Олег Дивов, Святослав Логинов, Александр Матюхин, Виктор Точинов, Александр Золотько, Василий Щепетнёв, Юрий Бурносов, Максим Макаренков

Грань безумия

Сборник

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Точинов В.П., предисловие, 2018

© Бурносов Ю., Дивов О., Золотько А., Логинов С., Макаренков М., Матюхин А., Точинов В., Щепетнев В.

© Парфенов М.C., предисловие, 2018

© Кабир М., Кром И., Кузнецов В., Левандовский Б., Павлов М., Тихонов Д., Щетинина Е.

© Составление и оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Темный баттл: битва поколений

Эта книга – результат одного из самых оригинальных литературных проектов последних лет.

– Вниманию читателей представлен не просто сборник прозы русскоязычных авторов, работающих в направлениях, обычно именуемых «темными». Рассказы, написанные в поджанрах мистического триллера, хоррора во всех его разновидностях, дарк-фэнтези, саспенса и т. д., делятся на две части, представляющие две волны, два поколения этих жанров. Два подхода к тому, как совершить маленькое чудо: превратить безобидные буквы, покрывающие бумагу или экран, во вполне реальное чувство ужаса, пронизывающее читателя. Две концепции.

С одной стороны выступают авторы старой школы, прошедшие еще Всесоюзные семинары молодых писателей в Малеевке и Дубултах, московский и питерский семинары братьев Стругацких, а потом на долгие десятилетия ставшие флагманами российской фантастики и не только фантастики. Святослав Логинов и Олег Дивов, Василий Щепетнев и Юрий Бурносов в долгих представлениях не нуждаются.

Им противопоставили свои тексты авторы нового поколения, нередко называемого «темной волной», или «новой волной хоррора», – группирующиеся вокруг журнала «Даркер» и литературного объединения «Тьма».

Так уж получилось, что «темная волна» зарождалась полтора десятилетия назад, росла и крепла на глазах у автора этих строк, взиравшего на процесс, надо признать, с немалым скепсисом, и напрасно: работа командой Михаила Парфенова была проделана, без преувеличения, титаническая. Русский хоррор, считавшийся маргинальным жанром и ютившийся жалкой Золушкой на задворках издательских серий, превратился во вполне респектабельное литературное направление, в полноправный сегмент книжного рынка. Сформировалась многотысячная читательская аудитория, ожидающая новых книг. Появился интерес к жанру у крупных издательств.

Схожая метаморфоза произошла и с лучшими авторами «темной волны»: от сочинения наивных, грешащих множеством детских ошибок сетевых текстов, не имевших перспектив бумажной публикации, они продвинулись до издания романов и сольных сборников, написанных вполне уверенно и профессионально. Выросли. Заматерели.

И все же пишут они хоррор, весьма отличающийся от того, что сформировался в конце 80-х и начале 90-х.

Олд-скул, как мне представляется, уделяет больше внимания литературной стороне процесса – напугать читателя ни в коем случае не является самоцелью, лишь средством для решения других авторских задач. Одним из многих используемых средств.

Молодое поколение стоит на иной платформе: пугали, пугаем и будем пугать. Главное – вызвать у читающего чувство страха, прочее вторично. И, надо признать, это как раз то, что ждут читатели, выросшие вместе с новой школой русского хоррора. На сетевых рассказах выросшие, а затем и на бумажных книгах авторов «темной волны».

Имеет место именно мировоззренческий конфликт поколений, связанный с тем, что представители олд-скул и «темной волны» формировались как авторы в очень уж разных условиях.

В былые времена на бумаге не издавали ничего страшнее классиков – Гоголя, Эдгара По и еще двух-трех авторов, а макабрические рассказы Рэя Брэдбери стараниями переводчиков превращались в нечто столь выхолощенное, что едва ли сам автор опознал бы их в обратном переводе. С кинопродукцией дело обстояло схожим образом: ничего страшнее старой версии «Вия» и японской «Легенды о динозавре» до массового зрителя не доходило. Разумеется, позже плотины рухнули – и на бывших советских читателей и зрителей обрушился натуральный водопад фильмов и книг самых разных оттенков темного жанра. Но в том-то и дело, что авторы старой школы к тому времени уже были взрослыми сформировавшимися людьми и писателями.

Авторы «темной волны» в этом потоке, в этом водопаде росли. Ориентируясь на него, приступали к первым своим прозаическим опытам. Неудивительно, что тексты их базируются на иных, чем у старой школы, принципах.

Споры о том, какой хоррор правильный, а какой не очень, не прекращаются уж который год. Доходит до смешного: сторонники хардкора порой отказываются считать хоррором рассказы, побеждавшие на профильном хоррор-конкурсе «Чертова дюжина».

На самом деле смысла в таких спорах немного. Не стоит, наверное, в борьбе за чистоту жанра загонять хоррор в гетто, огораживать высокой кирпичной стеной и не пускать туда чужаков. Чем шире границы жанра, чем многочисленнее его целевая аудитория, тем лучше для всех – и для авторов, и для издателей, и для читателей.

Оба подхода имеют право на существование, если в результате их воплощения получаются захватывающие истории, не дающие уснуть, пока не будут дочитаны.

Хотя, если ставить во главу угла стремление непременно напугать читателя, возможен любопытный побочный эффект. Страх ведь сродни наркотику: происходит привыкание, и дозу приходится увеличивать и увеличивать для достижения прежнего результата. Хорошо знаю это по собственному опыту – первым западным ужастиком, что мне довелось посмотреть (в видеосалоне, помните такие заведения?), стал «Американский оборотень в Лондоне». Фильм оставил неизгладимое впечатление, показался реально страшным. Несколько лет спустя пересматривал и изумлялся: да неужели ЭТО действительно напугало? Эффект привыкания…

Проект «Темный баттл» не призван выяснить, кто именно – олд-скул или «темная волна» – пишет лучше. И те, и другие пишут хорошо, талантливо, коли уж имеют многочисленных верных читателей, с нетерпением ожидающих новых книг. Задачи у антологии иные. Во-первых, презентовать читателям старой закалки молодых авторов «темной волны»: познакомьтесь, убедитесь, что штамп «Ужастик, второй сорт» давно устарел, что Владимир Кузнецов, Максим Кабир, Дмитрий Тихонов и их соратники пишут тексты, далеко выходящие за рамки непритязательной жанровой литературы. Во-вторых, продемонстрировать другим читателям, выросшим на серии «Самая страшная книга», что спектр темных жанров значительно шире, чем может показаться при ее чтении.

На самом-то деле не столь уж важно, в какую именно категорию – в хоррор или в мистический триллер, или в какую-то иную – запишут рассказанные здесь истории критики или ревнители «чистоты жанра». Главное – чтобы читатель над ними не скучал.

И я, как один из составителей, обещаю: скучно не будет.

Виктор Точинов,

август 2018 г.

Юрий Бурносов

Где бродят лишь дикие звери

Идти в побег вообще никто не собирался.

Когда полуторка, пошедшая юзом на обледенелой дороге, кувыркнулась под откос, в мерзлый глубокий снег, все, кто находился в кузове, рассыпались по обочине, как горох. Таганцева выбросило особенно далеко и приложило о ствол дерева так, что он лежал на спине и коротко, урывками, дышал, глядя в низкое серое небо.

Страшно кричал конвоир Копенкин, придавленный бортом перевернувшегося грузовика. Хороший в общем-то человек, который мог отсыпать чуток махорки и не тиранил заключенных. Сейчас у него изо рта лилась кровь и лезло что-то сизое, чем он давился и захлебывался.

В раздавленной кабине были мертвы оба – и водитель-армянин, и капитан Шлыга. Расколотое лобовое стекло рассекло голову капитана на уровне переносицы, и верхняя часть черепа валялась на снегу, словно жуткая кастрюля с розово-красным желе.

– Рвем! – хрипло заорал уголовник Керя, оглядываясь по сторонам. Он совсем не пострадал в аварии и сейчас обшаривал труп второго конвоира Хасматова; забрал у него патроны к карабину, банку консервов и зачем-то пластмассовую расческу. Потом он что-то прикинул и снял с конвоира шинель. Надел на себя, одернул полы – шинель явно великовата, Керя был мелкий дрыщ, но пар костей не ломит, как говорится.

Таганцев попытался встать, но у него не получилось. Помог Граве, немолодой бывший комкор, кажется, из летчиков.

– Вставайте, вставайте, Коленька… – бормотал он, подтягивая к себе безвольное тело Таганцева. – Вот так, вот так… Молодец, молодец…

Граве прислонил Таганцева к стволу дерева.

– Постойте немного, – велел он.

Дышать сразу сделалось легче, и Таганцев понял, что ни до какого прииска Лучезарного они уже не доедут. Что конвой во главе с капитаном Шлыгой мертв, что даже бедняга Копенкин перестал уже хрипеть и дергаться, подавившись собственными кишками, и совершенно нельзя понять, что же теперь делать, куда идти и как жить дальше.

Зэки – из тех, кто выжил – тоже тупо сидели на снегу или слонялись вокруг в опускавшихся сумерках.

– Рвем! – снова закричал Керя, размахивая карабином Хасматова. – Кто со мной, братва?!

– Погоди ты орать, – сухо сказал Граве и пошел к раздавленной кабине полуторки. Он долго там возился, вылез с вещмешком и пистолетом в руке. Подошел к Копенкину, страшно торчавшему из-под борта, обшарил, что-то достал и сунул в карман.

– Бензин бы слить, – сказал бывший комкор, озираясь. – Пригодится бензин.

– Рвем, фашист ты чертов, – крикнул Керя. – Вон фары, щас нас тут всех положат из автоматов!

В самом деле, на дальнем подъеме сверкнул свет фар автомобиля. Таганцев сделал пару шагов, отлепившись от дерева, и понял, что в принципе он в порядке, ходить может, думать тоже. Фары сверкнули снова, и Таганцев побежал в лес, спотыкаясь и падая. Боковым зрением он видел, что за ним бегут Керя, бывший комкор и еще три каких-то зэка. Чем дальше от дороги, тем снег становился более рыхлым и глубоким, но Таганцеву было плевать, потому что он вернулся на свободу. Впервые за три года. И пока совершенно не знал, что он с этой свободой будет делать.

* * *

Остановились они километрах в пяти от дороги, на маленькой опушке. Только теперь Таганцев разобрался, кто же пошел в побег вместе с ним и бывшим комкором. Уголовник Керя, раскулаченный бородач Зот Ивлев, очкастый Муллерман – кажется, какой-то деятель Коминтерна или МОПРа и совсем юный Костя Жданов, мотавший три года за участие в антисоветском кружке.

– Тебя-то куда хер погнал?! – осведомился у Кости уголовник, тяжело дыша и запихивая в рот комья снега. – Тебе полтора года осталось сидеть и к маме на блины, остался бы у машины, еще скинули бы малёк.

– Я не знаю, – Костя пожал плечами. Он был одет в телогрейку размера на два больше. Стриженая голова торчала из воротника, словно желудь, а шапку Жданов потерял.

– Не знает он, – буркнул Керя. – Ну и хули мы будем дальше делать, а, хевара?! Вот ты, фашистская морда, чего скажешь?

– Я не фашистская морда, – с достоинством сказал Граве. – Я – японский шпион. Но для начала я предложил бы провести ревизию нашего имущества, особенно продуктов и оружия.

Ревизия много времени не заняла. «ТТ» покойного капитана Шлыги с двумя обоймами, карабин Хасматова, к нему сорок два патрона. Две буханки хлеба и еще несколько обломанных кусков, пять банок рыбных консервов из вещмешка водителя, обрывок краковской колбасы, две воблы, мокрый бок соленой горбуши в газетине, складной нож. Спички, неполный коробок.

– Чего ж покурить никто не взял, а?! – суетился Керя. – У капитана, небось, портсигар был и у вертухаев махра, хули ж никто не взял?!

– Заткнись ты уже. Не мельтеши, – устало сказал Зот Ивлев.

– Чего?! – удивился Керя. – Чего ты вякнул, борода?! Ты, падаль, царское прошлое, эксплуататор, чего сказал?!

Зот молча отвернулся.

– Давайте прекратим прения, – командным голосом произнес Граве. – Мы сейчас в одной лодке, так сказать, и любая ссора нам только повредит. Полагаю, разбитую машину уже обнаружили, следы на снегу видны хорошо, но пока приедет отряд, мы можем уйти довольно далеко. А если случится снегопад, нам вдвойне повезет.

– Куда идти-то? – спросил Ивлев.

– На муда, – ответил Керя злобно.

– Я думаю, мы должны идти на запад, к населенным пунктам. Если честно, я совершенно не понимаю, что мы будем делать дальше, но не здесь же помирать… – Граве высморкался и вытер пальцы об штанину. – Если у вас есть иные мнения, я готов выслушать.

Все молчали. Керя погладил приклад карабина, посопел и сказал:

– Ты, командир, вроде понимающий, тебя командовать учили. Хрен с тобой, как скажешь, так и сделаем. Но если по елде всё дело пойдет, прости, сам тебя завалю.

– Затрахаешься, – спокойно парировал Граве.

Керя уставился на бывшего комкора, открыв рот, а потом расхохотался и хлопнул себя по коленям.

– Крой, фашист! – воскликнул он. – Верю в тебя, веди. Главное, чтобы мы тут в тайге не сдохли, а уж там разберемся, кто пахан и кто говно.

– Я не фашист, я японский шпион, – напомнил Граве.

– Одна малина, все равно сволочь.

* * *

Они шли всю ночь, остановившись ненадолго, чтобы разделить хлебные обломки. Жевали их на ходу.

Температура, по прикидкам Таганцева, держалась что-то около минус пяти, по нынешним местам, можно сказать, тепло. Лишь бы днем снег не начал подтаивать, промокнут ноги к чертовой матери, и с деревьев закапает…

Шли цепочкой в лунном свете, словно волки. Идущие впереди регулярно менялись, не трогали только Костю Жданова, он был замыкающим. Отпахал свое и Таганцев – притом ему повезло, как раз вышли к журчавшей подо льдом неопознанной речушке. Снег с нее почти смелó, он лежал ниже чем по колено. Не сговариваясь, по реке прошли километра два, после чего свернули обратно в лес, и Граве объявил привал.

– Костерок бы развести, – произнес Керя, садясь на поваленную лиственницу и ставя карабин между ног.

– Нельзя, – покачал головой Граве. – Свет. Днем разведем.

– Да кто тут есть?! Тайга кругом.

– В тайге охотнички. Им за нашего брата денежку платят, – пробубнил кулак. – Помню, с Пасмурного трое бежали, так охотнички-коряки всех стрелили, бошки потом в мешке принесли, им спирту дали и денег.

– Хрен с вами, не жгите, – Керя принялся отряхивать снег с пол длинной конвоирской шинели. Луна светила ярко, пробиваясь сквозь ветви, и Таганцев видел всех почти как днем, только серо-синими, мертвенными. Глаза тускло поблескивали.

– Тут и кроме охотников много разного.

Это сказал Муллерман, сидевший на корточках в сторонке. Все повернулись к нему.

– Звери, что ль? – спросил уголовник.

– И звери, и еще всякое.

– Дедушка леший? – Керя засмеялся. Муллерман резко поднялся:

– Не нужно ночью такое поминать! Я в свое время ездил по очень отдаленным уголкам Сибири, разного наслушался. Народ зря не придумает, уверяю.

Граве с интересом посмотрел на Муллермана.

– Вы этнограф?

– В очень незначительной степени. Проректор Коммунистического университета трудящихся Востока при Коминтерне. Но покатался по стране. В здешних местах, правда, не был, но Иркутск, Якутия… Разного наслушался, – повторил Муллерман.

– Еврей дело говорит, – сказал Ивлев. – У нас, помню, в деревне…

– Да заткнитесь вы уже, – возмутился Керя. – И так веселья мало, вы еще про чертей тут. Нет никаких чертей. Человека бояться надо, охотника вон, как куркуль сказал.

Все помолчали. Вокруг было тихо, только поскрипывали стволы деревьев на легком ветерке, да где-то очень далеко вскрикнула ночная птица. Граве приподнял рукав телогрейки и взглянул на часы со светящимся фосфорным циферблатом, закрытым металлической решеточкой.

– Три сорок. Пора дальше двигаться.

– Откуда котлы, фашист?! – искренне удивился Керя. – Неужто у капитана помыл? И когда только успел…

– Ему они все равно были не нужны. Там еще пистолет-пулемет был, ППД, но не достать было, зажало педалями, – сухо поведал Граве и махнул рукой. – Вставайте, следующий привал через четыре часа.

Но четыре часа до привала они не продержались. Повалил снег, идти стало гораздо труднее, еще и луна спряталась.

Первым не сдюжил кулак Ивлев, а вовсе не тщедушный Муллерман или мальчик Костя Жданов. Кулак просто упал в снег и лежал там, пока Керя не вернулся и не пнул его ногой.

– Э, куркуль! – крикнул он. – Подъем, встал-пошёл!

– Не могу, – глухо ответил Ивлев. – Сил нету.

– А от бедноты пшеничку ховать были силы?!

Ивлев не ответил, уткнувшись лицом в снег. Керя пнул его еще раз, Ивлев не реагировал. Таганцев стоял рядом, он бы тоже с удовольствием прилег, но понимал, что вряд ли встанет.

Подошел неожиданно бодрый Муллерман, присел на корточки и принялся уговаривать кулака:

– Зот Михайлович, вставайте. Скоро привал, там отдохнете… Покушаем, посидим…

Кулак трудно заворочался в снегу, поднялся на четвереньки. Муллерман помог ему встать.

– Сдохнем мы тут все, – серо сказал Ивлев, отряхивая снег с телогрейки. – Сдохнем. Лучше бы я у машины остался.

– Чего ж побежал? – спросил Керя.

Ивлев не ответил, сорвал еловую веточку, пожевал.

– Идем дальше? – уточнил Граве. – Или привал?

– Один черт, – сказал Ивлев. – Сдохнем. Или ты не видишь, енерал, что за нами смотрят? Скрадывают нас вроде как.

Таганцеву стало совсем нехорошо, он заозирался; слова Ивлева были плохие, гадкие, веяло от них смрадом и тленом. Никто, конечно, не смотрел за ними из леса, ни медведь и ни росомаха…

– Что вы такое говорите, Зот Михалыч, – вытолкнул из себя Таганцев. – Не надо.

– Не надо так не надо, – скучным голосом согласился кулак. Он пошатнулся, Таганцев поддержал его, с другой стороны Ивлева подпер Муллерман.

– Найдем более-менее подходящее укрытие, там отдохнем, – решил бывший комкор.

Укрытие нашлось быстро: изрядная пещера под корнями огромного вывороченного кедра. Из нее, как могли, выгребли снег и забились туда всей компанией. Таганцев угодил между бывшим комкором и Костей Ждановым, поэтому быстро пригрелся и задремал. Даже начал видеть сон, но тут Костя задергался и застонал, а Граве шепотом спросил:

– Коленька, а вы воцерковлены?

– Я атеист, – честно ответил Таганцев.

– Я вот тоже, – с каким-то сожалением сказал бывший комкор. – Последний раз в храме был еще в девятьсот пятнадцатом, в Вильно… Помню, батюшка тамошний очень толстый был, а борода жиденькая совсем, рыжеватая. А после напились, и штабс-капитан Воротилин застрелился. Выйду, говорит, воздухом подышать, а потом унтер вбегает и говорит – там их благородие того-сь… В висок из «браунинга». А мы даже выстрела не слышали за картами, партией в баккара, я выигрывал как раз. Зачем память все это хранит, с какой целью?

– А вы почему спросили, Артур Манфредович?

– Про воцерковление? Признаюсь, напугал меня Ивлев. Тоже постоянно кажется, что за нами следят.

– Возможно, звери?

– Надеюсь, что звери. Надеюсь… Спите, Коленька, скоро вставать. Снег вроде перестает.

* * *

Таганцеву опять приснился допрос, только на сей раз у следователя Цудейкиса были светящиеся молочно-розовые глаза, и он протягивал не пачку папирос «Блюминг», а полную пригоршню чего-то скользкого и шевелящегося. Совал Таганцеву прямо в лицо, ласково предлагая:

– Угощайтесь, гражданин Таганцев. Угощайтесь. Угощайтесь…

С коротким вскриком Таганцев открыл глаза. Светало, снег окончательно прекратился. Он сидел в пещерке под выворотнем в компании кулака Ивлева и безмятежно спящего Кости Жданова, совсем неподалеку неразборчиво звучали голоса. Таганцев выбрался из укрытия, с болью разгибая суставы, и увидел, что Керя держит на мушке коренастого мужичка лет пятидесяти, а может и больше – поди разбери по небритой замурзанной физиономии под треухом. На ногах мужичка были широкие самодельные лыжи.

Тут же стояли Граве и Муллерман. Граве, похоже, допрашивал мужичка.

– Сколько примерно километров до поселка?

– Так каламетров тридцать, – отвечал мужичок, испуганно зыркая глазами по сторонам. На снегу поодаль валялись засаленная котомка и ружье, древняя с виду одностволка.

– Это не ты тут ночью вокруг вертелся?! – рявкнул Керя, угрожающе дергая стволом карабина.

– Да я ж только вот пришел…

– Не брешешь? Сколько вас тут?!

– Да один он, один, – остановил оскалившегося уголовника Граве. Мужичок с надеждой посмотрел на комкора и шмыгнул носом. Муллерман наконец увидел Таганцева, подошел к нему и доверительно прошептал:

– Местный. Ну как местный – вот, говорит, тридцать километров до поселка, про наш побег не в курсе, идет к куму в гости.

– А зачем нам поселок? – также шепотом осведомился Таганцев.

– Поселок нам вовсе не нужен, – покачал головой экс-проректор. – Да и название ничего не говорит, дыра, наверное, какая-то.

Мужичок тем временем потоптался лыжами в снегу и попросил:

– Товарищи, братцы… Я ваше дело понимаю, беглые, то-сё, но вы меня пустите, пожалуйста. Говорю же, к куму иду. Покамест я дойду, вы уже далеко будете, да я и говорить ничего не стану, себе хуже, уполномоченный замучает – где видал да кого, да чем помог, да не заодно ли… Хочете, так свяжите меня, только так, чтоб развязался помаленьку.

– Что в сидоре? – спросил Керя.

– Котелок, чай, сало, сахару немного, – с готовностью принялся перечислять мужичок. – По мелочи разное. Вы берите, если хочете, мне не надо. Я так дойду.

Керя быстро, мельком взглянул на Граве, тот коротко кивнул. Керя опустил карабин, прислонил его к дереву.

– Давай сюда сидор, – велел уголовник.

Мужичок неловко развернулся на своих коротких лыжах, нагнулся к котомке. Таганцев даже не успел заметить, как в руке уголовника появился складной нож. Он метнулся к мужичку и воткнул лезвие куда-то в горло. Таганцев в ужасе отвернулся, услышал короткий хрип и хруст снега.

– Зачем?! – воскликнул Муллерман.

– Прибрал, – сообщил Керя. – Пойду похезаю.

Кто-то потряс Таганцева за плечо. Это был Граве, он смотрел печально, сказал:

– Так надо было. Слишком многое зависело от того, отпустим мы этого мужика или нет.

– Привязали бы, как он просил…

– Коленька, зря вы вылезли. Лучше поспали бы еще часок. А то позавтракаем и пойдем.

Мужичок ничком лежал в снегу, рука была протянута к котомке. Из-за кустов доносились отвратительные звуки – это испражнялся Керя. Экс-проректор Коммунистического университета трудящихся Востока бочком подошел к котомке, развязал узел и сказал, заглядывая внутрь:

– Точно, сало. И котелок. Надо в самом деле костер развести, попить горячего.

* * *

Горячий несладкий чай с хлебом, колбасой и горбушей согрел Таганцева. Остальные тоже приободрились, передавая по кругу котелок. Даже мрачный кулак отдувался и говорил:

– Чаю выпить – самое то. Помню, у нас в деревне если сядем чаевничать, то, бывалоча…

– Что дальше будем делать, а? – перебил его Керя. Он с чмоканьем обсасывал рыбий хвост. – Поселок нам на хрен не нужен.

– Тут вблизи больше ничего и нет, – сказал Граве. Его тонкое интеллигентное лицо хмурилось, комкор что-то напряженно обдумывал. – Но поселок маленький, там все друг друга знают, новые лица сразу привлекут внимание… тем более такие…

– Надо к большому городу идти, – заключил уголовник. – Поселок обойдем, заодно и определимся, куда дальше хрять.

– Согласен, – кивнул Граве.

Одностволку убитого мужичка, к которой имелось семь патронов, отдали Зоту Ивлеву.

– Тебе небось обрез привычнее, – пошутил Керя. Кулак не обратил внимания, со знанием дела проверил ружье и повесил на плечо, сказавши:

– Говно, а не оружье.

Ярко светило солнце. Идти было по-прежнему тяжеловато, снег – глубокий, а к Таганцеву прицепился Костя Жданов.

– Как вы думаете, они правильно этого человека убили? – спрашивал он, то и дело чуть не падая и хватаясь за рукав Таганцева.

– Наверное, правильно.

– А вы за что отбываете?

Ишь, подумал Таганцев, не сидите или мотаете, а отбываете.

– Да примерно за что и ты. Контрреволюционная организация.

– Зря я тогда Даньку Грушина послушал, – виновато сказал мальчик Костя. – Приходи, говорит, это интересно, тайное общество… Если бы вместо этого в кино пошел, ничего бы не было. И мама бы не плакала. В кино как раз «Гибель сенсации» шла, про восстание механизмов…

Костя тяжело вздохнул и пожаловался:

– Наверное, зря я сбежал. Но теперь поздно уже.

Таганцев промолчал в ответ.

Настроение у него было паршивое. Солнышко, более-менее полный желудок, горячий чай – ничто не радовало. К тому же вокруг было слишком тихо. За время, проведенное в лагере, Таганцев уже хорошо знал звуки леса, и сейчас их было слишком мало. Живности вокруг тоже не наблюдалось, а главное – следов на снегу.

Со своими мудрыми наблюдениями Таганцев ни к кому не полез: еще высмеяли бы, тоже мне, дескать, Джульбарс нашелся. Он вообще старался молчать. Молча шел, выслушивая грустные воспоминания и сетования Кости Жданова, молча съел свою долю рыбных консервов на обеденном привале. Но после того как они перевалили сопку и небо начало угрожающе темнеть, Таганцев первым заметил дом и окликнул идущего первым Граве:

– Артур Манфредович!

Граве, таранивший снег с низко опущенной головой, остановился и обернулся.

– Артур Манфредович, там что-то есть. Кажется, избушка.

И Таганцев показал пальцем на чернеющий среди заснеженных деревьев сруб.

* * *

Дом оказался не избушкой и вообще не домом. Это была часовня. Высокая, сложенная из массивных бревен, с узенькими окнами под самой крышей и небольшой башенкой наверху. Деревянного креста на башенке не было, он валялся внизу в окружавшем часовню густом кустарнике. Перекладины оторвались и перекосились.

Дверь была сорвана с петель и тоже торчала из снега рядом с крыльцом. Здание выглядело давным-давно заброшенным, через дверной проем виднелись начало лестницы, круто уходящей наверх, и рассохшаяся бочка.

Зот Ивлев размашисто перекрестился, зашевелил губами – молился, наверное. Керя попробовал ногой заснеженные ступени крыльца. Кстати, снег снова повалил, усиливаясь с каждой секундой и грозя перейти в пургу.

– Это же православная церковь? – тихо поинтересовался Костя Жданов. – Получается, где-то рядом деревня?

– Это часовня, – сказал Муллерман, – не церковь. А часовни где угодно ставили. Было явление какому-нибудь охотнику или шишкарю, Богородица или ангел привиделись – вот и часовня. Хотя насчет православной не знаю, кому тут только не молятся.

– Но вот же крест…

– А что крест? – обернулся уголовник, снимая с плеча карабин. – Вон у Гитлера вашего тоже крест.

Костя сердито нахмурился на «вашего Гитлера», но промолчал. Керя, громко топая, поднялся на крыльцо и скрылся внутри часовни. В лицо Таганцеву хлестнуло снеговым зарядом.

– Идемте внутрь, – приказал Граве. – Все равно ночевать, вон погода как испортилась, так где мы лучше место найдем?

Один за другим они вошли в часовню.

– Дверь бы прикрыть, – сказал кулак.

– Оторвана же.

– А попробую приладить.

Ивлев вернулся, завозился у крыльца, выгребая из снега дверь. Таганцев тем временем огляделся. Маленькие оконца под самым потолком давали ничтожное количество света, но и рассматривать внутри было особенно нечего. Наверх, на балкончик и в башенку, уходила уже упомянутая лестница, выглядящая трухлявой и полуразвалившейся. В одной стороне имелось возвышение – алтарь или аналой, Таганцев совершенно не разбирался в церковном устройстве и убранстве.

– Погоди, не закрывай! – окрикнул Керя кулака, прилаживавшего дверь в проеме. Уголовник возился с чем-то на полу, зашуршали спички, чиркнуло, пыхнуло. Керя поднялся с колен, держа в руке импровизированный факел.

– Тут всякого говна и тряпок полно валяется, – поведал он. – И палки всякие, щепки. Пороха чуток сыпанул, вот вам и светоч революции, хе-хе… Всё, куркуль, теперь можешь закрывать боржом.

Кулак кое-как пристроил дверь, подпер отвалившимся от лестницы перилом.

– Не устройте пожар, – предостерег уголовника Граве.

– Я тебе не валет какой, с огнем умею обращаться.

В свете факела внутренность часовни приняла более уютный вид. Бревенчатые мрачные стены словно немного расступились. Посередине белел насыпавшийся через выбитые окна башенки снег, в темном прежде углу высветились еще несколько бочек.

– Ну-кась, – сказал Керя, шагнув к ним. – Вдруг жратва.

– Ага, капусты тебе там наквасили, – невесело пошутил Зот Ивлев. Керя, посветив факелом, заглянул внутрь ближней бочки и отшатнулся.

– Тут шкилет!

Костя вцепился в локоть Таганцева, Ивлев снова принялся креститься. Муллерман обошел застывшего уголовника, аккуратно взял у него факел, посветил в другую бочку, в третью. Невозмутимо поправил очки.

– Что там, товарищ Муллерман? – спросил Граве.

– Действительно, кости. Человеческие черепа. В принципе, ничего ужасного…

– Ты охерел, очки?! – Керя вырвал у экс-проректора факел. – Целые бочки шкилетов?! И ничего ужасного?

– У северных народов довольно непривычные для нас традиции погребения. Это связано и с тем, что земля сильно промерзает, и с рядом верований, и с другими вещами… Устраивают могилы поверх земли, подвешивают гробы на деревьях, ставят на высокие помосты. Возможно, и здесь какая-то разновидность верований.

– В православной часовне? – уточнил Граве.

– Как я уже сказал, здесь чему только не молятся.

– Чему?

– Чему и кому, – пожал плечами Муллерман. – Ненцы совершали человеческие жертвоприношения еще десять лет назад, я видел свидетельства.

Керя еще раз глянул в бочку, сплюнул.

– Ну и часовня если и была православной, то давно заброшена. А использование чужого, хм, враждебного, культового сооружения в качестве собственного – ритуал известный, он как бы даже усиливает воздействие…

– Стоп, – жестко сказал бывший комкор. – Товарищ Муллерман, мы все-таки не на лекции в вашем Коммунистическом университете.

– Да кто бы там мне позволил такие лекции читать, – вздохнул Муллерман. Он снова взял у уголовника факел – тот от неожиданности выпустил его из рук – и поднес к стене над бочками. В неверном свете пламени показались корявые значки, написанные на бревнах чем-то оранжевым. – Письмена…

– Я сказал – стоп, – повторил Граве. – Это все очень интересно, но меня волнует совсем другое: мы здесь можем переночевать?

– Я бы не стал, ну его на хер, – сказал Керя.

Ответом на слова уголовника стал ветер, взвывший снаружи и ударивший в стену. Сверху, из башенки, осыпалась груда снега, а узенькие окна налились чернотой.

– Не пойдем, сгибнем там все, – прогудел кулак.

– Я тоже так думаю, – согласился Муллерман.

– Тогда осторожно разводим костер и ночуем. Только кто-то постоянно должен дежурить у двери. Первым – Костя, – распорядился Граве. – Ночь ночью, а поисковый отряд может явиться в любое время. Или медведь.

– А ружье дадите? – спросил Костя. Граве молча кивнул кулаку, тот нехотя скинул с плеча и протянул мальчику одностволку с напутствием:

– В ногу себе не стрельни, малец.

* * *

Костер разложили на куске ржавой жести, обнаруженном все тем же пронырливым Муллерманом. Ученый – а теперь Таганцев называл его про себя именно так – соорудил уже третий по счету факел и лазил с ним по всей часовне. Пытался даже взобраться по лестнице, но остановился, когда под ним с треском сломалась ступенька.

Сам Таганцев помогал с костром, по часовне бродить поостерегся, тем более соваться в кошмарные бочки с костями. Очень хотелось есть, но сало почему-то в горло не лезло, и Таганцев с трудом протолкнул в себя пару ломтиков, зажевав снегом.

Вернувшись к костру, Муллерман покосился на спящего Керю, не выпускавшего из рук карабина, и таращившегося в огонь кулака, и сказал:

– Товарищ Граве и вы, Коля. Я ровным счетом ничего не понимаю.

– Нашли что-то любопытное? – без особого интереса спросил бывший комкор, протирая тряпочкой пистолет.

– Эти письмена… Некоторые я совершенно не опознал. Некоторые похожи на старомонгольское письмо, другие – вон там, – Муллерман махнул рукой в сторону то ли аналоя, то ли алтаря, – совсем странные. Я не ручаюсь, конечно, но сказал бы, что написано по-арамейски.

– Что это нам дает?

– Ума не приложу. – Муллерман оглянулся на Костю Жданова, бдительно дежурившего у двери с ружьем на изготовку. – Этого здесь никак не должно быть, ну старомонгольский еще ладно… А уж в сочетании с этими бочками мне очень всё вокруг не нравится.

Вокруг часовни завывал ветер, бревна изредка поскрипывали и вздыхали. Керя во сне что-то пробормотал и почти по-детски захныкал.

– Сектанты? Хлысты какие-то, скопцы? – предположил Граве.

– Как я уже говорил, в здешних местах чему только не молятся. Но хлысты и скопцы довольно безобидные люди в сравнении с тем, что…

Договорить Муллерман не успел, потому что от двери грохнул выстрел. Коля отскочил в сторону, подняв кверху дымящийся ствол ружья, и шарил в кармане, ища новый патрон. Запасных патронов ему, правда, и не давали.

– Что там?! – крикнул Косте комкор. Все повскакивали с мест, уголовник судорожно задергал затвором карабина.

– Там кто-то был! Подошел прямо к двери!

– Ты его разглядел?

– Н-нет… То есть вроде бы человек, но…

– Дай сюда, – Граве отобрал у Кости ружье и бросил кулаку. Ивлев ловко поймал его на лету. Граве на цыпочках подкрался к двери и заглянул в широкую щель. Смотрел несколько секунд, потом так же на цыпочках, задом, отошел и повернулся к костру. На лице бывшего комкора было крайне странное выражение, смесь страха и удивления.

– Вы не поверите, но это наш покойник.

– Кхакой покойник?! – выдохнул Керя. Кулак перекрестился.

– Да которого ты зарезал. Пришел и стоит там, метрах в пяти от крыльца.

– Фуфло гонишь, фашист! Я его чисто запорол, рука набита!

– Иди сам глянь, – предложил Граве.

Керя подошел, посмотрел в щелку, выругался, потом выбил ногой улетевшую в свистящий мрак дверь и несколько раз выстрелил из карабина.

– Готов.

– Зря вы это с дверью, – сказал Муллерман. Керя злобно цыкнул на ученого и вышел наружу. Вернулся быстро, весь облепленный снегом; на себе он волок дверь, которую пристроил на место. Вернулся к костру, схватил с расстеленной тряпицы кусок сала, сунул в пасть и пробубнил, жуя:

– Я ему весь шаробан разнес, только тогда упал… А горло порезано как надо, кровища замерзла давно, и сам он холодный. Очки, что скажешь за мертвеца? Хочешь, сам иди позекай.

– Не имею ни малейшего желания, – покачал головой ученый. – Вам верю. Не стоило нам здесь ночевать, но и вариантов никаких нет… Пурга, насколько я могу судить, только усилилась.

– Куркуль, читай молитвы, – велел уголовник Ивлеву, беря еще один кусок сала. – Может, до утра продержимся с твоим господом-то.

До утра они не продержались.

* * *

Около часа сидели, подбрасывая в костер доски. Спать никто не решался, у двери вызвался дежурить Таганцев. Ему было настолько страшно, что даже интересно.

Дверь уголовник присобачил в проеме кое-как, в щели дуло и бросало снегом. В мечущихся снежных полотнищах изредка мелькали ближние деревья, больше ничего видно не было, включая двукратно убитого Керей мужичка. В голове Таганцева вертелись какие-то отрывочные детские воспоминания. Брянск, ночь, бабушка Лукьяновна рассказывает перед сном страшные сказки про мертвецов. Особенно запомнилась Таганцеву история про мертвую мать, приходившую кормить своего ребенка грудью…

– Шесть часов, – громко сказал за спиной Граве, глядя на часы. Таганцев дернулся от испуга. – Часа через три светать начнет. Тогда мы…

На дверь обрушился мощный удар, Таганцев отлетел в сторону. Отлетевшей подпоркой его приложило по зубам, рот тут же наполнился кровью. Ружье потерялось в снежной круговерти, влетевшей в дверной проем, но там был не только снег. Там было что-то еще.

Костер почти сразу потух, светился лишь упавший на пол факел. В его отблесках по стенам плясали паукообразные значки. Сверкнул выстрел из карабина, за ним другой. Раздался рев, в зоосаде так ревел лев, требуя ужин. Но это был не лев и не медведь – Таганцев понял это, когда Муллерман схватил с пола факел и ткнул его в морду тому, кто ворвался в заброшенную часовню.

Огонь почти сразу погас, словно окунулся в воду, но Таганцев успел увидеть узкие глаза-щели, приплюснутые ноздри, ослепительно белые клыки и изогнутые, как у барана, рога над низким лбом, поросшим шерстью. Все это нависало над Муллерманом и, несомненно, тут же убило его – раздался только короткий вскрик.

Таганцев обмочился, но текущая по ногам горячая жидкость лишь подтолкнула его к тому, чтобы вскочить наконец с пола и броситься прочь из часовни. На крыльце он споткнулся об упавшую дверь и снова упал. Тут же об него запнулся кто-то еще, закричал:

– Пистолет! Я уронил его, где пистолет?!

Граве, понял Таганцев, и лежа зашарил по полу. Наткнулся на ледяной металл, неуклюже, стволом вперед, сунул его за спину. Пару мгновений ему казалось, что сейчас его схватит за ноги то страшное, рогатое и поволочет обратно в часовню, но его схватил Граве и не за ноги, а за шиворот.

– Бежим! – крикнул он, таща Таганцева в метель. В часовне грохнуло еще несколько выстрелов – видимо, Керя дорого продавал свою уголовную жизнь – и стихло, сменившись чем-то вроде громкого хлюпанья.

– Бежим, бежим!

Таганцев в очередной раз споткнулся, упал на колени в снег. Граве едва ли не пинком поднял его, заорал:

– Ты жить хочешь?! Беги!

И Таганцев побежал.

Он бежал во тьму, в метель, то и дело натыкаясь на стволы деревьев и колючие ветви замерзшего кустарника. Выплевывая так и продолжавшую бежать изо рта кровь и понимая, что самую главную ошибку в жизни он совершил, когда пошел в побег. Сейчас он еще спал бы в теплом бараке, а потом его ждали бы завтрак и вывод на работу, и бачок с теплым рыбно-крупяным хлебовом, и отбой…

Таганцев успел еще вспомнить, что старичок Зорн, бывший жандармский полковник, должен ему пайку хлеба. Потом он оступился и полетел куда-то вниз, теряя в падении сознание.

* * *

– …если идти не сможет, надо прямо тут его сделать, – вполголоса произнес кто-то.

Таганцев открыл глаза.

Точнее, он попытался открыть глаза, но не смог – они были словно залиты клеем. Сквозь клей пробивался желто-красный слабый свет. Все тело болело, рот опух. Таганцев лежал на спине на чем-то мягком. Было холодно, очень холодно.

– Суди сам, командир: без бациллы никак, все там осталось…

Это говорил Керя. Разговаривал он явно с комкором. И Таганцев даже понимал, о чем вел речь уголовник – прикончить его, Таганцева, и разделать на мясо, чтобы потом есть в побеге. Таких историй в бараке Таганцев выслушал великое множество. Правда, обычно такой живой запас, который еще звали «коровой», уголовники готовили заранее, подкармливали, защищали. А тут просто вышло, что у Таганцева сломана рука или нога, идти он не сможет, что ж с ним еще делать?

– Ты скажи лучше, что там было. Я-то не разглядел, – послышался хмурый голос Граве.

Неужели он не против, подумал Таганцев и попытался пошевелить ногами. Артур Манфредович не должен его дать в обиду. Они уже больше года знали друг друга, вечерами разговаривали в бараке про Жюля Верна и Уэллса, Граве рассказывал про новейшие изобретения в самолетостроении, вспоминал свои встречи с Серовым, Чкаловым, папанинцами…

– Да, ты нарезал оттуда знатно! – Керя засмеялся и тут же резко замолчал. – Я сам не разглядел. Стрелять начал, тут жид с факелом влез, оно его – хуяк! Требуха во все стороны… Пацану голову оторвал, что с кулаком было – не смотрел, еще пальнул наудачу и рванул из этой часовни засранной…

– Рога видел?

– Видел, – глухо сказал уголовник.

– Я тоже. Думал, показалось…

– Нажраться надо. Спиртушки затележить или марафетом занюхаться, и все пройдет. Если голову ломать, что это за тварь была, так и вальтануться недолго, а, командир? Так что давай собираться. Я этого сам, я умею, ты видел… Да он и не чует ничего.

– Давай, – отозвался Граве.

Таганцеву стало страшно, как тогда, в часовне. Но там он дергался, бежал, спасался, а тут лежит, словно муха в коконе, и ждет, пока паук жвалы воткнет.

Захрустел снег, Таганцева обдало теплым вонючим дыханием. Потом хлопнул выстрел, на лицо брызнула горячая жидкость. Тяжело упало тело.

– Коленька, все в порядке.

Граве, как умел, стер засохшую кровь с лица Таганцева. Помог встать. Совсем рядом лежал мертвый Керя с изумленной физиономией.

– В затылок стрелял – а упал навзничь. Еще в гражданскую я этому удивлялся, – заметил Граве. – Он хотел…

– Я слышал, Артур Манфредович, – с трудом пробормотал Таганцев. Губы едва шевелились, верхние передние зубы выбиты.

– Есть хочешь?

– Н-нет… И не могу… Мы далеко от часовни?

– Не очень. Но я ходил смотреть – стоит, как стояла. Внутрь, конечно, не совался. Предвидя вопросы: что это было – не знаю. Какая-то скотина, хотя появления покойника это никак не объясняет. Муллерман, возможно, что-то нам с тобой и поведал бы, но я – военный. Я врага привык уничтожать. Да, ты скажешь, что я вчера позорно бежал вместо этого, но уничтожать я привык врага известного. А тут…

Граве помолчал, потом нагнулся и обшарил карманы уголовника. Достал одну воблу, спички, запасные патроны к карабину.

– Больше ничего. Попробуем охотиться, хотя стрелять опасно, привлечем внимание. Если что, его я есть не собираюсь. А ты?

Граве подмигнул Таганцеву, показывая, что шутит. Таганцев и хотел бы улыбнуться в ответ, но не мог, и потому лишь сказал:

– Карабин мне дайте.

* * *

Карабин так и не пригодился. Через сутки они вышли на просеку и услышали далекий стрекот, постепенно приближавшийся. Граве прислушался, нахмурившись.

– Самолет? Нет, низковато идет звук… Неужто аэросани?

Стрекот продолжал приближаться. Граве и Таганцев укрылись на краю просеки в кустах. Через пару минут белые аэросани, поднимая снежную пыль и треща пропеллером, пронеслись мимо, замедлили ход и остановились метрах в двадцати.

– Что за черт?! Неужели заметил?! – прошептал Граве.

Из кабины выбрался пилот, спрыгнул на снег и сделал пару шагов в сторону. Расстегнул ширинку комбинезона и начал мочиться.

– Тут уж сам бог велел, – Граве взял карабин из рук Таганцева и прицелился. Пилот неловко взмахнул руками и осел, уткнувшись головой в лыжу аэросаней. Граве выбрался из засады, подбежал к аэросаням, заглянул внутрь, потом нагнулся над пилотом.

Таганцев отстраненно наблюдал за происходящим. Когда в прошлый раз Керя убил мужичка – это было поступком уголовника, хотя и по приказу комкора. Да и кто знает, кем был мужичок. Возможно, сам не чурался убить и ограбить путников, а то и совсем бывший белогвардеец, их в тайге, говорят, до сей поры хватает.

Но сейчас Артур Манфредович убил советского человека. Возможно, сотрудника НКВД. И теперь машет, подзывая Таганцева к аэросаням… Не назад же теперь идти.

Таганцева передернуло – он отчего-то представил, как, увязая в сугробах и покачивая пробитой головой, по их следу крадется мертвый Керя. Оглянувшись, Таганцев выскочил на просеку и заторопился к комкору.

– Что, Коленька, смотришь волком? – спросил тот, стряхивая с приклада карабина снег.

– Зачем вы? – коротко спросил Таганцев, кивая на убитого пилота. С виду тому было лет двадцать, с узкими глазами – бурят или якут, наверное. Поди их разбери.

– А зачем ты в побег ушел?

– Теперь не стал бы, – честно ответил Таганцев. Граве понимающе кивнул.

– Случай. Почти всегда случай руководит человеком. Жаль. В другое время мы могли бы подружиться, Коленька.

– Что значит – в другое время?

– И часовня эта, – задумчиво продолжал Граве, явно уже не слушая Таганцева. – Теперь застряло в голове, не выбьешь никаким алкоголем и марафетом, как советовал наш покойный спутник Керя. А я так не люблю, когда от важной цели отвлекает ненужная информация. Но это ерунда – я почти уверен, что в пресловутую часовню я еще вернусь. А ты, Коленька, извини.

Граве быстро поднял карабин, и Таганцева ударила в грудь яркая ледяная вспышка. Легкие словно онемели, Таганцев упал на спину, рядом с мертвым пилотом аэросаней.

– Мне очень жаль, – сказал Граве. Таганцев пытался найти его взглядом, но бывший комкор был вне поля зрения, а в глаза к тому же било солнце. – Мне правда очень жаль. Возможно, существовал совершенно иной вариант развития событий, но теперь у меня есть транспорт, я попытаюсь добраться до города и найти там своего резидента. Всегда приходится чем-то жертвовать, Коленька. И да, покойный Керя был прав. Я не японский шпион. Правильнее называть меня фашистской мордой, хотя фашисты – это все же итальянцы, а я работаю на разведку рейха.

Таганцев слышал, как провернулся и затарахтел пропеллер аэросаней. Развернувшись чуть дальше, они промчались мимо, звук постепенно замирал. Таганцев наконец сумел немного повернуть голову и понял, что лежит в огромной расплывающейся луже крови.

Ни тепла, ни холода он не чувствовал, зато услышал, как через лес к просеке идет кто-то тяжелый и неуклюжий.

Идет, не выбирая дороги, натыкаясь на ветви и обламывая их.

Святослав Логинов

Вымертский тракт

– Господин, позвольте сопровождать вас…

Уже неделю Раллиху не попадались придорожные гостиницы и даже харчевни. Три дня назад он миновал последнее поселение, ощетинившееся высоким частоколом. Дальше начинались места вовсе дикие, носившие говорящее название Вымерт. Тем более странно было встретить здесь одинокого путника, шагавшего по остаткам некогда мощёного тракта.

– Боишься разбойников?

– Что вы! Бандитских шаек здесь нет, они сами боятся нечисти.

– Это уже интересно! Разумеется, ты можешь составить мне компанию и заодно рассказать о дьявольских отродьях, которых ты не боишься, хотя они распугали окрестных бандитов. Надеюсь, я не услышу леденящих историй о Белой Даме. Эти легенды изрядно надоели мне за последнее время.

– Помилуйте, откуда взяться Белой Даме в этой глуши? Мадам весьма деликатна и любит хорошее общество. Хотя о ней больше пустых разговоров, чем реальных известий.

– А ты, оказывается, веришь в Белую Даму?

– Зачем верить? Я лишь не отрицаю её существование. Порой над лесом что-то пролетает, но скорей всего это не она.

– Бандитов ты не боишься, Белой Дамы тоже. Так чего ты опасаешься в здешней глуши?

– Тут водится много всякой дряни. Прежде всего – оборотни. Хотя луна сейчас не в той фазе, так что оборотни не появятся ещё несколько дней.

– Путник с мечом боится завшивевшего волка?

– Прежде всего, добрый господин, здесь не столичный округ. Это там, стоит объявиться волколаку, на облаву выходит под сотню рыцарей и егерей. Тут ни тех, ни других нет, и в лунные ночи оборотни сбиваются в стаи, так что в одиночку от них не отобьётся самый опытный человек. Поэтому я хожу по этим местам только безлунными ночами, а при полной луне стараюсь найти крепкое убежище. Ещё здесь частенько встречается Ворочун.

– Ворчун, что ли? Первый раз о таком слышу.

– Ворочун. Он не ворчит, а ломает деревья. Проходили недавно: видели вывал леса? Это его работа.

– Да ну… смерч, наверно, деревья повалил.

– Смерч вывал делает ровный, словно просеку. Все деревья кронами в одну сторону лежат. А тут накидано, как попало.

– И что этот Ворочун людям делает?

– Ничего. Лес портит. И, если кто ему под горячую лапу попадётся, тоже задавит. А так он людей вовсе не замечает.

– Тебе его видеть доводилось?

– Столько раз, что и не пересчитать.

– И что ты делал, встретившись?

– Падал, старался забиться в какую-нибудь яму, а там лежал, затихарившись. Бежать от него опасно, на движение он может среагировать. А так ему деревья интереснее. Вот Крахт, тот специально за людьми гоняется, благо что для здешних мест человек – добыча редкостная. Но от Крахта отбиться можно, а повезёт, так и уложить. Я одного прикончил вот этим самым мечом.

– И каков он из себя?

– Считается великаном, хотя не слишком-то велик – полтора роста. Одежды не носит, весь в шерсти. Дубина у него здоровенная из цельного дерева. Хотя безоружным он был бы опаснее. Он же неповоротливый, Крахт, пока размахнётся своей палицей, пока ударит… десять раз можно отскочить.

– Людоед?

– Вот чего не знаю, того не знаю. Я не съеден, а ежели кто попадёт под дубину, наверное, слопает. Только тут людей, считай, что нету. Некого ему жрать. Другого зверья много, так что голодным он не ходит.

– Ты неплохо в здешней живности разбираешься. Сам-то зачем сюда лезешь, раз тут такие гиблые места?

– Видите ли, добрый господин, я охотник за нечистью. Моё имя – Стан, а родовых имён таким, как я, не положено.

– Будем знакомы, охотник Стан. Меня зовут Раллих Гранк, и я тоже охотник за нечистью.

– Я слышал ваше имя, господин Раллих. Вы из знатного рода, один из тех бойцов, что сражаются за идею. Всегда преклонялся перед такими как вы.

– А ты, значит, из тех, кто работает за деньги.

– Я бедный человек, мне надо на что-то жить.

– Это я понимаю. Мне неясно другое – что тебе делать в Вымерте? Сам говорил: людей здесь не осталось, и кто тебе заплатит за твои подвиги?

– Я хожу промышлять в здешние леса. Знаете, сколько на ярмарке в Изгольне стоит клык вервольфа? Не подделка, а настоящий зуб, который начинает светиться с ростом луны? Хватит на год безбедной жизни.

– Сам же говорил, что здешние оборотни любого охотника заедят.

– Верно. Но есть и к ним подход. Опасно, конечно, но без этого никакое дело не обходится. Иной раз ещё что-то попадается. Череп Крахта у меня один аптекарь купил. Казалось бы, какой с черепа толк, волшебства в нём ни капли, но аптекарь поставил диковину на полку над прилавком, так к нему народ валом валить начал. В здешних краях удивительными редкостями можно разжиться, главное, не увлекаться, брать с разбором. Уж как меня уговаривали добыть желчь гнилого карлика. Торговец зельями уговаривал, с виду приличный человек, негоциант. Но я-то знаю, эта желчь нужна только ведьмам и чёрным колдунам для самых злых волхований. Казалось бы, мне какая разница, но если начнёшь работать на чернокнижников, очень быстро станешь одним из них. Такая опасность пострашней Ворочуна.

– Я и не знал, что у работающих за деньги есть свои принципы, – произнёс Раллих. – А ты, как тот охотник, что заботится, чтобы добыча в его угодьях не скудела. Перебьёшь всех оборотней, чем жить станешь? Непонятно только, зачем ты так настойчиво напрашивался мне в попутчики? При твоём ремесле одному быть проще и выгодней.

– Прежде всего, господин Раллих, добыча здесь не скудеет. Нечисть уже выбирается за пределы Вымерта и расползается на окрестные земли. Во-вторых, вдвоём идти веселее. Ну, а в-третьих, если бы я к вам не напросился, то шёл бы сейчас и гадал: человек идёт тем же путём, что и я, или призрачный путник.

Некоторое время шли молча. Дорога, когда-то выложенная каменными плитами, сопротивлялась натиску трав и кустарников, так что идти не составляло труда. Чуть в стороне на холме виднелись развалины. Огрызки стен и сейчас поднимались выше деревьев.

– Это что?

– Не знаю. Крепость какая-то или замок. Внутри ничего нет, одна труха. Нетопыри гнездятся, лисы норы устраивают. А так место чистое, даже фамильные привидения повывелись.

– А город где? Говорят, когда-то в самом центре Вымерта огромный город был: Пернбор. Сейчас таких городов не бывает, а этот над всем миром царил и был разрушен в одну ночь.

– Так то город, а тут крепость. До города ещё три дня идти. Тракт туда и ведёт. Только там тоже ничего нет. Отсюда люди сами ушли, а там всё сгорело, что могло гореть. Белая Дама повеселилась, от неё одни камни остаются.

– Так и знал! Без рассказов о Белой Даме дело не обойдётся. Донна Бланка – всему голова.

– Так это когда было? Не одна сотня лет прошла. Теперь здесь Вымерт, мёртвые земли. Белой Даме на безлюдье делать нечего.

– Должна же она где-то жить. Дом должен быть, слуги и всё остальное.

– Необязательно. Может, она и вовсе неживая. Что о ней известно? Летает, хохочет. Появляется в городах во время праздника и выжигает всё, словно огненный смерч. Огненный смерч – он живой? Слуги у него есть?

– Белого платья у смерча тоже нет. Ты недавно говорил, что под смерч, только не огненный, а простой, работает… этот, как его… Ворочун.

– Вот именно. И никто не знает, Ворочун – это существо или явление. Так же и Белая Дама. Придворные маги утверждают, что огненная красавица не является в мир благодаря их стараниям, но точно об этом не знает никто. Рассуждать можно по-всякому, но главное, что бьёт она только по городам и, значит, здесь не появится.

– Во всяком случае… – начал Раллих, но Стан резко прервал его:

– Стоп!

Раллих замер на полушаге и полуслове и вслед за Станом выхватил меч. Ничто не указывало на опасность. Мелкий кустарник не мог никого скрывать, деревья и вовсе отступили в этом месте от дороги. Сама дорога была чиста, если не считать большой и наверняка неглубокой лужи, разлившейся поперёк пути. Именно к ней двигался Стан мелкими шажками, выставив перед собой меч. Ни один из амулетов Раллиха не чувствовал опасности, но знатный охотник тоже изготовился к бою, понимая, что лучше перестраховаться.

– В середину не бить, только по краю! – командовал Стан. – Делать, как я!

Сам он черкнул остриём меча по краешку лужи, очерчивая границу для чёрной воды, та отдёрнулась, словно живая, ленивая волна прошла по поверхности и собралась в центре в бугор. Раллих, мгновенно сообразивший, что происходит, подскочил с другой стороны и тоже очертил остриём меча дугу по краю лужи. Раздалось громкое шипение, бугор вздулся гигантским фурункулом.

– Как он встанет, – крикнул Стан, продолжая сгонять лужу в центр, – меч в ножны, а то он расплавит. Палкой надо бить!

Палки у Раллиха не было. С вычурными посохами, изображающими магический жезл, ходят деревенские заклинатели, старающиеся пустить мужланам пыль в глаза. Раллих не работал за деньги и подобные ухищрения презирал. А теперь оказалось, что неведомого противника следует охаживать простой дубинкой.

Пупырь в центре лужи прорвался огненным фонтаном, оттуда поднялась багровая человекообразная фигура. Защитные амулеты Раллиха, словно проснувшись, заголосили каждый своё.

Расставив загребущие лапы, монстр шагнул к Раллиху. Стан сзади безостановочно лупил палкой, но чудовище не особо обращало внимание на такую помеху.

– Потихоньку отступай! – орал Стан, забыв, что к дворянину следует обращаться на «вы».

Отступать Раллих не привык, но и стоять безоружным против такого врага было невыносимо. И вдвойне невыносимо, когда оружие в руке, но нельзя им воспользоваться. Выбора не оставалось, Раллих взмахнул мечом, но не ударил, а черкнул кончиком клинка по багровой башке, как до этого очерчивал границу по луже. Брызги расплавленного металла обожгли руку, конец меча слизнуло напрочь. Монстр остановился и зашипел. В этом звуке не было ничего живого, так шипит вода, случайно попавшая на раскалённую кухонную плиту.

– Держи! – крикнул Стан и кинул Раллиху свою палку. Конец палки обуглился, хотя она ещё вполне была пригодна к бою. Не замечалось в ней никакого волшебства, даже простенького наговора, уж это Раллих чувствовал. Но рука теперь не была пустой.

Раллих ткнул тлеющим концом палки туда, где хотелось бы видеть если не лицо, то хотя бы морду, затем саданул по лапам и вновь по набалдашнику головы. Палка пылала словно факел, зато и монстр остановился, не пытаясь защититься или нападать и позволяя бить себя.

В этот момент Стан, оставшийся без дубинки, прыгнул вперёд. В руке он сжимал нож с тусклым, явно не металлическим лезвием. Удар пришёлся в спину, снизу вверх. Таким приёмом бьют в воровских притонах Хазма. Монстр изогнулся, трещина рта, очерченная раллиховским мечом, раззявилась беззубой пастью. Шипение усилилось, ставши визгом или свистом. А затем огненная фигура начала рассыпаться на небольшие куски, напоминающие осколки смальты.

– Вот и всё, – весело сказал Стан, разглядывая свой нож. – Управились. Даже ножик уцелел.

– Палка наполовину сгорела.

– Новую вырежу. Что, здесь рябинок не найдётся? Колдовства в ней нет, обычная палка в помощь ногам. И драться ею удобно: лёгкая и длина подходящая. В городах, в дурном обществе, свои законы. Оружием пугать запрещается. Достал меч или нож вытащил – изволь убивать. А палкой дебошира поучить – самое милое дело.

Раллих покачал головой, оценивая, с кем свела его судьба.

– Что за зверь из лужи нам встретился?

– Так это искряк. Сейчас камни остынут, подберём, поделим пополам. Такие камушки у господ ценятся, так что даже если вервольфа не добудем, поход, считай, окупился.

– Палка у тебя обычная, – произнёс Раллих. – А нож?

– Нож тоже обычный, только костяной. У меня знакомый косторез есть, он и сделал. Вообще-то он ножи для бумаг мастерит, но они маленькие, а тут целый кинжал. Мастер ещё спрашивал: «Что за фолианты ты читаешь, раз такой нож потребовался?» – а фолианты вон какие на дороге встречаются.

– Понятно. Я такие камушки видывал, только не знал, откуда они берутся.

Под эти разговоры путешественники натаскали хвороста для костра.

– Ну-ка, посмотрим, как искряк работает… – Раллих откатил в сторону один, не вполне остывший камушек, стараясь не обжечься, подкинул его на ладони и с маху швырнул в кучу хвороста.

Костёр мгновенно заполыхал.

– Красиво. И это всё, что он может?

– Чего ему ещё мочь? Искряк и есть искряк. Каждый камушек на одну растопку. Потому и покупает его только знать. Мужик не ленится и кресалом постучать.

– Пожалуй, я возьму себе пяток штучек для интереса, а остальные тебе на продажу. Я хоть и не мужик, а кресалом стучать тоже не ленюсь.

– Спасибо, – сказал Стан.

Он сидел у костра, ошкуривая новую вырезанную в кустах палку. Срезанной веточкой порой помешивал в котелке, где начинали побулькивать крупа и копчёное мясо.

– Вот что неясно: мне кажется или костёр, разожжённый искряком, жарче горит?

– Может, и не жарче, но дружней. А я вот о другом раздумываю. Ворочун, о котором ты говорил, он на человека похож?

– Слегка.

– Крахт, как я понимаю, тоже. Искряк, с которым мы только что схлестнулись, опять же с виду как человек. Две руки, две ноги и даже сверху что-то вроде головы. Почему бы ему другой вид не принять, что их всех на человека тянет?

– Это нас тянет на них. Кабы не мы, искряк никогда бы человеческий вид не принял. Лежал бы лужей, жрал всякую мошкару, лягушку, в крайнем случае. Видите, я обо всем рассказываю, мне скрывать нечего, а вы так и не сказали, что вас сюда потянуло, да ещё без подготовки. Нет, я вижу, вы опытный боец и колдовству вас учили, но ведь по книжкам этому делу не выучишься. Скажем, искряк в виде лужи ничего не колдует, магии не проявляет, вот и вляпались бы в него. А вздумаете сражаться с кем-то, в ком колдовская сущность есть, так они, почитай все, в честном бою непобедимы, их в спину надо бить, что для вас неприемлемо, благородство не позволяет.

– Нечисть можно бить как угодно, благородство тут ни при чём.

– Всё равно. Я вижу, вы обвешаны оберегами, что майское дерево побрякушками, а настоящего опыта у вас нет. Прикончат вас здесь или ещё хуже что-нибудь устроят. Пожалеете, что живы остались.

– От смерти зарекаться не буду, а хуже не устроят, – возразил Раллих.

Он придвинул к себе котелок, начал есть походное варево: не то густую похлёбку, не то жидковатую кашу. Стан молча ждал. Знатный господин должен есть первым, а простолюдин довольствуется остатками. Впрочем, лишку Раллих себе не позволил. Ополовинив котелок, пододвинул его Стану. Посидел молча, глядя, как напарник ест, потом сказал:

– Меня всегда удивляло, почему существуют такие места, как Вымерт. Колдовские силы порой бушуют здесь, словно лесной пожар, а иные безостановочно тлеют, как горящее торфяное болото. Но пожар, даже болотный, недолговечен, огонь гаснет, и через несколько лет на бывшей выгари уже поднимается молодой лес. Природа чужда чародейства, её магия проста и очевидна, и раз нечисть расплодилась здесь сверх меры, значит, есть причина, её порождающая.

– Вы полагаете, здесь живёт дракон? – спросил Стан, облизывая ложку.

– Или колдун столь могучий, что само его присутствие порождает волны зла.

– Волны зла такие, что уродуют весь край, невозможно не заметить, да и вселенский дракон, даже спящий, тоже выдаст себя. К тому же о драконе сказок ещё больше, чем о Белой Даме, а следов его существования ещё меньше.

– Потому и хочу пройтись по этим местам, поглядеть, что к чему. А получится, так и рога пообломать тому, кто там воду мутит.

– Это и впрямь великая цель, – раздумчиво произнёс Стан. – С вашего позволения, я бы хотел сопровождать вас. Я человек вольный, дома меня никто не ждёт, да и дома у меня нет. Если мы выберемся из Вымерта целыми, да ещё и с победой не знаю над кем, то о вас сочинят сотню героических саг и баллад, а заодно помянут и меня. Будет чем похвалиться на старости лет. Надавать пинков чёрному властелину, это не вервольфам зубы драть.

– Очень поэтично, – заметил Раллих. – Думается, большинство из обещанной сотни баллад будет сочинено тобой. А вообще я рад. Пойдём вместе.

* * *

– Стан, а ты мне палку не вырежешь? Дворянину с палкой ходить невместно, да кто здесь увидит? А вещь, получается, полезная. Вон, деревце неплохое растёт.

– Для палки лучше рябину брать. Вересовая тоже хороша, хотя тяжеловата. А это дерево незнакомое. Но если плохо получится, всегда можно другое присмотреть.

Стан скинул мешок, вытащил нож, на этот раз стальной, но не успел даже сделать первый надрез. Деревце изогнулось и стегануло Стана по лицу. Охнув, Стан отлетел в сторону. В следующее мгновение свистнул меч Раллиха, подрубленное у самого корня деревце упало на землю.

– Стой! – выкрикнул Стан.

Раллих, уже замахнувшийся было, опустил меч.

Стан поднялся с земли. Багровый рубец пересекал его лоб, бровь была рассечена.

– А ведь этот побег не нападал на нас. Он всего лишь защищался. Кому охота, чтобы из него сделали трость…

– В нём не заметно никакого волшебства, – произнёс Раллих, вертя в руках очередную приколдованную вещицу. – Видишь, указатель молчит.

– Думаю, никакого волшебства и нет. Просто живое дерево. На обычного зверя указатель тоже не отреагирует.

– Видел такие деревца прежде?

– Никогда, – Стан поднял срубленный ствол. Тот слабо дёрнулся, но уже не мог оказать сопротивления.

– Что ты с ним собираешься делать?

– Вырезать палку. Раз уж он всё равно срублен, чего зря пропадать…

Раллих с сомнением пожал плечами, но смолчал.

– Если вам подозрительна живая палка, – предложил Стан, от которого не укрылось движение попутчика, – возьмите утреннюю, а я пойду с этой. Главное, хорошенько её ошкурить.

– Мне подойдёт эта.

– Но вот что интересно, – сказал Стан, продолжая на ходу соскабливать с палки остатки луба, – если бы мы прошли мимо и дерево спокойно росло бы ещё сто или даже двести лет, а потом явился бы Ворочун, как бы эти двое схлестнулись? Хотелось бы поглядеть.

– То есть ты думаешь, что деревце заточено против Ворочуна?

– А против кого ещё? Ворочун в этих местах куда более реальная опасность, чем все лесорубы разом.

– Тихо! – Раллих остановился, подняв руку. – Что это?

Издалека на грани слышимости донёсся переливчатый вой.

– Оборотни голос подают, – спокойно ответил Стан.

– Так ведь день сейчас, и луна не в той четверти…

– И что с того? Они в человеческом обличии поют. Я тоже так могу и повыл бы в ответ, но не стоит зря внимание привлекать. Набегут, разбирайся с ними потом. Пока получается, лучше втихаря идти.

Они спустились к реке. Там у самого уреза воды стоял плот: три связанных бревна. Сверху на брёвнах лежало несколько каменных плит.

– Откуда плот?

– Я связал, чтобы на тот берег сподручней попадать. А каменюки навалил, чтобы разливом не унесло.

– У тебя тут целое хозяйство.

– Какое хозяйство?.. – с горечью откликнулся Стан. – Я два раза заимку строил, отличную, хоть круглый год живи, и каждый раз являлся Ворочун и всё разносил в щепки. Я еле ноги успевал унести. Случайно такие вещи не бывают. Ненавижу!

– Зачем тебе заимка в гиблых местах?

– По-настоящему гиблые тут только трясины, где ни заимки не построить, ни вообще ничего. А на сухом заимка нужна от оборотней. Землянку-то они разроют и тебя достанут, что барсука из норы, а в заимке ты царь и бог.

Под разговоры плот освободили от камней и спустили на воду. Шесты пришлось вырубать новые, прежний снесло половодьем.

– Что нас на том берегу ждёт? – спросил Раллих, налегая на шест.

– То же, что и на этом. Только там развалины города… – как вы говорите, он назывался? – Пернбур… А вообще, его Мёртвым городом кличут.

– Должен же Вымерт где-то кончиться…

– Он и кончается. Сам я не был, но купцы рассказывают, что по ту сторону Вымерта будет Серебристая Марка.

– Постой! Ты хотел сказать – Серебряная Марка? Но это на другом конце земли!

– Я и не говорил, что это близко. В Серебристую Марку корабли ходят, а сухим путём туда дороги нет. Прежде была, а тысячу лет назад Вымерт перегородил.

Плот приблизился к противоположному берегу, закрутился в обратном течении, но пара сильных толчков загнала его в тихую заводь. Стан спрыгнул в неглубокую воду, упершись жердиной, принялся выталкивать плот на берег. Раллих с секундной задержкой последовал за ним.

– Говорят, – отдуваясь, продолжил Стан прерванный рассказ, – у Серебристой Марки прямой границы с Вымертом нет, там сплошные степи. А в степях никаких государств быть не может. Кочевники там. Налетят, ограбят и утекут неведомо куда. Потом и кочевников также разобьют, а на их место другие приходят. Когда леса начинаются, там можно было бы жить, но вместе с лесами начинается Вымерт. Всё, как у нас: посёлки реже, нечисти больше. В глуши уже не посёлки, а отдельные хутора, самый упёртый народ живёт.

Припрятав шесты, путники поднялись на обрыв.

– Вон наша дорога где, – указал Стан. – Там ещё остатки каменного моста видны.

Вышли на почти заросший тракт, полюбовались сверху на обломки моста. Через полчаса они уже шли, порой прорубаясь сквозь разросшийся кустарник.

– Пройдёт ещё сотня лет, от дороги следа не останется, как будущие охотники обходиться станут?

– Значит, надо постараться, чтобы Вымерт дальше не разрастался, – твёрдо сказал Раллих.

– Для начала надо бы охотой заняться, косулю промыслить или олешка. А то скоро есть нечего будет.

* * *

Ни косулю, ни оленя добыть не удалось, но Раллих, в арсенале которого имелся лук, подбил тетерева, тот был испечён на углях и съеден в тот же день.

– Не понимаю, – сказал Раллих, обсасывая крылышко косача. – Получается, что здесь можно неплохо жить.

– Один у самого города живёт, особняк караулит.

– Так!.. Это уже интересно. Ты его видал?

– Видал и разговаривал. Видел даже, как он дерётся. Но это было давно.

– И каков он?

– С виду старичок. Ютится в полуразваленной башенке, она каменная, поэтому Ворочун его не трогает. От оборотней отсиживается в подвале. Колдовской силы в нём не заметно: то ли не проявляет, то ли её и нет. Я с ним поговорил, и разошлись миром.

– А что за особняк, который он караулит?

– Это отдельная история. Есть неподалёку от города некое строение, такими бывают загородные дворцы столичных богатеев. Стоит целёхонький. От города и развалин почти не осталось, а особняк словно вчера выстроен. Чародейств, опять же, не заметно, ну да это дело наживное: сегодня нет, завтра будут. Короче, подозрительное место. А старик поблизости живёт. Говорит, что сторож.

– Внутри – что?

– Внутрь не попасть. Может быть, вы слышали сказку: «Принцесса Шиповник, или Спящая красавица». В сказке королевский дворец шиповником зарос, чтобы никто пройти не мог. Так и тут: всюду колючие заросли, тёрн и шиповник – прохода нет, совсем как в сказке.

– Если верить сказке, там юная принцесса почивает…

– Вряд ли. Ночами на башенке огонёк брезжит. Значит, кто-то там бродит, а не просто спит. Но живой он или нет – не скажу.

– Сторож что говорит?

– Сказал, там его невеста живёт, но покуда замуж не хочет. А как согласится, то из дома выйдет.

– Забавно. Сторожа мы пощупаем и его невесту тоже.

– Осторожней надо, у сторожа палка – не чета нашим. Сам он человек мирный, но дерётся больно. Впрочем, к Сторожу наведаемся потом, сначала надо в город. Завтра должны дойти.

В город на следующий день они не попали.

Полоса кустарников кончилась, тракт проходил через светлый бор. Местами сосновые корни взломали каменную кладку, но в целом дорога уцелела, идти было легко. Раллих держал наготове лук, высматривая добычу, но дичи не попадалось. Зато начались неприятные события. Поначалу показалось, будто одна из сосен накренилась и падает. Треск ломаемого дерева разнёсся окрест.

– Ворочун! – выкрикнул Стан.

Поблизости не было ни канавы, ни случайной ямы, ничего, где можно было бы укрыться.

– В кусты! – кричал Стан. – Дальше от больших деревьев!

Среди сосновых стволов показалась необъятная туша Ворочуна. Ростом он был в половину самой высокой сосны, а толщины совершенно неохватной. Тумбообразные ноги попирали землю, передние лапы праздно свисали ниже колен. Есть ли у него нашлёпка головы, Раллих не мог разглядеть, но если верить Стану, то и башка была. Зато Раллих разобрал, что жуткий треск – это голос самого Ворочуна, который покуда шагал, ничего не выворачивая.

Стан уже лежал между кусточков можжевельника, которые не могли ни скрыть, ни защитить его. Туда же метнулся и Раллих, но не упал ничком, а встав на одно колено, вскинул лук. Стрела ударила в грудь чудовища, повисела немного и, отвалившись, упала на землю. Даже в высушенную доску стрела должна была вбиться глубже.

Ворочун не заметил, что кто-то пытался на него напасть. Он вновь издал громовой треск, сграбастал столетнюю сосну, одним движением переломил её и отшвырнул в сторону. Треск дерева слился с воплем Ворочуна.

– Ах, мерзавец! – пробормотал Раллих. – Так это ты песенки поёшь таким способом! А хорошо ли вот так запоёшь?

Раллих выхватил из сумы мешочек, в котором хранились несколько кусочков искряка, и, не развязывая, швырнул в брюхо чудовища. Полыхнуло пламя, вереск и можжевельник дружно занялись, заполыхали обломки поваленного дерева.

Ворочун остановился, захрустев с удвоенной силой, и принялся затаптывать огонь.

– На, гад! – крикнул Стан и запустил в ненавистного древолома разом весь мешок искряка, предназначенного для продажи.

Огонь взметнулся, заворачиваясь смерчем, верхушки сосен разом вспыхнули. Ворочун ревел, ворочаясь в пламени.

– Отползаем! – срывая голос, заорал Стан. – Кто бы ни победил, нам придётся худо!

Повторять не пришлось. Оттаскивая вещи, путники поползли прочь, затем поднялись и, пригибаясь, побежали, стараясь уйти из-под ветра. Громовой треск преследовал их, и было не понять, то ли трещит огонь, дорвавшийся до смолистой древесины, то ли расщепляется ломаемое дерево, то ли вопит Ворочун, встретивший достойного врага.

Остановились, когда под ногами ощутимо зачавкало.

– Дальше не стоит. Можно в трясину попасть.

– Потом надо будет сходить посмотреть, кто кого заломал, – произнёс Раллих.

Стан с сомнением покачал головой, но согласился:

– Сходим.

– Самое главное, что я так и не заметил во время сражения никакого чародейства. Как будто сцепились два огромных зверя.

– Так оно и есть. Хотя косной, природной магии было сколько угодно, просто ваши амулеты её не чувствуют. А настоящей осознанной силой обладают гнилые карлики и оборотни – вервольфы поменьше, волколаки побольше. А этим умение колдовать зачем? Им и так хорошо. Искряк что-то проявляет во время неправильной трансформации, зато в эту минуту я его и бью. А то бы он вовсе был неуязвим. У колдовской сущности тоже свои недостатки есть.

– Как эти монстры без чародейской поддержки существовать могут?

– Вымерт, – коротко ответил Стан.

– Знаю, что Вымерт. Значит, есть тут великий источник магии, возле которого кормится вся нежить. В это сердце и следует бить. А все ворочуны и искряки, это так, мелкая шушера.

– Мы только что от этой шушеры стремглав бежали.

– И ещё побегаем. До поры. Зато потом она от нас спасаться будет.

Стан спорить не стал, но покуда пожар не утих, путники пошли в обход опасного места.

* * *

Город, к которому они вышли на следующий день, оказался огромным. Прежде Раллиху не приходилось видеть ничего подобного. Задолго до появления крепостных стен начали попадаться развалины загородных вилл, ферм, житниц, помещичьих усадеб и лачуг бедняков. Стены даже самого жалкого сарая были сложены из камня: иные сохранились настолько, что можно было понять, для чего предназначались строения, от других остались груды обломков, чуть торчащих из земли.

– Здесь поблизости у меня устроена… не вполне заимка, но что-то вроде, в старом подвале, а может, в склепе… не знаю точно. Я своды укрепил и там ночую, когда прихожу. Только там места хватает всего на одного человека. Так что какую-то ночь нам придётся ночевать раздельно.

– Что так?

– Видите ли, люди они разные, со странностями бывают, особенно те люди, которые имеют дело с нечистью. Но и среди обычных людей встречаются такие, что тесноты не выносят. Вроде бы нормальный человек, но если запереть его в комнате без окон или в чулане, то он начинает кричать, биться словно в падучей, а не выпустят, так и помереть может.

– Знаю такую болезнь. Клаустрофобия называется.

– Во-во! А инакие – наоборот, открытого пространства шарахаются. Корёжит человека ажно до смерти.

– Есть и такая болезнь.

– А у меня болезнь того же рода, но совсем наособицу. Так-то я ни подземелий, ни степей не боюсь, но помалу хворь набирается, и где-то раз в два-три месяца мне нужно забиться в каморку одному на целую ночь. Тогда меня отпустит, и снова буду в полном порядке.

– Хитро. О таком я не слышал.

– Так и я не слышал. Я, может быть, один такой на весь народ.

– Пойдём мимо, покажешь своё убежище.

– Чего ж не показать… Только там нет ничего. Подвал каменный или погреб. Теперь уже не разобрать.

* * *

Больше всего убежище Стана напоминало землянку, но основой вкопанных стен служили не брёвна, а старинная каменная кладка. Свод тоже был выполнен из плитняка.

– Внутри темно, да и нет там ничего интересного.

Тем не менее Раллих засветил ночной кристалл и шагнул в проход.

Потолок в убежище оказался неожиданно высоким, верней, пол был сильно заглублен, так что даже Раллих мог стоять, выпрямившись во весь свой немалый рост. Плиты потолка опирались на толстую балку, с которой свисала верёвка с петлёй на конце.

– Это зачем?

– Мешок подвешивать, чтобы крысы не добрались. Крысы здесь водятся. Опять же мясо коптить. – Стан провёл по стене и показал Раллиху чёрные пальцы. – В прошлый раз, когда я тут был, оборотни, причём в человечьем обличии, оленуху в западню загнали, а я у них отнял. Подвесил пол-туши к потолку, снизу костерок затеплил, вход завалил плитой. Так через сутки у меня такая ветчина была, не чета тому, чем сейчас питаемся. Зато, как луна в должную фазу вошла, эти поганцы форменную осаду устроили. Хорошо я заранее успел воды натаскать, а то бы пропал.

– Интересно получается, – заметил Раллих. – Пока оборотень в человеческом обличии, проку от него никакого. Когда он в зверином виде, его не то чтобы взять, дай бог спастись от его зубов. Когда прикажешь охотиться?

Стан скинул с плеча походный мешок, уселся на него, и Раллих обратил внимание, что больше в тесной укромине сидеть не на чем.

– Хорошо, – сказал Стан, разглядывая пустые руки. – Расскажу. Вы мне не конкурент и другим разглашать мои секреты не станете. Значит, так… на охоту я выхожу, когда луна в третьей четверти. Вервольфы в это время по землянкам сидят тише воды, ниже травы. А то, что мы вой слышали, так это они не поют, а сообщают друг другу, что я появился, да ещё и не один. Был бы я один, шёл бы сторожко, они бы меня и не заметили. Я бы напал неожиданно, выискал бы логово. Детёнышей я не трогаю, от них прока нет, волчунью тоже отпускаю, разве что она совсем бешено на меня бросаться начинает. А самца скручу и волоку живьём в эту мою ухоронку. Думаете, петля под потолком у меня так просто? Мешок подвешивать и оленину коптить можно и без удавки. Я пленнику лапы, пока они ещё руки, за спину заверну и к потолку его подвешу. Суставы не выламываю, зачем лишку мучить? И без того, как луна в последнюю четверть входит, начинает болезного корёжить. Вот уж где вою, да крику, да хрипу, да плачу!.. А потом, глядь, там, где только что был задрипанный мужичонка, висит в петле матёрый волчина. Тут надо первым делом распялку в пасть и затем кузнечными клещами драть зубы. Другие охотники клыки выдирают, сперва зверюгу убив. Такие клыки еле светятся, и силы в них немного. А у меня – сияют, потому как выдраны у живого оборотня. Затем берусь за ножницы и начинаю вервольфа стричь. Он уже и не бьётся, понимает, что жизнь покончена. Конкуренты, опять же, волколачью шерсть с трупа остригают, а иные не стесняются к ней простой волчьей шерсти добавить. У меня такого не водится, поэтому, как на ярмарке в Изгольне слух проходит, что я из Вымерта с добычей возвращаюсь, перекупщики меня на полпути встречают, и каждый старается перед другими цену задрать.

– Да, жестокая у тебя работа. А стриженого оборотня куда деваешь? Отпускаешь новую шерсть наращивать?

– Нет, без клыков он всё равно не жилец. Но если его сразу добить, то он завоняет, а мне с ним в каморке две недели сидеть, пока луна во вторую четверть не уйдёт. Вот и висит, бедолага, мучается. Ну, да они терпеливые.

– Страшные вещи ты рассказываешь.

– Места здесь страшные. Вымерт. Иначе тут никак.

* * *

Городские ворота Пернбура обвалились, обратившись в гору обломков. Мощёная дорога ныряла под эту гору и выныривала с другой стороны уже в городе. Здесь идти было не в пример труднее, чем по тракту. Дорогу то и дело перегораживали завалы, от большинства зданий оставались лишь кучи щебня, хотя некоторые дома устояли во время давней катастрофы.

– Центр города где? – спросил Раллих. – Там, где у нас ратушная площадь и собор?

– Кабы знать… Церквей я тут вовсе не видел, таких, чтобы на наши похожи, а площадей несколько, любая за ратушную сгодится. За день всё не обойдём.

– Ничего. Главное – начать…

– Тогда вон оттуда начнём. Площадь там большая, и что-то волшебное на ней брезжится. А может, и нет. Слаб я такие штуки определять. Я, ежели что почудится, стороной предпочитаю обходить.

Площадь и впрямь оказалась такой, что в современных городах не встречается. Посередине когда-то стоял обелиск, ныне упавший, но по-прежнему поражающий воображение. Справа и слева подбегали улицы, разливавшиеся площадью, а с других сторон были какие-то здания, одно оказалось полностью разрушенным, обломки мраморных колонн выкатились далеко на площадь, другое стояло почти целым.

– Вот там что-то есть, – шёпотом сказал Стан. – Я рисковать не стал, обошёл это место, всё равно прибытка с него никакого.

– Сейчас посмотрим, что там засело, – спокойно произнёс Раллих.

В уцелевшем здании царил относительный порядок. Ряды колонн подпирали потолок, между колонн стояли мраморные болваны, и только хрусткий прах под ногами говорил, что здесь никого не было в течение столетий.

– Что за фигуры? – по-прежнему шёпотом спросил Стан, указывая на статуи.

– Боги. Здешние жители язычниками были и вырезали себе богов из камня. А это их храм, не знаю, главный или нет.

Раллих скинул с плеч мешок, принялся вытаскивать из него кристаллы, намоленные образки, восковые свечи, а под конец – тонкий жезл сандалового дерева с большим сапфиром в навершии – весь арсенал дозволенного белого волшебства.

Стан деликатно отвернулся, не желая мешать.

Было слышно, как Раллих бормочет не то молитвы, не то заклинания. Один из амулетов Стана начал ощутимо покалывать грудь, и Стан отошёл чуть подальше.

Раллих уже в голос выкрикивал свои заклинания, и в ответ под сводами храма раздалось густое гудение, которое всё нарастало.

Стан обернулся и увидел, что разложенные Раллихом талисманы светятся мертвенным иссиним светом, а потолок храма дрожит и ходит волнами, словно живой.

– Назад! – завопил Стан.

Раллих, не обращая внимания, твердил заунывный речитатив. Сапфир в его жезле сиял синим солнцем.

Стан ухватил товарища за одежду, дёрнул на себя и потащил прочь. В следующее мгновение потолок рухнул, похоронив под обломками разложенные предметы.

Раллих продолжал бормотать тайные наговоры, состоящие из бессвязных звуков. Закаченные глаза слепо поблескивали белками.

– Смотреть! – крикнул Стан и хлёстко ударил напарника по щеке: метод старинный, проверенный, но абсолютно недопустимый по отношению к знатному дворянину.

Средство подействовало, лицо приняло осмысленное выражение.

– Какая силища! – выдохнул он наконец. – И главное, я никого там не увидел. Тот, кто был в куполе, сумел закрыться и не выдать себя.

– Там никого не было.

– Как никого? Кто тогда ударил?

– Остатки древней магии. Я так понимаю, что когда неведомая сила рушила город, она била сверху по тем зданиям, где больше людей. Удар по крыше пришёлся, а выхода колдовской силе не было, вот она там и завязла. Клубилась себе чуть заметно, пока вы её не освободили.

– И остался, можно сказать, безоружным. Всё под завалом погибло. – Раллих уныло осмотрел тросточку с сапфиром, которую продолжал сжимать в кулаке.

– Руки целы, меч при себе, а амулетов новых нажить можно. В болотах, говорят, хрустальная икра встречается. Один я бы туда и соваться не стал, а вдвоём можно попытаться добыть.

– Что за икра? Никогда не слышал.

– О ней никто не слышал, кроме меня. А видеть и мне не доводилось. Но рассказывают, что если взять самый завалящий амулетишко и прокипятить с хрустальной икрой, то в нём обретётся невиданная сила.

– Кто рассказывает?

– Я узнал об этом от гнилого карлика. Понять, что он бормочет, тяжело, он и свистит, и шипит, и всё время норовит ядом плюнуть. Если попадёт, то всё – ты пропал. Опять же в карликовом обличии он ожерелками увешан, и сила в них огромная. Но для человека эти вещицы бесполезны, работать не станут, ничего кроме вреда от них не получишь.

– Когда он перекидывается, куда амулеты деваются?

– Под шкуру уходят. Потому у них шкурка немалой силой обладает.

– Тоже, небось, с живого шкуру сдирал?

– Как же без этого… Поймал, так сдирай с живого.

– Дорого такая шкура на рынке стоит?

– Я их не продаю. На гнилых карликов охотиться… как бы они с тебя шкуру не сняли. Нет уж, одну шкурку для себя добыл – и хватит. Ежели такое на рынок вынести… не знаю, сколько стоить будет. Со всего королевства деньги собирать придётся.

– А что эта шкурка даёт? Если секрет, можешь не отвечать.

– Секрет, но я отвечу. Раз уж мы идём вместе, то тайн у нас друг от друга быть не должно. К тому же я знаю, что вы чужие секреты разносить не станете. Видите, у меня куртка с меховой опушкой. А что за мех?

– Я не скорняк.

– Опытный скорняк скажет, что выдра, но это гнилой карлик. От него я и узнал о хрустальной икре.

– Сдирал с живого кожу и расспрашивал, что творится на болотах?

– Нет. Шкуру я снимал с выдры. В зверином обличии он говорить не может. А пока не перекинулся, он у меня висел вниз башкой, плевался ядом и непрерывно бормотал. А я слушал и на ус мотал.

– Он не наврал, случаем?

– Оборотни не умеют лгать. В этом смысле они лучше людей, обманывают своим обликом, но не речами.

– И что твоя меховая опушка делать умеет?

– Я рассказывал, что, когда я с добычей возвращаюсь, перекупщики меня на дороге встречают… А уж грабить меня пытаются каждый раз, как я к людям выхожу. Не было такого случая, чтобы какой разбойничек счастья не попытал. Но ни один на мне не нажился, а всё благодаря этой шкурке. Биться она не помогает, но об опасности предупреждает заранее. Недобрый человек обо мне ещё думать не начал, а я уже знаю: кто, когда, где и каким образом меня ущучить попытается. Ясно дело, ничего у них не выходит.

– Могучая вещь, – протянул Раллих. – Коронованные особы за такую чего только не отдадут. Ведь тогда все заговоры у них как на ладони будут.

– То-то и оно. А теперь прикиньте: если у заговорщика есть такая же шкурка. Несусветная веселуха получится, сама Белая Дама не разберётся. Нет уж, пусть кацавеечка у одного меня будет. Я, во всяком случае, в политику не лезу.

Костёр, разведённый прямо на площади, быстро прогорел, редкие кусты, обжившие развалины, не позволили набрать достаточно хвороста. Воды в округе тоже не нашлось, прежние источники, видимо, пересохли, колодцы обвалились. На первое время доставало воды во флягах, но с утра предстояло искать родник.

Прежде чем укладываться на покой, Раллих спросил:

– Какие планы на будущее?

– Сначала – вода, а там можно двояко поступить. Идти к Сторожу, поговорить, глянуть издали на особняк и возвращаться восвояси. Или можно развернуться к болотам. Схрумкают нас гнилые карлики, так и дело с концом. А разживёмся хрустальной икрой, то посмотрим, какая в ней сила, и поступим, смотря по обстоятельствам. Возможно, Сторож и его невеста нам не интересны станут. Как говорится: кто выживет, тот узнает.

* * *

На следующее утро, покинув развалины Пернбора, они направились к болотам, обжитым гнилыми карликами. По дороге Стан собирал травы, о которых Раллих и не слыхивал, копал корешки, рвал грибы.

Высокоучёные столичные маги травознатцев презирали, так что Раллих, зря тративший время и деньги в магической академии, чувствовал себя полным профаном.

– Это же поганки, зачем они тебе?

– Чтобы запах отбить. Гнилые карлики слеповаты, видят плохо, а нюх имеют замечательный.

– Не пойму, мы за карликами идём или за хрустальной икрой?

– За чем бы ни шли, карликов нам не миновать. Это их вотчина.

На последней стоянке Стан устроил адскую кухню, наварил полный котелок густой субстанции самого скверного вида.

– Одежды у нас защитной нет, да и запасной тоже. Придётся мазать единственную смену, а потом как-то отмываться.

– Для чего такие предосторожности?

– Гнилые карлики плюются ядом. Здорово плюются, далеко, особенно если через тростинку. Попадёт на открытую кожу – смерть, неторопливая и очень мучительная.

– Тебе и об этом рассказывали?

– Я это видел сам. Я же не всегда ходил один, когда-то был у меня хозяин, и он меня сюда водил, не спрашивая, хочу я или нет. В самые гиблые места посылал и сам тоже рисковал, за моей спиной не отсиживался. Учил всему, а когда у меня что-то не получалось, лупил нещадно.

– И ты бежать не пытался?

– От него не сбежишь. Он был могучим чародеем. Может быть, вы слышали его имя: Местор.

– Ещё бы! – воскликнул Раллих. – Это самый страшный некромант, какого знало магическое сообщество. Он исчез лет тридцать назад, но мудрецы опасаются, что он жив и втайне готовит нечто ужасное. Инквизиция неустанно ищет его.

– Пусть ищет, дело полезное. Не то разленятся и начнут простых людей хватать. Но на самом деле Местора давно нет в живых. А погиб он из-за пустого плевка. Что-то ему захотелось внимательно рассмотреть, и он маску с лица сдвинул. Тут ему один из карликов и попал прямо в глаз. Я его вытащил, не оставил на пожрание. Карлики гнаться пытались, но я их всех пожёг искряком, хозяина на сухое вытащил, только он всё равно через день помер. А уж натерпелся за это время – я и не знал, что такая боль бывает.

– Откуда тебе знать, какая там боль?

– Учитель колдуном был. Он излечиться пытался, свою боль на меня перекидывал: я по земле катался, визжал недорезанной свиньёй, а когда в чувство пришёл, учитель холодный лежал. Раздуло его, и почернел весь. Я его сжёг и пепел развеял, а то, говорят, некромант из могилы встать может.

– Хороший, однако, у тебя учитель был.

– Да уж какой есть. Я его не выбирал. Но научил меня многому, в том числе как от яда беречься.

На следующее утро Стан принялся готовить себя и Раллиха к путешествию по болотам. Одежду подобрал так, чтобы нигде не виднелось ни единого клочка незащищённой кожи. Головы замотали платками, а глаза прикрыли лоскутами змеиной кожи, до прозрачности натёртой жиром. Поверх всего Стан густо нанёс слой мази, застывшей в котелке. Говорить да и слушать в защитном костюме стало почти невозможно, но на выручку должна была прийти система условных знаков. Успех предприятия зависел от того, кто первым заметит противника.

Повезло людям, ведь именно они шли на охоту, а карлики мнили себя в полной безопасности.

Стан резко остановился, предостерегающе поднял руку. Раллих почти ничего не видел через полупрозрачную кожу, но тоже остановился и изготовил к стрельбе лук. Стан сторожко двинулся вперёд, где он что-то заметил. Раллих, вопреки строгому запрету, сдвинул в сторону самодельные очки и различил две фигуры, копошащиеся среди жирной болотной травы. Что-то они собирали или рыли, короче, предавались неаппетитному, но мирному занятию.

Сливающийся с травой Стан рванулся на добычу, один из карликов забился в петле, и в то же мгновение свистнула стрела, насквозь просадившая второго уродца. Стан вскочил. Теперь было видно, что в руке у него толстая палка, на конце которой навязана петля. Это нехитрое приспособление позволяло держать пленника на отлёте. Свободной рукой Стан ухватил стрелу, на которой был насажен второй карлик, и торопливо заковылял прочь. Раллих, не дожидаясь напоминания, побежал на сухое, где был подготовлен костёр. Сожалея о растраченном искряке, торопливо застучал кресалом, а когда растопка загорелась, придвинул поближе кучу заранее наготовленного смердючего плауна. Повалил густой, тошнотворный дым. Он был способен замаскировать любой запах и отпугнуть всякое существо.

Припозднившийся Стан бросил на землю убитого карлика и занялся пленником. Петлю зацепил за ветку ели, в пастишку карлику вбил маленькую распялку, выстроганную накануне. Руки стянул, загнув вокруг дерева, а всю нижнюю часть тела обмотал плохо выделанным куском шкуры и тоже закрепил на еловом стволе.

– Зачем это? – прогудел из-под маски Раллих, стараясь найти заветренное место, где бы не так мучил смрад.

– Если он бзданёт жидким калом? Моча у него, кстати, тоже ядовитая. Пусть повисит, поостынет малость, а мы пока его приятелем займёмся. Нечего трупы по лесу разбрасывать.

Стан выдернул стрелу, осмотрел.

– Хорошая стрелка, но её уже не отмоешь. Только в костёр.

Раллих кивнул согласно. Потом склонился над трупиком.

– Я же стрелял наугад. Думал, что по живому, а он издох уже две недели как. А быть может, и больше.

– Не забывайте, что это гнилой карлик. Они разлагаются мгновенно, а минуту назад он был живёхонек.

– А как мы с пленником говорить будем? У него же распялка в пасти.

– Придёт время – разговорится. А пока…

Стан вытащил нож и одним движением вспорол раздувшееся брюхо мертвеца. Раздался треск, в стороны брызнула жижа. Клещами, не иначе как теми, которыми драл клыки вервольфам, Стан выдернул на свет сморщенный чёрный мешочек.

– Вот она, желчь. Осторожней, может брызнуть.

Угли, на которые попала желчь, затрещали, полыхнуло и опало зелёное пламя. Стан ухватил клещами распотрошённого карлика и отправил в костёр следом за желчным пузырём. Затем, поигрывая ножом, подошёл к пленнику, указал на костёр, где дымился его подельник.

– Хочешь так? Правильно, что не хочешь. Тогда слушай внимательно и отвечай. Про хрустальную икру знаешь?

– Про неё все знают, – ответил карлик. Вернее, он вообще ничего не сказал, из глотки вырывалось неясное сипение, но непонятным образом складывалось в слова.

– Ты можешь пойти и взять целую кладку хрустальной икры?

– Хрустальную икру могут есть только самые могучие воины.

– Я спросил: ты можешь это делать? – голос Стана доносился из-под повязок глухо и неразборчиво, но карлик, очевидно, прекрасно понимал сказанное.

– Я могу есть икру, сколько захочу, – родилось из натужного сипения.

– Ты пойдёшь, принесёшь целую кладку хрустальной икры, а я за это не стану тебя убивать.

– Я убью тебя и сожру твою печень!

– Тогда я убью тебя и сожгу на этом костре. Хочешь?

– Не хочу.

– Дай слово, что немедленно принесёшь целую кладку хрустальной икры и отдашь её мне так, что я смогу её взять. А я даю слово, что, получив икру, не стану ни убивать тебя, ни бросать в костёр, ни вырывать твою печень, ни протыкать стрелой. Я обещаю отпустить тебя целым и невредимым. Теперь решай. Только быстро.

– Согласен, – горлом просипел гнилой карлик. – Я принесу и отдам тебе хрустальную икру, всё равно она невкусная. Обещаю. Но потом я обязательно убью тебя и сожру твою печень.

– Договорились, – прогудел из-под повязок Стан. – Идём, я отнесу тебя туда, где поймал, и там выпущу.

Обратный путь к краю топи занял пять минут. Карлик смирно висел и не пытался ни дёргаться, ни плеваться. Стан опустил карлика на землю, снял с шеи петлю, развязал руки.

– Дальше выпутаешься сам, а я буду ждать тебя возле вон того дерева.

Карлик не ответил, выдирая изо рта деревянную распялку. Через минуту он был свободен и метнулся к топи. Вопреки ожиданиям он не нырнул в тину, а, извиваясь по-змеиному, пополз по тонкому ковру переплётшихся трав, казалось бы, неспособному выдержать и куличка. Через полминуты его было не различить даже без мутных змеиных очков.

Стан отошёл немного назад, присел рядом с Раллихом.

– Сделали, что могли. Теперь остаётся ждать, а получив икру, суметь унести ноги.

– Думаешь, принесёт?

– Раз обещал, то принесёт. Я же говорил, врать они не умеют. Нам тоже трогать его нельзя, незачем обучать их лжи.

Раллих вздохнул и ничего не ответил. Лишь немного погодя спросил:

– Не пойму, как уродец разговаривал с распяленным ртом? Чревовещатель, что ли?

– Может, и так. Но мне кажется, что это просто звучат их мысли. Потому они и врать не могут: самого себя не обманешь.

– Но это телепатия! В столице телепатией владеют только самые знатные маги!

– Здесь не столица. В Вымерте телепатия доступна оборотням и гнилым карликам. Возможно, и ещё кому-нибудь. Но это так, размышлизмы. Из них для нас ничего не следует. Сейчас главное – икру получить. Я пойду поближе к трясине, а вы с луком тут будьте. Если что – прикроете меня. Но в нашего посланника не стрелять ни в коем случае.

– Ещё бы отличить его от остальных и прочих.

– Придётся постараться.

Ждать пришлось около получаса. Карлик возник словно из ниоткуда. В лапках он держал зеленоватую пирамидку, напоминающую небольшую виноградную гроздь.

– Вот икра.

Стан поставил на землю открытую берестяную кубышку, отступил на шаг.

– Положи туда.

Карлик переложил свою ношу в кубышку, проворно отпрыгнул. Стан приблизился, закрыл и поднял кубышку.

– Ты взял? – просипел карлик. Голос его ничуть не отличался от того, что был, когда рот его распирала деревяшка.

– Взял. Ты свободен, можешь идти.

На этот раз карлик не отползал, а головой вперёд нырнул в топь. Гладь не возмутилась, лишь из глубины поднялось несколько пузырей. И в то же мгновение воздух наполнился глухим фырканьем и харкотными звуками плевков. Когда гнилые карлики сумели подкрасться и засесть среди осоки, не определил бы самый опытный следопыт.

Стан бежал, прижимая к груди драгоценную берестянку. Раллих, привстав на одно колено, наугад стрелял по нападавшим. И хотя он никого не видел, ни одна стрела не пропала даром. Есть такое умение у лучших выпускников стрелковой школы.

– Отходим! – крикнул Стан.

Охотники бежали от своей недавней добычи. Остался позади пригорок, где чадили останки убитого карлика, пробежали два других подготовленных, но не пригодившихся для стоянки места. Сложенный сушняк ждал, когда его подпалят, но добытчики не остановились, торопясь к третьему, последнему лагерю.

Там их ожидал сюрприз. Место было удобное, сухое, родник бил неподалёку, и кто-то успел воспользоваться чужими трудами. Горел огонь, куча набранного валежника уже прогорела и рассыпалась жарким углем. Возле огня сидел человек. Его лицо было видно вполоборота: обветренное, с неровно постриженной бородой. Суконная куртка и штаны, какие носят крестьяне и охотники, высокие сапоги с раструбами. Тощая котомка валялась на земле.

Всё в путнике было привычно, ничто не резало глаз, но Стан решительно подал напарнику знак: опасность! Следующий знак был также прост и понятен: стреляй!

К стрельбе Раллих был готов, но стрелять по человеку только потому, что он разжёг чужой костёр и греется у огня, казалось невозможным.

«Стреляй!» – обозначил беззвучный приказ Стан.

Издалека донёсся ставший уже привычным зов готовящихся к превращению оборотней. Мужчина, сидящий у костра, внезапно поднял голову и вплёл свой голос в общий хор. Лицо его оставалось безучастным, только жилы на шее напряглись, выдавая наблюдателям, что вой этот не просто развлечение, а вкладывается в него некий сакральный смысл.

Теперь всё стало ясно, сомнений не оставалось. Раллих натянул лук и, дождавшись, когда смолкнет последнее тремоло, спустил тетиву. Стрела вонзилась в шею, сидящий упал лицом в угли.

Стан подскочил, ухватил упавшего за ноги, волоком оттащил от огня.

– Вервольф? – спросил Раллих.

– Да.

– Почему он одет?

– Разговоры потом. Сейчас быстро кипятить воду в этом котелке, а потом самому мыться в ручье. А я потом – если успею. Через час, а может и раньше, луна войдёт в нужную фазу. За это время надо с хрустальной икрой разобраться и подготовиться к драке с оборотнями.

Раллих подхватил котелок и кинулся к роднику, возле которого была обустроена стоянка. Притащил воды, пристроил котелок прямо на угли, побежал заниматься стиркой и мытьём.

Когда он, посиневший от родниковой воды, вернулся к огню, там вовсю кипела работа. Часть углей Стан отгрёб в сторону, и там горел второй костёр, на котором обугливались вещи Стана: головной платок, очки из змеиной кожи, перчатки.

– Проще сжечь, чем отмыть, – пояснил Стан. – Всё ядом заплёвано. Да ещё и колючки. Они колючками через трубку плевались. Хорошо, ни одна куртки не пробила. Но разукрасили меня, что бешеного ёжика.

Оборотень лежал чуть в стороне от костра. Стрела, пробившая горло, торчала в ране. Куртку и сапоги жертвы Стан уже снял, так что тело лежащего можно было разглядеть в подробностях. Ничего звериного в нём не наблюдалось. Раллих обратил внимание, что руки вервольфа завёрнуты за спину и крепко связаны.

– Зачем это?

– Так он ещё дышит. Живучий, чертяка.

– Добить, и дело с концом.

– Не стоит торопиться, особенно там, где уже ничего не переделаешь. Вам доводилось видеть трансформацию вервольфа? Мне – много раз, но этот случай особенный, ведь человеческая ипостась смертельно ранена. Хватит ли сил на превращение, а появившийся зверь будет ли здоровым или полудохлым? Охотнику надо знать все эти вещи. Но пока моя очередь мыться в ручье, а вы следите за кострами; вода скоро закипит.

От ручья Стан вернулся такой же продрогший, что и Раллих, клещами осторожно поднял свою куртку. Оглядел и отложил в сторону.

– Тоже проще сжечь… И волчью куртку ведь так просто не наденешь: блох в ней, что цыган на рынке. Вот чего в толк не возьму: оборотни – магические существа, а от блох избавиться не могут. Что об этом феномене говорит высокая наука?

– Наука потому и высокая, что низкими проблемами блох не занимается.

– А любой сельский заклинатель на раз блох выводит.

– Это ему жизненно необходимо, а знатокам высокой магии – зачем?

– Нам сейчас это тоже жизненно необходимо, искусают до крови. Хотя куртку в любом случае не стоит напяливать, не проверив хорошенько. Кто скажет, чего она набралась, кроме блох, пока её носил оборотень.

– Всё-таки, – повторил Раллих свой вопрос, – почему оборотень был одет? Откуда у него человеческий наряд?

– Потому что это не простой волколак, а князь-вервольф. Матёрый самец, который не раз забегал в живые земли и заел, по меньшей мере, одного человека. Это одежда его жертвы.

– Куда одежда девается, когда он перекидывается в волка?

– Возможно, уходит под шкуру. Думаю, скоро узнаем точно.

– Вода закипела, – сообщил Раллих, не забывавший о порученном деле.

Стан откупорил берестянку, в которой лежал зеленоватый комок хрустальной икры.

– Сейчас поглядим, зря старались или нет.

– Чья это может быть икра? – спросил Раллих.

– Кто ж его знает?.. Не спросили. Но я подозреваю, эту икру сами гнилые карлики мечут, они к жабам ближе, чем к людям.

– Но этот… наш посланник сказал, что он икру ест!

– И что с того? Окуни собственную икру тоже глотают. А у карликов на пожрание хрустальной икры ограничения наложены. Пожирать икру дозволено только сильным самцам. Да и гадкая она на их вкус. А так, икра как икра, ничего особенного. Если и есть в ней магическая суть, то природная, пока не начнёт себя проявлять – не заметишь. Ну, что, приступим?

Стан осторожно вывалил хрустальную икру в котелок. Вода помутнела.

– Теперь берите ваш жезлик… тот, что с сапфиром, и размешивайте. Ну, как?

– Ничего не чувствую.

– Ещё не время. Пусть проварится как следует, а потом простынет. Как там икра, полностью разошлась?

– Полностью.

– Тогда котелок с огня снимайте, а жезл пусть в вареве остаётся.

– Стан, что это? – выкрикнул Раллих.

Издалека, нарастая волной, катился вой. То было не заунывное пение скучающих оборотней, а знак, сигнал к началу большой охоты. Кончилось время тощей луны, и теперь две недели ничтожное племя будет царить над Вымертом, выбегая в окрестные поля, а спесивые люди станут жаться за грядой частоколов и читать свои немощные заклятья.

Тело, только что казавшееся бездыханным, изогнула судорога, немыслимая для человека, и от костра пополз, скребя задними лапами, матёрый волчина с густой проседью на хребте.

– Не уйдёшь!.. – Стан вцепился зверю в хвост и поволок к огню. Вервольф оскалил клыки, но стрела в горле не дала изогнуться как следует. Свободной рукой Стан ухватил распялку, заранее выложенную на видном месте. То была не деревяшечка, выструганная для охоты на гнилого карлика, а заслуженный инструмент, вымучивший уже несколько оборотней. Белоснежные клыки, начавшие наливаться лунным светом, клацнули, но Стан с лёгкостью отдёрнул руку, а в следующее мгновение вбил распялку в волчью пасть.

Раллих отвернулся.

– Смотреть! – крикнул Стан. – Вам, может, это никогда делать не придётся, но знать надо!

Клещи, которыми Стан извлекал из куртки иглы, лежали на углях. У кузнечных клещей длинные ручки, губки могут быть раскалены докрасна, но взяться за клещи можно голой рукой. Так Стан и поступил: левой рукой ухватил вервольфа за уши, словно заправский зубодёр наложил щипцы, качнул клык пару раз и одним резким движением выдрал его.

Распялка и тяжёлая рана не позволили оборотню ни кричать, ни выть, а лишь натужно стонать, но в хриплом стоне слышалась такая мука, что Раллих схватился руками за горло.

Стан продолжил вивисекцию, и вскоре второй клык был выдран из окровавленной пасти.

– Вот и всё, – произнёс было Стан, но осёкся. С корчащимся вервольфом происходило что-то непонятное. Долгая судорога – и вот перед ошарашенными охотниками лежит человек. Руки стянуты за спиной, лицо искажено страданием, окровавленный рот разодран непомерной для него деревяшкой.

Тягучий задушенный стон, в котором не осталось ничего человеческого или звериного, а одна боль.

Новая судорога скрутила оборотня, на спине прорезалась шерсть, лицо вытянулось мордой, и лишь хриплый стон остался прежним.

– Проклятье! – проскрежетал Стан, бросив в костёр палаческий инструмент. – Плохо прокалил клещи! Яд с них не полностью выгорел…

– Добить? – просипел Раллих, хватаясь за меч.

– Не мечом! Я сейчас! – Стан метнулся к зарослям, там послышалось несколько ударов, и Стан появился, таща срубленное деревце. Взмахами меча Стан обрубил вершинку и ветки, заострил толстый конец. Раллиху, привыкшему, что меч – орудие битвы, было дико наблюдать такую работу.

Дождавшись, когда очередная судорога превратит вервольфа в подобие человека, Стан перевернул тело, что есть силы ударил колом в солнечное сплетение и всей тяжестью навалился на своё варварское орудие, погружая его в плоть. Тело выгнулось в последний раз, изо рта выплеснулся сгусток чёрной крови, задушенный стон смолк. Смерть застала вервольфа на середине превращения: верхняя часть оставалась человеческой, но вместо ног красовались волчьи лапы и хвост.

Чуть в стороне послышался призывный вой.

– Нашли! – с весёлой обречённостью объявил Стан. – Ещё чуток, и они все здесь будут: и вервольфы, и волколаки, и медведи с росомахами, а может, и ещё кто. У них ко мне длинный перечень обид.

– И что теперь делать?

– Можно встать спина к спине и в течение двух недель без минутного перерыва отбивать атаки нечисти. Можно пробиваться к моей ухоронке и отсиживаться там. Только надо водой запастись. Без еды две недели – ничего страшного, а без воды – сгинем. Но прежде всего стоит поглядеть, что у нас в котелке сварилось. Зря, что ли, рисковали?

– Так что с котелком делать?

– С котелком уже ничего. А сапфировый жезл вынуть, обтереть лопушком и посмотреть, какие в нём свойства объявились. Только с ходу колдовать не начинайте, вещица новенькая, неокрепшая. Сломать можно ненароком.

– Что ж ты её взял? Она только и может светить ночью и определять направление магического удара. Ни защиты от неё, ни нападения.

– Другого не осталось. Такая коллекция под завалом погибла – слёзно вспоминать. А у меня амулетов всего два: шкурка гнилого карлика – я её перед тем, как в болота идти, от куртки отпорол, так она сейчас не у дел, и ладанка с клыками вервольфа, вот она, на груди. Её в котелок макать тоже неохота.

– Меч надо было заговаривать, – произнёс Раллих, отчаянно сжимая жезл и пытаясь проникнуть в него внутренним взором. – Вон у тебя меч как искрит, а эта тростинка даже светить, кажется, разучилась.

– На моём мече заклинание хиленькое. Да и не доверяю я мечам-кладенцам. Кстати, мы заболтались, а оборотни уже здесь. Штук шесть, не меньше.

– Больше, – поправил Раллих. – Семь волколаков, двое вервольфов. Ещё трое на подходе.

– Ага, что-то проявилось. Во всяком случае, разведка у нас теперь на уровне. И то хлеб.

В ближайших кустах оформились две тёмные фигуры.

– Надо отходить к моей норе, – решил Стан. – Далеко, но выхода нет.

– Есть, – твёрдо объявил Раллих. – Сейчас они, поджав хвосты, побегут.

– Проснулся жезл?

– Ещё как!

Казалось бы, ничего не произошло, гром не гремел, зарницы не вспыхивали, но оборотни исчезли, словно в них густо полетели стрелы.

* * *

Под утро Раллих увидал, что Стан не разбудил его к концу второй стражи, а бессонно сидит у потухшего костра.

– Не спится, – пояснил Стан. – Я говорил: у меня такой недуг, что порой становится невмоготу жить, и тогда надо забиться в какую ни есть нору и просидеть там в полном одиночестве целую ночь. Без этого меня начинает ломать, что пьяницу с бодуна: память сдаёт, сила и ловкость падают. Я надеялся, что покараулю, пока вы спите, так меня отпустит. Не вышло. Но пока всё нормально, то, что сплю плохо, это мелочь. Неделя ещё в запасе есть. За неделю вы с сапфиром освоитесь, и вас даже без меня никакая тварь не возьмёт. Я тогда запрусь в своей заимке и к утру буду в полном порядке.

Целый день Стан и Раллих не трогались с места. Раллих возился с сапфиром, выискивая и осваивая новые свойства артефакта. Стан загадил нижнее течение ручья, отмывая от яда заплёванные карликами штаны и башмаки. Куртку вервольфа выбил палкой и как следует прожарил у костра. Заглянул в сумку убитого. Она оказалась почти пустой: пяток камушков искряка да кошелёк с горсткой серебряных монет, видимо, принадлежащих ещё прежнему хозяину, загрызенному оборотнем.

– Говорят, оборотни серебра не выносят, – сказал Стан, продемонстрировав кошель. – Выносят, и ещё как! Не удивлюсь, если наш знакомец до самой столицы доходил, номер в гостинице снимал.

Искряк путешественники поделили, а от монет Раллих отказался в пользу Стана.

На следующий день отправились дальше. Дело близилось к полнолунию, но оборотни выли в стороне, не осмеливаясь приблизиться.

Развалины города на этот раз не вызвали у Раллиха энтузиазма, новым своим зрением он видел: активной магии в них не больше, чем жизни на неостывшем пожарище. Из разведанных Станом мест оставались жилище Сторожа и усадьба, где якобы живёт его невеста.

Лес там стоял широколиственный, какого не сыскать в северных краях. Липы, дубы, ясени… те деревья, что в жилых местах встретишь только в дворцовых парках. И башенка, в которой, по словам Стана, ютился единственный житель Вымерта, смотрелась не древней развалиной, а искусственной руиной, что архитекторы нарочно сооружают в загородных ансамблях.

Раллих долго проверял местность сапфировым жезлом, наконец, сдался.

– Ничего не чувствую. Он там вообще есть?

– Три года назад был, а с тех пор, может, помер. Опять же если он магии не проявляет, ничего не колдует, то и мы его не заметим.

– А он дома? Вдруг убрёл куда…

– Время не то. Сидит в своей ухоронке, носа не кажет. У него сапфирового жезла нет, ему оборотней беречься надо.

– Постучимся к нему?

– Можно. Но если не откроет, то ломиться не следует.

На стук в тяжеленную дубовую дверь долго никто не откликался, потом раздалось лёгкое шебуршание.

– Хозяин, отвори! – позвал Стан.

За дверью по-прежнему было тихо, но затем она заскрипела и открылась. Хозяин вышел наружу и прикрыл дверь за спиной.

– Не вовремя вы в гости заявились. Луна нехороша.

– У нас от оборотней средство есть.

– Это добро.

Был обитатель Вымерта невысок ростом и, кажется, худ. Во всяком случае, лицо у него было морщинистым и худым. Остатки седых волос кустились за ушами. Тело было скрыто широкой монашеской сутаной, спускающейся до самой земли. В руке зажат посох: высокий и вычурный – не чета простецким палкам, что выстругивал Стан.

– Поговорить пришли, – сказал Стан.

Старик кивнул и уселся на обрубок бревна, валявшийся неподалёку от двери.

– Говорите.

– Это Раллих Гранк, он хочет расспросить о жизни в Вымерте.

На этот раз отклика не последовало, и Раллих сам начал спрашивать:

– Как тебя зовут?

– Слишком давно никто не называл меня по имени, и я забыл его. Вы можете звать меня Сторож.

– Кого ты сторожишь?

– Я охраняю усадьбу.

– От кого? Ты же сидишь, запершись в своей сторожке.

– От людей, которые могут туда ворваться. Оборотни и прочая нечисть для усадьбы не опасны, а люди в эту пору не ходят, и я могу отсыпаться.

– Что хранится в усадьбе, раз её требуется охранять?

– Там живёт моя невеста.

– Какая невеста? Ты же монах.

– Я не монах. Сутану ношу потому, что это удобно, а клятвы целибата не давал.

– Что ж вы с ней тогда не женитесь?

– Она не хочет.

– Какая же она после этого невеста?

– У меня другой нет, – отрезал Сторож. – Заставлять её не могу и не хочу. Надеюсь, что придёт время и она изменит свои мысли. До той поры буду жить рядом и охранять её покой.

– А если люди захотят увидеть твою невесту, что станешь делать?

– Зачем вам чужая невеста? К тому же вы не пройдёте. Там со всех сторон живая изгородь с ядовитыми колючками, а я, если угодно, садовник. Я не позволю вырубать плоды своих трудов.

– Любопытно посмотреть, как это можно сделать.

Стан досадливо морщился, слыша, как беседа приобретает агрессивную окраску.

– Впрочем, сейчас разговор о другом, – продолжал Раллих. – Вот мы, два человека, пришедшие из тех краёв, где почти нет нежити. Мы хотим повидаться с твоей подругой и говорить с ней. Почему ты не желаешь нас пропустить и как сможешь помешать?

– Про живую изгородь с ядовитыми колючками я уже сказал. Кроме того, есть и другие способы вас остановить.

Раллих, стоявший в вольной позе, резко выпрямился и выхватил меч. Сапфировый жезл в левой руке мрачно засветился.

– Вот ты и выдал себя, чародей! Ты ловко скрывал свою магию, но сейчас она выплеснулась наружу, и я увидел её. На колени, тварь!

Сторож медленно поднялся с бревна, на котором сидел. Ничто в его лице не изменилось.

– Я ни перед кем не стоял на коленях. Не буду и сейчас. Вы ничего здесь не получите. Уходите.

В ответ Раллих ударил. Недавно отточенный клинок должен был разрубить пополам тщедушную фигуру, но Сторож вскинул руку, и меч скрежетнул о посох, словно тот был отлит из чугуна. Без малейшего перерыва посох описал размытый круг, но был отражён синим лучом, сорвавшимся с верхушки жезла.

Несколько секунд продолжался обмен ударами, затем Сторож совершенно спокойно, словно продолжал сидеть на своём брёвнышке, произнёс:

– Тебе меня не победить. Беги, и останешься жив.

– Нет! – выкрикнул Раллих, делая очередной безуспешный выпад.

В этот миг за спиной Сторожа возник Стан. Мелькнул нож, Сторож, охнув, осел на землю. Несокрушимый посох упал и рассыпался пеплом.

– Я же говорил: в спину надо бить, – произнёс Стан, вытирая нож о сутану убитого.

– Спасибо.

– Не за что. Зря мы его убили. Жил себе человек, никакого вреда от него не было, а мы его убили, и теперь неясно, что случится дальше.

– Зачем тогда бил? – с обидой спросил Раллих.

– Вы заставили его проявить силу, причём против вас. Здесь полно спящей магии, и она не опасна, если её не касаться. Но вы её пробудили, а оставлять такое за спиной – нельзя. Сторож сказал, что отпустит вас, но боюсь, его магия могла оказаться сильней, чем он сам. Теперь уже ничего не поделаешь; идём смотреть его келью.

В башенке, где ютился Сторож, ничего интересного не обнаружилось. Запас вяленого мяса да сушёной рыбы, прикрытая крышкой кадка воды – всё для того, чтобы переждать две лунные недели. На стенах развешаны силки и верши, в углу сложен кой-какой инструмент. Единственная странность: в келье не было ничего, напоминающего постель.

Из всей небогатой добычи Стан отобрал лопату и котелок взамен испорченного при варке хрустальной икры.

– Лопата зачем? – спросил Раллих.

– Не дело за собой трупы бросать. Неважно, был Сторож чародеем или нет, но похоронить его надо по-человечески.

Быстро вырыли яму, опустили в неё тело. Без напутствий закидали землёй, сверху уложили известковую глыбу, на которой виднелись остатки старинного барельефа.

– Куда теперь? – спросил Раллих.

– К усадьбе, больше некуда. Пока там не знают, что Сторож погиб, и не успели ничего предпринять. Посмотрим, что за невесту в особняке прячут.

– Да уж, красотка, наверное, хоть куда… столько лет в заточении.

Тонкая башенка усадьбы высоко вздымалась над лесными кронами. А подойти вплотную и впрямь оказалось непросто. Лес, пощажённый Ворочуном, сменился зарослями шиповника и тёрна.

– Всё как в сказке, – процедил Стан. – Ненавижу!

– Кусты как кусты… – Раллих пожал плечами. – Прорубимся. – Он повёл сапфиром и добавил: – Живые правда, как то дерево, из которого моя палка выстрогана. Но всё равно прорубимся.

– Кто бы сомневался. Прорубаться будем без волшебства, чтобы ещё чего ненароком не разбудить. Я иду первым, у меня меч длиннее, а вы следом. Срубленные ветки стаскивать в костёр и сжигать, чтобы они случаем назад не приросли. Костёр заранее запалим, но вы, бережения ради, возьмите себе камушки искряка, сколько их есть. Всё понятно? Тогда за дело!

Просеку Стан прорубал широкую, так что извивающиеся побеги не могли достать идущих. Позади дымили уже три костра, в которых погибали хищные ветки.

Изгородь кончилась неожиданно: смертоносные заросли шиповника сменились колючими, но мирными розами, а следом открылась лужайка, какие бывают, если траву старательно подстригать.

– Дошли, – выдохнул Стан. – Что-то нас ждёт здесь? Сам по себе чудесный сад не вырастет, так что жезла из рук не выпускайте, поглядывайте внимательно, какая магия здесь царит.

– Никакой не чувствую, – растерянно ответил Раллих.

– Значит, здесь магия естественная, она сама по себе зла не несёт. Кто-то давно наложил мощные, но безвредные заклинания, и они до сих пор работают, обеспечивая праздную жизнь обитателям особняка. А вот и хозяйка или кто-то на неё похожий.

Девушка шла к ним танцующей походкой, как не ходят знатные дамы и подавно не умеют ходить простолюдинки. Драгоценная диадема сияла в волосах, но сами волосы не подняты в причёску, а свободно ниспадают на плечи. Платье голубого атласа, что не по карману большинству столичных модниц, но при этом не видно и следа портновских ухищрений: ни рюш, ни оборок, ни кружев – ничего! Непредставимая смесь стоимости и простоты.

Девушка шла навстречу охотникам и улыбалась.

– Считайте меня суевером, – прошептал Стан, – но я рад, что платье у неё голубое.

– Здесь нет магии, кроме той, которой околдовывают прекрасные женщины.

Взгляд девушки был устремлён на Раллиха, и улыбка предназначалась ему.

– Здравствуйте, принц. Наконец я дождалась вас.

Раллих поклонился. Его мучила мысль, что вместо подобающего дворянину наряда на нём охотничья одежда, потрёпанная и перемазанная донельзя.

– Моё имя – Раллих Гранк. Род мой богат и знатен, но, к сожалению, титула, достойного коронованной особы, у меня нет, так что я не принц.

– Это неважно. Вы сумели пробиться сюда, и, значит, вы принц, которого я так долго ждала.

– Помилуйте, сколько же времени вы здесь в заточении?

– Что вы, я не в заточении. В любую минуту я могу выйти отсюда, но это значит принять предложение моего жениха. А я не хочу выходить за него и буду прятаться здесь, пока ему не надоест ждать и он не уйдёт искать себе другую невесту.

– Царевна, я должен сообщить, что ваш жених умер.

Девушка улыбнулась чуть растерянно.

– Нехорошо радоваться чужой гибели, но я радуюсь не смерти, а тому, что мне не придётся больше отказывать этому человеку.

– И всё-таки, – подал голос Стан, – как давно вы скрываетесь здесь?

– Не знаю… – улыбка погасла, но растерянность в голосе осталась. – Здесь нет времени. Когда я попала сюда, мне было семнадцать. Сейчас мне тоже семнадцать, а сколько лет прошло во внешнем мире, мне неизвестно. Семьсот… Восемьсот… Может – больше. Когда ничего не происходит, некуда торопиться. Последний раз здесь что-то происходило, – улыбка, несколько язвительная, на этот раз была адресована Стану, – когда вы, сударь, приходили к моему дому и пытались войти. Правда, тогда у вас был другой господин. Не знаю, что с ним стало.

– Он умер.

– Сколько тягостных новостей! Надеюсь, он погиб не от побоев?

– Нет, от яда гнилого карлика.

– Тогда я спокойна. Мне не хочется быть причастной к гибели человека, даже такого, как ваш прежний хозяин.

Стан промолчал. В чащобах Вымерта они с Раллихом были на равных, а порой Стан, как более опытный охотник, командовал своим товарищем. Но теперь они попали в приличное общество, и Стана считают слугой, в крайнем случае, оруженосцем знатного господина. Таков закон, перед которым пасует любая магия.

– Что ж мы стоим на улице? – спохватилась красавица. – Пожалуйте в дом. Думаю, обед уже подан. Так необычно быть хозяйкой в собственном доме, распоряжаться, зная, что постылый жених не попеняет мне за самоуправство.

– Нам он назвался Сторожем, – с ноткой злорадства заметил Раллих.

– Я тоже буду его так называть. Представляете, выйти замуж за сторожа? Никогда!

Внутри особняк поражал чистотой, тишиной и безлюдьем. Таинственные слуги, сервировавшие обед, в присутствии людей ничем себе не проявляли. Стол был накрыт на десять персон, хотя кресел поставлено всего два. Очевидно, хозяйка полагала, что Стан, как положено слуге, будет стоять за спиной господина.

– Я хотел бы представить вам моего друга Стана, – произнёс опомнившийся Раллих. – Его род не знатен, но Стан свободный человек и верный товарищ. Без него я вряд ли смог добраться сюда.

– Прошу меня извинить, сударь, но когда вы приходили к моему дому в прошлый раз, вы были слугой. Во всяком случае, так мне сказал… э… Сторож.

– Так и было, – согласился Стан. – Но прошло больше двадцати лет, и многое изменилось.

– Двадцать лет… – протянула красавица. – Надо же… Вы неплохо сохранились.

– Вы тоже.

По счастью, Раллих не слышал этой пикировки, поскольку с поспешностью, неприличной для дворянина, пошёл за стулом для своего товарища.

После вымертских чащоб и походной жизни странно было очутиться на парадном обеде. Приглушённый разговор, позвякивание старинного серебра с вензелями, которые даже поднаторевший в геральдике Раллих разобрать не мог. Музыки не было, поэтому беседу, как и полагается в таких случаях, вела хозяйка.

– Вы, должно быть, удивлены, как я здесь живу, а я не представляю иной жизни. О своём детстве почти ничего не помню. Мы жили в большом доме, в этом или в другом, не могу сказать. У меня был строгий отец, братья, а матери я не знаю. Наверное, были слуги; вряд ли всё происходило само собой, как здесь. А потом появился этот человек… Сторож. Он просил у отца моей руки и получил согласие, когда приближалось моё семнадцатилетие. Меня никто не спрашивал, но я сопротивлялась, как только могла. Хотя что я могла? Отец объявил, что свадьба будет в мой день рождения. Пернбур в тот день праздновал начало нового года… последний праздник в моей жизни. Я точно знала, что умру, как только этот человек коснётся меня. Но отец объявил своё решение, и даже богов я не смела молить о помощи.

Девушка вздохнула, с удивлением взглянула на кушанья, к которым не притронулась, и произнесла другим тоном:

– Простите, принц. Наверное, вам тягостно слушать мою исповедь.

– Что вы, царевна! Пытка молчанием ужасна, мы никогда не посмели бы подвергнуть вас таким мукам. Вам нужно выговориться, так говорите, мы внимаем!

– Последний праздник в моей жизни… О, как было весело! Музыка всюду, люди в масках танцуют на площадях, и я с ними выплясывала разнузданные танцы, приличные только плебеям. Я знала, что слуги, посланные отцом, следят за каждым моим шагом, но мне не хотелось об этом думать. А потом… я не помню, что было дальше, но я очутилась здесь. Я даже не вспомнила, это мой прежний дом или иное место. Не было ни отца, ни братьев, ни прислуги, всё, что нужно, делалось само по себе. За окном виднелся бескрайний лес, а вдалеке – зарево пожара. Но вскоре там всё успокоилось… И тогда к дверям дома пришёл мой бывший жених. Он просил о свадьбе, но я прогнала его, и он сказал, что будет ждать. С тех пор я живу здесь, а Сторож приходит время от времени и спрашивает, не передумала ли я. Получив очередной отказ, он повторяет, что будет ждать, и уходит.

– Больше он не будет вас домогаться, – твёрдо сказал Раллих.

– Благодарю вас, принц.

– Скажите, – произнёс Стан, – а в вашем гардеробе есть белое платье?

– У меня есть любые наряды. Но белое… – ведь это свадебное платье. Надеть его – значит согласиться на предложение Сторожа. Если бы моя рука потянулась к белому платью, я бы отрубила её! – хозяйка энергично взмахнула серебряным фруктовым ножиком. – Но, господа, вы, наверное, устали. Позвольте проводить вас в гостевые покои. Всё это время они пустовали, но я знала, что гости придут и одиночество кончится.

Гостевые опочивальни содержались в порядке: две большие комнаты на втором этаже бокового флигеля, штофные обои, балки морёного дуба под потолком, ставни с бронзовыми задвижками, двери, какие разве что арсеналу приличны, а не гостевым апартаментам.

В помещениях стояли широченные кровати с горами подушек и перин, мягкие кресла, резные столики, в каждой комнате имелся ореховый гардероб. В углу за плотным пологом скрывались мраморные ванны, умывальники и по две большущие бадьи, одна с кипятком, вторая с холодной водой. Раллих, за дни путешествия по вымертским лесам исстрадавшийся по человеческому мытью, с восторгом плескался в горячей воде, а потом волей-неволей напялил несвежую рубаху, которая последний раз встречалась с водой после столкновения с гнилыми карликами.

В дверь постучали.

– Не заперто! – крикнул Раллих.

Вошёл Стан, по-прежнему в походной одежде и даже при оружии.

– У меня к вам просьба. Не могли бы вы эту ночь не спать, а покараулить, чтобы всё было тихо?

– Ты что, предполагаешь засаду? Думаешь, хозяйка готовит предательство? – в голосе Раллиха звучал неподдельный гнев.

– Нет! – Стан расшнуровал куртку, распустил шнурок на кожаном мешочке, висящем на груди, и вытащил оттуда редкостный амулет: скованные серебряной цепочкой два волчьих зуба, ярко светящихся в надвигающихся сумерках. – Смотрите, эта висюлька немногим слабее вашего жезла, так она говорит, что здесь, в особняке царствует природная магия и нет даже намёка на желание творить зло.

– Тогда в чём дело?

– Прежде всего меня тревожит дом. Он слишком хорош, слишком приветлив. Он похож на сказочный замок, а я не верю сказкам. Волшебные сказки полны сладкого обмана. Я не говорю о нашей хозяйке, она ничего не умышляет против вас; шкурка гнилого карлика предупредила бы меня. Ко мне она относится с недоверием, я был здесь когда-то со своим учителем. Не знаю, что Местор надеялся обрести тут, в свои планы он меня не посвящал, но, по счастью, он не сумел пройти живую изгородь. Зато дыму и грому напустил и, полагаю, напугал прелестную хозяйку до икоты. Она это помнит, и хотя боится меня, но нападать всё равно не собирается. Так что дело не в хозяйке и не в доме, а во мне. Я говорил вам о своей болезни. Вообще, я мог бы продержаться ещё дня три, но потом всё равно придётся проводить ночь взаперти. Возвращаться к моей заимке – далеко, я подумал и решил ночевать здесь. Стены прочные, на двери засов. Помещение великовато, ну да это не важно. Запрусь и переночую. Но вы знайте, что всю ночь я совершенно беспомощен и не выйду из спальни, даже если случится пожар. Поэтому я прошу вас не спать и караулить эту ночь.

– Такие долгие объяснения ради такой простой просьбы. Иди и спи спокойно; я покараулю.

Стан ушёл. Глухо стукнула соседняя дверь, лязгнул хорошо смазанный засов. Раллих остался один. Прошёлся по комнате, выглянул в сердечко ставни.

Лес в близящихся сумерках потерял цвет, но отдельные деревья были покуда различимы. Колючая изгородь выделялась сплошной полосой, просека, прорубленная путниками, казалась неестественно ровным росчерком. Смутное движение почудилось в лесной дали. Раллих прищурил глаза и не разобрал, а скорей угадал: к усадьбе, кряхтя и похрустывая, приближался Ворочун. Чудовище целеустремлённо двигалось к просеке. Оно и понятно: прежде в парк пройти не удавалось, а там привольно росли тысячелетние платаны, ясени, вязы… – всё, что просто так в лесу встречалось редко. Изломать такую рощу – сущее удовольствие.

Громилу надо остановить, но как? Огнём?.. У Раллиха оставалось всего два камушка искряка. Плюс ко всему, очень не вовремя вспомнились слова Стана: «Даже если случится пожар»… Вот ведь напророчил…

В дверь постучали.

– Да не заперто же! – крикнул Раллих.

В дверном проёме стояла юная хозяйка. Судя по всему, она готовилась ко сну: волосы распущены, на плечи накинут розовый пеньюар.

– Сударыня! Чудовище не пройдёт к вашему дому! Сейчас я выйду ему навстречу.

– Чудовище? – удивлённо воскликнула красавица. – Где?

Раллих распахнул ставни и указал на приближающегося Ворочуна.

– О, я первый раз вижу его так близко! Но принц, подождите немного. Может быть, он уйдёт сам, и вы сможете сразиться с ним в лесу. Ведь если битва состоится прямо под окнами, великан перепортит весь сад.

Уходить Ворочун не собирался. Потрескивая и похрустывая, он приблизился к старому ясеню и одним движением переломил узловатый ствол. Хозяйка, наблюдавшая из окна, ахнула, не то восхищённо, не то испуганно. Ворочун шагнул к древнему платану. То был гигант, выделявшийся даже среди деревьев сада. Неохватный ствол в лохмах облезшей коры, могучие ветви, любая из которых была достойна отдельного дерева. Никакой ураган не мог бы поколебать могучее растение, но когда Ворочун протянул лапы, чтобы обхватить ствол, тот легко изогнулся, ударив врага. Треск, гром… что там ломается, было не понять. Ворочун, сбитый с ног, медленно поднялся и вновь приступил к платану.

На этот раз тяжкие ветви опутали его и вздёрнули на воздух. Древолом размахивал лапами, но не мог достать не только ствола, но и малой веточки, когтям не за что было зацепиться, и Ворочун впустую барахтался, словно жук, влипший в паутину.

– Так ему и надо! – вынесла приговор хозяйка. – Не будет сад портить.

Она повернулась к Раллиху и произнесла иным тоном:

– Но принц, я пришла к вам не из-за этого дурня. Я должна предупредить об иной, куда большей опасности. Оставьте меч, он сейчас не понадобится, и идём. Вы должны видеть, а как поступить, решить потом.

Идти пришлось три шага. Девушка остановилась у соседней двери, провела ладошкой по гладкой дубовой поверхности. По ту сторону дверей мягко скользнул, отворяя проход, хорошо смазанный засов. Вздев светящийся жезл, Раллих шагнул в комнату своего напарника.

Стан висел под потолком. Струнно-натянутая верёвка обхватывала балку, спускаясь вниз. Было не понять, как и кто навязал её там. Отброшенное кресло валялось в стороне.

Хватаясь за несуществующий меч, Раллих шагнул вперёд, но тут же понял, что обрубать верёвку не имеет смысла. Стан был мёртв давно и безнадёжно. В столице возле королевского дворца Раллиху приходилось видеть удавленников, провисевших в петле неделю и больше. Они выглядели так же. Чёрное распухшее лицо, залитые гноем глаза, страшно вытянутое тело, которое не поддерживают затронутые разложением мышцы.

– Снять… – выдохнул Раллих.

– Нет, – сдавленно возразила хозяйка. – Тогда он может пойти, и его уже не остановишь.

Она проскользнула мимо замершего Раллиха, сдёрнула с пеньюара шёлковый поясок и стянула за спиной руки удавленника. Вытолкала безвольного Раллиха из спальни, вышла сама и захлопнула дверь. По ту сторону дубовых створок клацнул засов.

– Принц, кого вы привели в мой дом?

– Я же не знал!

Красавица всхлипнула и прижалась к его груди. Пеньюар, потерявший пояс, распахнулся.

– Принц, заберите меня отсюда…

* * *

Самая длинная ночь рано или поздно кончается. В окно, так и оставшееся с вечера распахнутым, проникли солнечные лучи. Первый день осени, обычно он не отличим от лета. Раллих, обещавший бодрствовать всю ночь, открыл глаза и встретил лучистый взгляд девушки.

– Мой принц!

– Моя королева!

Она легко вскочила с постели, подошла к окну.

– Смотри, вчерашний дуболом всё ещё висит на дереве и сучит лапами.

Раллих подошёл, обнял красавицу за плечи, прижал к себе.

– Пусть висит. Если его отпустить, он перепортит половину сада.

– Как странно, случайности любят происходить парами. Вчера ещё ничего не было, а сегодня в парке подвешен лесной урод, а в соседнем покое твой бывший попутчик.

– Его надо снять и похоронить. Нехорошо, когда в доме удавленник.

– Как скажешь. Идём.

– Сперва одеться надо.

– Принц, ты ревнуешь? Здесь никого нет. Но, если хочешь, я оденусь.

Халатик был накинут на обнажённое тело. Подчиняясь хозяйской ладони, засов запертой двери отъехал в сторону. Дверь распахнулась. Раллих шагнул вперёд и замер.

Стан был жив. Он бился в петле, дёргал руки, стянутые за спиной. Лицо, налитое венозной кровью, было тем не менее живым, выкаченные глаза видели. Если бы не шёлковый поясок, не дающий воли рукам, Стан, наверно, сумел бы подтянуться на верёвке и освободиться от удавки, но розовая ленточка пресекала все его попытки.

– Что это?

– Ты сам видишь. Твой спутник не человек, а полудохлик. Может быть, ты не знаешь, но когда-то он был в услужении у самого страшного некроманта, каких знал мир.

– Знаю. Он рассказывал. Но он сказал, что Местору был нужен живой слуга, мертвецов у него хватало.

– Совершенно верно. Но живой слуга старится и умирает, а нового обучать долго и скучно. А некромант властен не только над смертью, но иногда и над жизнью. Он не позволял своему слуге умереть. Полудохлик ходит, думает, говорит, но постепенно жить ему становится невмоготу, ведь срок его жизни давно истёк. И тогда он вешается, а наутро восстаёт к жизни. Поступает так два или три раза в год, точно не знаю. Как видишь, никто твоего приятеля не вешал, он всё сделал сам.

– А ты откуда это знаешь?

– Сторож рассказал. То, что я отказывала ему, вовсе не означает, что с ним нельзя поговорить. Других развлечений у меня не было. Некромант со своим слугой однажды явился к усадьбе и попытался выжечь проход в живой изгороди. А Сторож его не пустил. Некромант что-то колдовал, так что земля тряслась, а Сторож бил палкой. Он всегда ходил с вычурной палкой вроде посоха. Некромант бежал что есть мочи, а Сторож гнался за ним и лупил палкой. Я чуть не умерла со смеху.

– А слуга?

– Слугу он не тронул, ведь тот не лез, куда не просят. Сторож не нападал первым и никогда никого не убивал. Наверное, он был хорошим человеком, но я рада, что его больше здесь нет.

Хозяйка говорила, не торопясь, а Стан бился и хрипел неразборчиво. Чудилось, он силится произнести одно слово: «помоги!»

– Что с ним будем делать? – спросил Раллих, стараясь не вспоминать, как они вдвоём шли через Вымерт, ели из одного котелка, охраняли друг друга ночью, отбивались от всякой нежити. А теперь оказывается, что напарник его такая же нечисть, как и прочие вымертские твари. – Я думаю, надо его добить и похоронить по-человечески.

– Если бы он был человеком, я бы сказала, что так и надо сделать. Но он по самое горло налит магией покойного некроманта. Я не знаю, что случится, когда она выплеснется из мёртвого тела.

– Нельзя же заставлять его мучиться…

– Почему? Сколько он повесил оборотней? И зубы драл у живых, не ради идеи, а на продажу. Есть высшая справедливость, что сейчас повешен он.

Стараясь не глядеть на бывшего товарища, Раллих вышел из комнаты и плотно прикрыл дверь.

– Больше мы не будем говорить о плохом, ведь сегодня день нашей свадьбы. У всех сначала бывает свадьба, а потом первая брачная ночь, а у нас получилось наоборот, но я ничуть не жалею. Сейчас у нас лёгкий завтрак для двоих, а вечером – бал.

– Боюсь, мой наряд не слишком подходит для бала. За время путешествия он малость поистрепался.

– В моём доме всё готово для свадьбы. Не хватало только жениха. Теперь ты пришёл, а за нарядом дело не станет. Идём, я покажу покои, достойные принца.

В пиршественный зал Раллих спустился другим человеком. Одежда, обувь – всё было достойно королевского бала. Вместо погрызенного искряком меча в потёртых ножнах на боку висела шпага с бриллиантами.

В зале, где ещё вчера царила тишина, теперь звучала музыка: лютня, две виолы и тамбурин. Где скрываются музыканты и есть ли они вообще, Раллих понять не мог.

Юная красавица вышла ему навстречу в подвенечном платье. Жемчужная диадема в волосах, фата из тончайшей кисеи спускается до пола. Белоснежное платье: волны виссона и батиста, кружева, при виде которых умрёт от зависти любая модница.

– Ты мой принц!

– Ты моя королева!

Лёгкий завтрак был забыт, и тем более забыты тёмные утренние события.

– Идём, я покажу тебе мир.

Тонкая башенка над особняком не была слишком высокой, поднимаясь едва на четыре этажа, но со смотровой площадки были видны просторы поистине безбрежные. Чащобы Вымерта казались шкурой небывалого князь-вервольфа, за ними виднелись поля, горы и морские глади. Замки вздымали к небу донжоны, города, опоясанные стенами, угрожали врагу твердынями башен.

– Смотри, отсюда видны все царства земные, и все их я дарю тебе! Вон там, вдалеке красуется столица Серебряной Марки, её ещё иногда называют Серебристой Маркой. Сегодня первое сентября, в Серебряной Марке празднуют Новый год. Видишь людей на улицах, слышишь, как они веселятся? – смех красавицы слился с дальним смехом людей. – Там мы устроим бал в честь нашей свадьбы. Никто не останется в стороне! Летим туда, скорей!

Белая невеста уже не говорила, она кричала, захлёбываясь смехом. Могучий порыв поднял её в воздух, кинул в запредельную даль. Волны радостного смеха, жгучего огня и молний пали на столицу Серебряной Марки, обращая город и его жителей в пепел…

– Летим, милый!

Не колеблясь ни секунды, Раллих Гранк последовал за госпожой.

Виктор Точинов

Собака мясника

Дорога вела вверх, но Николаша летел по ней легко, словно под гору, ноги сами несли.

– Постой-ка, малец! – Раздался сзади голос, и Николаша сбился с шага, обернулся, досадуя сам на себя: ну какой же он малец, уж второй год как студент Политехнического, пора бы перестать реагировать на такие оклики.

Посреди улицы стоял полицейский урядник Мазохин, всеми в Парголове называемый по отчеству – Ерофеичем. Откуда урядник вывернул, Николаша, только что миновавший то место, не понял. Возможно, Ерофеич вышел из-за дачи Караваевых, но тогда должен был шагать очень быстро, дабы оказаться там, где сейчас стоял… Увидел издалека и выскочил, торопясь перехватить? Зачем, интересно?

Пасха в том году случилась ранняя (а дело происходило в страстную субботу), но Ерофеич уже успел сменить папаху на фуражку, шинель носил нараспашку, не застегивая, всем установлениям и циркулярам вопреки, – был он мужчиной грузным, дородным, легко потеющим.

Урядник сделал приглашающий жест: подойди, дескать, потолкуем. Николаша двинулся к нему, аккуратно и далеко обходя лужи, тщательно следя, чтобы не забрызгать свои выходные отглаженные брюки. Ерофеич, неодобрительно следя за его эволюциями, шагнул навстречу – напрямик, дороги не выбирая.

– Ты ведь Прасковьи Злотниковой сын? – уточнил урядник, когда траектории его и Николаши достаточно сблизились.

До того близко они не общались, повода не было, но в Парголове Ерофеич знал всех. Николаша молча кивнул, не понимая, в чем причина полицейского к нему интереса.

– Куда поспешаешь такой нарядный? В церковь, что ль? Так негожий час выбрал, утреню отслужили уже, пасхи с куличами освятили, народ почти весь по домам разошелся… А до ночного бдения еще ого сколько.

– Я не в церковь… Я… в общем, по другому делу иду…

– По другому… – раздумчиво повторил урядник.

Единственный глаз его пристально уставился на собеседника, а второй Ерофеич потерял тридцать с гаком лет тому под турецкой Плевной – и опустевшую глазницу прикрывал кожаной нашлепкой на кожаном же шнурке и должен был бы, по разумению Николаши, походить на пирата, да отчего-то не походил. Выглядел как одноглазый полицейский.

– А дай-ка мне букетиком твоим полюбопытствовать… – протянул руку урядник. – Очень я, понимаешь, цветочками интересуюсь… Страсть такую с отрочества имею.

Николаша отдал букет с огромной неохотой и решил, что, если урядник начнет допытываться: откуда, мол, цветы в такое раннее время, сказать, будто купил в Питере. На деле же за букет были плачены баснословные два рубля (а купи-ка в конце марта дешевле!) Фрол Давыдычу, садовнику из шуваловских оранжерей, и тот, разумеется, приторговывать хозяйскими цветами никакого права не имел.

Лелеемая с отрочества страсть к цветам проявилась у Ерофеича странно. Приняв букет, он не сделал попытки развернуть даже наружную обертку из вощеной бумаги, не говоря уж о внутренней, нарядной, сделанной из тончайшего станиоля с вытесненными пасхальными ангелочками. Взвесил букет на руке, тут же протянул обратно и как-то разом потерял интерес к разговору.

– На именины чьи-то собрался? – спросил урядник, и по тону чувствовалось, что задан вопрос для проформы.

Да и не стал Ерофеич ждать ответа, махнул рукой:

– Иди уж, заболтал я тебя, опаздываешь небось…

Николаша довольный, что избавился от интереса полицейской держиморды, ответил чистую правду:

– Свататься иду.

Даже матери он не сказал, куда и зачем собрался, выдумал застолье у приятеля, а тут как само вылетело. Впрочем, мать была женщиной старых правил: да как же можно свататься на страстной неделе? Приличные люди осенью сватаются, на Покров лучше всего. И самому зазорно идти, дело это с понятием обставить надо – нарядные сваты на тройке с бубенцами, подарки родителям невесты, дурацкие старинные шуточки-прибауточки: у вас, мол, товар, у нас купец… Николаша, взиравший на материнские понятия о жизни с легкой снисходительностью, считать Ульяну товаром был не настроен категорически. И Покрова ждать не собирался, особенно после того, что произошло между ними в последний день масленичной недели… А что, если… В общем, откладывать не стоило, и матери сообщать о задуманном тоже.

А урядник… Ну вырвалось и вырвалось, тому и не интересно вовсе.

– Дело доброе… – сказал Ерофеич с полнейшим равнодушием. – Ну, бывай, успешного сватовства тебе…

Николаша с облегчением распрощался, развернулся и шагнул было, когда урядник запоздало спросил в спину:

– К кому присвататься-то решил? – И опять-таки ясно было по тону вопроса, что ответ не интересен ни в малейшей мере.

– К Ульяне Грубиной, это дочь… – начал отвечать Николаша на ходу, поворотя голову вполоборота.

– А ну-ка постой! – Голос урядника вновь стал тем же приказным и жестким, что и поначалу.

Ну что теперь-то? Николаша обернулся.

Глаз урядника уставился со странным выражением, словно владелец его и сам не понимал толком, зачем остановил парня.

Молчание затягивалось. Николаша начал злиться.

– Присядем-ка… – кивнул наконец урядник на невысокий штабель бревен, сложенных у караваевского забора в видах грядущего ремонта. – В ногах правды нет.

– Я вообще-то спешу…

– Успеешь. Кое-что тебе узнать не помешает о семье невесты… Родители твои в те времена здесь не жили, да и никто почти из нынешних… Лес тут стоял самый натуральный, – урядник широко повел рукой окрест, – только вон там, ближе к станции, дома имелись… Так что никто, кроме меня, тебе ту историю не расскажет. Садись и слушай.

Кандидат в женихи мигом раздумал спешить. Грубины жили закрыто, тесной дружбы ни с кем не водили, и будущий зять знал об их семейном укладе в основном то, что рассказывала Ульяна. Совсем не повредит узнать что-то новое о своем потенциальном тесте накануне ответственного разговора.

Урядник плюхнулся на бревно. Николаша подозрительно посмотрел на круглящийся сосновый бок, – вроде бы весеннее солнышко просушило древесину – и решил не рисковать: вынул носовой платок, аккуратно его расстелил и уселся с осторожностью, предварительно поддернув брюки. Ерофеич хмыкнул, глядя на эти манипуляции, но никак комментировать не стал. Он вообще, похоже, не знал толком, с чего начать обещанный разговор. Кивнул на букет, теперь лежавший на бревнах:

– Ты не обижайся, паря, за цветы-то… Третьего дня в участок сводка пришла: в Херсоне один… тоже студент, из приличных… на крестном ходе к губернатору подобраться пытался, и тоже с букетом, понимаешь… Хорошо хоть агенты (это слово Ерофеич произнес с ударением на первом слоге) из внешнего оцепления его… В общем, бомба в букете том оказалась. Самого в клочки, двоих агентов в клочки, еще пятерых, кто рядом был, поранило да контузило… – Он говорил так, слово сам ничуть не интересовался историей незадачливого херсонского бомбиста, да и собеседника увлечь ею не рассчитывал, словно одновременно со словами размышлял совсем о ином.

Затем резко, на полуслове, сменил тему:

– О матери своей Ульяна что тебе говорила?

– Да ничего почти… – удивленно протянул Николаша. – Не помнит мать она. Та умерла, когда Уля совсем крохой была… С отцом росла.

– Может, и умерла… – с непонятным выражением произнес Ерофеич. – Да только никто ее мертвой не видел. И на погосте нашем такой могилки нет.

– Но…

– Помолчи, паря. И меня послушай. А потом сам решать будешь, родниться тебе с этим семейством или нет.

* * *

Так вот… В тот год, понимаешь, только-только лес наверху начали вырубать под дачи… Снизу, от станции, рубили, а вот здесь, где сидим мы сейчас, бабы наши еще ягоды да грибы собирали… Они-то ее и нашли, Матрена Крутикова и с ней… эх, вылетело имя с памяти… Но не суть, главное, – нашли. Кого, кого… да не Ульяну твою, сам понимаешь, той истории уж с четверть века будет, как бы и не поболее… Мать ее нашли… в смысле, будущую. Бруснику собирали, глядь: лежит на кочке. В беспамятстве лежит и голышом, ну даже ни самомалейшей тряпицы на ней нет, чтоб срам прикрыть, и рядом с ней нет… Но живая, дышит.

А на вид лет четырнадцать было, титьки только-только нарастать начали, уже не девчонка, еще не барышня… Да, да, именно что барышня – руки ее посмотрел, сразу видно: крестьянской работы не знала. И вообще тонкая кость, породистая… Меня ведь туда, на полянку, первым делом вызвали, раньше доктора даже поспел… Ну, думаю, беда, какую-то городскую с нижних дач снасильничали да в лесу бросили, а она в беспамятство от таких дел впала… И если из важных птиц ее родители случатся, тут мало никому не станет, а мне первее всех: спорют лычки, да и законопатят рядовым стражником, куда Макар телят не гонял… Но все не так просто обернулось. Доктор в околотке осмотрел – нет, говорит, не насильничал никто, не изгалялся над девчонкой. И с дач господских никто не пропадал, и от поездов не отставал, и из Питера разыскных листов на пропавших подходящего возраста не приходило…

Пока доискивались, кто она есть, девчонка в себя пришла… Да проку мало с того оказалось: не по-нашенски говорила… и не по-чухонски, я ихнюю речь разумею… И не токма я, людей тут много по лету отдыхает, в науках и в прочем сведущих, – так и они не поняли, о чем девчонка толкует, даже не опознали, каких краев-земель речь у нее… А слова и впрямь странно очень произносила… сейчас и не вспомню ни одного, но как-то вот не по-людски все звучало…

Ну и куда ж ее такую? В околотке держать невместно, поправилась… Стали бумаги в сиротский приют оформлять. Да не успели, по-иному все вывернулось.

Баронша Коппель, понимаешь, девчонкой заинтересовалась. Ей, баронше, тогда только-только дом в средних дачах отстроили, тот, что сгорел в позапрошлом годе…

(Николаша хорошо помнил сгоревшую дачу действительного статского советника барона фон Коппеля. Красивый был двухэтажный дом, хоть и не новый, и несколько помпезный: с эркерами, мансардами, пилястрами и прочим декором… Жаль, что сгорел. А баронессу фон Коппель он помнил очень смутно, скончалась та в детские годы Николаши, лет десять назад.)

В общем, в околоток баронша заглянула, по-немецки да по-французски с найденкой нашей попробовала, да без толку, понятно… И чем-то девчонка ей приглянулась – к себе ее, понимаешь, забрала, на полный пансион и уход. В подружки своим дочерям как бы, те погодки были примерно тех же лет…

Окрестили потеряшку Глафирой – ясно ж, что из басурман каких-то происходит, и фамилию придумали: Найденова… Так и росла в семействе баронском. Пообвыклась, по-русски очень быстро заговорила, и учителя, что баронских дочек учили, на нее нахвалиться не могли: все на лету схватывала…

Приходил я как-то к ним, с Глашей потолковать: что из жизни своей допрежней помнит… Очень любопытственно было, с чего такой случай небывалый приключился, откуда взялась-появилась. Да не сложилось: по нашему она уже изрядно болтала, но ничего рассказать не могла, не помнила, – жизнь, понимаешь, для нее с чистого листа началась на той полянке с брусничником. Так я и ушел ни с чем…

Потолковали о том происшествии, потолковали, да и забывать начали. А годы текли помаленьку, дочки баронские в возраст вошли, потом замуж повыходили, упорхнули из родного гнезда, значит. Одна Глафира с бароншей осталась… И, мнится мне, Коппельша все чаще задумываться стала, куда б и ее пристроить. А дело-то не простое, – растили ее как благородную, но по бумагам мещаночкой записана, да и бесприданница, считай, – старый Коппель поместьев вроде как особых не имел, службой кормился, да и двум родным дочкам на приданое потратился только что… Так что получилась барышня ни рыба, ни мясо: среди ихних друзей-знакомцев никто к такой не засватается, а за кого-то из простых отдать – вроде как зазорно получится, не по чину…

В общем, было от чего баронше призадуматься. Но жизнь сама все за нее решила: Глаша невзначай с Трофимом Грубиным познакомилась, ну и закрутилась любовь у них. Трофим из торговых людей происходил, но то ли разорился-проторговался отец его, то ли еще что… В общем, приказчиком он в мясной лавке, что при станции торговала, пристроился. Сам хваткий был и рукастый, и голова варила, но без хоть какого капитала в этом деле дальше приказчика запрыгнуть трудно…

Баронша мешкать не стала: любовь так любовь, ну и выдала Глашу за Трофима, и даже деньжат подкинула, свое дело чтоб завел, семью чтоб кормил… Вот и открыли молодые мясную лавку, здесь, наверху. И домишко при ней небольшой, нынешний-то дом Трофим уж опосля отгрохал, со своих доходов.

Дело у него сразу на лад пошло… Баронша, понятно, за мясом только к нему посылала, и соседки, на нее глядючи, – тоже. Да и прочим шагать к Грубину ближе, чем к станции, под гору да в гору.

И в семье вроде все в порядке поначалу было, в положенный срок затяжелела Глафира. Вот тогда-то нехорошее и началось. Тяжко у нее это дело, понимаешь, проходило… Спервоначалу, на первых сроках, еще изредка на люди показывалась, так прям не узнать ее было, как не своя стала: подурнела, лицом потемнела, ну да случается такое с брюхатыми бабами… А потом и появляться перестала, слухи ползли, что и в дому из спальни своей не выходит, но только слухи, Трофим-то всегда таким был: за прилавком душа-человек, каждого обиходит, и о том, и о сем потолкует, но о своем – молчок, и в дом к себе редко-редко кого зазовет, мало кто похвастать мог, что гостевал у него…

Но кое-как Глафира срок потребный доходила, не скинула. Или в кровати долежала, не знаю уж. Раз такие дела – Трофим повитухам здешним не доверился. Издалека откуда-то привез, как бы не из Питера… Видать, не последнего разбора была, не знаю… мало кто повитуху ту видел, он сам ее встретил на станции, и сразу к себе, и сам после родов обратно отвез к поезду ночному.

Как роды прошли, никто толком не знал. Повитуха уехала, а Трофим еще задолго до того сиделку нанял, за женой приглядывать, но та из чухны была, клещами слова не вытянешь, да и говорила по-нашенски плохо. Но кое-что просочилось, от кумушек ведь ничего не утаишь: ребенок, дескать, здоровый родился, девочка, а вот с Глафирой не очень-то ладно, лежит в родильной горячке да в беспамятстве…

Трофим, значит, лавку запер, мать и младенчика на сиделку оставил, а сам на двуколку свою – за доктором и с кормилицей заодно договориться, Глафира кормить не могла…

Вернулся, часу не прошло, а жены-то и нет. Как, куда подевалась? Сиделка больше с дитем нянькалась, вот и не заметила, как больная встала, оделась да из дому тишком прокралась… Да и кто б подумал за ней следить: лежит пластом, в себя не приходит.

Понятно, меня вызывают: мол, выручай, Сидор Ерофеевич, сыщи супружницу любимую, пока она где-нить в лесочке под кустом Богу душу не отдала или еще чего плохого не случилось…

След быстро сыскался. Видели, как женщина в платье желтом – такое как раз из Глашиной комнаты пропало – и в шляпке с вуалеткой вниз к станции шагала, и надо ж так, что как раз к поезду выборгскому подгадала. И села, и уехала.

Вот незадача… Разослали телеграммы по всем станциям на пути и по нашей полицейской линии, и по жандармской, и по путейской, и по врачебной… И нашли ту женщину не сразу, на третий день, – да не наша оказалась, просто платье схожее.

Тут уж меня за живое разобрало. Всех на ноги поставил. Десятские с сотскими как ошпаренные бегали, мужички деревенские лес прочесывали, под каждый кустик заглядываючи… Ближнее озеро баграми да «кошками» все обшарили и два дальних чуть позжее. И вправду, что ж за дела такие?! То появляется она не пойми откуда, то пропадает невесть куда, – и все на моем участке… Непорядок.

Долго искали, да все без толку… И тут у меня мыслишка нехорошая зашевелилась…

Да Господь с тобой, паря! Какой из Трофима душегубец, уж стока-то я в людях понимаю, видел, какой он сам не свой да от горя почерневший… Заподозрил бы в чем – так по бревнышку бы дом и лавку ему разобрал, и участка его каждый бы аршин перекопал, не поглядел бы, что Коппельша у него в заступницах…

Нет, другое я заподозрил. Поднял старые бумаги, глянул – ну так и есть! В день пропажи ровнехонько семь лет исполнилось, как Глаша в лесу отыскалась. Ну вот буквально день в день.

Я в лес, на ту полянку, помнил ее хорошо… Вернее, от леса уже рощица малая осталась, свели под застройку лес, но полянка та уцелела. Сам не знаю, зачем туда поспешал… Обыскивали уже рощицу ту, как и прочее… Но ноги сами несли.

Пришел, никого там нет, понятно… Стою, на мох зеленый смотрю, на шишки и думаю: нет, не сыщем мы Глафиру никогда, да и не Глафира она вовсе, наверное… Из других мест была, вот что я тебе скажу… Да нет, не из-за границ… Из совсем других, человечьим разумением не постигаемых… Словно отпуск ей оттель дали недолгий, на семь годков всего, а потом обратно вернули… Да не смотри ты на меня так, я ж и сам понимаю, что дурные мысли, а вот пришли тогда в голову…

Искать я Глафиру не бросил. И небрежничать в том деле не стал, служба есть служба, что должен делать был, то и делал. Но не верил, что найдем. Так и вышло: и сама за все года не нашлась, не объявилась, и весточки никакой о ней не пришло… Словно и впрямь оттуда, с небесей, к нам спустилась или, напротив, снизу вынырнула… А то и сбоку откуда-то, – поди знай, какие еще ненаши места где есть…

Вот тебе и вся история.

А теперь иди сватайся, ежели не передумал… Или тут посиди, поразмысли хорошенько, на чьей дочери жениться собрался.

Ну а я пойду, служба… Бывай, паря.

* * *

Размышлять, сидя на бревнах, Николаша не стал. Едва Ерофеич скрылся из вида, он тоже поднялся, забрал свой платок, букет, да и пошагал прежней дорогой.

История его не зацепила за живое… Трагичная, но больно уж давно случилась. Ульяна даже не страдала от потери матери, попросту не была к тому способна по младенческому своему возрасту… К тому же разве можно хоть в чем-то верить полицейским держимордам? Землю они рыли, как же… Водку, небось, пьянствовали да перед начальством отписывались. И тело потенциальной тещи истлело где-нибудь в болотной трясине или куда там еще могла забрести женщина в горячке…

Николаша был юношей весьма прогрессивных взглядов и к полиции относился с априорной неприязнью, хоть и не имел пред ней никаких прегрешений.

История понравилась именно как история – своей таинственностью, загадочностью, без какой-либо связи с желанием породниться с семьей главного ее персонажа. Появилась из ниоткуда… исчезла в никуда… ровно семь лет спустя… Загадка, тайна, р-романтика.

У Николаши была мечта: когда-нибудь написать и издать книгу о легендах и тайнах Парголова. Их тут хватало… Например, печальная легенда о графине Варваре Шуваловой, чей призрак до сих пор посещает могилу своего любимого мужа. Или другая легенда, веселая, о изобретении «шуваловского» граненого стакана – изобрели его якобы на пару академик Ломоносов и граф Шувалов, – причем именно здесь в поместье графа во время совместного застолья с обильным распитием…

Но те легенды всем местным известны и особой ценности не имеют. А вот история загадочно появившейся и загадочно исчезнувшей девушки Глаши – иное дело. Похоже, кроме Ерофеича, ее и не помнит никто толком… Но у одноглазого урядника взгляд на события со стороны, а если удастся (со временем, не сразу) выведать у будущего тестя (который станет к тому времени просто тестем) недостающие подробности, то легенда может получиться на загляденье. К тому же с этим же семейством, с Грубиными, связана еще одна легенда Парголова – свежая, зарождавшаяся и обраставшая подробностями буквально на глазах Николаши.

И в этот момент, словно подслушав его мысли, грубинская легенда номер два подала голос…

Над дачным поселком прокатился громкий хриплый вой, удивительно низкий, словно доносящийся откуда-то из-под земли, из непредставимых глубин, из «мест иных», как называл их полицейский урядник Ерофеич.

Именно так выла собака мясника Грубина.

* * *

Собаку мясника слышали все живущие в Парголове и даже приезжавшие погостить на два-три дня (вой раздавался не ежедневно, но достаточно регулярно). А вот поглазеть на нее довелось немногим. В основном мальчишкам – подсаживая друг друга, они карабкались на вершину высоченного грубинского забора именно для того, чтобы воочию увидеть загадочного мохнатого монстра, а о том, чтобы перебраться внутрь, никто и помыслить не мог. Чаще всё заканчивалось безрезультатно: повисят сорванцы, вцепившись в доски и выставив головы над гребнем ограды, повисят, да и спрыгивают, так ничего и не высмотрев.

Николаша в детстве тоже пытался пару раз узреть легендарную собаку, не узрел, разочаровался и забросил попытки. Когда бы не вой, можно было бы счесть грубинскую псину полнейшим мифом и вымыслом. Однако вой не позволял усомниться: есть такая, просто по участку прогуливаться не любит… Либо хозяин чаще держит пса на цепи или взаперти.

Но изредка самым упорным юным соглядатаям удавалось полюбоваться на мохнатое чудище. Рассказы их, без сомнения, грешили преувеличениями – собака с годовалого теленка, где ж такое видано? – но в описаниях внешности пса сходились, и по всему получалось, что порода для здешних мест невиданная, а в Парголове проводили дачный сезон богатые столичные жители, многие со своими собаками, зачастую весьма породистыми.

Причем у Трофима Грубина это была уже вторая такая собака, возможно даже третья, но тогда получалось, что самую первую Николаша по малолетству не застал. Где мясник доставал щенков или откуда их выписывал, никто не знал. Да и не доискивались: мяснику-то содержать этакую псину не так уж затратно – при разделке туш всегда остаются не особо пригодные в пищу остатки (в городе и их можно продать тем, кто победнее, но не в Парголове, где бедных не водится, где все покупатели – богатые столичные дачники), а поди-ка прокорми за свой счет прожорливую мохнатую громадину…

Но в фольклоре юных обитателей Парголова все поколения грубинских собак слились в единую хнотическую сущность, в постоянного и вечного обитателя здешних краев. Миф не может стареть и дряхлеть, в отличие от реальной собаки…

Рассказывали о легендарном псе разное, в основном выдуманное… Например, гуляла в разных изводах история о двух незадачливых злоумышленниках, по скудоумию своему решивших ограбить дом богатого мясника и выждавших, когда Грубин с дочерью ненадолго уедут. Дело, якобы, происходило зимой, и на снегу четко отпечатались следы воров, ведущие к грубинскому забору. Обратного же следа не было даже одного. И в полицию мясник о попытке грабежа не заявлял… Два человека словно растаяли в воздухе (а на деле, разумеется, были переварены желудком косматого монстра), в иных версиях называли даже фамилии крестьян из окрестных деревень, якобы сожранных.

Небольшая доля истины в той легенде была. Зимой, когда в Парголове оставалась едва ли десятая часть летнего населения, в опустевших дачах изредка, что называется, «пошаливали»… И крестьяне, и залетные столичные мазурики, но серьезного размаха эта напасть ни разу не обрела – урядник Ерофеич, что о нем ни думай, службу знал туго. Кое-кто, прихваченный на горячем, и в каторжные работы поехал, других, из соседствующих крестьян, поучили на месте батогами, до суда не доводя… А попыток ограбить дом мясника и вовсе не случалось.

В другой легенде все происходило наоборот: в разных ее версиях исполинская собака сама покидала охраняемую территорию – иногда через сделанный под забором подкоп, иногда иным способом – и охотилась на запоздавших ночных прохожих среди аллей шуваловского парка либо на улочках Парголова… Оснований для таких россказней имелось еще меньше.

* * *

Занятый мыслями о собаке Николаша как-то незаметно дошагал до цели своего путешествия.

Дом Грубиных располагался иначе, чем большинство здешних дач – не в глубине участка, а так, что фасад находился заподлицо с высокой оградой. Основательное двухэтажное строение, лишенное каких-либо архитектурных излишеств (а на окрестных домах их хватало, порой парголовские дачи проектировали весьма известные архитекторы). Над дверью красовалась непритязательная вывеска: ГРУБИН. МЯСНАЯ ЛАВКА.

Николаша помедлил, не торопясь зайти внутрь, – собирался с мыслями и еще раз обкатывал в мыслях тезисы предстоящего разговора. Какие виды имеет Трофим Грубин на будущность дочери, он не знал, да и она тоже, – парголовский мясник, готовый поболтать с покупателями обо всем на свете, своими замыслами ни с кем и никогда не делился, даже с Ульяной. Однако же понятно, что Грубин – человек состоятельный, и за абы кого, за первого встречного голодранца, дочь не отдаст. Уле восемнадцать – ждать совершеннолетия и получения паспорта еще почти три года, а сейчас против родительской воли не пойдешь… И Николаша, все заранее обдумав, решил построить разговор так: да, сейчас он не из богачей и даже не из зажиточных, пенсии за погибшего под Мукденом отца едва хватает на жизнь, и, чтобы обеспечить сыну достойное образование, матери приходится и на дачах чужих прибирать, и другими похожими работами заниматься… Все так. Но он, Николаша, студент и через три года станет инженером-путейцем. А это – положение в обществе и виды на карьеру, и неплохое жалованье наконец. Жене его бедствовать не придется, и приработки на стороне искать не придется тоже. И дети, если народятся, в нужде жить не будут.

На самом деле Николаше виделась семейная жизнь чуть иначе. Жена-домохозяйка, занятая стиркой и стряпней? Прошлый век, домострой – не для них… Подтянет Ульяну в науках или сам, или с помощью друзей-студентов, она сдаст экстерном за курс женской гимназии, – и на Бестужевские… Современная женщина – это женщина с образованием и специальностью, а не с пеленками-кастрюльками. Вот только Грубину, старой закалки человеку, знать о том пока не следует: ему – рассуждения о жизненных перспективах жениха и об окладе инженерского жалованья.

Ну все, пора… Николаша толкнул дверь мясной лавки.

* * *

Внутри было пусто… В самом полном и всеобъемлющем значении этого слова. Не было покупателей. Пустовал прилавок – новомодный, мраморный и остекленный, с отделением для сухого льда. Второй прилавок, более привычного вида, тоже был пуст. И место за прилавком пустовало.

Николаша слегка удивился… Последний день поста, а где товар для желающих завтра разговеться? Да и в пост совсем уж без клиентов Грубин не сидел – у него отоваривались те, кто имел разрешение вкушать скоромное по слабости здоровья…

Колокольчики у двери – голосистые, валдайские, подвешенные на гуттаперчевом шнуре, – продолжали покачиваться и легонько позвякивать. Однако никто не спешил на звук из глубины дома, из подсобных помещений лавки (жилым в грубинском доме был только второй этаж).

Николаша ощутил легкую тревогу, сам не очень понимая, что его тревожит. Возможно, рассказ Ерофеича об исчезновении Глаши Грубиной стал тому причиной… Или будоражил запах… даже не сказать в точности, чем пахло… кровью? Свежеразделанным мясом? Всем вместе, наверное… Тянулся этот аромат из двери, ведущей внутрь, – обычно плотно притворенная, сейчас она была полуоткрыта.

Как бы то ни было, у Николаши мелькнула дурная мысль: ну как давняя история с исчезновением повторилась? И в доме Грубиных сейчас никого? Соскучилась Глафира в «иных местах» – вернулась да и забрала с собой и дочь, и мужа…

Мысль и самому казалась дикой, но не отпускала.

– Эй… – несмело позвал Николаша.

Дом ответил тишиной. Даже колокольчики прекратили легонько позвякивать. Лишь слышно было, как где-то громко жужжит проснувшаяся до срока муха.

– Эй…

Тишина. Он шагнул к двери, ухватился за шнур с колокольчиками, дернул так, что чуть не оборвал. И еще раз дернул, и еще.

В ответ на истеричный перезвон откуда-то из глубины дома рявкнул зычный голос:

– Не торгуем!!!

У-ф-ф… Навыдумывал же…

Послышалась тяжелая поступь. Дверь полностью распахнулась, кроваво-мясной аромат стал гораздо острее. В лавку шагнул мясник Грубин.

Был он одного роста с Николашей, но, наверное, раза в полтора шире в плечах, а весил вдвое против будущего зятя… Стройная Ульяна, без сомнения, фигурой удалась в мать.

Мясник обогнул прилавок, спросил без прежней зычности, но недоброжелательно:

– Чего пришел? Сам видишь, не торгуем сегодня.

Все заготовленные Николашей слова куда-то подевались, язык словно прилип к гортани…

Выглядел Грубин странно… И не в том даже дело, что белый и отглаженный его фартук загажен красным, а в руке окровавленный мясницкий топор, – это, в конце концов, часть его работы, хоть и смотрится непрезентабельно…

Но и сам мясник был не похож на себя. Щеки, всегда чисто выбритые, сейчас густо покрывала щетина, как бы ни трехдневная. Взгляд из-под сросшихся бровей… ну… вот пришла бы кому дурацкая идея вставить в словарь Блокгауза и Ефрона статью «Безумный взгляд» – фотография парголовского мясника пришлась бы там кстати в качестве иллюстрации.

Дышал Грубин тяжело, сипло, и даже с расстояния в пару аршин Николаша почуял густой водочный дух. Но стоял на ногах мясник твердо, язык не заплетался.

Оба молчали. Пауза затягивалась. С топора упала на пол большая алая капля, и шлепок ее прозвучал оглушительно. Букет в руке казался глупым и ненужным.

Николаша с огромным усилием разлепил наконец губы:

– Трофим Терентьевич, я…

Заготовленные слова упорно не хотели вспоминаться, лишь вертелось в голове идиотское «у вас товар, у нас купец», и Николаша бабахнул в лоб, без предисловий:

– Я пришел просить руку и сердце вашей дочери, Ульяны. Вот…

Вновь повисла пауза. Николашу все сильнее охватывала тревога, ему казалось, что ответ может последовать любой, в самом нехорошем смысле любой… Он осторожно, стараясь сделать это незаметно, попятился, увеличивая расстояние между собой и мясницким топором.

– Руку и сердце… – с непонятным выражением произнес Грубин и повторил еще раз: – Руку и сердце, говоришь… Х-хе…

Он шагнул вперед, Николаша отшатнулся, уже не пытаясь скрыть свое движение, но мясник лишь протопал к двери, с оглушительным лязгом задвинул засов.

– Ну пойдем, женишок… Потолкуем.

Мясник тяжело пошагал обратно, огибая прилавок и не интересуясь, идет ли за ним «женишок»…

Николаша поборол навязчивое желание метнуться к наружной двери, отдернуть засов и задать стрекача и двинулся следом.

* * *

Наверное, в этой небольшой комнате первого этажа отдыхали и трапезничали наемные работники (подряжал их Грубин лишь на теплый сезон, по холодам обходясь своими силами).

На столе из некрашеных досок стоял спартанского вида натюрморт: водочный штоф, уже наполовину пустой, и стакан. Заглядевшись на лаконическую композицию, Николаша не заметил, откуда мясник достал второй стакан…

Достал и выставил рядом с первым, и тотчас же водка журчащей струйкой наполнила оба почти до краев.

– Садись и пей, – скомандовал Грубин, опускаясь на лавку.

Не так, совсем не так виделся Николаше ход его сватовства… Водку он пробовал, не без того, но не любил, считал напитком, недостойным культурного и образованного человека.

Однако обижать будущего тестя не хотелось… Николаша несмело пригубил, сделал небольшой глоток и поставил емкость обратно на стол. Стаканы, кстати, были граненые, те самые «шуваловские», но сейчас история их изобретения не казалась Николаше забавной. Ему сейчас ничто не казалось забавным.

– До дна пей, женишок, до дна… На трезвую голову нельзя слушать, что я тебе расскажу.

Ну как откажешь будущему тестю? Особенно когда у тестя такой безумный взгляд… А под рукой у него на лавке лежит окровавленный топор.

«До дна» Николаша не осилил. Опростал три четверти или около того. Водка обжигала глотку. Заесть было нечем, закуски мясник явно считал ненужной роскошью, и Николаша лишь вдохнул воздух ртом, остужая водочное жжение. Воздух здесь, к слову, сам по себе мог послужить закуской, настолько чувствовался в нем аромат свежего мяса, разделочная была где-то неподалеку.

На пустой желудок и с непривычки подействовала водка немедленно. Пульс в висках стал ощутимее, в голове появилась какая-то легкая и звенящая гулкость…

– Тебя ведь Колей кличут, так? – Николаша кивнул, подтверждая. – Значит, это с тобой Ульянка согрешила…

Последние слова мясника прозвучали без упрека или угрозы, как простое утверждение факта. Николаша никак на них реагировать не стал: ничего в точности Грубин знать не может и вообще это личное дело двоих, нечего тут…

Он чувствовал, что пьянеет все сильнее. И решил, что к водке больше не притронется. Тесть там или не тесть – уважил разок и хватит.

– Зря ты, Коля, с ней оскоромился… Ну да ладно, не ты, так другой бы… Я в твои года нимало не умнее был. Правда, баронесса Глашу в большой строгости держала, все у нас только после венчания случилось… Ты ведь слышал, как и на ком я женился?

Не дожидаясь ответа, мясник вновь взялся за штоф, налил себе, восстановил убыль в стакане «женишка», игнорируя слабый протестующий жест.

Свой стакан Грубин махнул незамедлительно, ладно хоть Николашу заставлять на сей раз не стал. «Надо бы Ульяну сюда пригласить, – вертелось у того в голове. – Может, хоть при ней так на водку налегать не будет… Или будет? Тогда не надо приглашать…»

– Так слышал иль мне издалека начинать?

– Ну… в общем, слышал… что супруга ваша… ну, в общем, уехала без предупреждения…

– А-а… Забудь, что слышал. Никуда она не уезжала. Здесь до сих пор.

Слова мясника подействовали на Николашу странным образом – он машинально протянул руку, машинально взялся за стакан… Поднес к губам и осушил, не чувствуя ни вкуса, ни запаха.

* * *

Мысли в голове вертелись короткие, обрывочные. Собрать их во что-то цельное и связное Николаше не удавалось.

Получалось примерно так: «В каторжные пойдет… а мясо собаке скормил… или в желтый дом, на Пряжку… дочь под попечительство… а кости зарыл где-то тут, оттого и говорит, что здесь до сих пор… а кто опекуном? Коппельша-то умерла… или тогда у него еще не было собаки?»

Одновременно мясник говорил что-то свое, непонятное и ненужное, что-то о глазах Глафиры, начавших исподволь менять цвет, желтеть через неделю после свадьбы… Какие глаза? Он о чем? Драпать надо, едва мясник отвлечется… Пока не сообразил, что сболтнул лишнего и за топор не схватился…

Затем в речах безумного тестя мелькнуло имя Ульяны, и Николаша постарался сосредоточиться, ухватить суть. Не сумел… Опять какой-то бред о начавших желтеть глазах, теперь Улиных…

До чего же не повезло, что дремавшая много лет душевная болезнь обострилась именно сейчас. Нет бы чуть позже, после венчания, а теперь…

Мысль его оборвал вой знаменитой грубинской собаки, раздавшийся, небывалое дело, второй раз за день. Теперь, когда источник был поблизости, звук этот впечатлял еще больше.

– Не покормил, – произнес мясник на удивление трезвым голосом. – Уж собрался было, да тут ты заявился… А пойдем-ка, Коля, со мной. Посмотришь на нее заодно.

В иные времена Николаша с радостью ухватился бы за возможность увидеть вблизи мохнатую легенду поселка. Но сейчас, когда выяснилось, что урядник Ерофеич ошибся, и обходительный мясник был-таки душегубцем, истребившим супругу… Какие еще легенды? Бежать, немедленно бежать при первой возможности!

Николаша поднялся с лавки и сообразил, что никуда убежать не сумеет. Ноги не держали, подкашивались. Почти два стакана без привычки и закуски сделали свое дело. Грубин, напротив, двигался легко и свободно, словно каким-то хитрым фокусом заменял лишь свою водку колодезной водой.

Кончилось тем, что мясник не то повел, не то потащил Николашу, взяв под локоть, а свободной рукой подхватил бадью, с горкой наполненную мясными обрезками.

Николаша, как ни был пьян, размерам бадьи изумился. Да у него не с годовалого теленка собака, с лошадь самое малое, не влезет в теленка столько…

Ошибся во всем.

Собака оказалась крупная и на редкость, но до теленка недотягивала, не говоря уж о лошади. А еще была она совершенно не похожа на кровожадного монстра из легенды – меланхоличная, ко всему на свете равнодушная. Чуть повернула голову в их сторону и даже на лапы подняться не соизволила.

– Тэбби, английский мастиф, – пояснил мясник на ходу. – Добрейшей души пес, зря на него наговаривают…

Шагали они не к Тэбби, проводившему их флегматичным взглядом, – к небольшому дому, стоявшему на задах участка. «Домишко, приобретенный от щедрот баронессы», – сообразил Николаша, вспомнив рассказ урядника.

Похоже, возвели некогда домик на старом чухонском фундаменте – на высоком, в рост человека, из дикого камня сложенном. Но потом тот фундамент присыпали зачем-то земляными откосами, и теперь казалось, что дом стоит на вершине небольшого холма.

«Погреб… Ледник для мяса…» – подумал Николаша и вновь ошибся.

* * *

– Знакомься: Глафира Федосеевна. Могла бы тещей тебе быть. Да не судьба…

Слова мясника скользили мимо сознания Николаши, потрясенного видом «тещи».

Низкий потолок подвала не дозволял существу распрямиться, но было в нем где-то полтора человеческих роста, а то и поболее. Остатки людских черт угадывались с большим трудом. Например, лишь по болтающимся спереди сморщенным мешочкам грудей можно было понять, что когда-то ЭТО считалось женщиной.

Глафира Федосеевна очень заинтересовалась кандидатом в зятья. Уставилась громадными желтыми глазищами и тут же рванулась вперед, натянув до предела цепь. Щелкнули челюсти – здоровенные, вытянутые вперед, как у заморского зверя крокодила. Когтистые лапы совсем чуть не дотягивались до стоявших у двери мясника и Николаши, почти лишенные плоти, они крайне напоминали лапы неимоверных размеров курицы. Нижние конечности существа, наоборот, мясом обросли чрезмерно. И, кажется, сзади болтался хвост, Николаша не мог толком разглядеть его в полумраке, да и не приглядывался… Ему и увиденного хватило.

«Я сплю… Напился водки, уснул в мясниковой каморке и вижу сон…»

– Ладно… Надо делать, зачем пришли. Не то опять завоет. Посторонись-ка…

Совковая лопата зацепила из бадьи первую порцию мяса… При виде начавшейся трапезы Глафиры Федосеевны «зять» выскочил из этой части подвала и скорчился в рвотной судороге.

Толком стошнить было нечем… Но желудок сокращался и сокращался, выталкивая жалкие остатки завтрака и дикий коктейль из водки и горького желудочного сока.

Закончив, Николаша кое-как отдышался и понял, что изгадил невзначай какой-то ящичек, наполовину заполненный стреляными латунными гильзами. Рядом стояла берданка, Николаша коснулся ствола с вялым интересом: зачем она тут?

– Пристрелить пытался, – прозвучал за спиной голос мясника. – Долго пробовал, не берут ее пули, тут же все зарастает, как было… Не кормить пробовал, так воет на всю округу, не переставая… Сразу надо было кончать, да не поднялась тогда рука, любил ее сильно… Теперь понял, Коля, на ком жениться надумал? Через год Улька почти такой же станет, но размером поменьше, а через три – такой в точности…

Представив новый облик улыбчивой и милой Ульяны, Николаша опять почувствовал рвотные позывы. И не стал с ними бороться.

* * *

Он снова сидел в той же каморке, за тем же столом из некрашеных досок, но как здесь очутился, не помнил и не понимал.

Мыслей в голове не осталось. Никаких.

Остались зрительные впечатления, но сильно урезанные – будто кто-то обкорнал ножницами края картинки, оставив лишь самый центр. Николаша видел кусок стола, стакан, водочный штоф (видать, уже новый, едва початый, в прежнем-то плескалось на донышке), а больше ничего, весь мир ужался до этого пятачка.

Потом он увидел чью-то руку, льющую водку в стакан и частично мимо, на стол. Лишь по рукаву студенческой тужурки понял, что рука его собственная. Конечность продолжила своевольничать, стакан пополз ко рту. Николаша не стал противиться, выпил.

В темноте за пределами крохотной области, доступной для взгляда, послышались шаги. Зазвучал голос мясника, и вот теперь-то в нем хорошо ощущалось сильное опьянение.

– Т-ты, К-колюня, ее руку и сердце… ик… просить… д-да? Ты ж мне… мне как сын теперь… забирай, что хотишь…

На стол, опять-таки за пределами видимости, что-то опустилось с легким стуком. А затем что-то другое – с противным сырым шлепком.

Максим Макаренков

Канарейка

Н а столе окаменевшая хлебная крошка. Давлю её указательным пальцем, рассыпаются колкие песчинки. Смахиваю сухую пыль со стола, в голове всплывает: «Лунная пыль».

Что это?

Любимая книга детства.

Недавно пробовал перечитать – бросил.

В сорок пять совсем не то.

Вот это да.

Начинаю вспоминать. Сам вспомнил возраст, всплыли подробности из детства. И недавние события.

Те, что произошли незадолго до того, как я попал на стол в Институте Экспериментальной Хирургии. В операционную, где, наверное, все белое, стерильное и очень яркое. И сосредоточенный нейрохирург деловито копался в том, что оставалось от моего мозга.

Хорошо копался, если я могу все это вспомнить и увязать в слова.

Трогаю шрам, который начинается у левого виска и идёт до самого затылка.

Шрам тоже деловитый и скромный. Почти незаметный под седеющим ёжиком.

Ноги сделались очень слабыми, и я вцепился в край столешницы.

Сел, столешницу так и не отпустил.

Оказалось – меня трясёт.

Только сейчас я по-настоящему осознал, что остался жив. Я продолжаю существовать в этом мире. Могу налить себе кофе. Насыпать сахар. Накромсать бутерброды.

Побриться.

Впрочем, от кофе врач советовал отказаться, чтобы не повышать давление.

Я просидел на кухне до темноты.

Потом робко включил свет в коридоре, комнате. Расстелил кровать.

Принял душ.

Все ещё не веря в происходящее, лёг спать.

Я очень боялся, что снова приснится авария, налетающий грузовик, кошмарное осознание окончательности происходящего. Сейчас все закончится, и никогда больше не будет ничего, а я этого даже не пойму, не смогу осознать.

Именно это казалось тогда самым страшным и нелепым.

Закрыв глаза, ждал, что снова, как в первые больничные ночи, увижу красную перекошенную физиономию водителя и чьё-то серое смеющееся лицо, высунувшееся у него из-за плеча.

В том лице была жутковатая неправильность, и я все смотрел и пытался понять, что же не так. Это было очень важно, но понять не получалось, мешал грузовик, который все надвигался, скрежетал, валился на мою «Тойоту».

Потом я помнил только слабый зеленый свет в реанимационной палате. Приходили люди тоже в зелёном, потом бывшая жена с сыном. Они по-настоящему беспокоились за меня, но у них уже была своя жизнь, множество дел. Они убедились, что я жив, и успокоились.

Я тоже успокоился и захотел спать.

Теперь я дома.

И тоже очень хочу спать.

Проснулся от неприятного ощущения скользкой сырости. Оказалось – пропотел густым холодным потом. Я задыхался и ворочался в мерзком желеобразном коконе.

Отбросил одеяло и побрёл в ванную смыть ночную дрянь.

Посреди коридора остановился он неправильной тишины. В ней был кто-то кроме меня.

Не в квартире. За дверью. Я точно знал, что там кто-то, кого вообще не должно быть в городских домах.

Противно закололо ноги. Руки сделались мягкими и чужими. Хотелось сесть и расплакаться от бессильной тоски.

Всхлипнув, я добрёл до двери. Задел ботинок, он бесшумно отлетел в сторону. Квартиру заливал тихий скользкий ночной ужас.

Посмотрел в глазок.

На лестничной клетке стоял человек, закутанный в серые лохмотья. Он нежно гладил дверь квартиры напротив. Лохмотья свисали лентами, колыхались, плыли в воздухе. От них невозможно было отвести взгляд.

С жутким отвратительным сладострастием человек вжимался в дверь, гладил ее, что-то шептал.

Каждое его движение было мерзким, но притягательным, я не мог оторваться от дверного глазка, казалось совершенно невозможным сделать хотя бы шаг назад.

Наоборот – я хотел открыть дверь. Чтобы видеть каждое его движение, слышать шепот серых губ.

Меня передёрнуло – почему серых? Затрясло крупной дрожью так, что я отвалился от дверного глазка и чуть не упал, запнувшись о ботинок, притаившийся в темноте.

Со свистом выдохнул. Провел рукой по лицу и снова посмотрел в глазок.

Существо стояло посередине лестничной площадки и внимательно смотрело на меня.

Тонкие серые губы неслышно и неостановимо шептали, прозрачные глаза с едва заметными зрачками смотрели с холодным жестоким интересом. Ленты лохмотьев змеино вились в воздухе.

Я повернул круглую шайбу верхнего замка. Щёлк, щёлк – с облегчением слушал, как входят в пазы надёжные стальные штыри.

Существо досадливо покачало головой и скользнуло вниз по лестнице.

Человек не может так двигаться, подумал я.

Я едва добрёл до кровати и провалился в сон.

* * *

– Сознание выкидывает странные штуки, – откинувшись в кресле, доктор Корженёв крутил в сильных сухих пальцах «Паркер» и явно веселился, – если помните, я предупредил вас об этом сразу же, как только вернулось сознание.

– Но я не спал! Понимаете, это не был сон, бред, галлюцинация, – я старался сохранять хладнокровие, рассуждать рационально. Помогало, но не слишком. До сих пор чувствовал взгляд твари с лестничной площадки.

Корженёв подался вперед, навалился на столешницу.

– Вы, вообще, с чего взяли, что можете сейчас отличить реальность от галлюцинации? Я вас буквально с того света вытащил. Вы мёртвый были. Совсем. А я вас вернул, и операция была экспериментальной. Вас таких счастливчиков на весь мир десяток, а на Россию – трое. Послеоперационное состояние попросту не изучено. Базы нет, – развел руками врач.

Я вздохнул:

– Делать-то что, доктор?

Врач пожал плечами.

– Жизнью наслаждаться. Спортом заниматься. С красивыми женщинами знакомиться. Контролировать свое окружение, не подвергать сознание ненужным стрессам. Медитировать попробуйте, хуже не будет. Поймите, – он снова взял двумя пальцами «Паркер», – вам мозг пересобрали. Грубо говоря, сейчас нейроны в вашей голове восстанавливают связи, прокладывают новые дороги, по которым проходят сигналы. Какими явлениями и образами это сопровождается, не знает никто. Честно говорю, вообще, никто. Вот в вашем случае образы и ощущения оказались крайне причудливыми.

– Может, таблетки какие?

– Никаких таблеток, – отрезал врач, – только естественное восстановление нейронных связей. Спорт, природа, женщины, медитация.

– А что делать, если эти… видения будут повторяться?

– Придёте ко мне, будем думать.

Уже в дверях я остановился. Мне пришел в голову вопрос.

– Доктор, а что с другими? Вы сказали, в России таких трое. У них тоже были галлюцинации?

Корженёв улыбнулся. Обаятельно. С пониманием.

– С остальными двумя всё в порядке. Живут обычной полноценной жизнью. У них ощущения были несколько иными. Но были. Не переживайте вы так. Все будет хорошо.

* * *

Корженёв прав.

Надо восстанавливаться. Жить той самой полноценной жизнью.

На работе меня ждали только в конце месяца. За две недели надо хоть как-то восстановиться. Полтора часа я долбил боксерский мешок, приседал, прыгал на скакалке. Теперь приятно ныли руки и ноги, побаливал пресс.

В вагоне метро я сел, закрыл глаза.

Тело вспоминало, какой это кайф, расслабиться после хорошей тренировки.

– Вы это правильно сделали, что дверь не открыли, – услышал я торопливый шепот, – вы дверь скребунам не открывайте, не надо дверь открывать, войдут они тогда, плохо это, дверь скребунам открывать.

Шёпот тёк в уши вязкой струйкой, и я не сразу осознал, что значат эти слова.

Когда понял, рывком вскочил, но шептун уже протискивался к выходу. Сгорбленная спина, жалко опущенные плечи, из-под коротких обтрёпанных брюк торчат белые щиколотки.

В дверях он обернулся. Я увидел дикие испуганные глаза.

Осторожно, двери закрываются.

Я в сердцах грохнул ладонью по стеклу.

Не хотелось в пустую квартиру, и я пошел длинным кружным путём, убеждая себя, что гуляю потому, что нельзя не побродить по уютному зелёному району в такой чудесный тёплый вечер. Да-да. А не потому, что у меня снова галлюцинации. Теперь слуховые.

Август уже подумывал о том, чтобы сдать дела сентябрю, но чувствовалось это только по редким порывам прохладного ветра и по едва уловимому терпкому предосеннему запаху.

Прошелся по Измайловскому проспекту вдоль леса, свернул во дворы, чтобы выйти к Первомайской.

Дошёл до заброшенного кинотеатра и решил срезать, пройдя вдоль его задней стены. Время было позднее, разошлись по домам даже компании пацанов, облюбовавших это место для катания на скейтах и велотрюков. Только шатун-алкаш вылез из кустов и брёл передо мной. Не то решил нужду справить, не то…

Похожие на раздувшихся слизней, эти существа прилепились к стене и колыхались на лёгком ночном ветру. Будто грязные полотенца с толстыми щупальцами, твари задёргались, извивающиеся отростки мерзко затрепетали, потянулись к пьянчуге, заскользили по лицу, словно слюнявые языки.

Твари мелко дрожали, тряслись от удовольствия.

Алкаш их не видел и ничего не чувствовал. Стоял, покачиваясь, пытался поймать равновесие.

Не поймал.

Упал на четвереньки, блеванул и завалился на бок.

Мне это просто чудится. Причудливые видения заново собранного мозга.

Плывущие в воздухе слизняки не исчезали.

Я решил их обойти.

Около подъезда стоял человек.

Когда я подходил, он отступил в тень и исчез за углом дома.

Мне показалось, что я видел его в Институте Экспериментальной Хирургии. Он входил в кабинет Корженёва.

Видения начинали утомлять.

«Ты счастливый человек, у тебя стоит мощнейший фильтр на всякую херню», – сказал как-то мой хороший друг, которому я пожаловался, что не могу воспринимать всякую эзотерическую литературу, откровения гуру и прочую мистику.

Так что летающие слизни просто не существуют.

Среди ночи я проснулся от шепота.

– Это вы правильно сделали, что не открыли ему дверь. Не надо дверь скребунам открывать, плохо это, дверь скребунам открывать.

Я дошел до кухни, запил водой две таблетки новопассита и лёг спать.

* * *

На следующий день меня скрутило на платформе метро.

Сначала затылок погладило лёгкое беспокойство. Я нервничал, причина не распознавалась, от этого дёргался всё больше. Начал перебирать.

Пока валялся в больнице, накопилась гора дел – как я их разгребу? Бывшая не звонит, сын так и не написал в WhatsApp, почему? Подросток, живёт своей жизнью, родители для него в другом мире, но… Да при чём тут всё это?

Что-то не так. Совсем не так, очень сильно не так!

В туннеле шумит поезд – я слишком близко стою к платформе. Шаг назад, но этого недостаточно, меня могут задеть, я упаду на рельсы, тело будет дёргаться от удара током, я обосрусь, и тут налетит состав – голова, которую так старательно собирал хирург, разлетится во все стороны…

ДА ЭТО ТУТ ПРИ ЧЁМ?!

Пытаюсь пропихнуть в себя воздух, не могу. Падаю на колени, люди шарахаются в стороны, в толпе образуется пустой коридор, и тут я вижу их.

Они идут поперек людского коридора. Трое мужчин в строгих чёрных костюмах пересекают платформу. Они пугают меня так, что я сворачиваюсь клубком, но продолжаю смотреть.

Один из них поворачивает голову, равнодушно смотрит мне в глаза, и я ору от ужаса.

Человек равнодушно пожимает плечами, деловые костюмы уходят.

– Вам плохо? – Надо мной склоняется участливая девица с зелёными волосами.

Я что-то бормочу, встаю, опираясь на её руку, бреду к скамейке, сажусь.

Почему они так испугали меня?

Очень важно понять, что такого было в этих трёх совершенно обычных мужчинах. Почему тварь под дверью, слизняки эти так не пугали, а сейчас я чуть не помер.

И почему волна ужаса накатила еще до того, как я их увидел? Что, это тоже галлюцинация?

– Вам уже лучше?

Я поднимаю голову, передо мной стоит человек, которого я видел у Корженёва. И прошлой ночью, когда слизняки облизывали алкаша, тоже. Он очень неброский, этот человек. Но я его запомнил.

– Вы следите за мной, – хриплю я.

Незаметный не реагирует.

– Если вам лучше, то зайдите к доктору Корженёву. Он очень ждет вас.

Неприметный запрыгивает в закрывающиеся двери поезда и исчезает.

* * *

Доктор всё так же обаятелен, крутит в руках «Паркер», но уже другой.

Интересно, сколько у него ручек с золотыми перьями? Он пользуется только «Паркерами»? Или в торжественных случаях достает «Монблан»?

– Очень рад, что у вас все в порядке, – улыбается мой добрый доктор и продолжает, сияя от удовольствия. – Вот вы и научились видеть Изнанку. Значит, я старался не зря.

Чувствую, что кабинет начинает плыть, свет становится слишком ярким, ушам больно от малейшего звука.

– Что? Что видеть? – хриплю я.

Корженёв терпеливо повторяет:

– Изнанку. Это моё определение. А так названий масса. Сокрытое. Незримое. Тонкий мир. Хотя это и неправильно, тонкий мир нечто совершенно иное.

Комната колышется, доктор делается неприятно размытым. Кресло, в котором я сижу, висит в пустоте.

А потом всё становится очень резким и чётким.

– Значит, это были не галлюцинации, так?

Я абсолютно спокоен. Даже чувствую облегчение. Один из самых сильных моих страхов – безумие. Утрата рассудка.

Корженёв качает головой.

– Нет. Вы абсолютно нормальны. То, что вы видите, – часть реального мира. Предупреждая ваши вопросы – видят эту область немногие, а здраво и связно воспринимают, как естественную составляющую реальности, и того меньше. Как правило, такие «путешествия в Изнанку» бывают в форме бредовых или религиозных видений. Часто люди действительно сходят с ума. Сознание не справляется.

– Но почему вы не сказали мне об этом? Почему говорили о галлюцинациях?

Доктор развел руками.

– Во-первых, надо было убедиться, что это и правда не галлюцинации. Потому и послал понаблюдать за вами своего сотрудника. Во-вторых, не всегда эффект стабилен, он может постепенно ослабеть и пропасть. В этом случае зачем мне вас тревожить?

Несмотря на фантастичность, слова доктора звучали логично и убедительно. Но чего-то не хватало. Была какая-то пустота, недосказанность.

– Хорошо. А что было со мной на платформе? И почему вы именно после этого позвали меня?

Доктор стал очень серьёзным. С отчетливым стуком положил на стол ручку.

– Вы очень умны. Именно поэтому я и решил поговорить подробнее. И сделать очень интересное предложение. На платформе вы почувствовали присутствие. Не знаю, как еще это назвать. Чтобы вы поняли, о чём идёт речь, я должен вам кое-что объяснить. У вас есть время?

Есть ли у меня время? Только что я узнал, что могу видеть грёбаное городское фэнтези. Конечно, у меня есть время.

Я молча кивнул.

Корженёв посмотрел на меня с уважительным удивлением.

Ну, а что мне оставалось делать – биться в истерике?

Он встал из-за стола, открыл дверь.

– Меня нет. Да. Ни для кого.

Достал из шкафчика два стакана и бутылку хорошего виски. Разлил понемногу. Для поддержания разговора и чтобы обозначить неформальность, не больше.

Кивнул:

– Пейте.

Сам сделал маленький глоток.

– Я занимаюсь исследованием Изнанки уже много лет. Предваряя ваш вопрос: нет, я не умею видеть её так, как вы. Но есть определенные места и предметы, с помощью которых можно попасть в эту область реальности, вступить в контакт с её обитателями. Таких людей, как я, немного. Большинство из нас знает друг друга, мы обмениваемся информацией, порой даже ведём что-то вроде торговли с существами Изнанки. Большинство из них совершенно равнодушны к тому, что происходит в нашем мире. Есть те, кто похож на меня, с ними мы и торгуем, и другие… дела ведем. А есть существа, чья природа настолько далека и страшна, что столкновение с ними смертельно опасно. Нечто вроде легендарных акул-людоедов, которые, один раз попробовав человеческого мяса, будут всю жизнь охотиться на людей. Вот, как раз таких «белых акул» вы и почувствовали на платформе.

Теперь уже я глотнул виски. Разом и до дна.

Корженёв продолжал:

– Мне нужен человек с вашими способностями. Который сопровождал бы меня и вовремя предупредил об опасности. Сам я, увы, такими способностями не обладаю.

Помолчал. Наклонил тяжёлый стакан, посмотрел, как переливается виски.

– Плачу хорошо.

Почему я не задал ему хоть один из вопросов, что крутились в голове?

* * *

Поначалу Корженёв звонил сам. Я приезжал к служебному входу института, садился во внедорожник BMW, за рулем которого всегда был молчаливый сотрудник – я называл его Неприметным, и мы ехали туда, куда говорил доктор.

Хорошо помню первую поездку.

Мы остановились на Малой Ордынке, и Корженёв пошел к обшарпанной арке, ведущей во дворы. Из прохладной темноты выкатился красный мяч.

Доктор остановил его носком мягкого замшевого мокасина. Толкнул обратно.

– Идём. Нас уже ждут. И, пожалуйста, не разговаривайте с мальчиком.

– С каким мальчиком?

Но Корженёв уже скрылся в тени.

Маленький, залитый августовским солнцем двор. Рядом с песочницей мальчик стучит мячом. Увидел меня, улыбнулся.

– Ловите, дядя!

– Не берите мяч, – резко бросает Корженёв.

Я спешу за ним, на лице мальчика разочарование.

Доктор уже поднимается по ступенькам, тянет на себя тяжелую деревянную дверь.

За ней оказался гигантский зал, в дальнем конце которого широкая лестница поднималась к опоясывающему зал балкону. На балкон выходили три двери.

– Нам налево, – говорит Корженёв. – Здесь я всегда занимаю левый кабинет. Подождите меня, пожалуйста, тут, – просит он, когда мы подходим к двери, – если появятся ощущения, похожие на те, что вы испытали на платформе, стучите изо всех сил.

Он выходит спустя полчаса, в руках тяжелый на вид потертый коричневый портфель.

Мягко закрывает дверь, и мне слышится за ней детский плач.

Уже в машине спрашиваю:

– А если бы я заговорил с мальчиком?

– Вы бы не вернулись, – коротко отвечает Корженёв, а Неприметный мерзко улыбается.

* * *

Постепенно Корженёв перестал интересоваться моими планами заранее. Просто присылал машину.

Он все больше погружался в себя и, кажется, все сильнее нервничал. Теперь он не оставлял меня за дверями и просил быть как можно ближе.

За столиком летнего кафе он едва слышно разговаривал о чём-то с человеком в льняном костюме кремового цвета, чьи глаза состояли из мелких кристаллов, а зубы отливали голубым. Но никто кроме меня не видел этого. Я сидел за соседним столиком и пил кофе без кофеина.

Слышал лишь отдельные слова.

– Сердце леса…

– Ты же понимаешь, что ищущие…

– …старая библиотека закрыта…

– …да, но Читатель там…

Льняной костюм резко шикнул.

– Я и так слишком долго с тобой говорю. Ты не найдёшь посредника.

И тут я забеспокоился. Что-то не так. Тяжело дышать, ноги слабые, как в первый день после реанимации.

Оглядываюсь по сторонам – по потолку течёт тень. Ветерок доносит запах тошнотворной гнили.

Я сглатываю.

– Доктор. – Он не слышит, что-то увлеченно шипит льняному костюму. – Корженёв, слушайте! – повышаю я голос.

Он смотрит на меня шальными глазами. Всё понимает и бежит к выходу, опрокинув стул. Я бегу за ним.

Оглядываюсь – человек с кристаллическими глазами недоуменно вертит головой. Что-то замечает в глубине зала и тоненько визжит.

Мы уже в машине. BMW урчит, рвёт с места.

С того дня Корженёв селит меня рядом со своей квартирой при институте.

* * *

Мир вокруг меня расплывается, все чаще я не могу понять, где заканчивается Изнанка, где начинается привычная реальность. Видимо, теперь для меня чёткой границы нет, надо это осознать.

Я ухожу из квартиры, которую предоставил мне институт, и частенько брожу по местам наших с Корженёвым встреч. Теперь я могу найти дорогу туда.

Но со мной не говорят.

Дверь во дворе с аркой открывается, но за ней лишь пустой огромный зал. Никого.

В кафе и подъездах, где шепчется со странными созданиями доктор, тишина и непонимающие взгляды.

Парень со странными волосами-лентами кивает на стену, где кто-то нацарапал: «Живи, умри и снова». И уходит.

Рядом с магазином, где Корженёв покупал что-то шевелящееся и пищащее, – женская головка и чёрным «Свято место пусто».

Знаки, на которые я тоже раньше не смотрел. Теперь – вижу, но разгадать пока не могу.

Но я упрям, и, чтобы я отвязался, мне начинают бросать обрывки фраз.

Дородная тётка в бигуди, за спиной которой плавает в дверном проёме коричневый студень, цедит:

– Из Института он ходит. Сам спрашивай.

И захлопывает дверь.

Я не говорю об этом доктору, а Неприметный больше за мной не следит. Или я его не замечаю.

Мы посещаем все более странные места.

В одной из башен Москва-Сити мы пересаживаемся из одного лифта в другой.

Выходим на этаже, где явно идёт ремонт. Лежат мешки. С цементом?

Не знаю, слишком странный запах. В углу стоят козлы из тёмного тяжелого на вид дерева, свисает с потолка проводка.

Корженёв с портфелем – коричневый, потёртый, тот, что получил от кого-то в клубе. Перешагиваем через сложенные в дверном проёме декоративные панели – на них вырезаны раззявленные в крике детские лица, – идём сквозь пустые стылые комнаты.

Корженёв отодвигает шуршащую пластиковую завесу. Комната освещена подвешенной к потолку «времянкой». В центре сидят кругом десять человек в коричневых балахонах. К бритым головам присосались скользкие на вид полупрозрачные трубки-черви. Они огромны. Хлюпающие, мерно сокращающиеся тела исчезают в темноте под потолком. Внутри полупрозрачных туш клубится чёрно-красное.

Похоже, что меня сейчас стошнит.

Корженёв расстёгивает портфель, достаёт громоздкий свёрток. Раскатывает на полу – это чехол, полный странных, очень старых на вид инструментов. В левую руку он берет широкий изогнутый нож, покрытый полустёртыми знаками, в правую – квадратную склянку толстого стекла. У неё откидывающаяся крышка, как на банках с вареньем, и мне становится от этого очень смешно.

Сдерживаюсь, чтобы не захихикать. Корженёв делает шаг и аккуратно перерезает червя прямо над головой одного из сидящих.

Подставляет склянку, в неё с мерзким хлюпаньем шлёпается комок сероватой слизи. Еще один.

Доктор закрывает склянку, ставит её на пол. Садится на корточки, придерживает за плечи человека в балахоне – тот заваливается на бок, страшно белеют закатившиеся глаза.

В руке Корженёва пробирка – в такие берут кровь. Он ловко проводит лезвием по шее человека в балахоне. Там, где сонная артерия. Кровь почему-то бежит вяло. Она почти чёрная, густая, комковатая. Не может быть такой крови у человека.

Пробирка наполняется, он затыкает её, прячет в карман.

Спокойно собирает инструменты, прячет склянку со слизью и командует:

– Теперь уходим.

Но идёт почему-то не к лифтам, а дальше – в тёмный, пахнущий сырым цементом коридор. Я иду следом. Меня трясёт. Прислушиваюсь – нет, это не предчувствие, не то, что было на платформе.

Это потому, что минуту назад врач, который собирал мой мозг, вскрыл артерию кому-то, похожему на человека, и оставил умирать.

А с чего я взял, что умирать?!

Доктор открывает незаметную, запачканную цементом дверь и кивает:

– Проходите.

Делаю шаг и жмурюсь от солнца.

Мы стоим во дворе, рядом с песочницей мальчик стучит красным мячом в серый асфальт.

Пахнет пыльной листвой.

* * *

Неделю Корженёв не выходит из своего кабинета. Требует, чтобы я все время был рядом, – сижу в комнате напротив, читаю, смотрю телевизор, брожу по Сети, дурею от скуки.

Пытаюсь найти хоть какие-то зацепки, следы Изнанки, голова пухнет от идиотских фальшивок и творчества сумасшедших.

Лишь на одном сайте, где люди делятся крипипастами, натыкаюсь на историю, похожую на ту, что случилась со мной. Когда что-то в серых лохмотьях скреблось в соседские двери.

Пытаюсь связаться с человеком – пользователь удалил свой аккаунт.

Тупик.

Корженёв входит без стука.

– Собирайтесь, едем.

Оказывается, уже глубокая ночь. Едем через центр, спускаемся на Яузскую набережную, сворачиваем у Электрозаводского моста. Мимо Семёновской, мимо Измайловского комплекса – это же родные места. Интересно, куда его понесло?

Останавливаемся у заброшенного кинотеатра «Первомайский». Вот это да. Именно тут я увидел серые полотнища с присосками.

– Следите внимательно, – бросает Корженёв. Вижу, Незаметный вцепился в руль так, что пальцы побелели.

– Идите за мной. Стойте чуть позади и не отвлекайтесь, слышите?

Мне не нравится, как он говорит. Так приказывают слугам. А я – не слуга. Но Корженёв считает иначе.

Идём туда, где я видел плывущих в воздухе слизняков.

Ночи уже холодные, я ёжусь, передергиваю плечами, чуть не теряю Корженёва в тумане.

Тумане? Откуда он сейчас?

Белёсые клубы расходятся, мы оказываемся в ватном коконе. Из которого выходит сутулый мужик в ватнике и кирзовых сапогах. Шмыгает носом, сипит.

– Принес, значит. Это хорошо.

Корженёв делает шаг назад:

– Туманщик, я отдам это только Хозяйке.

Туманщик скалится. Зубы у него редкие и жёлтые. Он молча кивает и скрывается в серой дымчатой стене.

Стена тает.

Справа – глухая потрескавшаяся стена кинотеатра, вдоль неё батарея пустых бутылок.

Слева – тёмный прямоугольник спящей девятиэтажки высовывается из-за деревьев.

Корженёв вертит головой.

Я не замечаю, как появляется Хозяйка.

Просто ночная темнота становится чуть плотнее прямо перед доктором и делает к нему шаг.

Темнота говорит низким женским голосом:

– Ты принёс. Отдай.

Корженёв роется в портфеле, достаёт склянку, протягивает.

Тонкие бледные пальцы с синими ногтями гладят крышку, склянка исчезает в темноте.

– Я смотрю, у тебя новая канарейка, – коротко смеется Хозяйка и исчезает.

* * *

Пока едем назад, Корженёв внимательно смотрит на меня, когда думает, что я не замечаю. А я вижу. Но – молчу.

Мне очень страшно.

Корженёв так и не говорит ни слова, пока мы не заходим в жилой корпус института. Его квартира на втором этаже, моя на первом.

У лестницы он жмёт мне руку, заглядывает в глаза и доброжелательно говорит:

– Большое спасибо. Ваша помощь неоценима. Уверен, ваша работа поможет не только мне. Но и многим людям. Вашему сыну, например. У вас очень хороший мальчик.

Он уходит, а я остаюсь стоять в пустом холодном вестибюле.

Снова тянутся пустые дни и бессонные ночи.

Я хожу по комнате и думаю. Выйти в город я теперь не могу. Корженёв требует, чтобы я постоянно был рядом, в конце коридора частенько маячит Неприметный, о каждом шаге надо докладывать, а ночью охрана никого не выпускает – прямой приказ директора. Кстати, а кто этот директор, которого никто никогда не видел? По любому вопросу люди приходят к Корженёву.

Канарейка… Канарейка… Птичка, которую шахтёры брали с собой, чтобы она им сигналила, не скопился ли где метан или угарный газ. Очень полезная работа. Нужная. Жаль, птичка погибала. Всегда.

А еще я вспомнил о том, что таких как я, по словам доброго врача, трое на всю Россию. И что живут они тихо и счастливо. Не вязалось это с «новой канарейкой»…

Как только Корженёв переселил меня в институт, я получил пропуск с пометкой – «свободный проход». Его я и вертел сейчас в руках. Корженёв вызывал меня и ночью, никто не удивится, что я иду в главный корпус. А по дороге к нему можно и задержаться. И заглянуть в небольшое одноэтажное строение, куда время от времени заглядывал Неприметный.

Что-то там было очень интересное, и это что-то добрый доктор старался не афишировать. Я обратил внимание, что даже видеокамер над входом не было. Чтобы информация не попала на посты наблюдения?

Долгое время я старательно убеждал себя в том, что это не моё дело. Но слова Хозяйки и нехорошее упоминание сына сделали меня очень любопытным. И очень осторожным. Так отчего не начать с маленького домика, окруженного липами?

* * *

Пропуск сработал.

Внутри темнота. Нет даже дежурного освещения. Лишь в дальнем конце коридора пробивается едва заметная полоска света.

Вхожу.

Скрипят половицы. Под окном с опущенными жалюзи две древние кровати – еще советских времен, с металлическими рамами. Между кроватями тумбочка, на которой рассыпаны одноразовые шприцы и лежит обломок каменного угля.

Над тумбочкой тусклый ночник, подвешенный на вбитый в стену гвоздь.

Мочой воняет так, что я закашлялся.

Закрыв платком нос, подхожу ближе.

На серых несвежих подушках жёлто-белые костяные лица. Белки в красных прожилках, крохотные точки зрачков.

Потрескавшиеся губы.

Тот, что слева, что-то почуял, дернулся. Скрипнули широкие брезентовые ремни, перетягивающие высохшее тело.

– Аргыв-ввл! Выр-рыгл! Ры-гы-ры!

Что-то пытается сказать, изо рта тянется густая слюна.

Я перевожу взгляд на соседнюю кровать. Второй не реагирует. Глаза так и смотрят в потолок.

– Канарейки, – шепчу я и аккуратно прикрываю дверь в палату.

* * *

Остается только ждать.

Я послушно следую за Корженёвым. Молчу, внимательно смотрю по сторонам.

Кажется, он привыкает к моему безмолвному присутствию.

И тогда я изображаю панику.

Мы срываемся с места, Неприметный гонит внедорожник к институту, и доктор запирается в кабинете.

Но спустя три дня снова выезжает в город и берёт меня с собой.

Он очень озабочен и сосредоточенно молчалив. Мы проносимся сквозь Москву причудливым маршрутом. Короткие встречи, обмен десятком слов, досадливое цоканье языков – нет, не знаю, нет, не видел. Что вы, библиотека давно закрыта. Зачем вам Читатель, это же легенда…

В институт возвращаемся поздно вечером.

На подъезде к пропускному пункту меня начинает трясти. Сначала мелко дрожат пальцы. Потом перехватывает горло и темнеет в глазах. Смотрю в окно. На другой стороне улицы стоят три тёмные фигуры. Одновременно они поворачивают головы, смотрят на BMW. Мы сворачиваем к въезду, я теряю их из вида.

Достаю смартфон и привычно гоняю разноцветные кристаллики.

– Да выключите вы звук, – морщится Корженёв, и я давлю качельку громкости. Теперь кристаллики красиво лопаются в полной тишине.

В лифте немного отпускает. Настолько, что я могу нормально говорить и спрашиваю, нужен ли я сегодня вечером.

– Да, посидите в соседней комнате, – бросает доктор и уходит в свой кабинет.

Это плохо. В комнате видеокамеры, поэтому расслабиться не получится, а показывать, что я почуял «белых акул», нельзя.

Почему их чувствую только я? Нет ответа.

Почему их так боится Корженёв? Не знаю.

По идее, ничто не мешает этим людям в хороших деловых костюмах просто расспросить тех, с кем встречался доктор, и приехать в институт.

Тут я вспоминаю, как одновременно повернули головы одинаковые фигуры, и впервые задаю себе правильный вопрос – а с чего я решил, что они люди? И будут действовать, как люди?

Игра в вопросы-ответы помогает отвлечься. Я сажусь так, чтобы не было видно лица и рук. Сижу, кручу ленту Фейсбука в смартфоне и неслышно вою.

Они здесь. Они уже прошли пропускной пункт и приближаются к корпусу. Откуда я это знаю?

Меня затопила волна ужаса. Но так было даже лучше. Я потерял способность двигаться. Получалось только дышать. И ощущать каждый шаг этих троих.

Они вошли в вестибюль, и я увидел – не глазами, не картинкой в голове, а всем телом, – как стеклянные двери запечатывает прозрачная скользкая плёнка. С хлюпаньем присосалась к дверям, намертво срослась со стеной.

Трое поднимались по лестнице – гулкой и безлюдной.

Одновременно поворачивались головы, и я чувствовал, как они прощупывают пространство – ловят сигнал жертвы.

На втором этаже они разошлись, но я все равно чувствовал их как единое существо. И от этого было ещё страшнее. Восприятие растягивалось, словно резиновая лента, сознание не вмещало увиденное.

Кажется, лопнул экран смартфона, я сдавливал его в ладони, но уже не понимал, что делаю. Голову заполняли картины из разных концов коридора.

Выглянул из двери задержавшийся сотрудник-полуночник, открыл рот, увидев чужих, бледная рука поднялась в предостерегающем жесте и – истончилась, превратилась в тонкий гибкий побег, опутавший случайного свидетеля. Он залез ему в рот, раздулся, выпивая кровь, лимфу, все соки тела, он рос в голове, пока не треснул череп жертвы.

В дальнем конце коридора другая часть существа задумчиво наклонила голову и пошла по аварийной лестнице выше.

Я добрел до двери, открыл и вернулся за стол.

Интересно, а где Неприметный? Обычно он торчал в приемной доктора. Может, отлучился в сортир?

«Зачем я тут сижу?» – подумал сквозь заполняющую голову влажную жуть.

На подгибающихся ногах выбежал в коридор и наткнулся на человека в костюме.

Упал на задницу и тупо уставился на тёмную фигуру.

Рукава костюма, аккуратные снежно-белые лацканы с золотыми запонками, сухие загорелые запястья – они были единым целым. Словно у пластмассового солдатика.

Существо плавно вытянуло шею. Она тянулась и тянулась, пока надо мной не нависло бесстрастное лицо. На котором не было глаз. Каждая черта лица, каждая морщинка и складка были тщательно прорисованы на гладкой коже. Глаза расплылись, превратились в чёрные подвижные пятна.

В моей голове появилась картинка – беспомощная фигура на полу. Сидит, открыв рот.

Не та. Не издаёт звуков.

Гибкая шея повернулась на звук открываемой двери. В коридор вышел Корженёв.

Сипло взвизгнул и попытался захлопнуть дверь.

Существо плюнуло в него комком прозрачной слизи.

Триединое ждало друг друга.

Собрались перед дверью, вошли, аккуратно закрыли её за собой, и только тогда раздался крик.

Я полз к лестнице.

Встать не мог, голова плыла от заполняющих её образов того, что триединое делало с Корженёвым.

Им было что-то нужно. То, что у него было.

Когда они превратили ноги врача в желе, меня стошнило.

Я добрался до лестницы.

Трёхтелый кружил вокруг Корженёва в диком извивающемся танце. Я видел это с трёх разных точек – они вращались, взлетали в воздух руки, превращавшиеся в корни-щупальца, немыслимо изгибались ноги в безукоризненно отутюженных брюках, и от этого тошнило еще сильнее.

Меня била крупная дрожь.

В институте стояла невозможная тишина.

Лишь едва слышно хлюпала прозрачная плёнка, покрывающая дверь и окна. Она почуяла меня, зачмокала, содрогнулась, предвкушая.

Я побрёл к комнате охраны.

Оттуда можно открыть ворота подземного гаража.

В комнате никого. Темно, только мониторы отсвечивают.

На одном – кабинет Корженёва.

Врач лежит на полу, пытается подняться, беззвучно открывается чёрный провал рта.

Перед ним – срастается боками и спинами Трёхтелый, превращается в обманчиво неуклюжее изваяние.

Идола давно забытого нами бога.

Наползает на расползающееся по ковру тело.

Мне кажется, что даже здесь я слышу визг Корженёва.

* * *

Я решился вернуться к зданию института лишь три месяца спустя.

Жёлтое такси влилось в утренний поток, я откинулся на спинку кресла, закрыл глаза.

Сейчас я уже мог заснуть без таблеток почти на три часа. Но всё равно, недосып сказывался, я задрёмывал в самых невероятных местах и подрывался, тяжело дыша.

Провалился в дрёму и сейчас, потому не сразу понял, что говорит водитель.

– А зачем вам заброшка-то?

– Что? Какая заброшка?

– Так по адресу этому заброшенная больница же. Известное дело. Но если решили посмотреть, так днём там делать нечего. Но вечером тоже не советую, там шибанутых шляется – сил нет. Тянет их туда, место нехорошее.

– Погодите. Там же Институт Экспериментальной Хирургии.

Таксист внимательно посмотрел на меня и замолчал.

Так и доехали.

Странное, сросшееся корпусами, словно Трёхтелый боками, здание я видел в первый раз. Оно было заброшено уже много лет – такое видно сразу по тоскливым провалам окон, выцветшим облупившимся стенам, мусору вокруг. По неопределимому, но явному ощущению чужеродности пространства вокруг гигантских корпусов.

Я обошел больницу кругом.

Долго стоял, смотрел в пустые окна.

В одном из них колыхалось серое скользкое полотнище.

Александр Золотько

Имя – не важно

Мальчику было пять лет, звали его Стас, и он с мамой ехал от бабушки Жени. К папе и старшей сестре Наташе. На все вопросы Стас отвечал рассудительно, серьезно и толково. Назвал свою фамилию, адрес. Только вот не мог сказать, где сейчас его мама.

Вот только что она была во-он там! Сказала, чтобы Стас подождал в проходе, а сама пошла за багажом. Он у них стоял в камере хранения номер сто пять, пока мама со Стасом гуляли по городу. У них скоро поезд.

Старший сержант Соколов кивнул. До поезда оставалось еще пятнадцать минут. Только вот мамы не было. А багаж – чемодан и две большие полосатые сумки, именуемые обычно «мечта оккупанта», стояли на полу возле ячеек камеры хранения, одна из них с номером «сто пять» была открыта, а мамы не было.

– А где моя мама? – спросил мальчик.

Соколов оглянулся беспомощно на своего напарника, тот вздохнул и отвернулся.

– Та-ак… – протянул Соколов. – Стас, ты тут побудь вот с дядей… с дядей Сережей Павловым. В сторонке. А я схожу, пусть объявят по радио. Найдется твоя мама.

По радио объявили несколько раз, но мама так и не нашлась.

Вещи отнесли в линейное отделение милиции, мальчишку отвели туда же, угостив по дороге мороженым. Патрульные остались на месте, в автоматической камере хранения.

– Куда она могла подеваться? – спросил Соколов, разглядывая пустую ячейку «сто пять».

Из ячейки пахло пылью, чем-то прокисшим и еще будто бы химическим.

– Может, сбежала? – снова спросил Соколов. – Завела себе какого-то хахаля и того… Кукушка, блин. Знаешь, у меня у соседей…

– Без паспорта убежала? – поинтересовался Павлов. – Ты же ее сумки смотрел, документы – на месте. Вещи ее личные, белье…

– Это да. Так не бегут. Ребенка бросить могут, но чтобы без паспорта и шмоток… Деньги у нее в лифчике были, ясно, а вот паспорт… – Соколов снял шапку, пригладил волосы. – Да и как бы она вышла?

Незаметно выйти у Трофимовой Ольги Ивановны, тысяча девятьсот пятьдесят второго года рождения, матери двух детей, из камеры хранения не получалось – выход был один. От центрального прохода в стороны расходилось несколько отделений, обойти ячейки можно было и с обратной стороны, но выйти из помещения можно было только в одном месте. И мальчик стоял как раз посреди центрального прохода. Мимо него мама никак пройти не могла.

И спрятаться было негде.

– Кто-то сунул ее в ячейку и закрыл? – совсем уж глупость предположил Соколов.

Он был человеком простым, некоторые даже полагали его бесхитростным, такие странные вещи, как исчезновение человека в ограниченном пространстве, в его голову не вмещались.

– Угу, – Павлов посмотрел на часы. – Все уже, конец смены.

– Ты прямо домой? Перекусить не хочешь?

– На вокзале кушать собрался? Чебуреки массового поражения? Нет уж, не у всех такие желудки, как у тебя, – Павлов посмотрел на верхнюю ячейку, словно прикидывая – залезть на нее или нет. – Все, не наше это дело. Пусть следаки с операми работают, а мне – домой, ужин готовить.

– Пошли, – согласился Соколов. – Не наше это дело.

Уже сдав оружие и выйдя из отделения, Павлов вдруг посмотрел на здание вокзала и сказал тихо: «Мальчишку жалко».

– Что ж ты ляжешь, будешь делать… – невпопад ответил своей любимой присказкой Соколов. – Ну вышло так. От судьбы – это самое… Ну и найдут ее. Куда она без паспорта…

– Действительно, – Павлов посмотрел на затянутое тучами небо, поймал губами одну из редких снежинок. – Куда она денется. И мальчишка… Куда он…

И не прощаясь, Павлов ушел к трамвайной остановке.

– И в голову не бери! – крикнул ему вдогонку Соколов. – Все, не наше это дело. Забыли.

Но забыть не получилось.

Утром приехал муж пропавшей – высокий, грузный мужчина, с обветренным лицом и крепким шершавым рукопожатием. Он хотел узнать подробности. За сыном в детприемник поехала тетка, а муж хотел увидеть… понять…

– Вот он мальчишку… вашего сына нашел, – сказал начальник ЛОМа, когда Павлов вошел в его кабинет. – Он проводит, покажет… Только там смотреть нечего… Но вы – как хотите. Конечно… Мы искренне… это… Жаль, конечно…

Подполковник мучительно пытался найти формулировку – точную и не оскорбительную для мужа пропавшей. Пропала? Сбежала с другим? Исчезла?

– Заявление ваше я принял, значит, это… зарегистрируем, – подполковник похлопал ладонью по исписанному листу бумаги, лежащему на письменном столе. – Посмотрите, значит… это… место прес… происшествия, сержант Павлов все объяснит… Ты, Павлов, объясни все подробно. Соколов занят… по делу, значит, но ты же все видел…

Это…

– Покажу, – сказал Павлов. – Чего не показать?

И они пошли с мужем пропавшей в автоматическую камеру хранения.

Народу было много, кто-то спешил поставить вещи в ячейку, кто-то забирал. А кто-то сторожил, когда ячейка освободится. Приходилось ждать долго. До Нового года оставалось еще три дня, люди старались успеть закончить свои дела или закупиться к празднику. Год тысяча девятьсот девяносто третий был не из самых легких, да и на девяносто четвертый мало кто возлагал особые надежды.

– Вчера так же было? – спросил муж пропавшей. – Людно?

– Нет. Мальчишку… сына вашего нашли уже ближе к полуночи. В это время народу тут почти нет.

Сто пятая ячейка была уже занята, дверца закрыта.

– Вот тут, – сказал Павлов.

– А Стас?..

– А Стас вон там стоял, в центральном проходе. Не напротив отделения, а чуть в стороне. Его отсюда и видно не было.

– Ну да… Сколько раз говорили ему, чтобы не отходил в сторону – обязательно что-то увидит и пойдет… Говорили же… – мужчина скрипнул зубами.

Тетка с объемными пакетами толкнула его, что-то буркнула злое, но мужчина внимания на это не обратил – стоял, зажмурившись, и тер лоб ладонью. Павлов отвернулся.

– Слышь, сержант!.. Тебя как зовут? – спросил мужчина.

– Сергей, – не оборачиваясь, ответил Павлов.

– А меня Николай. Коля.

Павлов повернулся и пожал руку.

– Не могла она уйти сама, – сказал Николай с нажимом. – Не могла! Все же у нас нормально было. Мы же… Ну тяжело, но кому сейчас легко? Работа у меня есть. И она работала… Не голодали. И не было у нее никого, мы в поселке живем, там все на виду. Только подумаешь, что сделать, а бабки уже… Не было у Ольки никого… Да и с чего бы? Я не пью, на сторону не хожу… Вот честно – было один раз, так то еще до нашей старшей… Я же…

Было видно, что хочет Николай сказать «люблю ее», только губы отказываются произносить эти слова вслух. Не привыкли такое вслух.

– Ее кто-то… Кто-то ее украл, – сказал Николай. – По… похитил. Искать нужно вора…

– Будут искать, – сказал Павлов. – Ты заявление подал, его зарегистрировали. Значит, ориентировка пойдет. Паспорт она оставила в сумке, значит, документы ей понадобятся…

Павлову самому не нравилось ни то, что он говорит, ни то, каким тоном, но и молчать сейчас было немыслимо. Совершенно невозможно.

– Будут искать? – почти крикнул Трофимов, вытащил из кармана смятую пачку сигарет, посмотрел на нее растерянно. – Найдут? Ты мне скажи, сержант, найдут? Честно скажи!

– Откуда я знаю? Будут искать…

– Тут нельзя, наверное, курить… – упавшим голосом спросил Николай. – Да?

– Кури. Можно.

Трофимов достал из пачки сигарету, сунул ее в рот, попытался зажечь, но спички ломались и гасли. Он их просто не мог удержать в трясущихся руках. Павлов достал одноразовую зажигалку, щелкнул, поднес огонек к концу сигареты. Николай затянулся. Еще пару раз, и сигарета закончилась.

– Все? – спросил Павлов. – Посмотрел?

Трофимов кивнул.

– Пошли в отделение?

Трофимов снова кивнул, потом вскинулся:

– А тут попить что-то можно? В смысле – кофе? Или чай?

Николай посмотрел на свои дрожащие пальцы.

– Замерз я. Согреться.

Павлов молча пошел вперед, Трофимов – за ним. Молча вышли из здания вокзала, молча прошли через привокзальную площадь. Вошли в кафе. Тамошние химики остерегались ментам всякую чушь вместо кофе подавать.

– Два крепких, – сказал Павлов бармену. – Настоящих.

– Обижаете, – усмехнулся бармен.

– Даже в мыслях не было. – Павлов прошел к столику в глубину, сел спиной к стене и лицом к входу.

– Ты мне честно скажи, Сергей… – Трофимов положил сжатые в кулаки руки на стол перед собой. – Искать будут?

– Я же…

– Ты же! – Трофимов повысил голос, но музыка в кафе ревела так, что можно было даже кричать – никто бы не услышал. – Вам же наплевать! Вам всем наплевать, и тебе наплевать! Подумаешь – баба пропала! Дети без матери остались! У тебе вон на пальце кольцо, но тебе наплевать…

– Наплевать, – сказал Павлов, глядя на стол перед собой. – Мне – наплевать. У меня жена и сын. Были. Я их похоронил прошлым летом. Обоих. И теперь – мне наплевать!

Последние слова Павлов выкрикнул, вскочил.

– Кофе тебе принесут, Коля. Я угощаю.

Трофимов что-то попытался сказать, но Павлов оттолкнул его руку и вышел из кафе, бросив бармену:

– За мой счет!

А Ольгу Ивановну Трофимову, тысяча девятьсот пятьдесят второго года рождения, мать двоих детей, так и не нашли. Павлов несколько раз узнавал – в розыске. Новой информации нет.

Время шло, не торопясь. Новый год. Рождество. Старый Новый год. Соколов приглашал Павлова в гости, тот отказывался, брал себе дежурства на праздники. В начале февраля почувствовал себя паршиво, померил температуру – тридцать девять и пять, пару раз сходил на работу в таком состоянии, но потом плюнул и вызвал на дом врача.

На второй день болезни в гости заявился Соколов. Вначале позвонил по телефону, уточнил, что именно нужно, потом прошелся по стихийному рынку возле вокзала, собрал необходимое. А потом с битком набитой сумкой приехал к Павлову.

– Вот, трофеи, – сказал Соколов, демонстрируя покупки. – Курицу жареную тебе Белая передала. Ты хоть что-то жрал эти дни?

– Нет аппетита.

– Ну и напрасно. Я тебе тогда тут приготовлю чего-нибудь. Мне моя сказала – поедь, прибери там. Свари что-то. Или пожарь. Давай я тебе картошку пожарю? И сам заодно…

– Пожарь, – сказал Павлов. – Раз твоя сказала.

Разбираясь с картошкой, Соколов рассказывал о новостях вокзала и линейного отделения, слухи о грядущих повышениях и наказаниях, и только уже когда выкладывал изжаренную картошку в тарелки, вскользь, как бы между прочим, сказал:

– А вчера снова чемоданы нашли. В камере. Ничейные.

Павлов достал из шкафа вилки, из холодильника початую бутылку водки. Снова вернулся к шкафу за рюмками. Сел к столу.

– Слышишь? – спросил Соколов. – Снова…

– Слышу, – ответил Павлов. – У сто пятой ячейки?

– Почему у сто пятой? У двести шестнадцатой. В другом отсеке. О, еще не совсем остыла, – Соколов разорвал жареную курицу на куски, разложил прямо на промасленной бумаге. – Сто пятая во втором отделении, а двести шестнадцатая – в третьем. Сто пятая во втором ряду, а двести шестнадцатая – внизу. Водочку сам разольешь? Или давай я?

Пока Павлов разливал водку, Соколов вкратце рассказал о происшествии. Тоже вечером, тоже без свидетелей. Два чемодана на полу напротив открытой ячейки. Дорогие такие чемоданы, кожаные. Импортные. В чемоданах паспорта не было, а вот документы другие, там договоры какие-то финансовые, военный билет – были. И деньги были. Американские. Соколов сам не считал, но пачку видел – такая пачка, внушает. И все сотнями, между прочим.

Связались с женой пропавшего, он ей, оказывается, звонил по межгороду минут за двадцать перед тем, как пропал. Сказал жене, что вот прямо сейчас идет за вещами – и домой. В чемодане, кстати, и подарки для всей семьи. И даже, похоже, для любовницы. Чего бы такому сбегать?

– Вот ты бы сбежал? – спросил Соколов у Павлова, сообразил, что снова спорол чушь, но извиняться не стал, а предложил-таки выпить. – За здоровье.

Чокнулись. Выпили. Снова налили.

– Слышь, Серега… – осторожно начал Соколов. – Ты своих… Часто вспоминаешь? Или…

– Знаешь, Артем, – Павлов осторожно поставил рюмку на стол, чтобы не раздавить в руке. – Спасибо, что зашел. Посуду я сам помою. Спасибо. До свидания.

Соколов встал из-за стола. Вышел с кухни. Через минуту щелкнул замок входной двери.

Павлов резко взмахнул рукой, и рюмка разлетелась в пыль, ударившись о стену над печкой.

Часто вспоминаешь, пробормотал он. Или, сказал он.

Он их не забывал. Не может забыть. И хоть вроде не виноват, но не может отделаться от чувства вины. Он ведь чуть-чуть тогда не успел. Не допрыгнул, не прикрыл своим телом, и пуля прошила обоих – жену и сына. Сына и жену. Они умерли сразу.

Павлов завыл, сжимая голову руками.

Они же просто поехали на море. Просто вышли прогуляться в город. А тот урод просто решил ограбить банк. Не получилось у него, сработала сигнализация, и приехала машина. Его можно было остановить в дверях банка. Но он был с заложницей, и побоялись, что он ее убьет, что начнется стрельба в помещении… Его выпустили на улицу вместе с заложницей, он попытался залезть в машину, заложница вырвалась и побежала, а он, поняв, что терять нечего, стал стрелять – в нее, по сторонам… Успел выстрелить трижды, пока его свалили. Но одна из пуль…

Павлов сполз спиной по стене на пол. Несколько раз ударился затылком о дверную раму.

«Ты своих. Часто вспоминаешь?»

Того урода можно было остановить в дверях. Заложница? Одна девчонка, ей решили спасать жизнь, а в результате погибли двое. Этого нельзя забыть. С этим можно только смириться. Сжиться. Принять.

Через три дня температура спала, Павлов закрыл больничный и вышел на службу. Пришел на вокзал, спустился в автоматическую камеру хранения. Людей было немного.

Остановился возле ячейки сто пять. Постоял, пытаясь понять – зачем сюда пришел. Двести шестнадцатая ячейка была открыта – нижние ячейки самые неудобные, заполняются позже остальных.

Павлов присел, заглянул в ячейку. Пусто. Запах. Пахло пустотой. И безысходностью. Мерзкий запах. Чего только не оставляют на хранение в автоматической камере. Просто вещи. Грязные вещи. Еду. Испортившуюся еду. Какие-то химикаты. Бензин и кислоту. Это запрещено, но кто может проконтролировать человека в автоматической камере? Да и в любой камере хранения. Но тут – особенно.

Пустота.

Павлов подавил желание залезть в ячейку поглубже, посмотреть, может… может, там люк какой-то. Чушь, конечно, но все-таки.

– Ты здесь? – прозвучало над головой. – Я так почему-то и подумал. Я сюда лазил. И в сто пятую – тоже лазил. Нет там ничего.

– Скажешь, просто так? – спросил Павлов, не поднимая головы. – Скажешь, совпадение?

– А почему нет? Я позавчера с операми разговаривал, так мне сказали, что при том этом… пассажиропотоке, что у нас, даже странно, что так мало пропавших, убитых, раненых… Статистика, мать ее, нечему удивляться. Что ты ляжешь, будешь делать, я спрашиваю, – Соколов присел на корточки возле Павлова. Указал пальцем: – Я думал, что вот то пятно – кровь. Полез, соскоблил. Оказалось – нитрокраска. Пролил кто-то. Говорят, на автовокзале в такой же камере нитроглицерин перехватить успели. Прикинь? Да и у нас тут. Помнишь, как наркоту изымали? Змей тех, помнишь? Что там было – кобры? Десять штук в контейнере. А прикинь, если змея какая-нибудь этим дерьмом надышится, а потом… это… мутировать начнет? И что? Вот поселится в камере…

– Там нет дыр, – сказал Павлов и выпрямился. – И ты завязывай с жутиками в видеосалоне, Артем. У тебя слишком богатое воображение.

– Да ну! А что делать? Я заснуть не могу, все придумываю.

– А что официально?

– Официально – пропал человек. Тела нету. А нету тела…

– Я понял. Я знаю. Почему мы решили, что это что-то изнутри? – Павлов посмотрел, наконец, в лицо Соколову.

– Чего?

– Ну почему мы решили, что это изнутри, из ячеек? А если это откуда-то сверху? – Павлов указал пальцем вверх.

Соколов поднял голову и посмотрел на потолок. Жестяные прямоугольные светильники с мерцающими неоновыми лампами. Половина не горит. Ничего крупного и тяжелого их крепление не выдержит.

– Фигня, – оценил Соколов. – А по периметру над ячейками – решетка. Десять сантиметров на десять. Даже если кто-то… пусть змея, дотянется и схватит, то никак не вытащит человека сквозь решетку. А если вытащит, то кровищи тут будет…

– Ну да, – согласился Павлов. – А пол?

– Бетон. Я уже все посмотрел. Хороший бетон, даже трещин нет. Так что… Разве что… Гипноз. Кто-то всех загипнотизировал, чтобы его не видели… И вынес, – Соколов на несколько секунд оживился, потом погас. – Ну да. Фигня. Зачем ему это вообще в камере делать? При нашем пассажиропотоке, мать его… Вон, за складами полгода назад человека подрезали, так пока вонять не начал, не нашли. Что ж ты ляжешь, будешь делать…

– Служить, Артем, – сказал Павлов. – Можно еще думать…

– О чем?

– Да обо всем. Например, сколько дней до следующего исчезновения, – Павлов сделал вид, что улыбается, и быстро пошел к выходу.

Вечером на кухне у Павлова прикинули, посчитали – выходило, что следующая пропажа будет двадцатого марта. Наверное. И поскольку две предыдущие были ближе к полуночи, то, сказал Соколов, с каких хренов ему время менять?

– Ему – это кому? – спросил Павлов.

– Ему, это тому, кто людей… – Соколов замялся, разлил остатки водки в рюмки, а бутылку поставил под стол. – Убивает.

– Почему убивает? – Павлов опорожнил рюмку. – Может, сразу жрет… Или утаскивает куда… Только вот, как и куда утаскивает… Слушай, Артем, а мы с тобой не сходим с ума?

– Я – нет! – отрезал Соколов. – У меня в голове все нормально. У меня только злость, как зубы сожму, так и цвиркает. Злость – цвиркает. Ничего… Вот двадцатого марта…

– Что – двадцатого марта? – спросил Павлов. – Что ты будешь делать? Начальство предупредишь? Засаду сделать предложишь?

– Я бы… я бы и засаду сделал, и снайпера посадил, только… Нет, тут личное дело у меня нарисовалось… – Соколов неловко махнул рукой, и рюмка, слетев на пол, разбилась. – Что ж ты ляжешь, будешь делать…

Соколов опустился на колени и стал собирать осколки.

– Нет, Серега, это, считай, личное. Личное. Это как у меня с тем стрелком в Афгане. Я ж тебе рассказывал, да? – Соколов собрал осколки в ладонь, встал и высыпал их в мусорное ведро. – Тоже ведь дух приспособился – один раз в день стрельнул и ушел… Ни у кого терпения не хватило, а я… я его достал. Достал я его… Мне медаль «За отвагу» досталась.

– И пуля, – подсказал Павлов. – От того духа. Сам же рассказывал… Тут тоже хочешь? Только тут ведь не пуля, сам понимаешь…

– Зато у меня… – Соколов покачнулся, но оперся о печку и не упал. – У меня пуля. Восемь штук в магазине, я…

– Спать на диване будешь, – сказал Павлов. – Я твоей Ирке позвоню, скажу, что в таком состоянии я тебя не выпущу в ночь…

Павлов глянул в окно.

– И в метель. Бери плед и двигай спать.

– Лады, – немного подумав, кивнул Соколов. – Но эту сволочь… Ее я достану. Вот увидишь – достану. Мне бы только его застать…

Павлов посидел, сжав виски руками. Из комнаты послышался храп Соколова. Павлов пошел мыть посуду.

Сорок один день – это не так много. Но и не мало. Павлов знал, что все это время от него и Соколова не зависит ничего, что и двадцатого марта может ничего не произойти, что просто два человека пропали странным образом, пропали – убежали, уехали… Решили, что так, без вещей, будет загадочно, что искать не станут…

Чушь, сказал себе Павлов. Это кто-то тут. В камере хранения. Сидит в ячейке, переваривает, а потом, когда голод станет нестерпимым, вдруг…

У Павлова стало привычкой каждый вечер спускаться в камеру хранения и проходить по ее проходам, прикасаясь рукой к ячейкам. Когда Соколов в первый раз заметил приятеля за этим странным занятием, то хмыкнул, будто собираясь засмеяться, но сдержался. Пошел следом, тоже время от времени хлопая ладонью по металлу дверок.

Двадцать третьего февраля, немного посидев с парнями в отделении по случаю праздника, прежде чем разойтись по домам, Павлов и Соколов спустились в камеру хранения.

Соколов что-то тихонько напевал, Павлов протянул руку к дверце сто пятой ячейки. Не дотронулся, пальцы замерли в миллиметре от нее.

– В «черном тюльпане»… – пропел Соколов. – С водкой… Оп-па… Ты слышал, Серега?

– Что? – спросил Павлов.

– Это! – Соколов указал на ячейки. – Там…

– Что там?

– Не слышал? – Соколов развернул к себе Павлова и двумя руками вцепился в отвороты его шинели. – Не ври, слышал! Слышал… Там он… Ползает… Там…

Соколов царапнул пальцами по пустой кобуре.

– Я его, суку… Я его…

– Сука – она. Суку – ее, – сказал Павлов и убрал руки Соколова от своей шинели. – Успокойся. Просто – успокойся. Еще двадцать пять дней.

– Ничего. Я придумаю. Я достану… А сейчас пошли домой. Меня Ирка ждет. Вручит мне носки и лосьон для бритья. Она у меня добрая, но хозяйственная. И эта… Рачительная…

Соколов шагнул к выходу, сапог скользнул по тающему снегу, нанесенному пассажирами, нога поехала, и Соколов упал на спину. Шапка отлетела в сторону. Грязные брызги ударили по дверцам ячеек и по шинели Павлова.

– Что ж ты ляжешь… – даже не пытаясь встать, пробормотал Соколов.

Шорох. Еле слышный, на самой грани… За спиной… Павлов резко обернулся – дверцы. Просто дверцы. Рядом – ни одной открытой. А вокруг разговаривают люди. Галдят. Быстрее, быстрее, на поезд. Десять минут! Что ж ты возишься?..

И за всем этим… на фоне этого шума… еле слышно, но перекрывая гомон и крики – шорох. Павлов мотнул головой. Просто… Просто он зачем-то слишком много выпил сегодня… И он… Он постоянно думает об этом… об этой твари… Теперь вот… теперь мерещится…

– Помоги, Серега! Меня Ирка убьет. Шинель в порядок приводить теперь… что ж ты ляжешь…

Павлов рывком поставил напарника на ноги, отряхнул шапку и нахлобучил ему на голову.

– Я тебя провожу, – сказал Павлов. – До квартиры.

И он пошел, придерживая Соколова под руку, глядя перед собой, чтобы, не дай бог, не смотреть на ячейки камеры хранения. Не смотреть.

Зима закончилась как-то сразу. Снег растаял за неделю, асфальт высох. А к двадцатому марта на некоторых деревьях стали раскрываться почки.

– Завтра, – сказал Соколов.

Пожал утром руку, поздоровался с Павловым, а потом сказал – завтра.

– Я помню, – ответил Павлов.

– Думаешь, мы его завтра… – Соколов хотел сказать – застанем, но сглотнул и смог выговорить только – увидим. – Мы его завтра увидим?

– Мы никого завтра не спасем, – тихо сказал Павлов, глядя в глаза напарнику. – Мы даже ничего и смотреть не будем. Нам нужно понять – мы правильно все вычислили или нет. Просто понять.

Они отошли в курилку, сели на подоконник. Задымили.

– Ты как-то спокойно говоришь, – сплюнув, сказал Соколов. – Понять. Нам понять, а человек…

– А человек… – Павлов стряхнул пепел с сигареты. – Человек…

Соколов ссутулился, втянул голову в плечи. Ему было плохо. Был Соколов человеком простым, мог резиновой палкой пересчитать ребра задержанному урке или даже врезать кулаком, если сгоряча, спокойно собирал мзду с торговцев на привокзальном рынке или даже мог за деньги отпустить провинившегося, но… Соколов никогда даже не пытался выразить это словами, но в глубине души он знал, что его работа, его служба – это защищать тех же торговцев и бестолковых мужчин и женщин, не следящих за своим багажом и карманами на вокзале, даже мелкого жулика, которого били ногами поймавшие его клиенты – Соколов должен был защищать. А тут…

Они знали, что произойдет нечто… ужасное?.. страшное? Несправедливое?..

Соколов знал день и час, и место – и ничего не мог поделать. Это было неправильно. Это было плохо. Но рассказывать об этом кому-то – было бессмысленно. Можно было пойти к начальству, рассказать, что произойдет… Ему поверят? Могут просто посмеяться. А потом, когда это все-таки произойдет, затаскают… замучают вопросами… не ты ли сам?.. а откуда ты знаешь?..

Но даже не это было самым страшным.

– Серега, – Соколов бросил окурок в урну и полез в портсигар за новой сигаретой. – Слышь, Серега!..

– Да.

– Ты это… Ты в камеру ходишь?

Павлов не ответил.

– Ходишь… – протянул Соколов со странным выражением. – Ты ничего там не слышишь? Ничего? Ну вот это…

Соколов изобразил волнистое движение рукой, не умея подобрать слово.

Павлов молчал.

– Будь человеком, скажи, – жалобным тоном попросил Соколов. – Я же так умом двинусь… Я же слышу. Только войду вовнутрь, только прислушаюсь… а оно ш-ш-шурх… Или как-то… я не могу объяснить. Но ведь я слышу… Меня Ирка из спальни выгнала – я ночью кричать повадился. Не что-то там говорю громко, а вою… как умираю… Теперь я в зале сплю, на диване. И дверь закрываю плотно. Я с ума схожу? Скажи мне честно, Серега, – схожу?

– Не сходишь, – сказал Павлов.

– И ты тоже?

Павлов не ответил.

– А завтра мы как? – Соколов выбросил второй окурок, заглянул в портсигар, мотнул головой и спрятал его во внутренний карман.

– Будем там рядом, – медленно, словно с трудом, проговорил Павлов. – Чтобы… чтобы, когда все произойдет, быть рядом. Может, что-то услышим. Может – увидим. А потом…

Павлов замолчал.

– Что – потом, – не выдержал паузы Соколов. – Потом что?

– Три случая, – тихо ответил Павлов. – Один – предсказанный. Можно идти к начальству. К подполковнику пойдем.

– К Железному? Он и слушать не станет… Хотя… Ладно, пойдем к Железному. А если завтра ничего? Если не завтра? Или все только зимой бывает… Этой зимой началось? И закончилось… Что будем делать?

– Не знаю, – пожал плечами Павлов. – Автоматической камерой хранения я пользоваться не буду. В любом случае.

– А? Ну да. Это само собой… Лучше бы, конечно, чтобы завтра ничего не случилось. Лучше бы… Черт с нами, переживем. А там, может, и забудем. Покрутимся там рядом к двенадцати. И если что… А если что-то случится, то лучше бы завтра. Послезавтра мы не на смене, так? Если уж там, то… Чтобы мы успели завтра…

– Успеем, – как можно увереннее сказал Павлов.

Но завтра они не успели. Опоздали на пару минут. Они уже шли к эскалатору на подземный уровень вокзала, когда рядом закричала женщина – дико, пронзительно, они оглянулись на крик, потом бросились туда. Мужчина в кожаной куртке медленно оседал на пол, прижимая руки к животу, а напротив него стоял парень в спортивном костюме, держал в руке нож. С лезвия капала кровь.

Парень даже не успел оглянуться – Соколов врезал палкой по шее сзади. Спортсмен упал, нож отлетел в сторону. Павлов быстро объяснил подбежавшим ребятам из патруля, что случилось, сказал, что вот сейчас, что через пару минут они вернутся. Дело есть. А потом сразу сюда. Протокол… Да и рапорт напишут, само собой. Как же без рапорта…

Они успели сбежать по давно не работающему эскалатору в подземный уровень. До камеры хранения оставалось метров двадцать, когда Павлов остановился. Как будто наткнулся на стену.

– Ты чего? – Соколов пробежал пару шагов и тоже остановился. – Что случилось?..

– Все, – сказал Павлов. – Случилось…

– Какого?.. – Соколов глянул в лицо Павлова. – Серега…

Пот каплями выступил на лице Павлова. На белом, словно бумага, лице.

– Напал. Это… Эта тварь… Напала…

– Тогда чего стоим? – крикнул Соколов и вытащил пистолет из кобуры.

Передернул затвор.

– Побежали!..

Несколько человек шарахнулись в сторону, пропуская милицию. Худощавый паренек с «мечтой оккупанта» в руках чуть не упал, споткнувшись, когда уступал дорогу.

Они влетели в камеру хранения – людей почти не было.

Первый отсек – два человека в разных концах ставят вещи в ячейки. Второй – мамаша с дочкой забирают сумки. Третий – пусто, все дверцы закрыты. Четвертый… Пятый…

– Стоп! – крикнул Павлов. – Тут.

Две или три открытые дверцы. Ни сумок, ни чемоданов. Ничего.

Соколов крутил головой, оглядываясь:

– Нет багажа… Не видно…

– Тут было, – выдохнул Павлов и наклонился, опершись руками о колени. – Здесь…

Соколов осторожно приложил ладонь к закрытой дверце крайней ячейки. Отдернул руку, будто обжегшись.

– Твою мать! – Соколов попятился от ячеек, вскидывая пистолет. – Сука!

– Дурак… что ли… – Павлову было тяжело говорить и дышать.

Словно комок поднялся к горлу.

Он знал, что здесь, вот возле этой ячейки… только что… Он знал. Он почувствовал как… Что он почувствовал? Шорох? Только не за дверцами с кодовым замком, а у себя в голове? Испытал нечто… какое-то чувство… удовлетворения?.. какое-то скользкое… обжигающе холодное чувство радости? Все это… это вместе… и ничего похожего.

Павлов сплюнул тягучую горькую слюну. Это было мерзко. Чувство, которое пронеслось у него в мозгу, было отвратительным, но одновременно приятным… радостным… и оттого еще более мерзким.

– А где вещи? – Соколов засунул пистолет в кобуру. – Багаж где? Хотя бы сумка? Может, не было ничего? Ну откуда ты можешь знать…

– Было, – сказал Павлов.

– Но багаж-то куда-то пропал? Кто его мог забрать? – Соколов осекся, обернулся лицом к выходу из камеры. – Черт…

– Что?

– Ты того парня видел? С сумкой. Отскочил от нас, как… как черт от ладана… Видел?

– Не обратил внимания, – сказал Павлов.

Ему стало легче. Восстановилось дыхание. Память о мерзком движении у него в мозгу – чужом движении – осталась, но больше не причиняла муки.

– Что за парень? – спросил Павлов.

– Ну этот, как его… Новенький тут. Шустрик, что ли… Мне о нем говорили, но я с ним еще не сталкивался… Нет, точно он был. Сто процентов… С сумкой… Он чуть не вдвое согнулся, когда ее тащил. Откуда у него сумка? Он ведь ее отсюда тащил, от камеры… Они ж тут дежурят.

Это точно, подумал Павлов. Дежурят. Стараются заглянуть пассажиру через плечо. Код рассмотреть, цифры на барабанах. И если им повезет, то просто изымают вещи, пока разиня гуляет по городу.

– Найти его можем? – спросил Павлов.

– А черт его… Адреса я его не знаю, а со шмотками он на вокзале, наверное, не останется… Хреново, да? – Соколов вытер рот левой рукой. – Что ж ты… Теперь ни вещей, ни фамилии… пропавшего. Обосрались мы, Серега, да?

– Тридцатое апреля, – хрипло выдохнул Павлов. – Тридцатое апреля…

Его мутило, комок снова подкатил к горлу, вызывая позывы тошноты.

– Нет уж, хрен вам, – почти выкрикнул Соколов. – Хренушки… Ждать еще раз? Чтобы убедиться? Нет. Я сегодня все узнаю. Сегодня. Давай за мной!

Они вышли из камеры хранения, поднялись к билетным кассам. Соколов ничего не объяснял, Павлов ничего не спрашивал.

Соколов остановился возле лестницы на второй этаж.

– Возле третьей кассы, – сказал через минуту Соколов. – Щука. Видишь?

– Билетами торгует, как всегда.

– Ну да, пока ворованное не скупает. Давай его аккуратно…

Щука – приличного вида сорокалетний мужчина – на приближение милиционеров не отреагировал, деньги он начальству платил аккуратно, так что чувствовал себе в безопасности.

– Пройдем, – сказал Соколов.

– Работаю я, – почти небрежно ответил Щука. – Железному я в понедельник заносил, так что…

Щука вскрикнул и согнулся вдвое.

– Идем, я сказал, – Соколов легонько стукнул его резиновой палкой по ноге. – Или еще раз по яйцам приложить?

– П-пошли… Куда?

– В бытовку, – сказал Соколов.

– Да вы чего?.. – дернулся Щука. – В какую бытовку? Зачем? За что?..

– Там узнаешь, – пообещал Соколов.

– Не надо в бытовку… Я здесь… что нужно? Денег?

– Мне нужен Шустрик. Где он пасется?

– Я не… – Щука снова согнулся и застонал.

– Даже не пытайся изображать. Где найти Шустрика?

– Он в «Семафоре» крутится. Честно. Постоянно там, если не работает…

В кафе возле вокзала «Семафор» Шустрика не было.

– Подождем тут, – сказал Соколов. – Постоим напротив, чтобы не спугнуть.

– А если он с вещами уехал? – Павлов расстегнул верхние пуговицы шинели, подставляя грудь прохладному ветру. – А нам еще рапорт писать?

– Придет, – уверенно сказал Соколов. – Никуда он не денется.

И Шустрик пришел. Вынырнул откуда-то со стороны складов. Остановился возле газетного киоска, купил сигареты, что-то крикнул вдогонку проходившей девчонке, засмеялся пронзительно, когда девчонка его послала, и, не торопясь, двинулся к кафе.

– Привет! – сказал Соколов и ударил резиновой палкой.

Шустрик все еще хрипел, когда Павлов и Соколов втащили его в глухой бетонный подвал под рестораном. Директор разрешал пользоваться этим помещением для бесед с задержанными. Для неофициальных бесед.

Соколов толкнул Шустрика на пол, закрыл дверь на засов. И снял шинель, аккуратно положил ее вместе с ремнем и кобурой на ящик возле стены. Подошел к Шустрику, который стоял, прижавшись спиной к стене. Не говоря ни слова, ударил палкой по животу, когда Шустрик упал, молча перевернул его лицом вниз и соединил наручниками правую руку парня с его же левой щиколоткой.

– За что… – простонал Шустрик.

– Понимаешь, уродец, – Соколов присел на корточки перед ним. – Я мог бы просто оставить тебя тут в позе ласточки. И через пару-тройку часов ты бы все рассказал.

– Что рассказал? Я ничего…

Удар. Несильный, но достаточный, чтобы сбить дыхание.

– Не перебивай. У нас мало времени, поэтому я буду тебя лупцевать. Понял?

– Но я…

– Ты взял вещи в камере хранения, – сказал Соколов.

Не спросил, а именно сказал, словно все знал и во всем был уверен.

– Где эти вещи?

– Я не знаю, о чем ты… вы… – простонал Шустрик.

– Слышь, Павлов, выйди, – не оборачиваясь, попросил Соколов. – Я при тебе стесняюсь. Дверь снаружи закрой. Приходи минут через тридцать. К этому времени я, думаю, закончу.

Павлов вышел из подвала. Прошел по центральному залу.

– Там тебя с Артемом Железный ищет, – сказал патрульный.

– Значит, найдет, – ответил Павлов. – Железный у нас – сыщик от бога.

Патрульные засмеялись и ушли.

Что там произошло, подумал Павлов. Проклятая камера… И эта мерзость в мозгу… Павлов бегом бросился к туалету, влетел в кабинку, и его стошнило. Вначале остатками еды, потом желчью. Желудок словно свело судорогой.

Павлов подошел к умывальнику, повернул вентиль, несколько раз плеснул себе в лицо холодной водой. Прополоскал рот. Глянул мельком на себя в зеркало и отвернулся – бледное лицо, темные круги под глазами. Будто болеет Серега Павлов месяц. Не меньше. И тяжело болеет.

Нужно просто все бросить. И забыть. А еще подать рапорт, чтобы перевели его отсюда куда-нибудь… Во вневедомственную охрану. В патрульно-постовую… Лишь бы не здесь. Лишь бы подальше отсюда.

Они ведь ничего не смогут сделать. Ничего… Как бы ни старался Артем. Он сошел с ума. Он… От одного только шороха за дверцами ячеек – сошел с ума… А что бы с ним было, если бы он… если бы у него в голове… Желудок снова свело болезненной судорогой.

Что Артем хочет выбить из Шустрика? Вещи? И что это им даст? Принесут ту сумку в отделение, покажут начальнику… И что? Еще один глухарь? Выяснят, кто именно пропал. Дальше? Мы скажем Железному, что тридцатого апреля… Скажем? Зачем? Что это изменит?

Уйти. Просто уйти. И пусть до самой смерти будет мучить вопрос – что там было? Что скользило по ячейкам… и по мозгу сержанта Павлова?

Павлов еще раз умылся и, посмотрев на часы, пошел в подвал. Возможно, Соколов уже справился.

Справился.

Когда Павлов вошел, Соколов сидел на ящике, уже одетый в шинель, Шустрик все еще лежал на полу. В наручниках. И стонал, пытаясь в неудобной позе прижать левую руку к груди.

Павлов глянул на два почерневших, неестественно торчащих в сторону пальца на левой руке Шустрика, и отвернулся.

– Значит, есть новости, – сказал Соколов и выпустил струю табачного дыма в сторону тусклой лампы, висевшей на проводе под потолком. Серые хлопья плавали в воздухе, пытаясь перехватить свет.

Оказалось, что Шустрик знал о том, что где-то около полуночи в камере хранения будут стоять ничейные чемоданы. Может – один. Может – два. В общем – багаж. Нужно было аккуратно пройтись по центральному проходу, заглядывая в боковые отсеки. Как увидит багаж – брать, засовывать в сумку и валить оттуда.

– Откуда знал? – быстро спросил Павлов.

– Во-от!.. – протянул Соколов и поднял указательный палец. – А Шустрик за информацию расплатился мизинчиком. Безымянный палец у него бо-бо для знакомства, а вот после мизинчика паренек и признался, кто ему сообщил, что бесхозный багаж будет иметь место в камере в определенное время. И багаж оный Шустрик доставил заказчику.

– Кому?

– Вот это вот самое хреновое… – Соколов задумался, прикинул, что самое хреновое ну никак не это, и продолжил: – Просто хреновое то, что чемодан ему заказал лично Страх. Прикинь? Что ты ляжешь, будешь делать…

– А что? – Павлов снял шапку, вытер вспотевший лоб. – Тут что-то можно делать?

– Всенепременно, – засмеялся Соколов, коротко так, с надрывом. – У меня сегодня настроение игривое, между прочим. Нужно дойти до конца – дойду. Даже если ты окажешься умным и прямо сейчас плюнешь мне в рожу и пойдешь писать рапорт о порезанном мужике, я пойду к Страху.

– Не дойдешь, – ответил Павлов быстро. – А дойдешь – не выйдешь. Его даже облава не достала в его норах.

Облава была серьезная, все известные выходы из логова Страха были прошлым летом перекрыты, в подвалы, подземные коммуникации пошли с собаками, но ничего не нашли. Совсем ничего – тутошний подземный король словно испарился. А потом снова возник после облавы. Ну как возник – снова от его имени стали работать на вокзале карманники и прочая шушера. Страха с компанией не могли выкурить даже братки из районной бригады. Предъявили за территорию, но после того, как двое или трое пацанов получили широкие – крест-накрест – порезы на лицах, с беспредельщиком решили не связываться. Хотя людей под Страхом, насколько было известно, ходило и немного.

Теперь получалось, что эта сволочь стоит за всей историей.

– Не может быть, – сказал Павлов.

Что бы там ни говорил Шустрик, но Павлов помнил, все еще чувствовал в своей голове то движение… как фантомную боль. Страх мог устроить исчезновения… возможно, но чтобы вызвать такое… запустить в мозг такую мразь…

– Он не мог.

– Но он знал…

– Мы тоже знали…

Соколов бросил окурок. Тот ударился о бетон возле самого лица Шустрика, выстрелил искрами:

– Я иду, а ты как?

Павлов зажмурился, сделал несколько глубоких вдохов.

– И? – сказал Соколов.

– Идем, – сказа Павлов. – Этот тебе сказал, как найти?

– Сказал.

Шустрика оставили в запертом подвале, предупредили, что если он чего-то наврал, то… Шустрик поклялся, что правду сказал, что век воли… Осекся и стал божиться, что не врал. Вот нужно только предупредить того мальчишку за кафешкой, что побазарить идете. И что всего двое…

– И что без оружия? – усмехнулся недобро Соколов.

– Сильно вам там поможет оружие, – Шустрик попытался засмеяться, но захрипел и закашлялся.

И, как оказалось, не соврал. Мальчишка за кафешкой был такой, кстати, приличный мальчик на вид, словно вот сейчас подойдут его интеллигентные родители, и все вместе они отправятся на поезде куда-то за границу. Выслушав Соколова, мальчишка кивнул и убежал, вернулся через пять минут и приказал идти за ним.

Открыл своим ключом неприметный сарай, потом отодвинул стопу деревянных ящиков, под которой оказался лаз.

– Туда, – сказал мальчишка. – Внизу – налево. Там веревка натянута, за нее беретесь и идете. Осторожно, там еще проволока и струны поперек прохода, горло не порвите. Фонарики есть?

– Да.

– Если зажжете – и Страха не встретите, и проблемы будут. Понятно?

– Понятно.

Внизу было темно. Пахло сыростью, и рядом шумела вода в трубах. Судя по всему – горячая вода. Идти пришлось долго – медленно, да и не близко. Метров сто, прикинул Павлов. Пару раз чуть не наткнулись на колючую проволоку, протянутую как раз на уровне лица.

– Да, – сказал Соколов, – оружие тут нам пригодилось, как же…

Они уперлись в стену.

– И дальше что? – Соколов просто не мог молчать, то, что клокотало у него внутри, рвалось наружу. – Эй, есть тут кто?

– Налево, служивый, – послышался старческий голос. – Ручкой за стену придерживайся, голову склони – и двигайся. Тут недалеко. На доски наступите – не дергайтесь, под ними метров двадцать прорва, просто пройдите, и все.

– И все, – Соколова сейчас могло рассмешить все, что угодно. Даже сообщение, что вот прямо сейчас он будет расстрелян.

– Не нужно нервничать, – сказал голос. – Если не будете глупостей делать – уйдете живыми.

Стена, вдоль которой пришлось идти, была кирпичная. Определить на ощупь – новая кладка или старая – было невозможно. Несколько раз над головами прогрохотал трамвай, получалось, что коридор этот проходит под трамвайным кругом. Или пересекает проспект.

– Пришли, – сказал кто-то из темноты впереди.

Это был новый голос, не тот, старческий, о котором Павлов вначале подумал, что это Страх. Голос принадлежал нестарому, уверенному в себе мужчине.

– Присаживаться не приглашаю, – сказал голос.

– Ты Страх? – спросил Соколов.

– Называйте меня Евгением Николаевичем, – сказал голос. – Не люблю этих кличек…

– Евгений Николаевич… – Соколов словно попробовал имя на вкус, прикидывая, стоит ли вестись на указания Страха или можно послать его ко всем чертям и попытаться…

– Ладно, Евгений Николаевич, – сказал Павлов. – Мы тут по делу.

Воздух был сухой. Или это темнота, которой сейчас приходилось дышать, была сухой и безжизненной. Где-то далеко капала вода. Что-то шуршало, но это, скорее всего, были крысы.

– Сегодня в автоматической камере хранения… – начал Павлов…

– Ты послал туда Шустрика за вещами… – перебил напарника Соколов. – Ты откуда…

– Товарищ старший сержант, – тихо засмеялся Страх. – Мы ведь вежливые и, местами, интеллигентные люди. Мы обращаемся друг к другу на «вы».

– Да пошел ты!..

Павлов нашарил в темноте руку Соколова и резко дернул. Заткнись, мысленно приказал Павлов. Просто – заткнись.

– Вы знали, что там будут чемоданы? – спросил Павлов.

– Там всегда есть чемоданы, – после паузы ответил Страх. – Остается просто сходить туда и забрать…

– Нет, вы же понимаете, о чем я?

– А если нет?

– Понимаете… Шустрик был там за несколько минут до… до…

– До чего? – спросил Страх. – За несколько минут до чего?

– До исчезновения человека, – крикнул Соколов. – До того, как та тварь…

– Тварь? – удивился голос Страха. – Вы даже знаете, что там такое?

– Ну ведь кто-то… Или что-то… – упавшим голосом произнес Соколов.

– А этого вы не знаете. Этого даже я не знаю… А почему я с вами решил встретиться – знаете? Два мента в сержантском звании – не те собеседники, с которыми я мечтал пообщаться. Хотите, назову причину? Хотите?

Павлову показалось, что скрипнула кожа кобуры. Соколов полез за оружием.

Идиот!

Павлов нащупал пистолет в руке напарника. С силой потянул оружие вместе с рукой вниз. Соколов выругался еле слышно, но пистолет сунул обратно в кобуру.

– Расскажите, – сказал Павлов, – почему решили встретиться?

– А мне интересно, как два сержанта додумались со второй попытки… Со второй! Что дело тут в ячейках камеры хранения.

– А вам сколько на это понадобилось? – спросил Павлов.

– Ну… – протянул Страх. – Такой непростой вопрос… Ответив на него, я признаюсь, что мне нечто известно… А я ведь…

Пауза. Капли воды в темноте. Отдаленный гул – вроде метро.

– Ладно, – Страх тихо засмеялся. – Мы же взрослые люди. Так вот – мне понадобилось два года. Мне неловко в этом признаваться, но два года я наблюдал, прежде чем поверил. А вы… Та женщина и бизнесмен. И вот вы уже почти успели к событию… Если бы не досадная помеха…

– Это твой ножом баловался? – Соколов не желал признавать своего поражения. – Ты его поставил?

– Нет. Это просто вам не повезло. Заезжий гастролер, я просто не знал о нем. Для меня ваше появление было неожиданностью, если честно…

– Два года, – сказал Павлов. – И два года вы…

– Два года мне понадобилось, чтобы понять. А происходит это уже пять лет. На моей памяти. А было это раньше или нет – я не знаю. Пытался выяснить, но… Так что могу гарантировать только пять лет.

– Пятьдесят человек…

– Меньше. Интервал в сорок один день дает нам девять человек в год. Значит…

– И ты, сука, молчал? – как-то очень спокойно спросил Соколов. – Почти полсотни людей…

– А ты почему молчишь, лягавый? – в тон Соколову ответил Страх. – Уже три человека пропало. И что? Ты кому-то об этом сказал? В газету сообщил? В нашу дурную газету это вполне можно сообщить. Они схватятся за тему…

– В газету? – переспросил Соколов.

Ему и в голову не приходило, что можно просто позвонить в газету, чтобы народ засуетился, чтобы начальство приняло какие-то меры…

– Мне, – сказал Страх, – как-то не с руки ажиотаж поднимать, согласись. Прямой заработок.

– Да какой там заработок? – возмутился Соколов. – В чемоданах?

– Не скажи. Как-то раз мы перехватили мешок с маковой соломкой. Пару раз – охотничье оружие. Не подобрали возле ячейки, правда, а честно срисовали код у лопоухих. А то, что нам… э-э… тварь, как выразился старший сержант, оставила, таки да, мелочь. Но нам суета тут не нужна.

– Откуда вы узнали наши звания? – спросил Павлов. – Вы его называете страшим сержантом, а лычек…

– Бросьте, не про то спрашиваете. Полагаете, мы не можем быть с вами знакомы? Не о том спрашиваете…

– А о чем? Кто сегодня пропал? Фамилия, имя?

– Этого вы, боюсь, не узнаете. Зачем? В стране за год пропадает в общей сложности пятьдесят тысяч человек. Одним больше, одним меньше…

– Как это происходит? Вы пытались выяснить?

– С интервалом в сорок один день. Независимо от погоды. Поздно вечером. Человек в отделении должен быть один. При свидетелях ничего не происходит. Если приходить за багажом парами – полная безопасность. Я как-то проверил, посылал своих людей так, чтобы они на сорок первый день крутились неподалеку от одиночного пассажира. Возле каждого. И очередной пассажир пропал только к утру, когда мы его перестали прикрывать…

– Значит, можно это как-то сдерживать? – уточнил Павлов.

– А я не знаю, чем это закончится. Пройдет сорок второй день, сорок третий… Вы можете себе представить, что может натворить голодная тварь – как выразился старший сержант, – дорвавшись до еды? А вдруг она просто бросится наружу и начнет рвать… или что там она начнет – всех подряд.

– И поймать ее не пытались?

– Зачем?

– Это же деньги! Сумасшедшие деньги, если правильно распорядиться? – Павлов закрыл глаза, но разноцветные круги продолжали вращаться перед ним.

– Нет. Я не азартный человек. Я знаю, этого достаточно. Да и как поймать, если оно или она скользит свободно сквозь стенки ячеек? Есть один способ, как мне кажется. Открыть все ячейки в неурочный день. Все, до одной. Вот в этой последней ячейке и будет то, что вас так интересует. Можете себе представить, как все ячейки камеры хранения будут открыты? Это практически невозможно. И я не знаю, может ли что-то вообще на это как-то воздействовать. Причинить вред этому? Оно ждет. Каким-то образом ощущает, что к некой ячейке идет человек. Он поворачивает барабанчики с буквой и цифрами, а оно… или она… – Страх говорил тихо, но слышно его было отчетливо. – Оказывается именно в той ячейке… и если нет никого рядом… Я не знаю, как происходит выбор, если таких людей несколько, но, полагаю, при отсутствии выбора атака произойдет неизбежно…

– Неизбежно… – повторил за Страхом Павлов.

– Неизбежно… – повторил и Соколов.

– А сейчас, простите, мне пора. Что-то мы разболтались с вами… Кстати, если вы захотите снова со мной пообщаться – милости прошу. Тот же маршрут. Ну а сегодня вы дорогу назад найдете.

Дорогу они нашли.

Соколов матерился последними словами, не переставая. Облаял нескольких человек в отделении, а потом сказал Павлову тихо, что все равно достанет эту тварь. Все равно придумает, как. Обязательно. Никуда эта тварь не денется.

– Понимаешь, Серега, есть такие моменты… такие штуки, которых нельзя просто так оставлять. Что бы там ни было в этой камере хранения, тварь какая-то или… ну не знаю… Все, что угодно. А я – человек! Ты понял? Человек! Я не тот урод, который с нами из темноты разговаривал… Так что…

Через неделю Павлову позвонила Ирка.

– Что там у вас случилось? – спросила она у Павлова.

– А что? Что-то с Артемом?

– Что-то с Артемом, – всхлипнула Ирка. – Он…

– Пьет?

– Если бы… Уж лучше бы напивался, а то ведь… Трезвый он. А глаза…

– Кричать продолжает по ночам?

– Нет. Вернулся в спальню ко мне. Не кричит. А только шепчет иногда… Тихо-тихо… – по голосу было понятно, что Ирка еле сдерживает себя, чтобы не зарыдать. – Убью тебя. Все равно убью тебя. Так спокойно говорит. Мне страшно. Ты поговоришь с ним? Так же нельзя… Ну поговори…

– Хорошо, – соврал Павлов. – Я поговорю. А ты не бойся – все будет нормально. Просто… Он немного устал. Ничего, скоро отпуск у него. Отдохнете.

Отдохнете, повторил Павлов, глядя на телефонную трубку в своей руке. Все отдохнем.

Теперь он старался не заходить в камеру хранения. Ему было противно даже подумать о том, что снова в его мозгу… Нет. Не нужно. Отговорить Артема, что бы он ни придумал. Вот завтра.

Но завтра Павлов так и не решался начать разговор. Послезавтра. Точно поговорим.

Что-то ведь Соколов задумал. Может, его как-то просто не пустить в камеру хранения тридцатого апреля? Вон выставить алкашам пару бутылок, чтобы они Артему ногу сломали. Безжалостно чтоб. Открытый перелом. Чтобы даже на костылях он не смог туда явиться. Но пройдет сорок один день. Или восемьдесят два. И Артем снова туда полезет, он ненормальный. Он не остановится.

На дежурстве они перестали разговаривать – просто ходили рядом, вместе заходили в кафе перекусить и молча сидели, отхлебывая кофе из чашек. Потом снова вместе шли по маршруту.

А о чем говорить?

Павлов как-то попытался начать разговор о том, как… ну как можно это все сделать, но Соколов помотал головой и сказал, что все будет нормально. И прошептал свое «что ж ты ляжешь, будешь делать».

Человек принял решение. И остановить его, сбить с курса…

– Я поменялся с ребятами дежурством, – сказал в начале мая Соколов. – На тридцатое. Ты как?

– Я же сказал уже – вместе, – ответил Павлов.

– Ну и хорошо. Я первого мая Ирку в ресторан обещал сводить, – Соколов улыбнулся. – Хорошая она у меня, правда?

– Правда.

– Она снова про ребенка говорила, а я… Ты не думал – эта тварь только у нас тут поселилась или еще есть? Я же ни в какую чертовщину не верил никогда, ни в барабашек, ни в снежного человека или приведений. А тут… А если оно размножаться будет? Там, яйца откладывать… или что там у него… у нее… в сумки, в чемоданы… А народ все это будет развозить по другим городам. Не думал?

Тридцатого апреля они заступили на дежурство.

– Как думаешь, – спросил Соколов, – Страх своих людей пришлет?

– Обязательно, – кивнул Павлов. – Хочешь поймать?

– Нет. Зачем? Пусть смотрят.

К одиннадцати Павлов и Соколов спустились к камере хранения. Вовнутрь не пошли, стояли в стороне, разглядывая пассажиров, идущих в камеру.

– Тихо, – сказал Соколов. – Не шуршит. Да? Тихо внутри?

– Тихо, – сказал Павлов.

Он и вправду не слышал ни шороха за металлическими стенками ячеек. И в мозгу его было спокойно, ничто… никто не пытался… Павлов тряхнул головой, отгоняя тяжелые мысли.

Что задумал Соколов?

Будет ходить по проходу и пытаться услышать движение? Чтобы успеть? Или будет подглядывать из-за стеллажа, пытаясь рассмотреть, кто там, в глубине ячейки?

Без двадцати двенадцать Соколов двинулся ко входу в камеру. Достал из кармана кителя лист бумаги, намазал клеевым карандашом и прикрепил к стене возле входа.

Через трафарет было написано «Технический перерыв».

– Тебя пассажиры затопчут, – предупредил Павлов, становясь рядом. – Они же на свои поезда опоздают…

– Нет, все нормально. Ближайший – через сорок минут, – Соколов улыбнулся весело. Во всяком случае, попытался выглядеть веселым. – Все всё успеют.

– Надолго перерыв? – спросил мужик, явно аграрий. Лет пятьдесят, лицо обветренное, обязательный пиджак, брюки, заправленные в давно не чищенные кирзачи. – Вы ж поимейте совесть, я ж на паровоз опоздаю. У меня ж…

– Успеешь, – Соколов засмеялся срывающимся голосом. – Первым пойдешь. Я тебя первым пропущу, когда можно будет.

– А курить тут как? – спросил мужик.

– А кури, тебе можно.

И в голосе Соколова прозвучало… Черт его знает, что прозвучало в голосе Соколова, Павлов не разобрал. Жалость? Насмешка? Какая разница, одернул себя Павлов. Просто этот потертый и побитый жизнью мужик сегодня не попадет домой. Пропадет без вести. И баба его будет вначале ждать, потом пойдет к участковому, а тот станет писать рапорта или просто поможет ей составить заявление.

Мужик успел бы, наверное, забрать свои баулы. Если бы Соколов не остановил его. Не назначил приманкой.

Люди из камеры хранения выходили, кто-то обратил внимание на бумажку, сказал, что повезло, что успели проскочить до перерыва. Потихоньку формировалась очередь на вход. Недлинная такая, человек на пятнадцать. Из них пятеро были с вещами – собирались оставить багаж в камере. Эти ладно, эти и так были в безопасности. А вот остальные… Кто-то из них должен был стать жертвой, но Соколов их остановил, получается, он спас кого-то из них.

Люди перестали выходить из камеры хранения.

– Сходи по-быстрому, глянь, – сказал Соколов Павлову. – Только ты, Сережа, осторожно. Мало ли что. А мы тут еще покурим, правда, Иван Семеныч?

Соколов протянул открытый портсигар селянину, тот поблагодарил и сигареткой угостился.

В камере хранения никого не было. Пахло почему-то вином. Потом Павлов увидел лужу вина и две разбитые бутылки – кто-то грохнул сокровище второпях.

Какого черта он ходит и рассматривает этот лабиринт? Ему нужно просто убедиться, что здесь пусто. Что ничего не мешает Соколову осуществить свой план, каким бы тот ни был.

Пусто.

Павлов уже хотел вернуться к входу, когда услышал вдруг шорох – резкий, нетерпеливый. И вязкое, липкое желание вдруг плеснулось в мозгу Павлова. Тошнота подкатила к горлу.

Ждет. Что бы это ни было – оно ждет. Оно уверено, что рано или поздно…

Павлов подошел к выходу. Соколов оглянулся на него через плечо, и улыбка сползла с его губ.

– Там? – почти бесшумно спросил Соколов.

Павлов просто закрыл на мгновение глаза.

– Ну вот, – сказал Соколов мужику. – Тебе повезло. Тебе можно пройти. И все успеют! Слышали? Все успеют. Сейчас я провожу Ивана Семеновича, посмотрю, как там все, а потом уже пойдут остальные.

– Хорошо, – сказал Иван Семеныч, поправляя кепку. – А то вдруг опоздал бы на поезд, меня супружница прибила бы. Такой характер у бабы…

Иван Семеныч, не торопясь, вошел в камеру хранения. По центральному проходу. Подкованные сапоги стучали по бетонному полу. На спине пиджака Павлов заметил неаккуратно зашитую дырку. Пиджак был темно-серый, а нитки на шве – черные.

Почему это бросилось в глаза? Наверное, о нитках думать проще, чем о смерти человека. Пока еще живого человека…

Второе отделение, третье… Иван Семеныч остановился на перекрестке, словно вспоминая номер ячейки. Полез в боковой карман пиджака, достал бумажку.

Соколов быстро догнал его, схватил под руку и втолкнул в отделение камеры. Иван Степаныч хотел повернуть направо, а Соколов его оттолкнул влево. И назад. А сам, выхватив записку с номером и кодом, бросился к ячейке.

Иван Степаныч неловко взмахнул руками, засеменил спиной вперед, пытаясь удержать равновесие, но зацепился каблуком и упал. Схватившись рукой за одну из ячеек, падение замедлил, но все равно опрокинулся навзничь.

Ударило три выстрела подряд.

Бах-бах-бах!

У Соколова всегда была быстрая рука. На стрельбах он успевал выпустить все восемь пуль одной очередью, как из автомата. Восемь пуль. А сейчас прозвучало только три выстрела. Только три.

– Да что ж это творится? – спросил Иван Семеныч, пытаясь подняться. Рука скользила по стенке ячеек. – Он что – одурел?..

Он что, одурел, подумал Павлов. Он что?

Павлов бросился по проходу, на ходу вынимая пистолет из кобуры. Его вдруг швырнуло в сторону, в голове словно взорвалось что-то, ударило липкой струей в верхушку черепа, в глазах помутилось, и комок тошноты снова подкатил к горлу.

Зачем, пробормотал Павлов, борясь со слабостью. Зачем, Артем? Зачем?..

Открытая ячейка во втором ряду. Павлов даже на номер смотреть не стал. Старый потертый чемодан на полу. Лежит, опрокинутый. Соколов, похоже, быстро отбросил в сторону багаж, чтобы успеть выстрелить.

Успел.

Три гильзы валялись на полу. Из них еще шел дымок.

А Артема Соколова не было. Совсем не было.

Павлов заскулил, как пес. От обиды и бессилия.

– Чего это он? – спросил Иван Степанович. – И куда он делся?

– Убежал, – сказал Павлов. – Во-он туда, вокруг стеллажей, а потом к выходу, когда люди…

Пассажиры толпились в проходе, пытаясь рассмотреть, что случилось и в кого стреляли. Павлов поднял с пола теплые гильзы, сунул себе в карман. Заглянул в ячейку.

Пусто.

Воняет сгоревшим порохом. Пылью и пустотой.

Павлов осветил ячейку фонариком. Следов от пуль нет. А должны быть три отметины. Соколов умел стрелять, не промахивался. Но отметин нет. Словно растворились пули в воздухе, разлетелись в пыль, ударившись о пустоту.

Твою мать, прошептал Павлов. Как же так… Что теперь Ирке говорить? Что теперь вообще делать?.. Кто-то ведь должен за это ответить… Должен…

Павлов растолкал зевак и побрел к выходу. Он не понимал, что собирается сделать, не думал, куда идти. Мелькнуло лицо мальчишки. Того, что дежурил за кафешкой.

Кажется, Павлов сказал мальчишке, что Страх его ждет. Сарай, скрежет отодвигаемых по бетону ящиков. Запах пыли и сырости. Темнота. Веревка, которую Павлов сжал в правой руке.

Он зажег фонарик. Тусклый желтый круг прыгал перед ним, отскакивая от труб на стену и обратно.

Потом стало светло – включились редкие лампы под потолком. Можно было не бояться налететь лицом на проволоку.

Поворот. Оказывается, когда они с Соколовым…

…Артем, зачем?..

Когда они шли с Соколовым в темноте, то пропустили несколько поворотов и дверей. Просто какой-то лабиринт.

Пыль висела в воздухе, клубилась, словно жила собственной жизнью.

Доски. Сквозь щели, глубоко внизу, видны отблески на воде – не соврал старик. Если убрать доски в темноте…

Коридор резко расширился, превратился в подобие зала. С низким кирпичным потолком, но широкий. Несколько проходов в разные стороны. И кладка старая, почти древняя.

А вот…

Павлов замер. Попытался отдышаться.

– Ничего, сержант. Не торопитесь. Все успеем, – сказал Страх.

Ему и вправду на вид было лет сорок – не старик. Серый спортивный костюм. Кроссовки. Будто человек вышел на вечернюю тренировку. Обычный человек.

Сволочь.

– Не нужно, не подходите, – сказал Страх. – Там есть ящик – присаживайтесь.

Павлов сел. Сердце колотилось, дыхание… Воздух с хрипом врывался в его грудь и со всхлипом выходил. Павлов тронул рукой щеку – влага. Неужели он плакал? Или это вода в тоннеле… Какая разница.

– Вы решили со мной поговорить? – спросил Страх.

– Там… Там сейчас Артем…

– Старший сержант Соколов, – поправил Страх. – Артем Владимирович. Попытался убить то, чего не понимал. И исчез. Но жизнь колхознику спас…

– Вы уже знаете…

– Мне позвонили. У меня тут есть телефон, так что, новости поступают быстро. Зачем Артем Владимирович это совершил? Ему хотелось острых ощущений? А у него ведь осталась жена. Теперь это она будет ждать своего мужа, а не старуха в какой-то деревне. Какой был смысл менять себя на другого? Не скажете?

– Он… Он не советовался со мной. Он просто попытался…

– Дурак.

– Рот закрой! – сказал Павлов и встал. – Рот свой поганый – закрой!

– Хорошо-хорошо, – засмеялся Страх и так по-свойски махнул рукой. – Хорошо. Попытался совершить подвиг… А он ведь и так был обречен. Я это почувствовал еще во время нашей прошлой встречи… Да и зачем ему было жить? Ему не нужно было жить, он мог по своей горячности действительно что-то предпринять. Глупое. Необдуманное. Можно было еще тогда не выпустить его отсюда, но я решил дать ему шанс. И он этим шансом воспользовался.

Между Павловым и Страхом было метров пятнадцать. Камнем можно докинуть. И даже убить можно этим камнем.

– Вы сядьте, сержант Павлов, – сказал вдруг резким голосом Страх. – Вы ведь живы только потому, что я решил спросить у вас кое о чем…

– А ты ведь видел, что там… – сказал Павлов. – Видел же?

– Да. Так получилось. Мы просто с напарником зацепили код у одного жирного клиента. Он ушел, мы подошли к ячейке. Мне повезло. Я стоял в проходе, страхуя, а мой напарник вскрывал ячейку. Я смотрел на него издалека. Вот он открыл дверцу. Достал шикарный кожаный чемодан на ремнях. Поставил его на пол. И вдруг… – Страх взмахнул руками.

– Что это было?

– А я вам не скажу. Это личное – между мной и… Ну вы понимаете… Это хорошо, что вы пришли ко мне пообщаться… Вы и должны были ко мне прийти пообщаться после исчезновения вашего друга.

– Это еще почему?

– А потому, что я такие вещи предпочитаю делать своими руками… – улыбнулся Страх. – Сам. Без ансамбля.

И в руках у него оказался обрез двустволки. С пятнадцати метров – самое то. Практически без шансов. Да еще и по сидящему.

– Можно было нанять кого-нибудь… Вы же в трамвае едете на работу, в толпе мальчишка лет четырнадцати-пятнадцати подходит к вам и вставляет заточенную отвертку вам в печень. И обламывает ее по надпилу у самой ручки. Крови нет. Клиент мертвый едет, пока толпа немного не рассосется. Тогда он оседает на пол трамвая. Если бы вы сегодня не пришли ко мне, то до дома все равно не доехали бы, поверьте. А так…

Павлов прыгнул в сторону, свалился вместе с ящиком. Но от выстрела уйти не смог. В ружье была картечь, Павлов почувствовал боль в левом плече и в боку.

Обломки кирпичей на полу врезались ему в грудь.

Павлов не видел Страха, перед глазами пламенела темнота, огонь полыхал в боку и плече. Павлов услышал, как щелкнули замки на стволах, – Страх перезарядил обрез. Взвел курки.

– Еще живы? – спросил Страх. – Что значит – отсутствие практики. Но ничего… Сейчас подправим…

Он сделал шаг в сторону Павлова, поднимая одновременно обрез.

– Вот…

– Зачем убивать? Из-за десяти чемоданов в год? – выдохнул Павлов и почувствовал во рту вкус крови. – Такая мелочь…

– Ты не понял? Нет, ты не понял… – Страх поморщился. – Ты распознал, что происходит, но не смог понять – почему? Ну и ладно. Так и не поймешь… Ты…

– Я, – сказал Павлов. – Я…

Пистолет был у него не в кобуре. Еще перед камерой хранения он дослал патрон в патронник и положил пистолет в боковой карман кителя. И сейчас, когда Страх дал ему полминуты, Павлов нашарил оружие и выстрелил прямо из-под себя, рискуя всадить пулю в собственное тело.

Хорошим стрелком был Соколов, Павлов всегда ему проигрывал на стрельбах, но тут… Тут Страху не повезло. Первая пуля ударила ему в грудь. Вторая – сбила с ног. Третья и четвертая ударили в стену.

– Свет! – пронзительно закричал Страх.

Стало темно.

Не один он тут, подумал Павлов и высвободил руку с пистолетом из-под себя. Прицелился лежа в темноту. Туда, где стонал Страх.

– Ловко это ты… – сказал Страх.

Павлов поднял пистолет, но не выстрелил. Патронов в магазине осталось всего четыре, а перезарядить с простреленной левой рукой он не сможет. Так что – четыре выстрела на все. И для тех, кто может сюда прибежать.

– А ты ведь должен был умереть, – с удивлением произнес Страх. – Глупость я сделал… глупость… прямо как твой приятель…

– Что это там, в камере?

– Не знаю…

– Но ты же видел…

– Это я видел, не ты. Так что…

– Что там внутри? – Павлов попытался крикнуть, но не получилось. Только хриплый шепот.

– Внутри. Понимаешь? Внутри… Думаешь, мне приятно знать, что там гибнут люди? Думаешь, это мне доставляет удовольствие? Нет. Я несколько раз был там во время… во время нападения… и я больше туда не хожу… – Страх говорил с паузами, ему, похоже, было больно. Две пули в грудь – это немало. Нет, немало.

Справа послышались какие-то шаги. Это спешит помощник.

– У меня мало времени, – прошептал Павлов и сплюнул кровь. – Я хочу понять.

– Он там, внутри… И пока у него есть пища – ему нет смысла оттуда уходить.

– Да что такое он?

– Что? Или кто? Какая разница? Я даже не знаю, откуда он взялся… Может, он жил здесь веками. Вот в тех коридорах под землей. Ты же знаешь, что город стоит на старых ходах? Вот он здесь и жил. Принимал подношения от людей или просто перехватывал заблудившихся. А потом… Потом нашел себе убежище в автоматической камере хранения… Ты его как себе представляешь? Как нечто в виде змеи? Белого червя? Нет, это не так. Он… Он не похож ни на что… Он – прекрасен в своем уродстве. Он неуязвим…

– Это он тебе сказал?

– Что? Ирония? Нет, он не сказал. Я это понял. Почувствовал. И твой приятель сегодня это подтвердил. Как можно уничтожить плоть, если это не плоть? Если это – нечто другое? Его нельзя убить или прогнать. Его можно только удержать на месте. Не выпустить из ячеек. Дать ему возможность кормиться на месте, а не искать добычу снаружи. Сколько народу в городе гибнет на дорогах за год? Никак не меньше десятка… А тут…

– Откуда ты знаешь, что он, вырвавшись…

– А я не знаю. Я предположил… и теперь… теперь не могу представить себе ничего другого. Он хищник в открытой клетке и останется там только до тех пор, пока есть еда. И я должен сделать так, чтобы никто… чтобы никто не узнал о его существовании… и не полез убивать его… или выгонять… Я не знаю, что он будет делать на свободе. Я не знаю, как он будет убивать и сколько. Одного человека в сорок один день? Или всех, кого встретит на своем пути? Если не нужно будет прятаться, что он будет делать? Волк, попавший в овчарню, начинает рвать и убивать всех баранов уже не ради пропитания… просто потому, что может… Понимаешь?

Страх закашлялся.

– Страх! – прозвучало из темноты. – Тебе помочь?

– Не надо, – тихо сказал Страх. – Подождите там, в коридоре… у нас тут беседа завязалась…

– Как скажешь, Страх.

– Вечно они… мешают… поболтать… Так о чем… о чем это я? Да, о нем. Я могу удерживать его на месте. У нас с ним нечто вроде договора…

– Ты говорил с ним?

– Дурак, что ли?.. Нет. Я его почувствовал… В своем мозгу почувствовал… Понял, что он думает… Если он думает. Все должно происходить незаметно… Это он понимает… И это понимаю я… Нужно просто убирать багаж… Иногда отвозить его в другие города, чтобы там искали, не здесь… Это счастье, что он согласился…

– А если он врет?

– А если нет? Десять человек в год за сотни… за тысячи других?.. Это честный обмен… Честный… Наверное, это гордыня, но я… я спасаю жизни… спасаю жизни, отдавая людей на смерть… Парадокс? Нет… Это истина… И я… Просто вор. Дрянь, мелочь, но вот тут, сейчас, возле этой проклятой автоматической камеры хранения – защищаю все человечество… и это… это придает смысл моей жизни, – Страх затих.

– Подох? – спросил Павлов, который понимал, что и у него самого силы скоро закончатся.

– Еще нет, – ответил Страх. – Знаешь, чего я боюсь? Я боюсь, что рано или поздно кто-то решит закрыть камеры. Просто убрать или заменить на новые. И тогда он… он вырвется… будет вынужден выйти… Я думал… Я думал, а можно будет с ним договориться? Перевезти его как-то в другое место? В другую автоматическую камеру хранения… Думаешь, получится?

– Ты у него спроси?

– Нет. Он слишком быстро научился проникать ко мне в мысли. Нет… Я… не хочу так… я хочу сохранить свободу воли… я сам решаю, что нужно спасать человечество… нести мою гордыню… Слушай, сержант… А может, я уже подчинился ему? Может, это он внушает мне мысль о защите человечества?.. Я же в детстве… в детстве хотел… Он нащупывает слабину… боль… и давит… давит… Ты уже чувствовал его? Уже чувствовал его мысли у себя в мозгу?

– Да, – ответил Павлов. – Я…

– Ты уже признал?.. Ты понял, почему его нельзя выпускать?.. Ты потому и прибежал ко мне… чтобы узнать… чтобы…

– Это неправда, – еле слышно крикнул Павлов. – Ты врешь!..

* * *

…Его жена и сын стоят на краю дороги. Их будущего убийцу выпустили из банка. Чтобы спасти заложницу. Не стрелять, приказал начальник, и убийца выбегает на улицу. И в панике начинает стрелять. И пуля пробивает грудь сыну и жене. А сам Павлов падает на асфальт, так и не успев перехватить летящую смерть. Сломал ключицу и ободрал об асфальт лицо. А жена и сын – умерли. Потому что кто-то решил выпустить убийцу. Из самых правильных побуждений…

Нет, прошептал Павлов. Это не тварь вложила ему в мозг, это он сам… сам помнит и понимает… Нельзя выпускать… Нельзя…

– Как там в армии, сержант? – спросил Страх. – Пост сдан? Я могу… я могу спокойно подохнуть?

Павлов вскочил, попытался броситься на голос, втоптать его в камни, смешать с темнотой… Но не смог. Упал. И темнота захлестнула его.

* * *

До десятого июня Павлов успел и раны залечить, и в отпуск сходить, и вернуться. Пару дней он не догулял, но начальство даже обрадовалось – людей не хватало.

К полуночи Павлов спустился к камере хранения. Перекрыл доступ вовнутрь. Соколов правильно придумал. Удобно. Первыми в формирующейся очереди оказалась пара, но за ними стояла пожилая дородная женщина. Она сразу же попыталась устроить скандал пронзительным голосом и замолчала только, когда Павлов пообещал пропустить ее первой.

– Мы же пропустим женщину? – с улыбкой спросил он у пары, и те подтвердили – пусть идет.

– Проходите, – сказал Павлов, когда помещение камеры опустело. – Мы тут все подождем…

Женщина что-то пробормотала и пошла к своей ячейке, в глубину камеры. Свернула за угол.

Шорох.

Павлов оглянулся на стоявших в очереди, но никто ничего не услышал.

А если на самом деле, та тварь… если на самом деле она не может вырваться? Она лжет, заставляет себя защищать и охранять, а на самом деле может только жрать. Поджидать в засаде и жрать?.. Находит в мозгу у человека рычажки, точку боли и…

Тошнота подступила к горлу, голову от виска к виску пронзила резкая боль. И липким фонтаном в мозг ударило чувство удовлетворения.

Все получилось, пронеслось в голове у Павлова, и он не понял – его это мысль или…

– Я сейчас вернусь, – сказал Павлов остальной очереди. – Минута.

Сумку пропавшей женщины он поставил в заранее занятую ячейку. Закрыл. Завтра можно будет унести сумку в безопасное место. Вещи и сумку сжечь. Не нужно, чтобы они нашлись. Женщина просто пропала.

А паспорт я смотреть не буду, подумал Павлов. Какая разница, как ее зовут?

Василий Щепетнёв

День открытых дверей

1

Антон сидел на подоконнике и смотрел то на школьный двор, то на оставшихся в классе Никиту, Ольгу и Лёнчика. Попеременно.

– Окно-то закрыто? – спросил Лёнчик. Ни о чем больше говорить не хотелось. Говорено-переговорено.

– Закрыто, закрыто, – сказал Антон, но с подоконника слез и вернулся за парту: было слышно, как идут по коридору классная и капитанша. Незачем их волновать, да ещё и с порога.

Слух не подвёл – в класс вошли Алла Борисовна и капитан Береснева из полиции. Положим, походку капитанши он помнит нетвердо, но с кем ещё могла быть классная, если сама сказала, что с ними будут говорить о Голодковском.

– Что ж, здравствуйте, – сказала капитанша. Хорошо хоть, не добрый день. Был бы добрый, разве она пришла бы?

Антон вместе с остальными пробормотал что-то в ответ. Ну, не что-то, а «здравствуйте, здравствуйте», но вышло вразнобой, и расслышать слова было сложно. Шум толпы за кулисами.

– Александра Григорьевна хочет поговорить с вами о случившемся. Ваши родители дали на это согласие. Я присутствую как ваш представитель. Положено, – сказала классная. Ну, а что она ещё могла сказать?

– Начну с главного, – капитанша достала из сумочки диктофон, поставила на учительский стол. – Сегодня пятница, одиннадцатое мая две тысячи восемнадцатого года, классная комната средней школы номер три города Смирнова-Каменецкого. На беседе присутствую я, Александра Григорьевна Береснева, классная руководительница Алла Борисовна Романова и ученики седьмого класса Леонид Абель, Ольга Бондаренко, Никита Седых и Антон Яковлев. Прошу каждого назвать свою фамилию в знак того, что вы уведомлены о том, что беседа записывается на диктофон.

Назвали, трудно, что ли.

– Что вы можете сказать по поводу случившегося с Виктором Голодковским? – задала первый вопрос капитанша. Привычный вопрос, вот только имена меняются.

– Что уж тут говорить, – Антон не стал тянуть, ждать, что кто-то другой возьмет слово. – Не ожидали. Никак.

– Согласна с Антоном, – подтвердила Ольга, а за ней и остальные.

– Он не делал никаких намёков, не рассказывал о своём намерении?

– Не делал. Не рассказывал, – сказал Антон.

– Не замечали ли вы перемену в его поведении? Быть может, он чего-нибудь – или кого-нибудь – боялся?

– В душу не заглянешь, а внешне он оставался спокойным, уравновешенным, иногда веселым.

– Иногда?

– Ну, всё время веселиться – это как раз и было бы странным, – Антон оглянулся. Остальные только кивнули, хотя кивок на диктофон не запишешь. Но капитанша придираться не стала.

– Как вы объясните (непонятно было, относится ли это «вы» к Антону или просто множественное число, ведь их, опрашиваемых, четверо), что Голодковский послал сообщение именно вам?

– Никак, – ответил Антон. – За всех не скажу, но я вообще не придал этому внимания. «Что-то совсем стало скучно» – вот и всё сообщение. И только сегодня утром, узнав, что Голодковский выпрыгнул из окна и разбился насмерть, я вспомнил об эсэмэске.

– Но вы не ответили Голодковскому?

– Нет. У меня на телефоне деньги кончаются, это первое, и что тут ответишь, это второе. Да, скучно бывает порой, тут уж ничего не поделать. Шампанское мы не пьем, не по карману, и привычки нет пока – пить. Седьмой класс – это не восьмой. Ну, а читать – читаем. Кто Бомарше, кто фантастику, ну и по программе тоже. По школьной.

– Бомарше?

– Это драматург французский, «Женитьбу Фигаро» написал.

– Хорошо, Бомарше. А никаких таких особенных книг вы не читаете?

– Это порнушку, что ли?

– Нет, про колдовство всякое, сатанизм, с призывами к самоубийству.

– Про колдовство, конечно, почитываем, Гоголь, Стивен Кинг или там Гарри Поттер – сплошное колдовство. Ну, а чтобы с призывами к самоубийству – это вряд ли. Не по нашей части.

– С чего бы это вдруг, – поддержал и Лёнчик, а за ним и остальные.

Ещё были вопросы про наркотики, водку, самогон, но тоже формальные. На наркотики вся школа анализы сдавала трижды, кое у кого нашли кое-что, но в какой школе по-другому?

Под конец и капитанша, и классная поговорили о жизни, мол, она самое ценное, что есть у них, и добровольно уходить из жизни глупо, всё равно, что взять билет в кино и не пойти. Только жизнь в тысячу раз интереснее, чем любое кино. Ну, и само собой, если услышите, узнаете, да просто подумаете, что кто-то хочет умереть, тут же дайте знать. Ей, капитану полиции, вот по этому телефону (она каждому дала визитную карточку), а если денег нет на телефоне или просто неудобно, расскажите классному руководителю.

Были сказаны ещё какие-то слова про то, что нужно думать о родных и близких, о том, что мир велик и невероятен, и, наконец, их отпустили.

По коридору шли молча. По двору тоже. И только у ворот Лёнчик хихикнул:

– У нас и кинотеатр второй год, как закрыли. Прощай, билетики.

– Капитанша из Чернозёмска, если не из самой Москвы, – ответила Ольга. – Ей не до кинотеатров.

– Это точно, – сказал Никита, и они пошли дальше. Каждый в свою сторону.

2

Сверху, из классного окна это было видно наглядно, как в учебном пособии. Недружные одноклассники.

– Да, странно. Я ждала, что они будут обсуждать. Смерть Голодковского, опрос, меня, да что угодно. А они просто взяли и разошлись, – сказала капитанша.

– Разошлись, – подтвердила очевидное классная.

– И вам не кажется это странным?

– Нет. Живут-то они в разных местах. Вот и спешат домой. А наговорятся потом. Интернеты всякие, фейсбуки да одноклассники.

– Вряд ли, – сказала капитанша. – Мы проверяем интернет-активность ваших ребят. Всё больше книжки читают, да. Довольно странные книжки для этого возраста.

– Порнушку? – подобно Антону сказала классная.

– Нет, порнушка для этого возраста норма. Философов почитывают, литературу по физике, теологии, средневековых поэтов.

– Вы просматриваете их компьютеры?

– Дистанционно. Система оперативно-разыскных мероприятий в действии.

– Может, вы и за моим компьютером следите? За смартфоном?

– Разумеется. Как иначе? В вашем классе за два года пятое самоубийство.

– В моём – первое. До этого классными руководителями были другие люди. А я пришла в эту школу в январе.

– Да мы за всей школой следим, и не только школой. Дело на контроле. На самом-самом.

– И потому из Москвы присылают капитана?

– Вообще-то я полковник. А капитан – это более для маскировки. Чтобы лишнее внимание не привлекать.

– Тогда зачем вы мне это говорите?

– Для ясности. И вы подписали – о неразглашении. Так что, уверена, в глазах остальных я так и останусь капитаном полиции.

– Оставайтесь, – классная смотрела из окна уже не на учеников, они давно скрылись, а на город. И то, что она видела, ей не нравилось.

Нет, Смирнов-Каменецкий город не хуже других, хотя и не лучше. Печально то, что уехать из города она не может. То есть теоретически, конечно, может – сесть в автобус и доехать за два с половиной часа до Чернозёмска, ну а оттуда хоть в Москву, хоть в Питер, хоть в Мюнхен. В Мюнхен, правда, с пересадкой, но не в пересадке же дело. У химички, Клавдии Петровны, сын в Мюнхене. Работает, жениться собирается. Мать не зовет, и объясняет почему: устроиться работать учителю без языка, особенно возрастному, особенно с чернозёмским дипломом, невозможно. В уборщицы она не пойдёт. А содержать её сын не может. У самого шестидесятичасовая рабочая неделя. Вот когда матушка доживет до пенсии, до немецкой пенсии, понятно, а не российской, вот тогда и будет смысл ехать. А так, с сухарей на воду – нехорошо.

– Как вы – неформально, без протокола – могли бы охарактеризовать этих ребят и погибшего? Быть может, их что-то объединяло? – спросила капитанша, включив контур задушевности. Без протокола – и тут же «охарактеризовать», протокольнее не скажешь.

– Я уже говорила, да вы и сами, уверена, посмотрели в кадрах, что я в этой школе с января. Повезло. Вторую школу закрыли – как и за год до нее первую. Многих учителей и не только учителей, конечно, уволили. А меня взяли сюда. Переводом. И даже классное руководство дали – какая ни есть, а прибавка к зарплате. Ну, и школьников сюда перевели из второй школы тоже. Как до того – из первой.

– Но класс, я посмотрела, не столь и большой, даже вместе с переведенными новыми учениками, – сказала капитанша, то есть полковница.

– Всё-таки большой, – не согласилась классная. – Но, конечно, не три нормальных класса.

– А куда же дети делись? – сыграла простушку капитанша (пусть уж будет капитанша, тем более подписка обязывает).

– Как куда? Не родились. В девяностом году город населяли тридцать тысяч человек, средний возраст двадцать восемь лет, по последней переписи нас двенадцать тысяч, средний возраст сорок девять лет. Потому и детей на три школы просто нет. Даже на две школы нет. Но те, кто вас интересует, с самого начала учились здесь, в этой школе. И те, что прыгнули, и те, кому слали сообщения. Потому я знаю очень немногое, вам лучше спросить у старожилов.

– Уже спрашивала и ещё спрошу не раз, но сейчас мне важно именно ваше мнение, мнение нового в этой школе человека. С незамыленными глазами.

– Мои незамыленные глаза, товарищ капитан, видят… – классная задумалась. Да, что они видят на самом деле? – Они мало чем отличались от остальных – в стенах школы, я имею в виду.

– Учёба?

– Им было скучно учиться, во всяком случае, по моему предмету. Но и всем остальным, если честно, тоже.

– То есть предмет они знали плохо?

– Напротив, очень хорошо. Но школьная история такой предмет, в котором лишние знания, прямо скажем, не приветствуются и становятся действительно лишними, создающими проблемы. К примеру о подробностях жизни князя Владимира, Ивана Четвертого, Петра Великого – о них говорить настоятельно не рекомендуется. Создавать положительный образ, не более того. И эти ребята любой ответ начинали со слов «в учебнике написано…» и далее своими словами, но близко к тексту. Потому были отличниками.

– Может, они очень любили историю?

– По виду не скажешь. Они отвечали, будто манную кашу ели. Не в смысле четкости речи, с этим у всех порядок, а словно надоело им всё, хочется чего-нибудь остренького, ан нет – манная каша на молоке, три раза в день манная каша.

– А по другим предметам?

– Этого я не знаю. Судя по классному журналу, учились они либо хорошо, либо очень хорошо.

– Их не преследовали? Не травили? Отличников часто не любят.

– Этих – точно нет. Их побаивались. Не только одноклассники, даже старшеклассники сторонились. Был один случай…

– Да? – подтолкнула капитанша.

– В январе. Сразу после каникул. В школу перевели одного ученика, десятиклассника. Тот паинькой не был, наоборот. Требовал у тех, кто младше, денег и вообще… Хотя семья не то чтобы приличная, бери выше – у отца три магазина, мать депутат, местный, конечно. Опора власти. Ну, и десятиклассника прозвали Опорой – он высокий был, на опору высоковольтной линии походил. Начал трясти наших семиклассников. Чтобы по пятьдесят рублей каждый ему приносил ежедневно. А Лёня Абель спокойно так, при всех, сказал, что мелочиться ему некогда, он завтра пять тысяч принесет, и чтобы до лета больше его не тревожили. Ну, неси, неси, обрадовался Опора. Ты, главное, сам не опоздай, к первому уроку подойди, ответил Леня.

А ночью Опору в больницу из дома забрали. Передоз. Наутро в область отправили, местным не доверяя. Только до области он не доехал, в машине умер. Дело, понятно, замяли – как так, у таких больших – по меркам нашего городка – людей сын от передоза умирает. Написали «острую сердечную недостаточность». Сам мэр на похоронах присутствовал. И начальник местного РОВД. Только после этого никто больше запугивать ребят не решается, денег не трясет.

– То есть вы считаете, что Лёня Абель как-то причастен к смерти этой вашей Опоры?

– Как он может быть причастен? Это невозможно. Кто он, а кто Опора. Они на разных орбитах, только в школе и пересеклись однажды.

– А откуда этот ваш Опора брал наркотик?

– Это уж не по учительской части. Говорят, из отцовских запасов, но мало ли что говорят. Это у полиции нужно выяснять. Я же говорила, на похоронах присутствовал начальник РОВД, вот вы у него и спросите, как полковник полковника.

– Значит…

– Значит, совпадение. Лёне повезло, что Опора в тот вечер ошибся дозой, а Опоре не повезло. Но люди суеверны. Я просто привела этот случай, чтобы показать – нет, никакого особенного давления на них я не замечала, но полагаю, что в случае чего они смогут за себя постоять.

– Семиклассники? Вы не переоцениваете их возможности?

– Не думаю. Нужно будет – и в полицию обратятся, и в родительский комитет. Ладно, не хотела сор из избы выносить… Был у нас физрук, на девочек заглядывался, если не больше. Так Ольга Бондаренко написала заявление в РОВД, а с ней и Антон Яковлев, мол, и к нему физрук подкатывался. И всё.

– Что – всё?

– Уволился физрук. Уволился и уехал. Дело возбуждать не стали, нет доказательств или не искали. Но уехал. Так что зубастенькие семиклассники. По крайней мере, эти. И Виктор Голодковский был таким же. До самоубийства довести его никто не мог. Сомневаюсь.

– А в семье?

– Нормально в семье. Не хуже, чем у большинства. Даже лучше. Отец, хирург, ещё за год до закрытия больницы выучился на сантехника, мать, детский врач, теперь штукатур-маляр. Без работы не сидят, хотя и не грузятся сверх сил. Труд свой ценят недешево. В прошлом году семьей ездили в Грецию на две недели – это мне ученики рассказали, не Виктор. Уже потом. В этом, летом, собирались на Красное море.

– А у остальных ребят, у этой четверки?

– Подноготную не знаю, но, судя по одежде, нормально в семье.

– Вы судите по одёжке?

– Конечно. Если одежда грязная, мятая, дырявая – в семье неладно. А если одет прилично, то и семья приличная. Не стопроцентный метод, но в девяносто пяти случаях из ста срабатывает.

– Прямо дедуктивный метод.

– Нам, учителям, без этого никак.

Они ещё поговорили, вернее, капитанша спрашивала, а учительница отвечала, но классная чувствовала – пустое. Не знает никто причины, по которой Виктор Голодковский выпрыгнул из окна девятого этажа, и вряд ли когда узнает. Да и есть ли у причины фамилия, имя и отчество или это просто проявление жизни в конкретном месте конкретного времени?

3

Возвращался домой Антон не спеша. Мир велик даже в пределах Смирнова-Каменецкого. Село, названное именем героя гражданской войны, разросшееся в город, а теперь возвращающееся в первобытное состояние. Нет нужды ни в батарейках, ни в обувной фабрике, ни даже в заводе «Гранит», где производили совсем не гранит, а всякие необходимые для обороны страны вещи. Потом, может, опять понадобятся и батарейки, и обувь, да только где Смирнов-Каменецкий, а где потом.

Он зашел в магазин, купил эскимо. В седьмом классе эскимо уже не то, что прежде, но он всё ещё любил сладкое. Сел на скамеечку в скверике, не спеша съел лакомство, бросил обертку в урну.

Домой идти не хотелось, а нужно. Больше ведь некуда.

Отец в рейсе, он дальнобойщик. Матушка волнуется и за отца, не хватает, чтобы она ещё и за него переживала. И потому прыгать с балкона он не станет. Раньше не прыгал и впредь не собирается. Хотя можно и прыгнуть, живёт он на втором этаже, под балконом клумба, земля мягкая, море цветов. Это как бы шутка. Но Витьку он не понимал. Не осуждал, нет, видно, были у Витьки соображения, но не понимал. И никто из оставшихся не понимал.

Так ведь и Витька говорил, что Ромка и остальные зря убились, близким горе, а пользы никому. Говорил, а потом прыгнул. Он каждый раз зарекался – и каждый раз прыгал.

Антон с сожалением пошарил в кармане. На второе эскимо денег не было. Седьмой класс, трудовая семья, депрессивный город. Не разгуляешься.

Не очень-то и хочется. Вот в восьмом классе, пожалуй, погулять и захочется, да только не будет у него восьмого класса. Прыгай, не прыгай, одно.

Он пришел домой. Из почтового ящика вынул рекламную газетку. Полковнику никто не пишет, семикласснику Антону тоже. Матушка борщ приготовила. Что ж, можно и борщ. Поел, вымыл посуду, поговорил с матушкой о разном, потом пошел в свою комнату. Комнатка маленькая, но отдельная. Раньше он её делил со старшим братом Егором, но Егор сейчас в армии. Сначала срочную отслужил, теперь по контракту. И в Смирнов-Каменецкий не вернётся. В СК вообще редко возвращаются. Вот они, Антон и компания, за всех и отдуваются.

Он включил ноут. Ноут хороший, брат в позапрошлом году отдал, тогда вообще последний писк был. Приезжал на неделю. На неделю, а пробыл три дня. Уезжая, ноут оставил, мол, пользуйтесь. Он и пользовался. Интернет, кино посмотреть, в шахматы поиграть. Тарифы на интернет в СК конские, но родители не жались – Антону для учебы нужно, Антон отличник, Антон в институт поступит на бюджетное место, да не в губернский, а в столичный. Стоит это оплаты тарифа, пусть конского? Стоит и больше.

Для порядка Антон посмотрел задания на понедельник. Без проблем. Потом для разминки сыграл в шахматы пару блицев с англичанином, рейтинг 2100. Обе выиграл. Ничего удивительного. Был бы талант, давно гроссмейстером бы стал, а так – на уровне КМС застрял – видно, потолок.

Потом стал читать Сервантеса. Дон Кихот – родная душа, нет? Потом в очередной, минимум тысячный, раз посмотрел «День сурка». Послание? Да. Но не им. У них ситуация другая. В «Сурке» весь срок – сутки. Сутки и прожить не трудно, и запомнить. Герой, после диких загулов и прыжков в пропасть, берется за ум, самосовершенствуется, становится добрым гением места. У них же петля с четвертого по седьмой классы. Загибай пальцы: четыре года. Второе – в «Сурке» герой взрослый, они дети. И мозги у них детские. Эмоции. Чувства. В четвертом классе вообще мелюзга, к седьмому мозг взрослеет, но до оптимума далеко. Потому и помнят далеко не всё. Не каждую минуту, даже не каждый день. Опять же гормональный фон. В седьмом классе меняется, а толку-то, если уже через две недели, за двадцать восьмым мая две тысячи восемнадцатого сразу идет первое сентября две тысячи четырнадцатого, здравствуй, здравствуй, четвертый класс. Возможности детские, силы детские и мысли тоже детские. Потому и прыгаем. Или не потому?

И, главное, в «Сурке» ничего не говорят о снах. Герой либо умирает, либо просто засыпает, как убитый, бац – шесть утра, подъем.

А у них – сны.

В большинстве своем сны обыкновенные, окрошкой. Но раз в месяц снится кошмар. Вот прямо с четвертого класса. Всем и каждому. Одинаковый. Будто идут они цепочкой по длинному переходу, то ли подвал, то ли тоннель, их словно магнитом тянет, куда – неясно, но внутри всё ликует от счастья – и от ужаса. Даже и на кошмар не тянет, но в первые часы по пробуждении и руки дрожат, и сердце колотится нещадно, и остается чувство ужаса. Ледяного. А счастья – ни капельки.

Потом догадались свериться с лунным календарем. В полнолуние снится. Ну, и что? Ну, и то. Всё кончается двадцать восьмого мая, а это тоже полнолуние. Кошмар, и ставь сериал «Жизнь в нашем городке» сначала. С четвертого класса. И сколько раз этот сериал они прожили? Зарубочку не оставишь, не на чем. Но много. Память не удерживает. Вот если ребенок десять раз по четыре года, с четвертого по седьмой класс включительно, прожил, он меняется? Меняется. Сильно? Нет четких критериев. Стареет? Не похоже. Взрослеет? Тоже не очень. Ну, с чудинкой небольшой. Отличники или рядом. Ещё бы, столько раз проходить одну и ту же программу, видеть одни и те же лица, слышать одни и те же слова.

Они решили, вернее, каждый раз в мае решают, что возможны два варианта.

Первый – двадцать восьмого мая происходит нечто ужасное, и они, не спрашивайте как, не знаем, отпрыгивают на четыре года назад. И так раз за разом. Второй – что вслед за двадцать восьмым идет двадцать девятое мая, и они живут себе дальше, может, давно уже состарились и умерли. А то, что вокруг – это отражение и только. Эхо. Сбой программы. Называйте, как хотите, только суть одна – ненастоящее всё вокруг. И потому хочешь – прыгай, хочешь – ешь эскимо, а двадцать восьмого всё равно наступит перезагрузка.

Возможны и третий, и сто третий варианты, у него даже в тетрадке две дюжины записано, но все это из серии «сколько чертей уместится на острие иглы».

Уехать бы куда-нибудь на этот день, на двадцать восьмое. А как уедешь? Седьмой класс. Да и смысл, если можно просто спрыгнуть с балкона. И все равно окажешься в четвертом классе.

Тот длинный подземный ход они нашли давно. Возможно, даже в самом первом отскоке – если он был, самый первый (Антон порой думал, что происходящее вообще не имеет ни начала, ни конца, семнадцатый вариант из тетрадки). А если по календарю, то сегодня и завтра. Сегодня догадались, завтра утвердились в догадке.

Антон вышел в гостиную, где матушка смотрела телевизор. Рядом на диване лежала газетка, та, которую он нашел в почтовом ящике.

– Я возьму? – спросил он.

– Конечно, Антоша, бери. Хочешь посмотреть телевизор? – она потянулась к пульту.

– Нет, не сейчас. Завтра, может быть.

– Ну, завтра.

И в самом деле, что смотреть? Если кино какое – так есть интернет, без рекламы. Все фильмы он, допустим, уже смотрел, но большинство забыл напрочь. Новости? Было бы что серьезное, касающееся если не его лично (таких новостей не бывает), то хотя бы городка СК, он бы запомнил по предыдущим циклам. Если допослезнание молчит, то и думать не о чем.

Он начал листать газетку. Ага, вот. «Медицинское училище имени императрицы Александры Федоровны проводит День открытых дверей 28 мая в 12 часов. Приглашаются учащиеся седьмых и восьмых классов, а также все желающие».

Он посмотрел на часы. Сегодня уже поздно, а завтра…

Медучилище в городе было известное. Историческое. Начали его строить в тысяча девятьсот двенадцатом году, открыли в четырнадцатом, аккурат к войне. Первого сентября. Тут над училищем и взяла шефство императрица.

Здание светлое, видно издалека, смотрится приятно. Почти как Эрмитаж, но поменьше. Он, конечно, в Петербурге не был, но альбомы разглядывал. В интернете. Памятник архитектуры, охраняется законом. Готовили в нём сестёр милосердия и фельдшеров. В Первую мировую их, сестёр и фельдшеров, требовалось во множестве. Или, как её тогда ещё называли, Вторую Отечественную. А ещё – Великую. И в революцию нужны были фельдшера и медсёстры, и в третью Отечественную, тоже Великую. И по сей день фельдшера нужны. Так что первого сентября пятнадцатого года училище отметило своё столетие. И первого же сентября начинается лента Мебиуса (четвертый вариант из тетрадки).

Случайно? Очень может быть. Или не случайно?

4

– Нет, училище было построено на средства земства и на пожертвования частных лиц, императрица не дала не копейки, – экскурсовод, он же сторож, завхоз и дворник Матвей Егоров к делу подошел серьёзно, хотя посетителей краеведческого музея было двое, паренёк и девушка. Школьники. Интересующиеся историей родного края. Сами пришли, не с классом. Отчего бы и не провести экскурсию. Пусть и pro bene.

– После революции и установления в городе советской власти училище стало гордо носить имя товарища Троцкого и выпускало только военных фельдшеров в ускоренном порядке. Затем, когда товарищ Троцкий выпал из обоймы, училищу дали имя Пирогова, знаменитого хирурга.

Во время Великой Отечественной в здании помимо прочего располагались отделение Нового Института, эвакуированного из Москвы, и военно-экспериментальный госпиталь. Проводились работы по внедрению новых методов лечения, обеспечивающих скорейшее выздоровление больных и раненых. Приезжал и другой знаменитый хирург – Бурденко. В гитлеровской Германии хвалёная немецкая медицина возвращала в строй сорок пять процентов из числа раненых, в Советском же Союзе – семьдесят пять процентов раненых и свыше девяноста процентов больных. Кроме того, в здании находился спецотряд, обеспечивающий сохранность тела Ленина. Для введения в заблуждение возможных шпионов и диверсантов считалось, и тоже под большим секретом, что тело вождя мирового пролетариата перевезли в Тюмень, а на самом деле оно хранилось здесь, в Смирнове-Каменецком, в подвальном этаже училища. Мы видим три этажа – цокольный, он же полуподвал, первый и второй, но есть и подвальный, в котором благодаря конструкции круглогодично поддерживается температура плюс десять градусов.

После войны госпиталь работал вплоть до сорок девятого года, после чего вернулся в Москву, а училище стало работать в обычном режиме, то есть готовить фельдшеров, акушерок и медсестёр хирургического профиля, но по-прежнему участвуя в научных исследованиях вплоть до конца восьмидесятых. Тут даже космонавты проходили месячную медицинскую подготовку.

Императрицу же вспомнили в две тысячи тринадцатом году, к четырехсотлетию дома Романовых.

– А есть в музее план училища? – спросил паренек.

– Чего нет, того нет, – Михаил показал на стенд, где фотографии училища – дореволюционные, довоенные и послевоенные – чередовались с фотографиями документов, среди которых была и записка Ленина с требованием немедленно, не дожидаясь выпуска, отправить на фронт всех учащихся. – Скажу по секрету, его, плана, в городе не найдёте – училище по-прежнему считается режимным объектом. Но можете посмотреть своими глазами – двадцать восьмого числа в училище день открытых дверей. Ну, а если решите и сможете поступить в училище – тогда и вообще проникнитесь духом времени.

– А это кто? – спросила девушка, почти девочка, показывая на фотографию. Перед входом в училище – две статуи, каждая на своем постаменте. – Пирогов и Бурденко?

– Нет, это Ленин и Сталин, вожди Советского Союза.

– Но сейчас их нет?

– Сейчас нет. Памятник Сталину убрали в шестидесятом, Ленину – в тринадцатом году. А то уж совсем нелепо выходило: Ленин перед училищем имени императрицы.

Когда школьники ушли, Матвей стал накручивать телефон – старый, времен Бурденко.

– Да, были. Двое. Узнал. Оля Бондаренко и Антон Яковлев. Да, их интересовало только училище. Показал экспозицию, рассказал, что знаю.

Положив черную эбонитовую трубку на рычаг, он думал, сколько ещё продержится телефон – десять лет, сто? Прежде вещи служили долго. Интересно, как часто по этому телефону звонили Куда Нужно году этак в сорок восьмом?

Роль осведомителя была Матвею не по душе. Но если нужно приглядеть за ребятами, он, конечно, приглядит. Не жалко.

5

– Нет, мы, конечно, можем пойти проторенным путем. Тысячу раз ходили, пойдем и в тысяча первый, – сказал Антон.

– Я не пойду. Ни сегодня, ни двадцать восьмого, – сказал Лёнчик.

– Ты и прежде не ходил, да. А что это изменило? Здравствуй, здравствуй, Новый год! (версия номер семь – первое сентября – старый, допетровский Новый год).

– Так если ничто ничего не меняет, зачем ходить?

Допослезнание – штука коварная. Завтрашний день порой виден чётко, а порой – как в тумане. А бывает, что свое завтра видишь в тумане, а чужое – чётко.

Туман вероятности. Наши проигрывают канадцам то в основное время, то в овертайме, то по буллитам, но всегда проигрывают.

Двадцать восьмое мая тоже в тумане. Где туман – можно и побродить. Ежик идёт к медвежонку. Иногда очень хочется заблудиться. Но не получается. Все дороги ведут в четвёртый класс.

– И потом, мы это ведь обсуждали – как проникнуть в училище? Мы ж не взломщики-рецидивисты, а там везде замки.

– Я продолжала тренироваться, – сказала Ольга. – Много. Теперь смогу. С вероятностью пятьдесят на пятьдесят.

А вот и джокер. Игра перешла в овертайм. В прошлый раз она оценивала свои шансы в сорок пять процентов.

– А инструмент? – поинтересовался Лёнчик.

– Дедушкин. Как и прежде. Он, когда на пенсию уходил, со службы взял набор отмычек. На память, ну, и пенсию пополнять.

Ну да, Олин дедушка – криминалист ещё из советского времени.

– Тогда я иду, – сказал Лёнчик. – Можно и сегодня завершить цикл. Так или иначе.

– Так или иначе, – повторил Антон. И Ольга. А Никита промолчал. Просто кивнул.

6

В Смирнове-Каменецком уличное освещение выключали в полночь. В девять вечера включали – в мае, понятно, – а в полночь отключали. Экономия.

Поэтому собрались они в половине первого. Ушли из дома. Обувь на резиновом ходу, тёмная одежда, у каждого по фонарику. И, на всякий пожарный, ножики-выкидушки. Очень острые. Прямо банда какая-то. И в прошлый раз брали, и в позапрошлый, и поза-поза… Ни разу не пригодились, так, может, потому и не пригодились, что брали.

Антон зашёл за Лёнчиком, вдвоем – за Никитой, втроём – за Олей. Маршрут проверенный. Не в первый раз идут. А в последний, нет – не попробуешь, не узнаешь.

Смирнов-Каменецкий – не маленький. Для уездного города, понятно. Население уменьшается, а площадь нет. Потому дорога заняла почти час.

Училище стояло наособицу, окруженное небольшим парком. Ограда старая, чугунная, с царского времени. А ворота открыты. На всякий пожарный. Теперь в буквальном смысле.

Прошли.

В парке тишина. Училище закрыто, общежитие кварталом дальше, каменецкая шпана парк не жаловала, почему – неизвестно. Хотя почему неизвестно? Боятся. В девяностые годы тут была большая стрелка. На двадцать персон. Банда западных и банда восточных. Пришли, устроили разборку – и пропали. Сказка, городская легенда. Никто поименно не называл ни западных, ни восточных. И в газетах того времени об этом ни слова, а в девяностые годы газеты писали всё, что хотели. Ну, почти всё.

Но им тоже было неуютно. Всем четверым. Неспроста же Лёнчик ходит с пятого на десятый. Чувствительный он, Лёнчик.

Ничего удивительного. Безлунная ночь, темнота, откуда уюту взяться. Конечно, и непонятные шорохи присутствуют, и меж лопаток зудит от пристального чужого взгляда, и внутренний голос настойчиво шепчет «беги домой, дурак» – как и полагается в ужастике про подростков, которые бродят по ночному городу, вместо того чтобы спать. Но и шорохи, и внутренние голоса, и зуд меж лопаток – пустое. Когда в двадцатый раз. Или в двухсотый. Сейчас подойдут к двери, Ольга поковыряется в замке минут двадцать или тридцать, скажет «не вышло», и все пойдут туда, куда зовет внутренний голос. Домой.

Пошли они не к парадному входу. К служебному. В свете налобного фонарика, работающего в зелёном режиме, было видно, что училищу не помешала бы бригада штукатуров и маляров. Но с императрицы не спросишь. А у мэра денег нет.

Служебный вход неприметен, железная дверь о двух замках, окрашенная в цвет стены.

Барабанная дробь, смертельный номер, слабонервных просят отвернуться: Оля покоряет замки. С ударением на «и». В прошлый раз не получилось. Что ж, четыре года прошло. За четыре года многое можно сделать. Экспедиция Магеллана обогнула планету, Советский Союз разгромил гитлеровскую Германию, школе пообещали капитальный ремонт крыши на будущий год. То есть пообещали в пятнадцатом, а будут ремонтировать в девятнадцатом. Хотелось бы увидеть.

На оба замка у Оли ушло шесть минут. Сразу видно, что не баклуши била, а училась, училась и училась.

Дверь открылась без скрипа. И правильно, к чему скрипеть.

Они прошли внутрь. Как всяким порядочными витязям, пришлось выбирать – идти на пролёт вверх, в первый этаж, или вниз, в цокольный. Выбрали цокольный. На первый, парадный этаж через две недели пойдут, белым днём. Если наступит тот день.

Спустились. Ничего интересного. Длинный коридор, по обе стороны двери. Фонариками можно светить, не опасаясь, что какой-нибудь нежданный прохожий увидит свет в окне. Нет прохожих. Вспомнилось: людей на день открытых дверей пришло немало, в актовом зале речи слушали, по первому и второму этажам экскурсию водили, а вот в подвал пошли только они. Антон, Лёнчик, Никита и Оля – если в алфавитном порядке. Самые любопытные? Да, им обещали показать… обещали показать…

– Специальные саркофаги, в которых хранилось тело Ленина, – сказал Лёнчик. И уверенно пошел вдоль по коридору.

Ну да, саркофаги. Только почему во множественном числе? Кажется, у Ленина были дублеры. Для опытов.

Остановились в конце коридора перед широкой двустворчатой дверью. И опять два замка. Заперт оказался лишь один, пять минут Олиной работы. Вот и освоила специальность. В жизни пригодится.

Стали спускаться в подвал. Лестница в три пролёта, каждый пролёт по двенадцать ступенек.

Тут уже все фонари включили – и налобные, и ручные. У каждого по два. А то в кино у героев-идиотов вечно фонари ломаются.

Восемь фонарей – восемь лучей.

Подвал они узнали. Тот самый, из кошмаров.

Сейчас, правда, ужаса особого не чувствовали. Немножко страшно, и то больше потому, что они, как ни посмотри, здесь незаконно.

Но и манящего восторга тоже ни на грош. Единственно надежда, что вдруг да удастся выскочить из колеи. Но хилая она, надежда, прозрачная, дунь – исчезнет.

И да, в коридоре не то чтобы дуло, а движение воздуха ощущалось. Тянет ветерок. Естественная вентиляция.

Опять двери, все железные, выкрашенные шаровой краской. И стены тоже. И потолок. Высокий потолок, однако.

Они подошли к нужной двери. Так им помнилось, что эта дверь – та самая. За которой финал эпизода, жуткий и влекущий.

А ничего особенного они по-прежнему не ощущали.

Замерли. Прислушались. Ничего. Ан нет, слышно. Плеск какой-то. Будто в бассейне кто-то плавает. Или в ванне.

– Может, канализацию прорвало? – спросил Антон. Шепотом спросил. Не из опасения, что услышат чужие, откуда здесь чужие, а ради сохранения чуткости слуха.

– Тогда б воняло и сырость была.

Но канализацией не пахло. А пахло – едва-едва – камфарой, липовым мёдом и…

– И сандалом, – сказала Оля. – Тётя двадцать лет назад в Индию ездила. Привезла сандаловую палочку. Сувенир. Чуть больше спички. По сей день пахнет.

– Сандал, понятно. Индия.

Оля вновь взялась за отмычки. Пять минут, десять, пятнадцать.

– Не открывается замок.

– Бывает, – сочувственно и вместе с тем облегчённо сказал Лёнчик. – В следующий раз получится. Ты к замку присмотрись, а я буду над динамитом работать.

Ага, над динамитом. С родителями в двухкомнатной панельке. На пятом этаже. Когда-то он уже взорвался, Лёнчик. Циклов шесть назад.

– И усталые, но довольные, они вернулись домой, – продолжил Лёнчик. Но никто и шагу не сделал. Все смотрели, как Оля продолжает борьбу с замком. Слабонервных просят опять отвернуться.

– Я не могу его открыть, потому что он уже открыт, – сказала она, поняв.

– Да?

Никита, как самый сильный, потянул ручку двери. Никакого результата.

– Все верно, Оленька, – сказала идущая по коридору капитанша. Александра Григорьевна.

Влипли. Стыдно-то как. Неудобно. А, ладно, переморгаем. Все равно через две недели…

– Дверь заперта изнутри. На засовы. И засовы хорошие, и дверь – четыре сантиметра дуба и полтора – сейфовой стали.

– Мы тут это… Историей родного края… – начал готовить отступление Антон.

– Я вижу, – сказала капитанша. – Но торопитесь. Через две недели вам бы всё рассказали и всё показали. А две недели – срок немалый. Сколько всего можно увидеть, услышать, пережить. Ладно, раз вы такие торопыги… Хотя, конечно, неудобно. Новолуние и всё такое. Хотя не настолько неудобно, чтобы ломать планы полностью. Всегда есть запасной вариант, – в отличие от ребят, капитанша говорила громко. После тишины подвала – очень громко.

– Да мы и не ломаем. Просто, раз уж мы тут все сегодня собрались, любопытно, кто ж это там заперся изнутри, – сказал Лёнчик. – За крепкой дверью.

– Узнаете непременно, – пообещала капитанша. – Все четверо. Хотя и троих хватило бы вполне. Но мы опасались – вдруг и троих не будет. Вы, видно, предчувствуете – и прыгаете со страху с крыш. А боятся нечего. Гордиться нужно. Раньше так и шли на смерть – за Сталина!

– Там что, Сталин? – спросил Антон.

– Все узнаете в свой час. Теперь уже в свою минуту. Слышите?

Они слышали. Как кто-то мокрыми ногами прошлепал по полу, верно, кафельному, как отодвинулся один засов…

– Вам, любознательные, скажу, – она начала пятиться. – Вы чудесные дети. Без преувеличений. Такие и нужны. Вернее, таких он и хочет.

Отодвинулся второй замок.

Антон одной рукой держал фонарь, другой достал выкидушку. Нужно будет в следующей жизни изучить ножевой бой. Сначала по книжкам, потом потренироваться, а лучше найти мастера. Ну, хотя бы разрядника.

– Ой, не смеши меня, – капитанша была уже далеко. Нужно бы за ней, но ужас, отсутствие которого ощущалось совсем недавно, пришел. И приморозил ноги. Что вы хотите, они даже не восьмиклассники.

Дверь начала открываться.

– Умираю, – предупредил Лёнчик. И исчез с легким хлопком.

– Давай, Оля, пора, – сказал Никита, и они исчезли одновременно. Искусство лёгкой смерти вместо смерти мучительной они узнали давно. Пришлось узнать. Тяжело умирать в мучениях. Жаль, не всегда срабатывает.

Антон не торопился. Нужно же посмотреть!

– Не смотри, – сказал внутренний голос.

И он решил послушаться. В другой раз посмотрит.

Капитанша, а вернее, полковник службы… да неважно, какой службы, не верила своим глазам. Вот были ребята, и вот их нет, только фонарики поскакали по полу.

Ну и ладно. Это само по себе очень важно. Открытие.

Она развернулась и побежала. Бежала она быстро, туфли удобные и легкие, и бесшумные.

Добежала до двери, а она закрыта.

Она дернула раз, другой.

– Откройте!

– Извините, Александра Григорьевна. Приказ. Он должен получить требуемое. Вы – запасной вариант.

Запасной вариант? Она не согласна! Можно кого чином пониже. И вообще, полковниками не разбрасываются, особенно с её опы…

7

– Это радостный день для всех нас, но особенно для тех, кто первый раз в жизни пришел в школу! – звонко говорила Людмила Евгеньевна, завуч, через два года заболеет, уволится и будет доживать отпущенное одна, муж уедет в Москву.

Антон осмотрелся. Да, он в первом ряду. Ноги близко. Плечи узкие. Четвертый класс.

– Не вертись.

Антон тоже стал оглядываться. Все они здесь. Никита, Лёнчик, Оля, Витя, Марина, Саша, Коля. И он.

Никто не потерялся.

Они переглядывались – исподтишка, неприметно, торжественная линейка.

А всё-таки он, пусть самым краешком глаза, а увидел. Да, такое запросто не одолеешь. Но ничего, он подрастет.

Они все подрастут.

Александр Матюхин

Чепуха

1

– …вушка, всё в поря… е? – взрослый мужской голос.

Сначала она не расслышала. Что-то гудело под черепной коробкой, будто где-то внутри головы мчался неуправляемый скоростной поезд.

А еще болела коленка. Болела с каким-то острым, дергающимся ощущением под кожей. Неприятно и мерзко.

– Девушка?

Она тряхнула головой. Попыталась сфокусироваться, увидела перед собой тощее скуластое личико. Копна белых волос, потрескавшиеся губы, грязные щеки и лоб. Лицо вынырнуло из клубящейся темноты и тут же растворилось.

Снова взрослый мужской голос:

– Двигаться можете? Кивните хотя бы, ну? Как вас звать?

– Валя, – пробормотала она, ощущая слова вязкими ирисками, налипшими на зубах и нёбе. – Что произошло? Я шла… а потом…

– Вы под машину угодили.

Валя начала вспоминать. Точно. Нужно было в кофейню через дорогу. Решила срезать. Идиотский поворот, ни черта не видно.

Или, может, специально притормозила, увидев надвигающийся автомобиль?

– У вас что-то с левой ногой, – продолжил мужчина. – Я «Скорую» вызвал. Тот, кто вас сбил, уехал. Если нужно, вот мой номер, могу дать показания. Но учтите, что вы сами виноваты.

Валя покачала головой, запустила пятерню в волосы, нащупывая справа у виска набухающую шишку.

– Не надо телефона. Спасибо. Дождусь «Скорой».

Она выудила сигарету и пачку «Джуси Фрут», почему-то решив, что эта парочка именно то, что сейчас нужно. Закинула банановую пластинку в рот, закурила и только после этого осмотрела левую ногу. Движения сделались вялыми. Будто кто-то неловкий дергал за ниточки, к которым были прикреплены руки и голова.

С коленкой, действительно, случилась беда. Коленку то ли выбило, то ли сломало. Она неестественно торчала под страшным углом, натягивая кожу до бледной синевы. Разогнуть ногу не получалось – после первой же попытки болезненные искорки пробежали под кожей, и Валя больше не рисковала. По бедру ползла алая капля крови.

Сигарета немного успокоила и привела мысли в порядок. Валя осмотрелась. Несколько минут назад она вышла вон из того здания через дорогу. Дешевый трехэтажный отель, старый фонд, пятьсот рублей ночь – если приводишь даму. Идеальное место для женатиков, решивших развеяться. Её ночной кавалер по имени Лёша (имя наверняка выдуманное, но кому какая разница, да?) ушел где-то час назад. Валя же, по обыкновению, отмокала в ванной, потом долго оттирала тело щеткой под душем. Счищала сперму, запах чужого одеколона и пота. Она была пьяна – за ночь распили бутылку водки с лимоном, закусывая дешевой сырной нарезкой из «Пятерочки» – и намеревалась начать день с двух чашек эспрессо. Эспрессо, говорят, отлично подавляет депрессию. А еще заставляет сердце так бешено колотиться в висках, что можно умереть от инфаркта. Тоже поговаривают.

Маленькая уютная кофейня стояла напротив. Всего несколько шагов через дорогу с активным движениям и опасным поворотом. Вдруг подумалось: идеальное место, чтобы свести счёты с жизнью. Валя хотела остановиться на линии разметки, закрыть глаза и больше никогда не открывать.

Но затем кто-то толкнул её, Валя упала и избежала прямого удара выскочившего из-за угла автомобиля. Содрала кожу на ладонях. Выронила телефон (лежит рядом на тротуаре). Красный «Шевроле» зацепил несильно, а на коленку Валя попросту неудачно приземлилась. Хруст, шок, чернота перед глазами. Не навсегда, а жаль…

Кто же додумался её спасать?

Поискала взглядом и почти сразу приметила.

Он сидел в паре метров левее, у кирпичной стены дома за автобусной остановкой, на старом потертом чемодане, скрестив худые босые ноги; одной рукой ковырялся в носу, а вторую держал ладошкой вверх. Пацан-попрошайка, лет шестнадцати, худой и скуластый, непричёсанный и грязный. Увидев, что Валя на него смотрит, улыбнулся. На верхней губе цвёл герпес.

Да-да, этот паренек оттолкнул её. Спас никчёмную жизнь.

Боль в коленке начала растекаться по ноге. Шоковое состояние скоро пройдёт, и нервные окончания по всему телу сойдут с ума, посылая в мозг яркие болезненные сигналы: «Больно, больно, о, как больно!»

«Скорая помощь» не очень-то торопилась. Валя закурила еще одну сигарету, ощущая во рту гадкую смесь жвачки и табака – он очень быстро отрезвлял, этот вкус, переставал кружить голову.

Бросила взгляд на пацана. Тот поставил у чемодана жестяную банку из-под оливок и кусок картона, на котором корявым детским почерком было написано: «Подайте сироте на хлебушек».

У Вали вот рабочий день закончился, а у пацаненка только начался.

Какой-то прохожий бросил монетку, и она звонко ударилась о дно банки.

– Вы как? – спросил пацаненок, улыбнувшись. Он не перекрикивал шум машин, но почему-то его было отлично слышно.

– Вроде, жива. А ты?

– Как видите, не жалуюсь. У вас, это, тушь по лицу размазалась. И помада. Но это не самое страшное, что могло случиться, верно?

Она кивнула.

– Вас могло убить, – продолжил пацан, внимательно разглядывая Валю. – Вы бы были уже мертвы, представляете? Или, что еще хуже, голову бы проломили или позвоночник сломали. Остались бы парализованной. Лежали бы на грязной койке в больнице без движения и лет сорок смотрели бы в потолок. А потом бы всё равно умерли. Но вам повезло. Я добавил вас в свою жизнь.

От его слов, сказанных радостно и беззаботно, сделалось не по себе. Будто пацан обрисовывал маршрут до ближайшего метро. Валя представила, как лежит мёртвой на дороге, раскинув ноги и руки, а изо рта течет кровь. На губах как будто действительно что-то налипло. Она протерла их. Точно, помада.

– Спасибо, что спас, – пробормотала Валя.

– Обращайтесь, – улыбнулся паренек. – Мне несложно.

Через несколько минут подъехала, наконец, машина «Скорой помощи». Валя легла на холодную плитку тротуара и позволила себе расслабиться.

2

Ночью она проснулась от зуда в колене. Зуд этот расползался под тугой повязкой, похожий на гусениц, цепляющихся лапками за разгоряченную кожу. Гусениц хотелось немедленно достать и выбросить. Валя елозила ногтями по эластичному бинту, и в туманной полудрёме казалось, что комната наполнена людьми, которые держат её за руки и за ноги, прижимают плечи к кровати, не дают встать.

– Отпустите! – вяло бормотала Валя.

Сон приходил часто, два-три раза в неделю. От него нельзя было скрыться. Страшное воспоминание, зачем-то сохраненное на подкорке памяти. Как ни пыталась Валя его оттуда выудить, не получалось.

Над Валей склонилась старая сутенерша Виолетта Борисова, умершая от пневмонии года два назад. Нижней челюсти у Виолетты не было, сквозь дрожащие губы по морщинистому подбородку текла слюна.

– Не дёргайся! – шлепала Виолетта губами. – Хорошие же деньги платят, ну? А ты скулишь, как сучка. Тело у тебя хорошенькое, дорогое. Недельку на выездах проведешь – и, считай, светлое будущее обеспечено. Кто хорошо трудится – тот хорошо живет. Золотые слова!

Из-за спины сутенерши выглядывал дядя Сеня – нынешний смотрящий за районом. Кобель с маленьким хером, костлявый татуированный гондон. Он хихикал и держал Валю за стопы. Дяди-Сенины холодные мерзкие пальцы она бы ни с чем не перепутала.

В темноте был кто-то еще. Темнота шевелилась и дрожала. Она не помнила лиц, но знала, что это её клиенты – грязные, мерзкие, скользкие, потные, влажные, с гнилостным запахом из раскрытых ртов, с белыми языками, выпученными глазами, костлявые и толстые, извращенцы и неженки, агрессивные и пассивные, вялые и неутомимые. Все, кого она не хотела запоминать. Но они были тут, во сне. Приходили, потому что им нравилось бывать у неё в голове. Нравилось обнажать её жизнь.

– Уйдите, – сопротивлялась Валя. – Отвалите от меня! Что я вам сделала?

В этом кошмаре вдруг появился пацан. Он стоял в углу между окном и шкафом. Свет луны очерчивал неровный овал лица, потрескавшиеся губы и впадины глаз. Пацан оглядывал комнату, вытянув шею. В руках он держал чемодан – так крепко, что побелели костяшки пальцев.

Почему-то именно появление пацана окончательно разбудило Валю. Темноту вытеснила духота и плотный запах сигаретного дыма. Вообще-то, хозяйка квартиры оторвала бы Вале голову, если бы узнала, что та курит не на балконе, но сейчас – какая разница? Да и не в первый раз…

Валя поискала на тумбочке сигарету и зажигалку. Дрожали вспотевшие пальцы. Кошмар хоть и развеялся, но привычно оставил после себя шлейф воспоминаний, которые совсем не успокаивали.

Зуд в колене не проходил. Врачи сказали, что перелома нет, но неделю придётся провести в постели. Это беспокоило больше всего. Денег всегда не хватало, а дядя Сеня, тупой кобель, никогда никому не занимает.

«Хорошая проститутка, как хороший писатель – должна голодать, – говаривал дядя Сеня, – тогда глаза будут гореть для новых свершений».

Правда, он не уточнял, какие же свершения должны стоять перед девушкой по вызову.

Валя курила одну сигарету за другой, пока не нашла в себе силы остановиться. За окном постепенно стало светло, тени растворились, забирая остатки кошмара, но неуютное, раздражающее чувство осталось. Будто нужно было остаться на дороге мёртвой, а не лежать сейчас на кровати и не встречать рассвет.

Она заказала в интернет-магазине более-менее приличный костыль, потом позавтракала, получила доставку и с полчаса вышагивала по квартире, пытаясь приноровиться. Боль в колене пульсировала, едва Валя опиралась на ногу. Вместе с болью приходила темнота, похожая на клубы дыма, а в темноте стоял пацан и улыбался. Он всё видел – её прошлую и нынешнюю жизнь. Каким-то непонятным образом, знал о ней всё.

Валя выкурила еще одну сигарету, чувствуя, что в горле першит от едкого табака, закинула в рот пластинку жвачки и заковыляла прочь из квартиры.

* * *

Пацан сидел на том же месте, что и вчера. Забрался на старый чемодан с ногами, поставил жестяную банку и табличку, вытянул ладошку лодочкой. Ничего в нём не было необычного, в этом пацане. Обыкновенный попрошайка, каких по городу так много, что и не замечаешь. Сливаются с пейзажем, вроде мусорных баков или автобусных остановок.

Валя подошла, подождала, пока он её заметит.

– Это вы, – произнес пацаненок, будто не удивился. – Я же говорил.

Она почему-то тоже не удивилась его реакции. Будто после вчерашнего вообще разучилась удивляться.

– У тебя тут есть обеденное время или как? Пожрать хочешь?

– Смотря что. Я вообще-то с утра от пуза поел. Меня просто так не заманить.

– В «Макдак» сходим?

Пацан оживился и тут же соскочил с чемодана, босыми ногами на холодный асфальт.

– Это дело, – сказал он. – Это я уважаю. Пойдемте.

Он взял с собой чемодан и направился следом за Валей.

«Макдоналдс» светил вывеской через два квартала. Валя в нём часто бывала, потому что дешевых отелей вокруг было полно, а в «Маке» всегда самые вкусные завтраки.

Свободный столик отыскали быстро. Валя заказала по максимуму – бургеры, картофель, «хэппи мил» и две большие колы. Пацан все это время пялился в окно и ковырял согнутым пальцем в носу. Видимо, пытался найти самое ценное сокровище в своей жизни.

– Как живется? – спросила Валя, присаживаясь напротив.

Пацан хмыкнул.

– Это мне у вас надо спросить, – сказал он. – Обычные люди просто так под машины не суются.

– Я не…

– Бросьте. Я же не дурак. Прекрасно всё видел… И как вам в новой жизни?

– Что?

– Ну, говорят, если избежал смерти, то как будто заново родился. Поговорка такая. Как вам?

Валя пожала плечами:

– Не знаю. Вроде бы ничего не изменилось. Нога, проклятая, болит. В голове шум, как от работающего двигателя, не проходит. Работать не могу. Неудобно с костылем.

– Кошмары не беспокоят? Воспоминания?

Она вытаращилась на него, не зная, что ответить. Пробормотала:

– Откуда ты узнал?

– Я таких, как вы, каждый день вижу. Вы самый лучший контингент. Всегда денежку бросаете. Почему-то считается, что если подать нищему, то как бы избавляешься от проблем. Но это не так. Деньги не помогают. Есть другие способы избавиться от депрессии. Например, проблемы можно спрятать, упаковать в чемодан и никогда не выпускать.

Валя посмотрела на чемодан, стоящий на диване рядом с пацаном: потёртый бок, замок в пятнышках ржавчины, растрёпанные уголки.

– Так, значит, – все проблемы внутрь чемодана?

– Именно так. Психологи советуют: хочешь измениться – избавься от прошлого. Я так поступил и вам советую. Найдите чемодан, запихните в него всю эту вашу чепуху из головы, и готово.

Валя сходила за готовым заказом, и пацан тут же накинулся на бигмак с подростковой голодной жадностью. Не верилось, что он с утра наелся от пуза. Гамбургер исчез за полминуты. В ход пошла картошка. Потом пацан вскрыл «хэппи мил» и принялся пить яблочный сок через трубочку. Глаза его сделались сытыми, движения – вялыми.

– Это что же у тебя была за жизнь, если сейчас ты считаешь, что всё хорошо? – спросила Валя, всё еще разглядывая чемодан.

Ей почему-то хотелось открыть его и посмотреть, что внутри. Наверняка что-то банальное и предсказуемое. Комплект одежды, носки, старые кроссовки, какая-нибудь книжка и пара фотографий, которые пацан стащил из детдома. Может быть, что-то еще из воспоминаний о детстве. Подростки всегда предельно сентиментальны, даже если скрывают чувства за кирпичной стеной с колючей проволокой.

Пацан погладил кожаный бок чемодана.

– Херовая у меня была жизнь, – произнес он. – Примерно, как у вас сейчас.

– Ты ничего обо мне не знаешь.

– Да ну? И зачем же вы тогда здесь со мной сидите? Вы же не волонтер, по вам видно. Обычная потрепанная жизнью девушка. Значит, переживаете. Думаете о том, что мы с вами… как там в мультфильме было… одной крови. Товарищи по несчастью. Я вам вчера жизнь спас, а вы мне решили сегодня вот так вот заплатить. Чизбургером с колой.

Возразить было нечего.

– И где ты взял чемодан? – спросила она.

– Нашёл, – ответил пацан. – И вы найдете, если постараетесь.

– Не уверена, что получится. Я, знаешь ли, не очень везучая.

– Теперь вы в моей жизни тоже. В моих воспоминаниях. Так что будем считать, что часть везения я вам передал.

Он встал, прихватив стакан с колой, подмигнул на прощанье и был таков. Валя несколько секунд сидела одна, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Казалось, диалог не закончился. Пацан мог бы сказать что-нибудь еще, но не сказал. Может быть, намекал на новую встречу?

– Психолог-попрошайка, – буркнула Валя, поднимаясь. – Такого у меня никогда не было.

Она вышла из «Макдоналдса» и заковыляла к метро. Не вовремя зазвонил телефон. Чертыхаясь от неудобства, одной рукой опираясь о костыль, второй взяла трубку, прислонила к щеке.

– Тебя где черти носят? – спросил дядя Сеня. – Смена идёт, забыла?

– У меня форс-мажор…

– Слова-то какие умные знаешь! Тебе заказы не нужны? План выполнила, денежку закрыла за месяц или как?

– Не уверена, что получится. Я ногу сломала.

Дядя Сеня рассмеялся противным грубым смехом.

– Ну, значит, придется на одной ноге перед клиентами скакать. Я позвоню, как надо будет выдвигаться.

– Дядьсень, постой, я же…

Он сбросил звонок, и Валя в бессилии выругалась сквозь зубы. Дядя Сеня действительно позвонит. И ему будет совершенно всё равно, что там у Вали с ногой. Достанет с того света. Отправит в отель, в чью-нибудь квартирку или съемную комнату. Заставит работать. Потому что даже у проституток есть план продаж, месячные отчеты, проценты, штрафы и премии. Потому что дрянную жизнь нельзя сложить в чемодан и забыть.

Она свернула на перекрестке и остановилась. В пяти метрах впереди у стены дома валялась жестяная банка, вокруг которой рассыпалась мелочь. Тут же стоял чемодан, боком прислонённый к фонарному столбу.

Пацан находился в окружении трех полицейских, которые оттеснили его в сторону от тротуара и зажали в углу между двух домов. Пацана били дубинками по спине и по ногам. Несильно – для профилактики. Прохожие старались прошмыгнуть мимо, не поднимая голов и не вмешиваясь. Стандартный рабочий день. Каждый крутится, как может.

У Вали ком встал в горле. Она сделала было шаг в их сторону, но вовремя сообразила, что ничем помочь не сможет. В крайнем случае, её тоже вот так вот встретят дубинками по спине и по ногам. Или отведут в отделение для выяснения личности. Продержат до вечера, удовлетворяя моральную похоть личностного превосходства.

Поэтому она направилась к автобусной остановке. Сквозь автомобильный шум доносились обрывки разговора:

– …не надо, дядя, вы что…

– какого х… не на своем… куда ушел, мудак?..

– …на пять минут всего…

– …бл… покажу пять минут… в следующий раз…

Валя полуобернулась, увидела сквозь стекло остановки удаляющихся полицейских. Пацаненок же сидел на корточках в углу между домами и растирал по грязному лицу кровь. Губа у него снова лопнула.

Зазвонил телефон. Дядя Сеня. Валя мысленно послала его на хер и сбросила. Почти сразу же пришла эсэмэска: «Через час на Спортивной. Отель „Семь звезд“, номер двадцать шесть. Час, с продолжением. Клиент – Артем. Не шали».

Не колеблясь, Валя удалила эсэмэску, после чего заковыляла к пацану. Между домами не попадало солнце, холодная тень коснулась лица. Вале показалось, что за спиной пацана, в черноте угла кто-то стоит. Люди без лиц, пьяные и тихие, готовые наброситься на неё, прижать к земле…

– Досталось, – пробормотала Валя.

Пацан поднял на неё взгляд и невесело улыбнулся. Он вроде бы плакал, но успел растереть слезы по щекам.

– Мне тоже сегодня достанется, – сказала Валя. – Жизнь паршивая. Никакой радости. Сожрал бигмак – получил по почкам.

– Ну, вас-то, наверное, просто отругают. Какой-нибудь директор в пиджаке и с галстуком, да?

– Меня, дорогой, поставят раком и будут трахать до тех пор, пока сознание не потеряю. Да и вряд ли потом остановятся, – ответила Валя. – Так что у нас с тобой примерно одинаковое положение. Даже с твоим позитивным взглядом на жизнь.

Он пожал плечами и улыбнулся.

– Тогда нам определенно нечего терять. Прогуляемся?

3

– Они меня когда-нибудь убьют, – говорил пацан. – Считай, я целый день прошляпил. Нехорошие люди. Для них человеческая жизнь ничего не стоит. Только количество денег с точек. Ежедневный план по сбору. Не справился – оставили без еды, и это в лучшем случае. Но я не жалуюсь, на самом деле. Раньше было хуже. Сейчас не жизнь, а рай.

У Вали кружилась голова. Она не привыкла бунтовать. Если начистоту, она вообще никогда не вставала против чьей-то воли. Как-то давно мама рассказывала, что Валя в детстве была неуправляемым ребенком. Таких называют трудными и советуют «ломать», то есть жестоко наказывать за любой проступок. Через год такого воспитания Валя превратилась в послушную, милую и на всё готовую девочку. Знала бы мама, куда заведет Валю это послушание. Сначала не смогла отказать двум одноклассникам в десятом классе (ну, мы по-быстрому, Валька, ты что, никогда сексом не занималась?), потом познакомилась с Эдуардом в интернете и почти год не могла от него отвязаться, а он умело манипулировал, забрасывал деньгами, обещал всевозможные блага и склонил-таки к вэб-трансляциям в закрытых чатах для взрослых.

Блин, она даже не сопротивлялась, когда Эдик показал записи с вэбок и сообщил, что передаст их родителям, если Валя не сделает для его канала «кое-что кое-с-кем». В конце концов, платили неплохие деньги. Потом появилась Виолетта Борисова, старая сутенерша, и мир окончательно окрасился в тёмно-серые тона.

Пацан вопросительно смотрел на задумавшуюся Валю. Ждал.

– Куда пойдем? – спросил он. – Есть предложения? Я, честно говоря, давно вот так не ходил по городу днем.

– С моей ногой разве что в кино. Давно был в кинотеатре?

– Ни разу.

– Тогда у меня для тебя отличная новость. Два сеанса подряд, крутые новинки, три-дэ, попкорн и много холодной колы, идёт?

– Да мы с тобой бунтари от бога, – рассмеялся пацан.

Они смотрели какой-то модный фантастический боевик про супергероев. Пацан, нацепив очки, охал, ахал, тыкал в экран пальцем и пытался увернуться от пуль. Сладкий попкорн ему не понравился. Валя успела вздремнуть, потому что не любила Роберта Дауни-младшего. Два раза её будили звонки дяди Сени. Валя сбрасывала, хотя каждый раз сложно было нажимать пальцами на экран. Тело будто не слушалось. У тела включился инстинкт самосохранения. Но тело и разум частенько не дружат между собой. Под черепной коробкой всё еще гудело. Валя представила, что это взбесившийся поезд мчится по ржавым рельсам к разрушенному мосту. Разве не этого она хотела вчера утром?

Из кинотеатра вышли ближе к вечеру, когда солнце уже начало исчезать за крышами домов, а вдоль дороги расцвели желтые бутоны фонарей.

– Это было круто! – улыбался пацан. – Буду теперь откладывать немного каждый день, чтобы по выходным ходить и что-нибудь смотреть. Цивилизация, блин!

– А у тебя бывают выходные?

Он шмыгнул носом.

– Нечасто. Если план выполню и никто из смотрящих не напьется. Тогда могу гулять по городу, сколько вздумается. Но точно не сегодня. Я ни копейки не сдал. С меня шкуру спустят, будь здоров. А вы как вляпались… в то, во что вляпались? Вроде бы на алкоголичку или наркоманку не похожи.

– Ты, в общем-то, тоже. Я же говорила, что невезучая. Вот, не повезло.

Пацан остановился на перекрестке, перекладывая чемодан из одной руки в другую. Было видно, как он тоскливо смотрит на остановку, где у стены дома стояла жестяная банка из-под оливок.

Валя взяла его за руку и вдруг сказала:

– Пошли ко мне. И никогда больше сюда не вернешься. Придумаем что-нибудь. Ты мне жизнь спас, а я тебе.

Пацан вытаращился на неё и осторожно высвободил руку.

– Мне нельзя.

– Это всё наши страхи, – ответила Валя. – Они нами управляют, понимаешь? Надо попробовать что-то изменить. Я еще вчера не знала, что так можно. А теперь вот появился ты. Зачем ты меня спас из-под машины? Теперь должен нести ответственность, как в книге.

– Я не читал такую книгу, – пожал плечами пацан.

– Но ты ведь не хочешь всю жизнь попрошайничать и получать затрещины от полицейских?

Валя решительно взяла его под локоть и потащила к остановке.

– Мы вдвоем справимся! – продолжала она. – Свалим из этого города и начнём новую жизнь. Я так решила. Пусть фантазии, пусть идиотское желание, но надо попробовать. Ты со мной или как?

– Давайте попробуем, – согласился он.

Бок чемодана бил его по ноге.

4

Валя не знала, что делать дальше. Действительно, идиотское желание. Поставарийный синдром или что-то в таком духе. Ученые наверняка придумали название для бешеного поезда внутри головы. Думалось, что еще можно переиграть, отступить и всё исправить. Но надо ли? Хотелось ли?

Пацан не сопротивлялся, шел рядом, подстраиваясь под ритм её шагов. Костыль натёр под мышкой – о, как же хотелось добраться быстрее до квартиры и выбросить его!

До дома доехали за двадцать минут. Еще пять минут Валя поднималась по лестнице на третий этаж. Пацан помогал.

– Ну и дыра, – пробормотал он. – У меня в переулке возле мусорных баков чище.

– Зато интернет дешевый, – усмехнулась Валя.

Она долго возилась с ключами, пытаясь найти их в глубине сумки. Зазвонил телефон. Снова дядя Сеня. Валя сбросила, потом выключила, чтобы не донимал.

Открыла дверь в тёмный коридор квартиры, где пахло сигаретами, алкоголем и безнадежностью. Перешагнула через порог и увидела надвигающегося на неё из мрака дядю Сеню.

Был дядя Сеня костлявый, небритый, выглядел как типичный гопник из девяностых, только изрядно постаревший. Одежда на нём болталась, как на скелете.

Сексом он занимался быстро и суетливо, вспомнилось Вале, причмокивал губами, когда кончал, и постоянно требовал, чтобы Валя кусала его за мочку уха. Противно было, до тошноты.

– Здорова, – сказал дядя Сеня, вынимая руки из карманов ветровки. – А чего не отвечаем? От кого прячемся?

– Я… – Валя запнулась на полуслове. Вдруг пришло осознание, что она не сможет сопротивляться. Она «сломанная», послушная девочка.

Никогда, слышишь, не надо идти наперекор судьбе! Так её мама учила. А еще: не усугубляй, не жалуйся, не проявляй инициативу. Всё за тебя решат и сделают.

– Я ногу сломала, говорю же… – затараторила Валя, превращаясь в ту самую запуганную покорную девушку, которую когда-то старая Виолетта познакомила с дядей Сеней. – Все равно работать не смогу. Больно, понимаешь? Смотри, гипс, костыль. Надо отдохнуть…

Дядя Сеня покосился за её плечо. Кивнул:

– С ним, что ли?

Валя обернулась. Пацан стоял около лифта, зажав чемодан между ног, и настороженно разглядывал дядю Сеню.

– Молодой слишком для тебя, не находишь? Или подработку на дом берешь? Это, моя дорогая, полная херня. За моей спиной зарабатывать. Нехорошо. Ну-ка, пойдем поговорим.

Дядя Сеня вцепился костлявыми пальцами ей в плечо, крепко сжал до боли и протащил в коридор. Валя вскрикнула и неожиданно для себя ударила его связкой ключей по лицу. Металл содрал кожу со скулы, дядя Сеня озлобленно, по-бабски, вскрикнул и в ответ ударил Валю наотмашь, раскрытой пятерней.

Голова Вали дернулась, в шее хрустнуло. Дядя Сеня ударил еще раз, вышиб ногой костыль. Больная нога подвернулась. Боль вспыхнула, будто головка спички. Валя упала, хватаясь руками за воздух, приземлилась на холодный пол, а дядя Сеня уже навалился сверху и бил ладонями по лицу звонко, хлёстко, приговаривая:

– Ты. У. Меня. Научишься. Родину. Любить.

Он не кричал, а даже как-то шептал, будто происходящее доставляло ему небывалое удовольствие.

Валя пыталась защититься, но оскалившийся фиксами дядя Сеня ударил несколько раз по голове.

– Ты у меня вся в гипсе будешь. Жрать через трубочку. Ходить в «утку».

– Не надо, – шепнула она, не сопротивляясь. – Пожалуйста. Дядсень… всё, что скажете…

Заложило нос, в горло хлынула кровь. Окутала чернота, в которой зашевелились те самые образы – гнусные, скользкие, неприятные… Они её давно поджидали. Сейчас бы потерять сознание и больше никогда не возвращаться. Только, пожалуйста, быстро! Быстрее! Да!

– Что за?..

Дядю Сеню будто рывком сдернули с Вали.

Валя поднялась на локтях, мотнула головой, стряхивая слезы. Увидела пацана, стоящего в дверях. У ног его лежал раскрытый чемодан.

А внутри чемодана клубится чернота. Как в страшном повторяющемся сне. Только это была реальная чернота, осязаемая.

Из неё вытягивались чьи-то руки с растопыренными пальцами, формировались лица – туманные полузабытые образы из прошлого, из чужих воспоминаний.

Руки из чемодана держали дядю Сеню за запястья, обвивали стопы и зажимали рот. Чернота забралась ему под футболку, медленно заползала в ноздри и под веки. Дядя Сеня дергался и мычал. У него на лбу вздулись пульсирующие вены.

Валя хотела закричать, но не успела: руки из клубящейся черноты стремительно затащили дядю Сеню внутрь чемодана. Его худое тело сложилось несколько раз со звонким хрустом. Глаза лопнули. Брызнула кровь. Зубы рассыпались по полу. Череп смялся, как пластиковая бутылка. Длинные растопыренные пальцы с золотыми печатками на двух указательных исчезли последними. Чернота аккуратно втянулась внутрь – и крик забился у Вали в горле, будто горький сигаретный дым, ставший внезапно плотным.

Стало тихо. Валя смотрела на зубы, рассыпавшиеся по полу будто бисер. В голове всё еще гудело от боли.

Она перевела взгляд на раскрытый чемодан, потом на пацана. Его лицо было в каплях крови, но пацан улыбался.

– Мы же говорили, что до победного конца, да? – спросил пацан, звонко закрывая молнию на чемодане. Клубы дыма как будто втянулись внутрь, похожие на щупальца осьминогов.

Валя тяжело и медленно поднялась. Подошла ближе, опираясь о стену рукой. Под подошвой хрустнул зуб дяди Сени. Валя захлопнула входную дверь за спиной пацана, тихо осела на обувную полку.

– Он умер, да? – спросила она.

– Спас тебе жизнь во второй раз.

– Это не важно. Был человек, а потом какая-то неведомая хрень его раздавила и втянула внутрь. Что это за чемодан?

– Я же говорил, что там разная чепуха из моей прошлой жизни. Старые воспоминания. Я избавился от них, спрятал. Теперь вот и твои воспоминания там же.

Валя покачала головой, пытаясь собраться с мыслями. Разбитая нога болела.

– Ты уже убивал раньше таким образом?

Парень неопределенно шевельнул плечом.

– Надеюсь, только плохих людей?

– Не бывает плохих людей, мы же не в фильме с Робертом Дауни-младшим. Бывают люди, которые переступают черту. Тогда они перестают быть людьми и превращаются в тени. – Пацан похлопал по чемодану. – Вот такие тени я прячу сюда. Это не убийство, если разобраться.

– И всё же… Господи, во что я ввязалась?

– Показать?

Он протянул руку, сложив пальцы «лодочкой», и, хотя Валя не просила, показал.

Вале сделалось дурно от образов, вломившихся в её голову. От страшных картин старого детдома где-то в глубинке страны, от смеющегося санитара с гнилыми зубами и с раскаленным кипятильником в руке, от резиновой перчатки, натянутой на деревянный набалдашник лопаты, от криков боли, шипения металла о кожу, чьего-то пошлого похрюкивания (о, она знала эти похрюкивания) и звуках ломаемых костей.

Образы рассыпались и тут же сложились, как детали мозаики, в другую картинку: мусорная свалка, дрожащий от жары воздух, пыль под ногами, и пацан, вытаскивающий из-под какого-то гниющего хлама распахнутый старый чемодан.

Клубящаяся чернота, выглядывающие из чемодана лица. Чьи-то крики. Обнаженный санитар, лежащий на кафельном полу душевой комнаты, под струями воды: руки и ноги у него изломаны, будто спички, голова в нескольких местах вмята внутрь, в окровавленной луже плавает раздавленный глаз.

Валя отшатнулась, и образы исчезли, оставив внутри головы болезненный след.

– Ну как вам? – спросил пацан, посмеиваясь. – Считается это убийством или нет? Можно ли это назвать хорошей жизнью?

Теперь уже Валя неопределенно пожала плечами.

Пацан осмотрелся, будто что-то искал. Потом снова чиркнул молнией чемодана, раскрывая его. Валя отшатнулась. Ей показалось, что из чёрного нутра чемодана тянутся в её сторону холодные пальцы мёртвого дяди Сени.

– Не бойтесь. Я просто подумал, что вам тоже не помешает упаковать прошлое. Считайте, дарю еще одну новую жизнь.

В этот момент ожили тени в углах коридора. Валя увидела сутенершу Виолетту – размазанную и нечёткую, похожую на плохую фотографию. Старуха, шаркая, подошла к чемодану, приподняла край и втянулась внутрь. Из черноты отделился Эдуард – молодой и красивый, таким он был несколько лет назад. Напиваясь, Эдуард привязывал Валю к батарее на кухне и оставлял на несколько дней. Иногда избивал, аккуратно, без синяков. Снимал избиения на видео и выкладывал в своём закрытом канале для таких же ублюдков.

Валя плюнула в него, но Эдуард не обратил внимания. Чемодан втянул и его.

Из черноты выползали, выходили, выбирались люди. Кого-то она узнавала, кого-то нет. Все они были из её кошмаров. Те самые безликие образы, часовые клиенты, бесшумные тени.

И вот что интересно. Валя почувствовала облегчение. Как будто чернота выбиралась из её головы.

Она прислонилась к стене и закрыла глаза.

Оказывается, прав был пацан. Иногда можно спрятать прошлое. Если найти правильный чемодан.

Поезд под черепной коробкой остановился и больше не шумел. Ему не было надобности куда-то ехать. Конечная.

5

Валя очнулась, плохо соображая, что происходит.

Коридор очертился длинными тенями и багровым светом из кухонного окна.

Чемодан валялся у ванной комнаты. Он был плотно закрыт на молнию. Нога побаливала, но не так сильно, как раньше. Гусеница под повязкой, слава богу, не беспокоила.

Мысли путались, и невозможно было сообразить, где реальность, а где выдумка.

Пацан елозил по полу влажной тряпкой. Он закатал штаны до колена, поставил рядом таз с водой и теперь аккуратно убирал кровь и зубы.

– Я сделал кофе, – сказал он. – Давно не пил хорошего кофе. И еще подумал, что вам надо завязывать с сигаретами. А то умрете раньше времени, и что я потом буду делать?

Пацан выжал тряпку в таз, вода полилась буро-красная. Что-то шлепнулось на дно таза.

В голове разом прояснилось, и она всё вспомнила.

– Не заглядывайте в ванную комнату, – посоветовал пацан, стирая со лба пот тыльной стороной ладони.

– Мне надо уезжать отсюда, – пробормотала Валя. – Меня будут искать. Наверняка, его дружки знали, что дядя Сеня едет ко мне. Связать его пропажу со мной – раз плюнуть. А если найдут и поймают, то… Блин, мне даже страшно подумать, что они со мной могут сделать. Я не умру просто так. Хорошо, если вообще умру. Плюс полиция. Во что я ввязалась?..

– Вы были правы, – перебил пацан. – А я заблуждался. Казалось, что прошлая жизнь настолько паршивая, что с новой можно смириться. Но это не так. Всегда нужно стремиться к лучшему. И вот мы с вами здесь и у нас есть шанс. Давайте им воспользуемся.

Он подошел и неожиданно поцеловал её. Валя ответила на поцелуй – сначала профессионально, холодно, потом с возрастающей страстью. У Вали давно не было таких поцелуев. Закружилась голова.

– Что ты делаешь? – спросила она, отстранившись.

– Сжигаю мосты, – легко отозвался пацан.

Он подхватил тряпку, таз с водой и ушел в ванную комнату. Зашумела вода. Валя сидела на полу, прислушиваясь к тишине внутри головы. Что-то странное творилось. Необъяснимое.

Затем она принялась метаться по квартире, собирая вещи. Под кроватью лежал чемодан, доставшийся от мамы, обыкновенный. В чемодан влезли все Валины вещи. Она быстро собралась, навела в квартире порядок – не заглядывая в ванную, – закурила на балконе и позвонила хозяйке, чтобы сообщить, что съезжает. Да-да, немедленно. Деньги оставит на тумбочке. Компенсацию можно не возвращать. Ничего не случилось, просто… надо что-то в жизни менять, верно?

Из ванной вышел пацан – помывшись, он словно стряхнул с себя образ грязного попрошайки, превратился в симпатичного подростка с красивыми глазами и белыми, как снег, волосами.

– Мы уезжаем, – сказала Валя, допивая кофе. – Вместе и сейчас же. О будущем поговорим позже, хорошо? Если уж менять жизнь, то не останавливаться. Если что, разбежимся через пару дней, каждый со своим багажом.

Он легко согласился, но попросил довести до конца одно незавершенное дело. Если уж менять…

Валя вызвала такси.

Вдвоем они спустились на улицу. Сквозь повязку на коленке проступила кровь. А, плевать.

Закурила еще раз.

Сели в машину. Назвала адрес. По дороге купила билеты на поезд до родного городка под Казанью. Мама не обрадуется, увидев непутевую дочь в компании с каким-то семнадцатилетним парнем.

– Подождите нас двадцать минут, хорошо? – попросила, когда таксист притормозил у остановки.

Выбрались вдвоем, взяв старый чемодан – лёгкий, будто пустой, но невероятно тяжелый от чужих воспоминаний.

Прошли мимо дома, где до сих пор на плитке бледнели разводы крови. Свернули к проулку, осматриваясь.

– Вон он, – сказал пацан, указывая на полицейского, толстого, некрасивого, с блестящим от пота лицом. Тот ел беляш и пялился в телефон.

– Постой пока здесь, хорошо?

Подошла, опираясь о костыль.

– Извините, надо поговорить.

Полицейский вытаращился на неё, вытирая покрытые жиром губы.

– Я тут кое-что выяснила. Вот, смотрите. – Валя указала на чемодан в руке. – Я знаю, кому он принадлежит и что вы с ним сделали. Надо обсудить некоторые детали.

– Что? Откуда ты…

– Не важно. Пойдемте за мной. И не думайте никому звонить, хорошо? Вам же будет хуже, если что.

Она умела имитировать и блефовать. Лучшее, чему научила её Виолетта Борисова.

Валя пошла по улице, не сомневаясь, что полицейский покорно направился следом.

Она прошла мимо «Макдоналдса», свернула в тупик, к мусорным бакам. Тут, вдали от трассы и людского потока, было тихо. Пахло чем-то гнилым. Воздух казался плотным и влажным.

– Слушаю. Чего хочешь? – буркнул полицейский, разглядывая Валю маленькими глазками.

– Даже не будете угрожать?

– А зачем?

– Но вы же знаете, что будет, если пресса узнает о том, что вы делали с этим парнем?

– А что я делал? – пожал плечами полицейский и откусил кусок беляша.

Валя видела этого полицейского в вихре воспоминаний, которые показал пацан. Страшный и мерзкий образ. Как-то напившись, полицейский затащил пацана в такую вот подворотню и заставил ему отсосать. А потом приходил еще несколько раз. Угрожал убийством, если пацан кому-нибудь расскажет.

Он был обобщением. Человеком, олицетворяющим зло, которое «ломало» Валю в детстве, насиловало пацана, вытворяло миллион и миллиард мерзостей на этой земле.

– Так что? Булки мять будете или по существу скажете? – спросил полицейский. – Не очень-то я понимаю, о чём с вами договариваться.

– Как-то раз мне сказали, что убивать людей нельзя, – сказал пацан, появляясь из-за мусорных баков. – Но если они больше не люди, то можно.

Полицейский обернулся.

– А, и ты здесь. Задумал маленькую месть, что ли? – хмыкнул он, потянувшись к дубинке на поясе. – Ну так я тебе сейчас устрою. И твоей даме сердца тоже.

Валя поставила чемодан на землю, резко чиркнула застежкой.

Чернота, будто заждавшийся у двери пёс, рванула наружу. Из черноты полезли руки и лица. Воздух наполнился стонами, криками, воплями, хрипами. Полицейский закричал тоже, давясь беляшом. Руки обняли его, черные извивающиеся струйки обвили толстую шею, запястья и ноги.

Парень засмеялся, вновь порвав в кровь губу.

Полицейского дёрнули. Он упал на спину, ударился затылком, хрустнул зубами. Валя подошла, вглядываясь в испуганное лицо. Струйки черноты лезли у полицейского из ноздрей, из век, из приоткрытого рта.

– Договорились? – спросила Валя и тяжело вдавила резиновый набалдашник костыля полицейскому в правый глаз.

Прокрутила костыль, наслаждаясь. Ей представились безликие, стершиеся в воспоминаниях клиенты. Она давила их, будто тараканов. Они вопили и хлюпали, хрипели и чавкали, а убежать не могли.

– Теперь моя очередь, – произнес пацан, подходя ближе.

Он проделал то же самое с левым глазом полицейского.

Вале сделалось легче. Вот прямо по-настоящему хорошо.

Они отошли в сторону, позволив черноте доделать остальное. Валя закурила.

Тело полицейского сложилось в несколько раз с громким хрустом и втянулось внутрь чемодана. Очень быстро и почти чисто. По асфальту покатились зубы и ошметки недоеденного беляша.

Парень подошел к чемодану и застегнул молнию.

– Вот теперь можно ехать, – ухмыльнулся он.

Валя всё еще ощущала вкус его губ на своих губах. В голове было ясно и свежо, впервые за несколько лет. Валя точно знала, как будет жить дальше – наверняка лучше, чем сейчас.

Они вышли из переулка. Костыль оставлял на асфальте мягкие пятнышки красного цвета.

– Как думаешь, мы всё сделали правильно? – спросила Валя. – А если та штуковина, что живет внутри чемодана, просто заставляет тебя убивать? Как в книгах ужасов? Ты думаешь, что поступаешь как надо, а на самом деле просто убиваешь невинных людей?

Пацан помолчал, задумавшись.

– А вдруг мы вообще мертвы? Я могла умереть вчера под машиной, а ты – призрак, который помог мне осуществить месть. Мы с тобой бесплотные, легкие тени и ничего большего.

Валя вздохнула, понимая, что не ощущает привкуса сигарет. Ей стало страшно от собственных мыслей. Они ведь запросто могли оказаться правдой.

– Ты даже ни разу не спросила, как меня зовут, – негромко произнес пацан. – Вот это важно. А всё остальное – чепуха.

Олег Дивов

Рыжий пес Иж

У окрестных крестьян в 1899 году был зафиксирован обычай плевать в сторону Ижевска, так как по местному преданию, передающемуся здесь из поколения в поколение «в ряду священных преданий», Ижевск – это порождение сатаны.

«Вятские губернские ведомости»

Мотоцикл не видели несколько лет, почти забыли про него. А этой весной он вдруг появился и очень рано, в конце марта, когда снег еще не до конца сошел, а дороги были мокрые и скользкие. Город утонул во влажной дымке, такой плотной, что закрылся аэропорт. Некоторые уверяли, ночной призрак всегда приходит из тумана, – и был туман, и из него выехал на Пушкинскую оранжевый мотоцикл. Пронесся по центру и ушел куда-то на Болото, затерялся там в частном секторе.

Приехал, уехал – бог с ним. У нас и без галлюцинаций нескучно. Но тихий женский шепоток по городу пошел. Говорили, кто-то привязал гайку на перила Долгого моста, и провисела она всего один день, а если гайка исчезает так быстро, значит, мотоцикл откликнулся на зов о помощи. Ерунда, гаек на Долгом болталось штук двадцать, возникали и пропадали они бессистемно, поди разбери, какая сработала. Если, конечно, ты веришь во всю эту чушь. А чтобы поверить, надо хотя бы раз встретить ночью мотоцикл без седока. А чтобы встретить, надо быть очень и очень навеселе. С трезвых глаз такое не привидится.

Таксист, которому попался мотоцикл на Пушкинской, был по работе как стеклышко, ну да он и не рассказывал никому ничего, это его пассажирка растрепала в своем бложике, когда доехала. Наутро проспалась – и стерла. А таксиста никто не расспрашивал. Он и молчал, чтобы не сочли за сумасшедшего или наркомана. Он не верил в мотоцикл.

Другой важный свидетель – девица, которую мотоцикл якобы подвез до дома, – была той ночью конкретно в дрова на почве личных переживаний. И отнюдь не горела желанием болтать. Во-первых, даже если ночной призрак и выручил ее, то подобрал в неподобающем месте и неподобающем состоянии. А во-вторых, она в волшебный мотоцикл очень даже верила, знала, когда и к кому это чудо приезжает, и на всякий случай решила, что он ей приснился. Дабы лишний раз не нервничать – и так жизнь не удалась.

По той же в общем причине стерла свой пост и женщина из такси. Мотоцикл был в городе, как бы сказать, фигурой умолчания. О нем шептались, а не говорили. То ли боялись спугнуть, то ли инстинктивно закрывались от самих обстоятельств, при которых он появляется.

Тем не менее вскорости на Долгом мосту прибавилось гаек всех размеров и цветов. Их приматывали к перилам либо куском провода, либо яркой ленточкой. Оба варианта считались правильными, строго в духе легенды о рыжем мотоцикле, только непонятно, какой более действенный – брутально-механический или трогательно-девичий. Логика подсказывала, что куда важнее аутентичность самой гайки, но где тут логика, если девочки верят в чудо.

Почему гайки надо привязывать именно на Долгом, легенда молчала. Надо – и все тут, на то она и легенда. Скорее всего, просто никто еще не придумал достаточно красивой и романтичной версии.

Почему и как гайки исчезают, тоже никто не знал. Строго говоря, вменяемых людей это не интересовало, а у невменяемых оказалась кишка тонка разобраться. Устроить у моста засаду с пьяных глаз любопытные пытались, но не хватало либо выдержки, либо выпивки. По трезвости эксперимент провалился вовсе. Несколько лет назад на мост целую неделю таращились в прибор ночного видения поочередно два блогера, надеясь поймать шутника или увидеть мотоцикл, – и ничего не заметили. А когда плюнули и забыли – половину гаек как ветром сдуло. И через сутки на городском форуме выскочила душераздирающая басня о том, что ночной призрак спас девушку от грабежа с изнасилованием. Вычислить автора, естественно, не удалось, но почерк был знакомый.

Все истории такого типа строились по одному шаблону со времен зарождения легенды о мотоцикле, лет уже сорок примерно. Девушка возвращается домой ночью одна и пешком, хорошо поддатая или совсем трезвая, но по общей нелепости ее поведения, в частности манере срезать углы через парки и лесополосы, ясно, что бухая. Ее преследует или хватает некий зловещий тип, и тут появляется мотоцикл – он пугает и обращает в бегство или даже сбивает с ног нападающего. Дальше железный спаситель загадочным образом подхватывал девушку или та сама на него садилась – и домой, причем мотоцикл сам знал адрес, ты только держись за руль. Иногда мотоцикл просто катился рядом с девушкой, провожая ее. Тарахтел на холостом ходу, заглядывал снизу в глаза – фарой, что ли? – просился, чтобы его погладили по сиденью. Вообще в поведении мотоцикла было много собачьего. Ничего удивительного, ведь по легенде это «пес».

В крутом промышленном центре, где даже памятник козе склепан из кусков металла так подчеркнуто сурово, будто козу эту приходит доить Терминатор, наверное, именно железные собаки и должны оберегать девчонок по ночам.

Пока железные парни спят.

* * *

– Дак чё, какие темы мы еще забыли? Забыли городские легенды, а?

Главред уставился на Кузьмина.

Остальная летучка дружно выдохнула и расслабилась.

– Ну и где материал про легенды?

– В смысле? – Кузьмин сделал вид, что сильно удивлен.

– Отдел культуры, я же тебя просил. Только не ври, что не слышал.

Отдел культуры в составе Кузьмина и его стажерки Васи глубоко задумался. Кузьмин – хмуро, Вася – просто за компанию, чтобы не подставлять шефа. По городским легендам она бы отписалась легко и с удовольствием.

Дело-то плевое. Легенды у нас не меняются, они те же, что год назад, десять лет и, наверное, сто лет. Ну ладно, поменьше, сто лет назад орла в пруду еще не было.

– У нас с Василисой одних только интервью по два на день, – буркнул Кузьмин, глядя в стол. – Не считая прочего. Может, обойдемся?

– В смысле?.. День города на носу, как ты обойдешься?

– Из-за Дня города и бегаем, как заводные… Слушай, мы эти легенды каждый год пережевываем. Давай их по случаю праздника… Забудем временно.

– Дак чё, ты устал? Ну так прямо и скажи: я устал. Старый стал, ленивый, хочу по случаю праздника вообще не работать.

– Десять рублей с тебя! – ловко спрыгнул с темы Кузьмин.

Он тут был единственный, кому позволено говорить начальству «ты» даже в официальной обстановке. С главредом они, два динозавра, вместе начинали еще при советской власти, которую большинство сотрудников помнили довольно смутно. А некоторые, как Вася, даже родиться не успели.

– Почему десять? Пять.

– Десять. Два раза уже «дакчёкнул».

Главред порылся в кармане, выгреб горсть мелочи, открыл ящик стола и высыпал туда деньги. С запасом так сыпанул.

– Избавляйтесь от слов-паразитов! – сообщил он в пространство. – И от диалектизмов, кстати, тоже. Будете романы писать, суйте их хоть в каждую строку ради местного колорита. А у нас информационный жанр, нам нельзя. Вот, отдел культуры подтвердит.

Кузьмин молча кивнул и зачем-то покосился на Васю.

Вася пожала плечами. У нее со словами-паразитами все было хорошо. И с диалектизмами тоже. В смысле, их не было. Ну, пока она в редакции. Какого жесткого постоянного самоконтроля это Васе стоило, отдельная история.

– За каждое «выпадывает», за каждое не к месту употребленное «в смысле» будем сами себя наказывать! Потому что на таких, как мы, информационщиках, зиждется… Зиж-дет-ся… Кстати, правильно через «и» или через «е»?..

– Зависит от формы глагола. Вот как ты сказал – это через «е».

– …на нас держится современная языковая норма! Как мы пишем – так люди будут говорить. И ни в коем случае не наоборот! Всем понятно?

Летучка дружно кивнула и что-то неразборчиво промычала. Опасаясь нарушить языковую норму.

– Дак чё… – начал было главред, осекся, приоткрыл ящик, заглянул в него и удовлетворенно хмыкнул. – Проблема в чем, я не понимаю. Тебе материал о легендах – на ползуба. Ты просто не хочешь. Объясни, почему. Вдруг я пойму и посочувствую.

– Проблема в том, что известные на сегодня городские легенды всем осточертели, – сухо доложил Кузьмин. – Читатели их наизусть знают. Но каждый год по случаю Дня города отписаться на эту тему считает своим долгом любой, вплоть до распоследнего блогера… Дальше объяснять?

– А ты подойди к вопросу творчески. Раскрой тему с новой стороны.

– В смысле?

Главред снова выдвинул ящик и ткнул в него пальцем.

Кузьмин вздохнул и издали навесом метнул в ящик пятирублевик. Метко.

– Нету у нас новой стороны, – сказал он. – И не будет. Их ровно две: серьезные краеведы и городские сумасшедшие. Краеведы уже видеть меня не могут…

– А ты Василису к ним отправь. Молодая, красивая, и людям радость, и газете материал, – посоветовал главред. – И вообще… Неужели тебе самому не интересно, например, кто живет в пруду?

– А кто живет в пруду? – удивился Кузьмин неискренне.

Вася шевельнулась, будто собралась ему подсказать, но потом отодвинулась.

– Вот образованный человек, с высшим филологическим образованием, словесник! Гордость наша, кроме шуток. Он даже в курсе, как пишется слово «зиждется», – и не знает, кто живет в пруду…

Летучка засмеялась. Легко и приятно смеяться, когда не твоя задача городские легенды, когда ты пишешь, например, о спорте или даже о промышленности. И в спорте, и в промышленности регулярно что-то новенькое случается. Не победа так поражение. Не взлетели, так упали. Нажрались допинга и морду кому разбили, в конце концов.

На городские легенды совсем не похоже.

– Золотой орел живет в пруду, – сообщил Кузьмин уныло. – Со Сталиным в обнимку. А еще крокодил. И останки невинно убиенного удмурта. Тебе самому-то не надоело? А новые легенды – где я возьму? Ни у кого не завалялось парочки? Отдел культуры будет признателен… в пределах разумного.

– Дак чё… – подал голос заведующий отделом новостей.

И под общий хохот выложил на стол пять рублей.

– Ладно, ладно, вы послушайте. Алексей Андреич, вам легенд не хватает, а материала для них на самом деле полно. У меня что ни день, такая дикая и безумная инфа проходит, из которой только легенды и стряпать. Надо просто ее творчески переработать…

– Ну совсем берега потеряла наша молодежь! Выдумывать – неспортивно, – оборвал новостника главред. – Это не журналистика, а фантастика. Я человек старой закалки и категорически против. Вот уйду на покой, и занимайтесь тут без меня чем угодно, хоть фантастикой, хоть гомосексуализмом. А задача репортера – искать факты. Искать и находить.

– А я о чем?! Давайте я культуре офигенных фактов накидаю!

– Ага, – согласился Кузьмин. – Помню я твои факты. «Ижевский маньяк-некрофил заразил трупным ядом любовницу».

– Это не мои!

– Ижевский маньяк-людоед съел пенсионерку на Татар-базаре! – продекламировал Кузьмин зловеще.

– Вот это точно не мои!

– Как будто твои лучше. Ижевский маньяк-сантехник…

– Ижевская маньячка Леночка на белой «Мазде», – напомнил главред.

– А я виноват, что у нас все сумасшедшие какие-то ненормальные?!. – почти обиделся новостник.

Над этой репликой вся летучка задумалась и даже как-то загрустила. Первым очнулся главред:

– Ты чёйта сейчас такое сказал?

– Пять рублей, – ввернул Кузьмин. – За «чёйта».

– А теперь дарю вам, Алексей Андреич, шикарный факт! – объявил новостник, пользуясь общим замешательством. – Тут появилась новая гайка…

– Ой-ёй-ёй… – Кузьмин весь сморщился и замахал руками на новостника.

– Да погодите вы. Это реально что-то новенькое. Здоровая такая ржавая гайка. Только не на Долгом мосту, а на плотине. И она к перилам не привязана, как обычно. Висит на цепи от бензопилы.

Кузьмин переменился в лице. Напрягся весь. И главред сел прямее.

– Ничего себе факт? Потянет на легенду? – Новостник улыбался, правда, слегка настороженно. Заметил странную реакцию старших.

Кузьмин молчал. И тут главред сказал такое, что все остолбенели и затаили дыхание.

– Чёйта он, с-сука такая? Смерти ищет?

Кузьмин поглядел на главреда и не стал напоминать ему про пять рублей за диалектизм.

– Думаешь, это вызов?

– А что еще.

– С ума сойти… – Кузьмин обеими руками потер лицо. Он вдруг здорово ссутулился.

– Э-э… А поподробнее можно? – заинтересовался «криминал», он же завотделом происшествий.

– Потом, – сказал главред. – Длинная история. И все неправда. Легенда же. Кстати, про гайку – точно? Или как всегда?

Новостник молча протянул главреду смартфон. Тот посмотрел на картинку, покачал головой, протянул смартфон Кузьмину.

– М-да… Мотоцикл нарисовался уже? – спросил Кузьмин.

Новостник поморщился.

– Это женщин надо опрашивать. Вы же знаете, мужики его в упор не видят. Или прикидываются, что не видят. Я могу, конечно, подключить своих девчонок…

Женщин на летучке присутствовало ровно одна – Вася. И все теперь смотрели на нее.

– Да что она знает… – буркнул главред. – Молодая еще. Перестаньте таращиться на девочку. Не смущайте.

Вася смущаться и не подумала. Настал ее звездный час.

– Давайте я напишу про мотоцикл, – сказала она просто.

В кабинете повисла тишина, какая-то нехорошая, ледяная. Молчали и старшие, и младшие. Отдел новостей, отдел происшествий, «политика», «спорт», спецкоры – все глядели на юную стажерку. И, судя по выражению лиц, настроение у коллег было так себе. Особенно у специальных корреспондентов. Это ведь их профессия – расследования. И сейчас на них повесят легендарный мотоцикл, в который никто не верит, потому что он – стопроцентная галлюцинация. Вот счастье-то привалило. Судя по реакции главреда, он воспринимает эту нелепицу всерьез, считает если не опасной, то как минимум неприятной и не отдаст ее неопытной девчонке.

– А что у тебя есть? – спросил главред.

– В лучшем случае у нее свеча от мопеда в сумочке, – Кузьмин фыркнул. – Остынь, Вася.

– Ну-ка, Леша, не спеши. Так что у тебя есть, Василиса?

– У меня есть подруга, которую он подвез, – сказала Вася, очень стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Когда?! – быстро спросили хором сразу четверо: главред, Кузьмин, новостник и «криминал».

– Позавчера, – отчеканила Вася. – И это с ней второй раз уже.

Кузьмин аж засопел, так ему не понравилось услышанное. «Криминал» разочарованно скривил губу и переглянулся с новостником – ну, понятно, белочка к кому-то приехала в образе мотоцикла. Главред, напротив, весь подался вперед.

– Рассказывай.

– Это не алкогольный психоз, – Вася старалась говорить как можно убедительнее. – Марина, она вообще спортсменка… Бывшая. Сейчас танцовщица в клубе.

О том, что Марина танцует стриптиз, Вася решила пока не распространяться.

– Пьет очень редко. Месяц назад поссорилась с другом, ушла от него ночью. Ей показалось, за ней кто-то идет. А потом вдруг появился старый мотоцикл. Точно как в легенде. Марина на него села, он отвез ее домой и исчез. Утром она решила, что ей это приснилось. А вчера она звонила мне… Короче, она еще не в панике, но близко к тому. Вы же знаете, мотоцикл так просто не приезжает. Знаете, да? – Вася огляделась.

Ну да, они знали. Хотя, наверное, не хотели знать.

– Пять рублей за «короче», – сказал Кузьмин. – Я заплачу, это мой сотрудник.

И полез в карман.

– Значит, оба раза она была в дымину… – задумчиво протянул главред.

– Ну, выпила, конечно, но очень хорошо все помнит. Ей просто было страшно, она старалась забыть.

– Над нами будет ржать весь город, – пообещал Кузьмин. – Ей-богу, я уже согласен на того, кто живет в пруду! Да чего там, я на орла согласен.

– Давайте я про удмуртского шамана напишу, – предложил вдруг «спорт», глядя в потолок. – У нас есть такой Шудегов, хоккеист с мячом, он уверяет, это был его прапрадедушка или вроде того. Красиво врет, заслушаешься.

– Очень самоотверженно, только отдел культуры не оценит твою жертву, – сказал главред.

– Дак чё, я не даром, я за бутылку.

– Денежку – вот сюда. А тебе, Леша, времени – неделя.

– Ну не надо, – очень тихо и как-то неуверенно попросил Кузьмин. – Ну зачем.

– Дам полосу. Ты знаешь, как сделать из этой истории конфетку, объясни Василисе структуру материала. И помоги.

– Это очень много работы, чтобы была конфетка. Тут одним рассказом очевидца не отделаешься. Тут столько всего придется поднять… И никаких доказательств. Голая фантастика, которую ты не любишь. И правильно не любишь. Это не наш уровень. Мы не бульварный листок. Такое даже на сайт положить будет стыдно…

Кузьмин почти умолял. Почти ныл. Вася его таким раньше не видела. Обаятельный и уверенный в себе дядька, крепко за полтинник, но очень даже еще ничего, Кузьмин вдруг будто сдулся.

Главред на его мольбы не отреагировал никак. Он уже говорил с бильд-редактором.

– Гайку на мосту сегодня же отснять, пока ее на сувенир не утащили…

– Не утащат, цепь заклепана, – ввернул новостник.

Главред, не глядя, отмахнулся.

– Это Ижевск. Перекусят… И найди хорошую фотографию «пса» раннего выпуска. Семьдесят четвертый, семьдесят пятый год. У него зеркало на торце руля и шильдики плоские, наклейками.

– Зеркало как раз не показатель. Главное – ребра на головке цилиндра стоят веером и глушак прямой, – сказал бильд. – Тогда точно семьдесят четвертый. Я знаю.

– Ишь ты!

– Это Ижевск, – напомнил бильд, усмехаясь. – У моего отца был рыжий «пес». Теперь жалеет, что продал.

– А у меня – красный. Восемьдесят второго года. Сыпался, зараза… Но зато как ездил!

Главред вздохнул.

Кузьмин тоже вздохнул, но без толку – его не услышали и не заметили.

– Совещание окончено, всем спасибо, – сказал главред. – Работаем.

Народ потянулся из кабинета.

– Дмитрий! А вас я попрошу остаться… На минуту.

Кузьмин в дверях оглянулся. К главреду подошел «криминал», и они зашептались. Кузьмин неопределенно хмыкнул и пропустил Васю вперед.

– Леша! Ты тоже задержись чуток.

Ну, будет мне сегодня, подумала Вася. И все-таки я не могла иначе. Не могла упустить момент. Он должен понять. Он ведь тоже репортер.

* * *

На улице Кузьмин потянул носом воздух и сказал:

– Не весна еще. Вот не весна. Ты куда сейчас? В оперный? Давай, нам по пути.

До самой площади он молчал, думая о своем. Вася все порывалась сказать – вы извините, так получилось, я не нарочно, вы поймите, – но Кузьмин был где-то далеко, слишком далеко.

На площади он оглянулся в сторону пруда и неожиданно спросил:

– Никогда не задумывалась, что «лыжи» – авангард?

– В смысле?

– В самом прямом смысле. Такой добротный советский конструктивизм. Обрати внимание, все, что поставлено в городе после Советов – памятник крокодилу, пельменю, лосю, Ижик вот этот, который мне почему-то активно не нравится, – вполне традиционная скульптура. Коза железная, скорее, панк, ну, с элементами панка, она за скобками. Прекрасная коза…

«Лыжи» отсюда были едва видны – черточка, устремленная в небо. Вася вспомнила поверье: если, стоя лицом к монументу и пруду, мысленно три раза задать какой-нибудь животрепещущий вопрос, придет четкое понимание, как его решать. Прикинула – далековато. Да и вопрос еще не оформился.

– А «лыжи» – это конец шестидесятых. Казалось бы, время, когда все в стране зарегламентировано до посинения. Шаг вправо, шаг влево карается на худсовете. Тем временем скульпторы шарашат нам авангардные монументы на народные денежки, и хорошо ведь получается.

– Я знаю, что… Не все было так однозначно, – осторожно высказалась Вася.

Кузьмин ее не расслышал, он глядел в сторону монумента.

– Я ведь был на открытии, – с затаенной грустью сказал он. – С ума сойти. Пацан еще совсем. Но что-то помню. Столько всего помню… Господи, как же я ненавидел этот город!

Вася даже слегка поежилась – с таким чувством Кузьмин это выпалил.

А еще показалось, он говорит о чем-то другом. О чем-то большем.

– Пойдем, – Кузьмин, глядя под ноги, зашагал к оперному театру, Вася пристроилась рядом. – М-да… А ведь город – редкий. Он настоящий. Он не прикидывается, не пытается тебя обмануть. Едешь по Пушкинской – хороший, качественный такой город. Его можно потрогать руками. Вдруг – бац! – та же Пушкинская, а вокруг деревня. Но деревня тоже правильная, в ней живут, а не доживают. А мой родной Машиностроитель, весь облезлый, где в любое время суток можно схлопотать в бубен? Да, облезлый, но это не руины, там все настоящее, там есть сила какая-то! А эта площадь? Ее так легко было испортить, превратить в бессмысленное парадное недоразумение, и сколько таких нелепых площадей в разных городах… А наша – хорошая площадь для жизни. И набережная выше всех похвал. И куда ни посмотришь, все по делу. По трамваям часы можно проверять. Тротуарам – Москва завидует… Но дело вообще в другом. Здесь все держится на контексте, на глубоко зарытых смыслах. На впитанном с молоком матери осознании того, что город очень непростой. С этим живут и об этом не говорят. Просто знают. Это как ижевский говор – он же весь строится на интонациях. Без интонаций его не существует. Почему главный борется с диалектными словечками? Открою страшную тайну: потому что их не осталось достойных! «Дак чё» и «в смысле» – курам на смех. Даже наше шикарное «чёйта», которое лично я обожаю, это в общем не диалект. Все дело в интонации. Ижевск – город контекста. Если не нравится Ижевск, значит, ты еще не в теме. Стоит ее уловить, и город тебя поднимет, он тебе поможет, жизнь наладится и все получится. Ну, либо ты самого себя не любишь, а тогда уже никакой контекст не спасет.

Он говорил так увлеченно – Вася жалела, что не может украдкой включить диктофон.

– А я терпеть не мог Ижевск, было такое. Только с годами до меня дошло: на самом деле я ненавидел себя и свою жизнь. Мне казалось, я тут заперт, и очень хотелось вырваться. Рано начал читать, полюбил книги, в романах все было такое большое и яркое. Там можно было чего-то добиться, что-то сделать. А здесь за меня все решили заранее – где учиться, с кем водиться, когда и за что в первый раз присесть. Да-да, не делай большие глаза. У нас на Машике в семидесятых было просто: либо ты, либо тебя. Я не любил, когда меня, поэтому откладывал книжку и шел с пацанами бить морды. А потом и чего посерьезнее. А дальше, когда оставалось всего ничего, чтобы юный мечтатель загремел за ограбление в составе группы, да с намерением и прочими отягчающими, да еще и как организатор… Вдруг повезло. Меня Гена Вахрушев буквально за шкирку вытащил из дурной компании. Генке было двадцать пять, мне четырнадцать, я ходил к его младшему брату меняться книжками. Младший был книжный червь, как сейчас бы сказали, ботаник, но его на районе все знали и не трогали из-за Генки. Потому что тот служил опером в убойном отделе. Совсем молодой и чертовски въедливый опер. И Генка своим острым глазом засек, что меня надо спасать. Знаешь, он просто со мной поговорил. Разъяснил юному мечтателю его будущность на пальцах буквально. Сколько лет, за что, когда и по какой статье я загремлю снова и так далее. А главное, обрисовал, как в эту воронку засасывает все глубже и глубже. Дал алгоритм падения. Вскрыл недоступные мне смыслы и разжевал. А потом говорит: Леха, не будь идиотом, тебе же все дороги открыты. Хочешь выпендриваться – делай по-взрослому. Никого не бойся и посылай всех на. Посылать я умел… Но как же оказалось страшно поначалу. И трудно. В книгах герои всего добивались одним рывком. На то они и герои. А нормальному человеку приходится день изо дня биться в стену лбом. У меня еще был огромный плюс на старте – ежедневным чтением я «поставил» себе грамотность и набрал большой словарный запас. Собственно на этом меня Вахрушев и поймал. Услышал, разглядел. И поймал. А брат его был внештатником в нашей «районке». Юный корреспондент, как это тогда называлось. Он сам пытался влиять на разных хулиганов, но куда там. Авторитета не хватало и, главное, знания жизни. Если бы не Гена… Мало кому выпадает такая удача. Мне повезло.

Кузьмин умолк. Потом вдруг спросил:

– У тебя свеча-то есть?

Вася настолько не была готова к столь резкой перемене темы, что дежурное «В смысле?» застряло у нее на полпути к выходу, и девушка просто закашлялась.

– Извини, – сказал Кузьмин. – Мысли скачут. Дурацкий сегодня день, не могу толком сосредоточиться.

– Это вы меня извините!

– За что? А-а… Ну да, больше так не делай. Не потому что субординация, а просто не надо поперек батьки в пекло, ты погоди, вдруг батька чего знает. А эта история с мотоциклом настолько стремная, что когда она подходит к концу, лучше быть как можно дальше. Ибо взнуздан уже конь бледный… И все такое. И полетят клочки по закоулочкам.

Вася порылась в сумочке и нащупала свечу зажигания. Предмет насмешек, увидав который подруги крутят пальцем у виска. А еще талисман девушки, чья работа – шляться по городу в любое время суток.

Абсолютно нелепый талисман.

– Ну давай, давай, – подбодрил Кузьмин. – Вас таких, со свечами, тысячи, наверное. Не скажу, десятки тысяч, но тысячи – уверен. И заговор молчания у вас, потому что не хотите выглядеть идиотками. Понимаю и сочувствую. В редакции тоже… Заговор молчания. Сашка-то, новостник наш, он меня просто хотел лишний раз поддеть с этой гайкой на плотине. Главред не любит фантастику и мистику, а я когда про гайки слышу, вообще зверею и на стену лезу. Откуда Сашке знать про цепь от бензопилы…

Вася двумя пальцами выудила свечу и протянула Кузьмину.

– А с другой стороны… – Кузьмин взял свечу и присмотрелся. – От нас ничего не зависит. Это уже не наша игра. Как появилась гайка – финита ля комедия. Теперь они не успокоятся, пока один не умрет.

– Мотоцикл – и… – робко начала Вася.

– И маньяк, – просто и веско сказал Кузьмин, отдавая свечу. – До меня только сейчас дошло – если вернулся тот самый упырь, ему должно быть уже крепко за шестьдесят. И тогда он действительно ищет смерти. Гайка на мосту – не вызов. В некотором роде это крик о помощи. Такой же крик о помощи, как девчоночья гаечка на розовой ленточке… Или он возомнил себя всемогущим? Хм, тоже вариант… Но тогда получится самоубийство бога, чисто по Борхесу.

– Ничего не понимаю, – честно сказала Вася.

– Ты в хорошей компании, – Кузьмин мягко улыбнулся. – Никто не понимает. Не может быть такого, чтобы по городу ездил мотоцикл, в который вселилась душа погибшей собаки, и охотился на своего убийцу. Но если поверить… Тогда твоя Марина в серьезной опасности. Не стал бы он без особой причины так ее пасти.

У Васи отвисла челюсть.

– Думаешь, он просто женщин спасает? Ну спасает, безусловно. Но вообще этот «пес» делает то, чем занимался вместе с хозяином, когда был настоящим рыжим псом. То, чему его научили. Маньяка на вас ловит, как на живца. Да, попутно он выручает девчонок, попавших в беду, гоняет от них всякую шелупонь, которая напугается на всю жизнь и бросит хулиганить – тоже, согласись, неплохо. Но когда мотоцикл встретит свою цель, то задавит ее насмерть и исчезнет навсегда. Если он до сих пор возвращается и никого не убил – значит, ему не попался тот самый человек.

Вася молчала, переваривая услышанное. Кузьмин говорил о невероятном абсолютно буднично и просто.

Словно знал, что говорит чистую правду.

– Вот такая она на самом деле, легенда о мотоцикле. Как говорит наш главный: «Это Ижевск!» Он уверен, что это все объясняет. Я когда молодой был, не понимал, а вырос – понял: действительно объясняет. Ижевск очень настоящий во всех своих проявлениях. В него веришь. А если веришь – не пропадешь. Обожаю этот город.

Подумал и добавил:

– А маньяка нам тут совсем не надо.

Сунул руку за пазуху и достал предмет, который Васю добил окончательно.

– Кстати, вот тебе от главного. Бери, бери, пригодится.

На его ладони лежала свеча зажигания. Не такая, как у Васи. Похожая, но другая. Неуловимо красивая.

– Итальянская, «Маньети Марелли», – сказал Кузьмин. – Настоящая свеча от «Иж-Планеты-Спорт» семьдесят четвертого года. Главный попросил, если увидишь мотоцикл – отдай ему.

– В смысле? – только и вымолвила Вася.

– Под сиденье положи. У него сиденье откидывается, там ниша для всякой мелочовки. Это его свеча.

Тут-то Васе и стало по-настоящему страшно.

* * *

Своих настоящих серийных убийц в городе никогда не водилось, попадались одни залетные, успевшие до того набедокурить в других местах. В теории, Ижевск – мечта маньяка, тут всюду парки и лесополосы, где можно зверствовать годами, оставаясь незамеченным. На практике все намного сложнее: испокон века территории поделены и контролируются местными, которым отморозок «на районе» даром не нужен, и вообще, не любят они сумасшедших. Углубившись в перелесок, надеясь застать там беззащитную пенсионерку, собирающую грибочки, ты и не заметишь, как за тобой увязались крепкие ребята с очень заинтересованными лицами. Маньяки на подходе к жертве пугливы и осторожны, им в Ижевске трудно жить.

Это Вася не сама придумала, ей Марина сказала.

– Ты поэтому ночью прешься через Березовую рощу? – спросила Вася. – Потому что маньякам у нас трудно? Хочешь облегчить им жизнь?

– Потому что два километра по прямой, и я дома, – объяснила Марина. – А Березовая роща культурное место, я иду и наслаждаюсь тишиной. И чихала я на твоих маньяков, у меня разряд по кикбоксингу. Просто надо меньше пить. Но я не могу, у меня нервы.

– У тебя идиот, который их треплет, эти нервы.

– Вот уж не твоя печаль.

Вася нашла и показала ей на смартфоне фотографию старого «пса».

– Чудесный ижик, – сказала Марина. – Я ведь его сразу узнала, у папашки моего такой был. Ласковый. Ты его гладишь, а он урчит. Кстати…

Она полезла в шкаф, долго там копалась в старых фото, нашла одно, долго на него смотрела и разочарованно сунула обратно.

– Не такой. Совсем память никуда.

Пожилые клиенты в клубе бывали, но «о-очень респектабельные, у нас же фейс-контроль».

– Честно тебе скажу – к мотоциклу я уже почти привыкла. Он меня оба раза напугал в сто раз больше, чем та сволочь, что за мной увязалась. Если вообще увязалась, я же не видела, ощущение только взгляда в спину и вроде как тень за деревья пряталась. И тут, понимаешь, является такой всадник без головы… Утром очухалась, думаю – здравствуй, дурка. А сейчас его встречу – обрадуюсь. Он клевый. А вот что меня преследуют… Не верю. Не хочу… А если это Витька за мной ходит?!

– Зачем?

– Охраняет!

Мысль о том, что за Мариной ходит ее непутевый возлюбленный, привела девушку в крайнее возбуждение.

– Сегодня я тебя охранять буду, – пообещала Вася.

– Ну щас! Спугнешь!

– Кого?

– Всех!

– Дак чё, верно говорят, у нас даже сумасшедшие какие-то ненормальные… – уныло протянула Вася.

* * *

После работы очень хотелось расслабиться, но сегодня Марина ограничилась бокалом вина. Попрощалась с ребятами и пошла домой. Все девчонки разъезжались кто на такси, кто на приятелях, одна Марина ходила пешком, ее за это сначала осуждали – ну сумасшедшая ведь, потом вроде привыкли. А ей надо было как следует продышаться перед сном. И она не боялась города. Здесь всегда можно договориться с теми, кто ищет приключений, а если попадутся недоговороспособные – врезать самому крутому и убежать. И то, и другое она умела превосходно.

Тропинку через Березовую рощу Марина про себя называла «полкилометра хорошего настроения», но сегодня с настроением как-то не складывалось. Луна светила неплохо, но ветер шумел листвой, и сколько ни напрягай уши, шагов за спиной не услышишь. Пару раз Марина резко оглядывалась – ничего. Она поняла, что нервничает и сильно, вот-вот испугается и побежит куда глаза глядят. Это отходит кураж после работы, накатывает усталость, а за ней придет страх. Зря она не выпила крепкого, как делала обычно… А потом все случилось резко и сразу. Ощущение тяжелого взгляда между лопаток. Холод по позвоночнику. И опасность надвигается сзади. Надо было сразу бить с разворота, пусть мимо, просто чтобы отпугнуть, но Марину будто парализовало. Она ждала чего-то, готовилась, и вот это пришло, а у нее совсем нет сил. Вот так нас, дур, и убивают. И поделом.

Она была уверена, что горячее дыхание коснулось ее шеи, когда совсем рядом взревел мотор. Силы вернулись сразу, Марина прыгнула в сторону, обернулась, успела заметить, как под деревья метнулась черная тень, а за нею следом в рощу врубился мотоцикл и пошел там что-то ломать с хрустом и треском.

Марина трясущимися руками достала из сумочки зажигалку и сигареты. Руки тряслись исключительно от нервов, это точно. Мотоцикл кого-то гонял по роще. Она бы ему сейчас охотно помогла, да не хотелось лезть под колеса.

Страха как не бывало.

Через пару минут мотоцикл появился на тропинке, отряхиваясь и тяжело дыша. Подкатил к Марине, заглушил мотор и преданно уставился на девушку снизу вверх.

– Хороший ты мой, – сказала девушка и погладила его по рулю. – Защитник.

Защитник, неловко изогнувшись, попытался ручкой «газа» достать до сиденья. Не дотянулся, конечно. Марина рассмеялась и принялась его чесать. Мотоцикл зажмурился и вывалил язык.

– Славный мой ижик, – приговаривала Марина.

В неярком лунном свете мотоцикл казался бурым, а не оранжевым, но по всем остальным признакам это был тот самый, из легенды, красавец. Гордость Ижевска – «Иж-Планета-Спорт», он же «Иж-ПС» и потому в народе «пес». Самая быстрая серийная техника Советского Союза, одиннадцать секунд до сотни. Прямо жаль, что не даст как следует на себе покататься, до дома подбросит – и все. Ничего не поделаешь, у него – служба.

А ведь не пила, подумала Марина.

До нее вдруг дошло, что она практически трезвая на полном серьёзе общается с неодушевленным предметом. Спинку ему чешет. А этот – тащится. И чего-то пытается ей про себя рассказать по-своему. Получается не очень, но это не мотоцикл плохо говорит, а она плохо понимает.

– Жалко, ты его сегодня не задавил, – сказала ему Марина. – Ничего, в другой раз догонишь.

«Пес» аж вздохнул.

– Ой, погоди… Погоди, дорогой, у меня ведь для тебя что-то есть.

Марина зашарила в сумочке, мотоцикл заинтересованно следил.

– Гляди! Гляди, узнаешь?

Мотоцикл ткнулся ей в руку холодным носом и завилял хвостом. Марина не сразу догадалась, как откинуть сиденье, и тогда он, встряхнувшись всем телом, распахнул его сам.

– А может, ее тебе… Привинтить? Так лучше будет? А куда…

– Давайте поможем! – донеслось издали.

Марина от неожиданности подпрыгнула, мотоцикл оглянулся через плечо.

По тропинке быстрым шагом приближались двое, пожилой и молодой.

– Простите, что вторгаемся, так сказать, в ваши личные дела… Я Вахрушев, главный редактор…

– Дак чё, я вас знаю, по телевизору видела. Здрасте.

– Оперуполномоченный Иванов, уголовный розыск, – молодой небрежно махнул удостоверением. – Ваш мотоцикл?

– Мой, – твердо ответила Марина.

– И документы есть?

– Дома забыла.

– Напрасно… – молодой пристально разглядывал «пса». Тот стоял как вкопанный. Если не заметить, что подножка поднята, нормальный такой «пес», никакой мистики.

Главред присел на корточки и вдруг обнял мотоцикл. Прижался лицом к бензобаку и затих.

– Ну и что тут было? – поинтересовался молодой.

Марина сразу поняла, что он не верит в мотоцикл, и завелась с полуоборота.

– В смысле? – процедила она.

– По лесу зачем ездили? Нарушаем?

– Чёйта ты такой дерзкий? Где твоя палка полосатая? Тоже дома забыл?

– А документики предъявим, девушка?

– А жетон нагрудный? А жилет со свето-воз-вра-ща-ю-щи-ми элементами?! А ЧЁЙТА ТЫ ВАЩЕ НЕ ПО ФОРМЕ?!

Иванов на всякий случай попятился.

– Молодые люди, не ссорьтесь, – глухо сказал главред. – Мариночка, дайте свечу, пожалуйста. Действительно лучше ее поставить, а то старая еще тогда два сезона отходила, успел погонять братец мой…

В руке у пожилого оказался ключ-свечник. Иванов, подчеркнуто стараясь не смотреть на Марину, хмуро наблюдал за тем, как пожилой колдует над мотором.

– Вы уж извините, мы Василису слегка растрясли насчет вас, – сказал главред. – Волновались очень.

– Дак чё волноваться, у меня охрана что надо, – Марина погладила «пса» по сиденью. – Но спасибо, конечно. Эй, гаец, на, гляди мой паспорт.

– Я не гаец, – напряженно сообщил Иванов.

«Ну и хрен тебе тогда!» – хотела от всей души ляпнуть Марина, но решила не обострять. С этого станется уволочь ее в отделение и попытаться оформить за непочтительный образ мыслей.

Главред надел на свечу колпачок, выпрямился и погладил мотоцикл по сиденью. Посмотрел на Марину, и ей стало его очень-очень жалко. Что он сказал – «братец мой»? Как о покойнике сказал. Так вот чей это мотоцикл.

– Вы успели его разглядеть?

– Не-а, – Марина виновато развела руками. – Вообще. Даже фигуру.

– Так здесь был кто-то еще? – оживился Иванов.

– Он испугался мотоцикла, прыгнул за дерево, – сказала Марина главреду. – Извините. Я как-то готовилась, готовилась, что он за мной пойдет, и совсем не приготовилась.

– Что значит – испугался мотоцикла? – напирал Иванов. – Вы ехали, а здесь кто-то был, и…?

– Слышь, ты, негаец, – сказала Марина. – Ну вот я дам тебе показания. А ты их даже не оформишь. Ты их в корзину тут же. Потому что бред и глюки. Давай мы без тебя как-нибудь.

Главред молча гладил «пса» по сиденью. А потом спросил его:

– Ну и сколько будешь прикидываться?

Мотоцикл и ухом не повел.

– Вниз посмотри, – сказал главред Иванову. – Загляни под него. Там интересно.

Из-под мотоцикла донесся металлический звяк.

Марина рассмеялась.

– Вот зараза, а? Как он мне нравится! Забрала бы домой, да не пойдет ведь.

– Не пойдет, – согласился главред. – Он на охоте. Вам Василиса ничего не объясняла? Хотя она мало знает…

– Ну и что тут интересного? – спросил Иванов снизу.

– Он подножку уронил, конечно, но не встал на нее. Откинь ее назад, увидишь что к чему.

– Не откидывается…

Главред отошел от мотоцикла и встал с Мариной рядом. «Пес» застыл неподвижно. Он только слегка вздрагивал, когда Иванов дергал его за подножку.

– Дак чё, плохо все это кончится, а? – спросила Марина тихонько. – Нам его никак… Не спасти? Он убьет этого гада и сам убьется, верно?

– Боюсь, что так.

– А почему я?..

– Почти уверен, что случайно. Но нам с вами очень повезло, спасибо большое.

– За что? – искренне удивилась Марина.

– Вы в него верите, – сказал главред. – Мне кажется, кто в него верит, тот ему помогает.

– Да в него полгорода верит!

– Ах, если бы… – главред ласково, отечески, положил руку Марине на плечо. Рука была сильная, теплая, добрая.

– Да я вам точно говорю. У меня на работе все девчонки свечи в сумочках носят. Примета такая – кто со свечой, все будет хорошо. Ну пусть они не очень верят, но свечи-то… Свечи ему помогут?

– Будем надеяться.

Иванов выпрямился очень недовольный, и тут у него в кармане зазвонило.

– Да. Так точно, на месте. Осматриваю. Ничего подозрительного… – он бросил мстительный взгляд на Марину и доложил в трубку: – Каталась на нем по Березовой роще. Без документов, вероятно, в нетрезвом виде.

Марина дернулась было, но главред ее удержал и прошептал: «Тихо-тихо-тихо…»

– Это вас. – Иванов протянул трубку главреду.

– Слушаю. Дак чё, он самый, у меня лично никаких сомнений… А что я могу тебе предъявить?.. Откуда номер, Генка его в последнее лето нарочно снял. Есть только номера рамы и двигателя, я попробую их щелкнуть, но сейчас темно. А потом – что толку? Мало ли откуда тут взялся рыжий «спортач». Он прикидывается ветошью изо всех сил. Я уже сам не верю. А-а… Понял. Ты гений. Это гениально, кроме шуток. Ждем.

Он отдал трубку Иванову и повернулся к Марине.

– Смотри, как было дело. Ты шла с работы, он тут стоял.

– Нет, – отрезала Марина.

Она устала, ее начинало потихоньку трясти после всего пережитого, но за своего любимого «пса» – именно так и никак иначе – Марина была готова порвать кого угодно.

Главред посмотрел на нее очень внимательно и кивнул.

– Согласен. Когда спросят – рассказывай, что видела. Но тогда ни слова неправды. А это значит – мотоцикл не твой. Он сам по себе. Так надо, поверь.

– Вы ему, собственно, кто? Родственник? – съязвила Марина.

– Ну… Вроде как дядя, если тебя такая формулировка устроит. Он принадлежал моему брату.

– А потом?

– А потом брат погиб. И его рыжий пес тоже. А этот рыжий «пес» исчез. И вернулся уже как городская легенда. Как пес-призрак, который выручает девушек на ночных улицах. Говорю – и сам сомневаюсь. Но это так.

Теперь зазвонило в сумочке у Марины. Она коротко бросила в смартфон: «Все нормально, тут твой главный, потом позвоню», сунула его обратно и достала сигареты.

– Рыжая беспокоится. Ну, Васька. Дак чё, кому я правду говорить-то буду?

– Гайцам. Сейчас тут будет машина. Они заберут мотоцикл на штрафстоянку.

– Так он же… А как же… – Марина чуть не выронила зажигалку.

– У вас два выходных. А мы поглядим на его поведение.

Марина поежилась.

– Я, наверное, больше не нужен? – подал голос Иванов.

Голос был полон надежды.

– А вас я попрошу остаться!

Иванов широко зевнул, извинился и совсем по-человечески попросил у Марины сигарету. Минуту-другую все молчали. Потом Марина пробормотала:

– Вы извините, конечно. Но как все это понимать? Я не сумасшедшая. Вы вроде тоже. Ваш брат не просто так погиб? А кто за мной ходит? Это все связано. Но как может быть, чтобы мотоцикл…

– Ну ты же сама видела.

– Видеть-то видела. А теперь он стоит тихонько – и я прямо не знаю. Как он мог?.. Он какой-то волшебный?

– Это не он сам. Это Ижевск, – сказал главред. – Такой особенный город. Никакой мистики. Просто Ижевск.

Послышался гул двигателя, тропинку залил яркий свет. Это приехала машина ДПС. За ней кое-как протолкался эвакуатор.

– Ну, держись, – сказал главред тихонько.

Гайцы взялись за дело споро и несколько даже подозрительно вежливо. Им, судя по всему, объяснили: тут особый случай. Заявление Марины о том, что мотоцикл гонял по лесу незнакомца, не вызвало никакого видимого удивления. Просто один сдвинул фуражку на затылок, а другой натянул на самый нос. В протокол записали уклончивое: «обнаружила мотоцикл».

Иванов пытался заснуть стоя, но Марина его растолкала.

– Дак чё, увидел? – спросила она, тыча ему протокол под нос. – Я что тебе говорила? Вот это самое. Вот оно, мое чистосердечное признание! Обнаружила, мать его, обнаружила! С моих слов записано верно! Это какой-то прямо… Я прямо не знаю… тридцать седьмой год!

– Ну поехали ко мне, другой протокол составим, – предложил Иванов, зевая. – А потом немножко поспим.

Чем оскорбил девушку до глубины души.

Главред заткнул уши. Гайцы старались не ржать.

– Да я не в том смысле! – оправдывался Иванов. – У нас в отделе на диване прилечь можно… Меня срубает просто, день тяжелый был.

Наконец формальности были улажены, мотоцикл погружен на эвакуатор, тот кое-как задом пополз из рощи.

– Мне нужен хороший глоток коньяка, – сказала Марина, нервно ежась. – И хорошая компания. Ты – вали отсюда на фиг, а вас – приглашаю.

– Не очень-то и хотелось, – буркнул Иванов и растворился в темноте.

Главред взял девушку под руку.

– Мне все это приснилось. Чудес не бывает, – сообщила Марина обреченно.

– Бывают, – сказал главред. – Вон Василиса бежит, например. Ее привез мой старый товарищ, который тоже верит в мотоцикл. Ты же хотела хорошую компанию.

– У меня на всех не хватит! – встрепенулась Марина.

– У него с собой есть, – заверил главред.

* * *

– Давайте по порядку, – сказал Кузьмин. – Итак, что у нас. Был семьдесят пятый год, когда оперативник Геннадий Вахрушев заподозрил неладное. За лето в лесополосе на Буммаше набралось три «глухих» трупа, их ничего между собой не связывало, ну совсем ничего, кроме места. Да и место, в общем, не очень, большой разброс.

Вахрушев знал, что в городе пока еще не было серийных убийц, и тут вроде бы ничего не указывало на серийность. Его смутил один момент – жестокость убийств возрастала. Первая женщина была просто задушена и изнасилована. У второй голова разбита о ствол дерева, что указывало, между прочим, на большую физическую силу. У третьей были множественные повреждения, в частности страшно разорвано, фактически перепилено неизвестным предметом горло.

Вахрушев был любопытен и общителен, дружил с самыми разными людьми. Знакомый психиатр подтвердил его догадку: а что, если убийца – дезорганизованный тип, для которого характерна неразборчивость в жертвах, и он еще не выработал свой индивидуальный почерк. Так Вахрушев вышел еще на трех погибших, мужчину, женщину и ребенка. Все погибли в зеленых зонах, ребенок в самом центре города, в парке Кирова. У ребенка – горло в клочья. По двум эпизодам уже сидели какие-то алкоголики, по третьему шел суд. Вахрушев пошел к начальству и ожидаемо получил совет не умничать.

Зимой убийца не был активен, но следующей весной он убил женщину в Березовой роще и обронил орудие, которым уродовал своих жертв, – расклепанную цепь от бензопилы. Не исключено, что нарочно. Эта цепь привела Вахрушева просто в бешенство…

– Я его слова повторить не то что при дамах, а просто не могу, – сказал главред.

И немедленно выпил.

Они сидели у Марины, на столе лежал диктофон, Вася делала пометки в планшете. Все очень старались делать вид, что работают. Но думали о мотоцикле – как он там? Стоит на штрафстоянке один-одинешенек, никто его не приласкает, не скажет доброго слова. Никто в него там не верит. Главред считал, что это гениально. Что так мотоцикл будет вынужден проявить себя. Остальные считали, что это жестоко. Все были, наверное, правы.

Грустная получилась ночь.

– Пока Вахрушев не увидел цепь, у него еще оставались какие-то иллюзии насчет убийцы. Ну, дикий зверь. Ну, псих несчастный. Теперь он уяснил, что имеет дело с форменным исчадием ада. С чем-то запредельным. С одной стороны, это была несомненно разумная тварь – хитрая, расчетливая, ловкая. А с другой – такой вот… Инструмент. Совершенно маньячный. И еще из-за этой твари отбывали суровое наказание далеко не самые симпатичные, но невиновные люди. Как минимум по эпизоду с ребенком. Вахрушев снова пошел наверх – и уже серьезно получил по шапке.

Оставался только один шанс – взять гада и расколоть его. Вахрушев работал буквально день и ночь, без выходных. На него уже стали нехорошо поглядывать коллеги. А он мотался по городу на оранжевом «Иже», усадив перед собой собаку. Говорят, собака умела ездить и просто на сиденье, но тогда нельзя было делать резкие маневры – псине не за что было уцепиться.

Это был кобель, крупная рыжая дворняга непонятных кровей, но с заметным участием немецкой овчарки, умница и превосходный охранник. Мог бы сдать экзамен по защитно-караульной службе на «отлично», просто никто не просил. Дрессировал собаку Геннадий, скорее, для порядка. Звали ее оригинальнее некуда – Пес.

– Генка хотел назвать щенка вообще Собака, – сказал главред. – Но догадался, что с такой кличкой неудобно работать. Мы научили Пса делать «выборку из строя» просто для развлечения, веселить народ во дворе. Пес никогда не ошибался. Теперь это пригодилось. Все пригодилось. Гена привел Пса на следующую жертву, и тот взял след. Потерял его на трамвайной остановке, но это было уже не принципиально. Гена объяснил Псу, что дело очень серьезное, и был уверен: Пес запомнит запах накрепко.

Марина всхлипнула.

– Извините… Я просто сейчас представила… Как он говорит с собакой, а та кивает в ответ… Ой, не могу… Что-то я совсем расклеилась.

– Ничего удивительного. Ты говорила с ним этой ночью. Ну, с Псом. Я сам едва держусь. Это ведь я принес его в дом.

– Пока все не заплакали – продолжаем, – сухо произнес Кузьмин. – Весной семьдесят шестого, предположительно на одиннадцатой жертве, Вахрушев в одиночку взял маньяка. К несчастью, плохо взял. Тот, мало того что успел далеко уйти от места преступления, еще и сбросил орудие – опять цепь. Вдобавок он сопротивлялся, и Пес оставил ему шрам через всю рожу, а Вахрушев жестоко избил, до потери сознания. Там еще неизвестно было, кто кого одолеет – парень оказался здоровенный. Парень, двадцать три года.

Вахрушев сгорел на этом деле.

Он уже здорово всем надоел, его больше не любили, да и характер у него испортился за последний год. Теперь он превратил в котлету подозреваемого, а тот все отрицал. В ментовке люди опытные, сразу увидели, что парень – их клиент, но за ним ничего не было. Чистенький. Обычно у таких типов за плечами хотя бы хулиганка. Нападение с попыткой изнасилования или еще что-то в этом роде. У этого ничего. И еще особенность. Когда психов берут, те довольно быстро колются и вываливают кучу подробностей о всех своих преступлениях. А эта сволочь вела себя предельно нагло, качала права и катила бочку на Вахрушева. Не знаю, стоит ли упоминать… Скажем так, Вася, не для протокола. Гена намекал, что парень – из очень влиятельной семьи. Мы просто кроме намека не имеем ничего. Но, похоже, у этого молодого человека было преимущество, недоступное рядовым психам, – он в принципе не привык и не умел бояться. Ему всегда все сходило с рук. А теперь его собакой покусали, морду попортили, и он горел желанием Вахрушева посадить. И чудом в общем не посадил. Мы понятия не имеем, на каком уровне разруливался этот инцидент. Но молодой человек отправился домой к мамочке, а Вахрушев загремел из ментовки.

– Он даже не запил, – сказал главред. – Просто осатанел. Такая холодная решимость довести дело до конца, неважно каким образом… Мне страшно было. Он твердил: это Ижевск, мы крокодилы, мы уродов жрем. Тут уродам не место.

– Геннадий открыл на маньяка охоту частным порядком. Он был уверен, что парня уберут из города, и тот еще черт знает чего наворотит там, где к его появлению совсем не готовы. Маньяк получал огромную фору по времени. Сколько будет жертв, поди угадай. Но Гена рассчитывал, так сказать, на прощальный выход. Маньяк ведь захочет доказать себе, что победил, и может творить что угодно совершенно безнаказанно… Через месяц Гена застукал его в парке Кирова.

Парень учился на своих ошибках, помимо цепи у него был топор, и он тяжело ранил Пса. А еще у него теперь был мотоцикл. Гена водил отменно, догнал его на плотине и сбил. Но сам неудачно свалился и влетел головой в ограждение. Маньяк поднялся и уехал. Пес кое-как приковылял к плотине, но до тела хозяина уже не дошел. Говорят, он страшно выл, почти кричал. И упал рядом с мотоциклом. Так их и нашли.

Вася шмыгнула носом и спросила:

– Там разве не было сторожки тогда?

– Была. Охрана сразу вызвала милицию, но сама ничего толком не разглядела. Или ее заставили не видеть, кто знает.

– Плотина, – сказал главред. – Сердце Ижевска, его смысл. Дак чё тебе, Леша, не интересно, кто живет в пруду. Но кто живет в плотине?

– Пустой разговор, – Кузьмин покачал головой. – С тебя хватит того, что я во все это верю? И не пытаюсь рационализировать?

Главред молча кивнул и налил себе еще.

– Говоря по чести, большего я не имею права желать. Ладно, закругляемся. Погибших мы похоронили – нам сказали, что это банальная авария, мотоцикл я забрал. Он простоял в гараже ровно одну ночь – его угнали. Очень аккуратно, открыв замок и навесив обратно. Я грешил на отца: тот видеть больше не мог этого «пса». Вообще не любил мотоциклы, а когда погиб Гена… Взял с меня слово, что в жизни не сяду на два колеса. Я купил «ижа», только когда умерли родители. Скоро, очень скоро…

– Тот мотоцикл, пес-призрак, каким мы его знаем, появился тем же летом, – продолжил Кузьмин. – Кстати, ему так и не дали клички, его с самого начала звали в городе просто «мотоцикл». Иногда он исчезал на пару-тройку лет, но обязательно возвращался. Постепенно вокруг него сложилась некая субкультура – все эти гайки и свечи.

– Ну скажи, скажи! – попросил главред.

– Хочешь, чтобы я тоже разревелся?

– Не прикидывайся каменным.

– Так я не каменный и никогда им не был, – просипел Кузьмин и поспешно налил себе коньяка. Быстро выпил. Откашлялся.

– Гайки привязывают на Долгом мосту, потому что я не могу ходить на плотину. Меня оттуда вышвыривает. Физически. Не знаю, кто или что живет в плотине. Но с тех пор, как погиб Генка, я там… Не могу находиться. Поэтому, когда я выдумал гайки и свечи, гайки пришлось на Долгий мост перекинуть. И саму легенду отодвинуть от плотины. Так, чтобы плотина не упоминалась.

– Так это вы… – прошептала Вася восхищенно.

– Да, это я придумал. Отплатил Генке, которому по гроб жизни обязан. Генка придумал меня, а я – вот так. Стыдоба. Молодой был, глупый.

– Да что же тут стыдного? – удивилась Марина. – Потрясающе! Вы… Вы замечательный!

– Это ты еще не знаешь, какой он замечательный!

– Дак чё стыдного – масштаб, – отрезал Кузьмин. – Непонятно? Долго объяснять. Забудьте.

– Пять рублей, – сказал главред.

– Опять я на работе. Всегда на работе. Когда это кончится?

– Никогда. Репортер – это пожизненно.

– Завтра отдам, нет мелочи. Ну и… Да, важное. Гайки не я снимаю с перил. Собирался-то сам, а черт знает, кто их таскает. Ну и наконец… Мы по мере сил отслеживали убийства в городе. Профессия здорово помогла. После гибели Генки здесь не было местных серийников, только заезжие. Их всегда ловили быстро, и убивали они не в лесных зонах. А то бы им мотоцикл помешал. Ну, мне так кажется.

– А этот придурок, который нападал на женщин в Индустриальном? – вспомнила Вася. – Его по собственной собаке еще опознали.

– Во-первых, он никакой не маньяк-серийник, а тупой придурок, много раз судимый – кражи, вымогательства, убийства. Во-вторых, мотоцикл зимой спит, в-третьих, обрати внимание, чем все кончилось. Этот кретин выгуливал свою псину, кинулся на женщину в лесополосе, та закричала, он убежал с такой скоростью, что собака отстала. Полицейским осталось пойти за ней следом, молодцы ребята, соображают…

Позвонили в дверь. Все посмотрели на часы, потом недоуменно переглянулись.

– Кому не спится в ночь глухую… – пробормотала Марина и пошла открывать.

– Откройте, полиция, – буркнул главред.

– Ну давай накатим, пока нас не повязали, – сказал Кузьмин.

В прихожей неразборчиво бормотали, потом раздался звонкий смех. Появилась Марина, зажимая рот ладонью. За ней вошел Иванов, очень серьезный.

В руках у него была внушительная охапка роз и бутылка коньяка.

– Хочу при всех, – заявил он. – Дорогая Марина, я вел себя с вами как последний идиот. К несчастью, со мной это бывает от смущения. Я, если честно, очень застенчив. Особенно стесняюсь перед такими красивыми девушками. Примите мои извинения и этот скромный дар. Уфф… Вот.

Мужчины зааплодировали.

Иванов поклонился и нервно зевнул.

– Если хочешь спать, диван – вон там, – сказала Марина, забирая цветы. – Отдыхай, горе луковое. Успеем еще поговорить. В ближайшую пару дней меня вряд ли убьют.

И чмокнула Иванова в щеку.

– Вас не убьют, я прослежу, – пообещал Иванов, заметно краснея. – Кстати, пока не забыл. Мне поручено вам передать… – он повернулся к главреду. – Угнали мотоцикл ваш. Испарился со штрафстоянки. Как выехал, никто понять не может. Объявили в угон, будут искать, но шансов, думаю, мало.

– Он ко мне не приедет, как думаете? – спросила Марина у главреда. – Я бы так хотела… Ему у меня будет очень хорошо.

– Приедет… К кому надо, – буркнул главред. – А как дальше, не знает никто.

– Я просто боюсь, что он…

– Вот Алексей Андреич считает, что он, когда выполнит свое предназначение, исчезнет, – сказала Вася и снова шмыгнула носом. – Очень грустно. Я не хочу.

Кузьмин неопределенно пожал плечами, опустил глаза и отвернулся. Видимо, он тоже не хотел, чтобы мотоцикл исчез.

– И я не хочу, – сказала Марина.

– И очень хорошо. И не хоти. Чем сильнее будешь не хотеть, тем больше вероятность, что сложится по-твоему. Это ведь и в обычной жизни так.

Иванов перевел взгляд с Марины на Васю и обратно, потом внимательно посмотрел на главреда.

– Чего уставился? Это Ижевск, – сказал главред.

* * *

Мотоцикл настиг его поздно вечером в нескольких шагах от плотины. Крупный пожилой мужчина с пухлым детским лицом и приметным шрамом во всю щеку шел к плотине по набережной, когда за его спиной будто из воздуха соткался оранжевый «пес».

Свидетели уверяли, это было именно так: сначала раздался вой мотора на высоких оборотах, потом задрожал воздух, и появился старый «Иж». Он мчался пулей. Мужчине стоило бы прыгнуть в воду, а тот бросился вперед – рассчитывая, наверное, свернуть на тротуар плотины и укрыться за крепкой чугунной оградой. Ему не хватило пары метров. Мотоцикл привстал на заднее колесо и передним врезался жертве в крестец. Мужчина, раскинув руки, взмыл над «зеброй» пешеходного перехода и в самом конце ее рухнул, точно в бордюрный камень головой. Мотоцикл проехал по распластанному телу, резко затормозил, развернулся, снова набрал скорость и, использовав в качестве трамплина небольшой газончик, фантастически метко прыгнул задним колесом человеку на шею. Торжествующе – именно так уверяли люди – погудел и рванул назад по набережной.

И самое поразительное: никто, ну совсем никто не разглядел седока.

А дальше случилось невероятное, о чем долго еще по всему Ижевску перешептывались с благоговейным ужасом.

Городу явилось Чудо.

Рев мотора стал оглушительным, заполнил собой весь мир, и вверх от набережной к площади вознесся огромный призрачный «Иж-ПС». Мчался и с каждой секундой вырастал все больше. Он был уже ростом с монумент, когда пролетел сквозь него, а достигнув площади, доставал до неба.

Никто его не испугался. На мотоцикл глазели, ему махали руками, кричали что-то радостное, поднимали детей повыше… Никто не пытался снять его на телефон – люди просто смотрели на чудо.

Кто-то на всякий случай отступил подальше от полупрозрачных колес, другие оцепенели, и мотоцикл переехал их, не причинив вреда, – говорят, даже приятно было, и победный рык двигателя отдавался в сердцах музыкой освобождения, света, надежды. Во всяком случае, так рассказывали очевидцы…

Ровно на нулевом километре, чуть не доехав до Пушкинской, «Иж» растаял.

Будто выключили его.

К отметке нулевого километра подошла молодая женщина с ребенком.

– Мама, куда пропал мотик? – спросил малыш, озираясь.

Мама пожала плечами.

– Уехал, сынок. Уехал.

– А он вернется?

– Обязательно, мой хороший, – сказала мама, нащупала в кармане свечу и крепко сжала ее. На счастье.

* * *

Кузьмин примчался на плотину через два часа после события, когда тело уже увезли и разъехалась полиция. Под мышкой он держал здоровенные кусачки, из тех, что зовут болторезами.

– Чтобы и духу этой гадости здесь не было, – объяснил он главреду. – Откушу и в пруду утоплю. И пусть кто-нибудь скажет, что я вещдок угробил.

Главред стоял на набережной и умиротворенно обозревал горизонт.

– А нету гадости, – протянул он лениво.

– В смысле?

– Пять рублей, – сказал главред.

– Задолбал! – рявкнул Кузьмин.

Он бросился на плотину, пробежал по тротуару, осмотрел перила, едва не обнюхал их – и встал. Помахал издали главреду болторезом. И не спеша вернулся.

– Представляешь – отпустило.

– Почему я не удивлен?

– Так где?..

– Ветром сдуло, – сказал главред. – Испарилась. Ушел наш песик – и гайку с цепью аннулировал. Странно, что ты не догадался. Плохо верил, значит.

Кузьмин посмотрел на свой металлорежущий инструмент.

– Две с половиной тысячи между прочим. А мог бы пропить. И что мне теперь с ним делать? На стену повесить и любоваться?

– Чек – в бухгалтерию, оплатим. Но с одним условием. Как получишь деньги…

– Пропьем! Без вопросов. Господи… – Кузьмин закрыл глаза. – Что же теперь будет? Сорок лет. Сорок лет я ждал. И все кончилось. И он за Генку отомстил. А как дальше, не понимаю.

– Ты отомстил. Сколько ты сделал, чтобы в мотоцикл верили?

– Не говори ерунды. Мало сделал. Непростительно мало. Это все он, рыжая псина. И город, наш волшебный город. И девчонки наши, красавицы. Но как мы теперь без него – не представляю. Ведь такой кусок жизни…

– Оглянись вокруг, город никуда не делся. И девчонки еще красивее, чем были. А мотоцикл… Ему виднее. Ему решать.

У Кузьмина в кармане зазвенело, громко и настойчиво.

– Может, он как раз звонит, – сказал главред.

Кузьмин уставился на старого товарища, не понимая, шутит тот или нет.

А главред был спокоен, абсолютно спокоен.

– В смысле?!

– Достань трубочку и нажми кнопочку, – протянул главред ласково. – Чего ты как маленький. Не видишь – мне хорошо. Наконец-то хорошо. Я наслаждаюсь жизнью.

Звонок оборвался. Кузьмин достал телефон.

– Вася. Сейчас перезвоню, пусть Марину порадует. Они ведь еще не знают, наверное. Ты им не говорил? Ну я сейчас.

– Трудные времена настали для Иванова, – заметил главред. – Как он ее теперь провожать с работы будет, под каким предлогом? Она девица крайне самостоятельная. А он стеснительный.

– Врет он, как сивый мерин, на самом деле тот еще нахал… Василиса! Да, привет! У Марины? И ей привет! Слушай, тут такие новости…

Кузьмин осекся. Обратился в слух.

Главред смотрел на воду и улыбался.

Кузьмин, продолжая слушать, медленно поворачивался к нему – рот приоткрыт, глаза шальные.

Лучше бы Марина жила в частном секторе, подумал главред. У нее прихожая маленькая, двухметровый «пес» там не поместится. Он, конечно, умеет проходить сквозь стены, но только в призрачном состоянии. И куда его? Значит, в комнату. Ладно, потом как-нибудь разберутся. Это сейчас не главное.

Он посмотрел на часы. Нормально, еще не везде закрыто.

Кузьмин молча запихивал телефон в карман – и не попадал. Кажется, он временно потерял не только дар речи.

– Пойдем, дружище, – сказал главред. – Еще успеем купить ему коврик. Я бы взял рыжий. Чтобы в масть. А ты как думаешь?

Забрал у Кузьмина болторез, взял под руку, повел с набережной. Кузьмин мотал головой, хлопал глазами, потом засмеялся и долго не мог остановиться.

– Чёйта ты? – спросил главред ехидно. – А я тебе говорю – верить надо.

И добавил таким тоном, словно все сейчас объяснит:

– Потому что Ижевск.

Оранжевый мотоцикл услышал это через стены и километры – и завилял хвостом.

Content

Олег Дивов, Святослав Логинов, Александр Матюхин, Виктор Точинов, Александр Золотько, Василий Щепетнёв, Юрий Бурносов, Максим Макаренков
Грань безумия
Сборник

Темный баттл: битва поколений

Юрий Бурносов Где бродят лишь дикие звери

Святослав Логинов Вымертский тракт

Виктор Точинов Собака мясника

Максим Макаренков Канарейка

Александр Золотько Имя – не важно

Василий Щепетнёв День открытых дверей

1

2

3

4

5

6

7

Александр Матюхин Чепуха

1

2

3

4

5

Олег Дивов Рыжий пес Иж