовалась теплая приятная пустота. А Димка говорил, говорил что-то… Она и не вслушивалась особо. Потом вдруг стало интересно — что такое он там говорит?

— …Но ведь каждый из нас приходит в этот мир с одной-единственной целью — превратить свое плохое в хорошее… Чем больше в тебе плохого, тем сложнее твоя жизненная задача…

Хм… Если это и впрямь так, как говорит Димка, тогда ее жизненная задача и вовсе невыполнима, наверное… Потому что ее собственное «плохое» столько за всю жизнь всяких дурных дел наворочало, что в «хорошее» уже и не перелопатить!

Но Димка вроде уже о другом рассуждает:

— …Да, трудно научиться просить прощения и прощать. Очень трудно. Это ведь целая наука, между прочим! Некоторым так и не удается за всю жизнь прощения попросить — не могут просто… И уж тем более прощать не умеют. А вы, девчонки, обе сумели, стало быть, эту науку освоить. И ты, Марта, нынче можешь объявить себя победительницей, и я очень этому рад! Помогать от сердца не у каждого получается, тем более чтобы от себя что-то оторвать… А уж принять помощь от сердца — это вообще для многих проблема, потому что не умеют сбросить с себя гордыню. Этого добра ведь у всех полно, гордыни-то. И помогают с гордыней, и помощь принимают с еще большей гордыней… А чтобы без нее обойтись — это нет… Этому еще учиться надо…

— Нет, ну ты видишь? — тихо спросила Оля, глянув на Марту. — Целую философию на пустом месте развел, не переслушаешь!

— А ведь он прав, Оль, — качнула головой в Димкину сторону Марта. — Во многих вещах прав…

Димка после ее слов ободрился, спросил с надеждой:

— Ты меня понимаешь, да? Правда, понимаешь?

— Понимаю, Дим… Особенно про плохое и хорошее понимаю. Да, это правильно, это так и есть — плохое надо превратить в хорошее, ошибки надо исправить… В этом цель жизни и состоит…

— Ну да, ну да, — согласно закивал Димка. Потом глянул на Олю и произнес с хитрой улыбкой: — А вот некоторым, здесь присутствующим, даже исправлять ничего не надо! У них этого хорошего — просто девать некуда… Хоть на базар выноси да торгуй этим хорошим по рублю ведро!

— Димка, ну чего говоришь-то? — вдруг возмутилась Оля, нахмурив брови. — Совсем, что ли, с ума сошел? Куда тебя понесло?

— А что я такого сказал? — удивленно моргнул Димка. — Чего рассердилась-то?

— А то и сказал… Если твоей философии следовать, то мне уже и делать больше нечего в этой жизни, и помирать пора? Моя задача выполнена, ничего плохого во мне не осталось, только одно хорошее?

— Да типун тебе на язык, Олька… Ты же все неправильно поняла!

— Да все я правильно поняла! Не хочу я помирать, я еще жить хочу! Мне еще Маечку поднимать надо!

Марта засмеялась тихо, потом так же тихо произнесла:

— И я тоже хочу жить… И мне Маечку поднимать!

То ли от выпитой водки, то ли от всего этого философского разговора, но с ней вдруг стало происходить что-то странное. Будто почувствовала легкий удар по затылку и ткнулась лбом во что-то твердое… И показалось на миг — сыплются перед глазами осколки. Много-много блестящих осколков…

Что это? Неужели то самое кривое зеркало вдруг разбилось, в которое она смотрела всю жизнь? А за зеркалом — другая жизнь. Вот эта самая, которая здесь и сейчас, на этой кухне. Олина жизнь. Димкина жизнь. Теперь, стало быть, и ее жизнь в какой-то степени… И она теперь часть этого живого муравейника в старой однокомнатной квартире, где места мало, а любви много. И ворчливая Наталья Петровна, и Маечка, и счастливый хмельной разговор на кухне — тоже ее жизнь. И как там давеча сказал Димка? У человека самым счастливым бывает то время, которое им еще не прожито? Да, очень хорошо сказал. Очень правильно.

— Ты чего, Марта? Плохо тебе? Вдруг побледнела вся, как полотно… — услышала она испуганный Олин голос.

Марта подняла глаза. Димка тоже смотрел на нее встревоженно. И она улыбнулась им обоим, и вздохнула счастливо, и тихо проговорила на выдохе:

— Какое счастье, что вы у меня есть, ребята… Какое же это счастье, если б вы только знали!

Content

Вера Колочкова
В объятиях самки богомола

Глава 1 Деничка

Глава 2 Никита

Глава 3 Марат

Глава 4 Димка

Глава 5 Витя