Лара Морская

Только бы не

Ты не осилишь,

А страсть сможет.

Отмоет душу

И сердце тоже.

Пусть страшно,

Пусть грубо,

Пусть прошлому

Выбьет зубы.

Когда ты сдашься,

Любовь поможет.

Чиста, как слёзы.

И ты тоже.

Да что вы, право!

Со мной? Такое?

Только в книгах

Звон паранойи.

Пот на ладонях.

Страшно вдвойне.

Всё, что угодно,

Только бы не…

Пролог

Вот он какой, да-да-да,

Пусть он таким будет всегда,

Самый лу-у-учший шко-о-ольный день! — надрывается хор.

В заднем ряду скучающий Олежка ковыряет в носу и смотрит в окно. Шагнув вдоль стены, я ловлю взгляд мальчика и выразительно дёргаю бровями. Олежка не любит петь и жутко фальшивит, но школа частная, и за свои деньги родители привыкли получать по максимуму. Пусть мальчик притворяется, будто поёт, или хотя бы не ковыряет в носу, а то родители расстроятся. Да и ребята дразнить станут.

Заметив меня, Олежка открыл рот и активно задвигал губами. Молодец, мальчик!

Учительница музыки подала сигнал, и вперёд выступила солистка Анфиса Леонтьева.

Это мо-о-ой день!

Это мо-о-ой день!

Много знаний и друзей

В этот новый школьный день.

Мо-о-ой школьный день!..

Шпаргалка с текстом песни выскользнула из детских пальцев, и Анфиса в панике попыталась спрыгнуть за ней. Наклонившись, чтобы не загораживать детей, я подобралась к краю сцены и подала ей упавший лист бумаги.

Ответственный день

Сегодня настал.

Я наконец

Второклассником стал… — запел следующий солист, Аристарх Цветков-Волинский.

Исподтишка наблюдаю за отцом Ари, Дмитрием Волинским, мэром города. Он пришёл на концерт с невестой, оба слушают Ари внимательно, оценивающе, без улыбки. Не иначе как наймут мальчику учителя пения на лето. Удивительно, что Ари не заикается от требовательного отцовского взгляда. А ведь Дмитрий мог бы и улыбнуться время от времени. С красавицей невестой и умницей сыном есть чему радоваться. Ох уж эти родители!

…Самый лу-у-учший шко-о-ольный день! — заливисто заканчивает хор. Детки кланяются, улыбаясь гордым родителям. Под бурные аплодисменты мы с директором школы выходим на сцену и начинаем процедуру награждения. Это самая нервная часть программы, от неё одни неприятности. Все первоклашки получают грамоты, чтобы не было обидно, однако в дополнение к этому директор раздаёт награды за особые успехи. Была бы моя воля, я бы избавилась от этой традиции, потому что родительским претензиям нет конца. Жалуются почти все. Либо на то, что ребёнок не получил награду, либо, если получил, то не за «тот» предмет. Один папаша пожаловался, что награды недостаточно весомые, и предложил дарить кубки с гравировкой имён награждённых первоклашек.

Добро пожаловать в частную школу!

Грех жаловаться, потому что я обожаю детишек. Да и первоклашки подобрались замечательные. Душевные, способные и на удивление послушные. Если бы не их родители, жизнь была бы идеальной.

После концерта дети высыпали на площадку перед школой.

Встав у ворот, я прощаюсь с любимыми уже-почти-второклашками и их родителями. Мне дарят цветы, большие, красивые букеты. Пришлось положить их на траву, не хватило рук. К счастью, на стоянке мелькнул знакомый силуэт, и сердце привычно кувыркнулось от радости.

— Виктория Михайловна! Там ваш муж! — Лидия Успенская, очаровательная девчушка с бантами в золотистых волосах, ткнула пальцем в направлении стоянки.

— Спасибо, Лидия, я заметила. Он приехал мне помочь.

— Вам подарили много цветов.

— Да. Вы меня очень балуете.

Подхватив охапку букетов, я направляюсь к мужу. Сергей идёт навстречу, привлекая взгляды ухоженных мамаш. Ещё б ему не привлекать! Красивый до чёртиков, да и фигура о-го-го. Ни грамма лишнего жира, литые мышцы. Ловлю себя на том, что таращусь на собственного мужа с щенячьим восторгом. А ведь уже два года, как замужем, пора и честь знать.

— Я так и знал, что тебя задарят цветами! — улыбается Сергей, подхватывая остальные букеты. Под голубой футболкой напрягаются мышцы, и я зависаю, созерцая волнующую сцену. И не только я. Несколько мамаш замедлили шаг, чтобы поглазеть на аппетитный мужской тыл, обтянутый джинсами. По всей видимости дамы не знают, что это совершенство — муж учительницы их детей. Или знают, но не могут сдержаться.

— Как ты умудрился вырваться из офиса?

— Как представил тебя тонущей в цветах, так и вырвался! — смеётся муж.

Заботливый и предусмотрительный. Идеальный. Таким полагается быть на протяжении первых месяцев после свадьбы, максимум, год, а дальше в отношения закрадывается рутина. Но не у нас. Я перестала задаваться вопросом, чем заслужила такое счастье, и просто наслаждаюсь вниманием мужа. Работы у него навалом, растущий издательский бизнес, но пару раз в неделю он приезжает за мной после уроков и отвозит домой. Просто так, чтобы повидаться, а потом снова возвращается на работу.

Иногда в обед он подъезжает к школьным воротам и отправляет сообщение:

Выйди на минутку, у меня сюрприз:)

Приносит мои любимые бутерброды, кофе, пирожные. Перерыва как такового у меня нет, но удаётся выскочить на пару минут. На пару поцелуев.

Про таких мужчин пишут в любовных романах, и читательницы фыркают и советуют поменять жанр на фэнтези. Но Сергей реален, ещё как.

— Виктория Михайловна! А я на каникулах полечу в Австралию! — Анфиса Леонтьева подбегает ко мне, весело подпрыгивая.

— Не в Австралию, а в Австрию, — поправляет её мать, поглядывая на Сергея. Я притворяюсь, что не вижу, с каким интересом женщины смотрят на моего мужа.

— Тебе повезло, Анфиса! Австрия — очень красивая страна. В сентябре расскажешь друзьям о своей поездке.

— Расскажу. До свидания, Виктория Михайловна и… и муж! — девчушка забавно хихикает и обнимает меня за талию. Я аккуратно высвобождаюсь. Объятия в школе не приветствуются, хотя это порой трудно объяснить первоклашкам. Детки душевные, непосредственные, они инстинктивно ищут тепла и привязываются к молодой учительнице.

Анфиса по-взрослому пожимает руку Сергею, и тот смеётся, глядя на серьёзное детское личико. Мать девочки стоит рядом, не сводя глаз с мужчины, будто под гипнозом.

— А я знаю ваше имя! — рядом появляется Лидия. — Вы Сергей Владиславо…влович! — Девочка пытается вытащить тюльпан из букета. — Можно взять?

— Конечно! — Я улыбаюсь.

— Все знают Сергея Владиславлово…вича! — хмурится Анфиса, не желая уступать подруге. — Он муж Виктории Михайловны! — Анфиса тоже тянется к цветам.

Сергей бросает вопросительный взгляд на мать Анфисы, мало ли, вдруг у девочки аллергия. Женщина подходит неприлично близко, краснеет и облизывает губы. В который раз за годы замужества я напоминаю себе, что важно не то, как женщины смотрят на моего мужа, а то, как он ведёт себя в ответ. Вежливо, но с холодком.

По крайней мере, в моём присутствии.

Не отрывая взгляда от Сергея, мать Анфисы наугад выбирает цветок и отдаёт дочери.

— Мои друзья живут в Австрии, и мы с дочкой их навестим. Вдвоём, — женщина продолжает тему каникул. Или намекает Сергею, что она в разводе.

— А когда вы подарите школе новые книжки? — спрашивает Лидия. — Мне нравятся сказки про ночных фей с огоньками.

— В новом году обязательно! — обещает Сергей, спонсор школьной библиотеки.

Довольные девочки убегают, и я загружаю цветы на заднее сидение и закрепляю их ремнём безопасности, чтобы не упали при резком торможении. Сергей водит аккуратно, но всё-таки.

— Я отвезу тебя домой, а потом придётся вернуться на работу, — говорит муж. — В семь совещание и ужин с учредителями.

— Бедняга!

— И не говори!

— А в командировку точно поедешь?

— Да, уезжаю в среду.

— Неужели ребята без тебя не справятся?

— Может, и справятся… но Тори, ты же знаешь, как я люблю книжные ярмарки.

— Знаю, — привычно вздыхаю в ответ. Дело не столько в ярмарках, сколько в том, что Сергей любит всё держать под собственным контролем.

— Зато у меня есть сюрприз. — Муж притягивает меня к себе и целует в висок. Смущённо оглядываю стоянку, но на нас никто не смотрит. Родители общаются, договариваются о летних встречах, а перевозбуждённые после концерта дети прыгают вокруг.

— Интересно, какой сюрприз… может, не стоит говорить о нём на людях, — шепчу с трудом, в горле спазм от волнения. Два года! Два года замужества, а от объятий мужа захватывает дух, как в первый месяц знакомства.

— О-о-очень вкусный сюрприз. То-ри! — растягивает моё имя, и от мёда в его голосе дрожат колени. — Мы с тобой поедем… не скажу куда! Это будет особый сюрприз, обещаю! — Сергей с намёком дёргает бровями, и внутри меня вспыхивает пламя.

— Виктория Михайловна! Виктория Михайловна! — к нам подбегает Аристарх Цветков-Волинский, следом идут его отец с невестой. Судя по поджатым губам, их что-то не устроило во время концерта, и завтра поступят жалобы. То ли соло было слишком коротким, то ли награда не по ожидаемому предмету. Но это завтра. А сейчас встрёпанный и радостный Ари улыбается и прыгает у меня под боком. Чудный мальчик, добрый, открытый и нуждается в тепле, как никто другой. Так и хочется его обнять.

— Виктория Михайловна, можно с вами сфотографироваться?

— Конечно, Ари!

Слова застревают в горле. Мысленно называть мальчика «Ари» — это одно дело, а вслух, особенно при свидетелях… это очень плохо. Господин мэр считает искажение имени сына недопустимой вольностью, о чём он лично уведомил меня ещё в начале учебного года. Только «Аристарх», никак иначе. Я иногда оговариваюсь, потому что ласкательное «Ари» очень нравится самому мальчику.

— Прости, Аристарх, я оговорилась. Конечно, можно сделать фотографию.

Сергей отошёл в сторону, но мальчик потянул его за рукав, заставляя остаться. Мы встали рядом, втроём, как маленькая семья.

Мы с мужем улыбаемся друг другу, читая мысли. Мы мечтаем о детях, и эта фотография кажется хорошим знамением.

Невеста Волинского — диктор телевидения, бывшая модель и очень красивая женщина. У них с Ари хорошие отношения. Подойдя ближе, Кристина позволяет себе небольшую улыбку, но из-за солнцезащитных очков трудно оценить её искренность. Дмитрий Волинский стоит рядом, готовясь сделать снимок. Как и всегда, он застёгнут на все пуговицы, в костюме-тройке в тёплый майский день. Дмитрий знаменит безупречной военной выправкой, категоричностью и непоколебимыми устоями. Его в шутку называют самым честным мэром страны. Или не в шутку, кто знает.

Дмитрий не улыбается, впрочем, здесь ничего нового.

В начале года он пожаловался, что Аристарха определили в класс к молодой учительнице. На протяжении двух недель он изучал моё резюме и отзывы других родителей, с некоторыми даже созванивался. В результате он согласился дать мне шанс. Лучше бы не давал, честное слово, потому что проблем от него не оберёшься. Сначала ему не понравилась школьная программа. Потом он забраковал новогодний маскарад, чемпионат по скороговоркам, конкурс пасхальных открыток, выступление Аристарха в роли страшилы из «Волшебника изумрудного города»… и так далее.

Он вмешивался в дела школы весь год. Заходил прямиком в кабинет директора и жаловался. Та ахала, лебезила и поручала мне любым путём загладить очередное несоответствие ожиданиям уважаемого родителя. На это уходила уйма времени и сил. Попробуй договорись с человеком, который считает маскарад «обучением детей притворству и лжи»! Однажды мы почти поругались. Я собиралась отвезти детей к мёртвому озеру, в которое годами сливали отходы и кидали мусор, однако Дмитрий надавил на директора, и поездку отменили.

«Я не спрашиваю вашего мнения о том, как управлять моим городом, — припечатал Волинский, оставшись со мной наедине. — Озеро будет очищено и восстановлено, мы уже начали сбор средств. Закончим — тогда и повезёте к нему детей, а загрязнение окружающей среды объясните на словах».

Дмитрий не стал слушать мои доводы и запечатал тему безоговорочным «нет». Великий идеальный мэр не захотел, чтобы дети увидели грехи вверенного ему города.

Ох уж эти родители!

— Скажите «ми-и-иска»! — Аристарх растягивает губы в забавной улыбке. Мы с мужем вторим ему, и Дмитрий делает снимок. Мальчик подбегает к отцу и смотрит на экран телефона: — Хорошо получилось! Я повешу фото на моём сайте и подпишу: «Самая лучшая учительница в мире»!

У моих учеников есть телефоны, у некоторых имеются собственные странички в соцсетях, а у Аристарха ещё и отдельный сайт, посвящённый его ранней биографии. Добро пожаловать в частную школу!

— Отличных каникул и вкусного мороженого! — говорю на прощание, и Ари задорно смеётся в ответ. Он обожает мороженое, рисует его на полях тетрадей, пишет про него сочинения и болтает о нём на переменах. Недавно они всем классом мечтали, как построят замок из мороженого. Ари, конечно же, был заводилой.

Дмитрий Волинский смотрит на меня с неодобрением. Брови поднимаются над солнцезащитными очками, бледные губы сжаты. Я с опозданием вспоминаю, что уважаемому мэру не понравился конкурс необычных пожеланий на лето. По мнению Волинского, дети должны мечтать о правильных вещах, а не желать того, что взбредёт в голову.

Кстати, мороженое у них дома не в почёте, Ари постоянно на это жалуется.

Уходя, невеста Волинского оборачивается и смотрит на Сергея. Мне не нравится этот взгляд поверх очков, слишком пристальный, откровенный, но я не успеваю оценить реакцию мужа. Я и не подозреваю сейчас, в этот беспечный тёплый день, что её взгляд останется в памяти, чтобы долгое время спустя всё ещё мучить меня вопросами.

— Серёж, ты нагрянул без предупреждения, и я не успела подготовиться. Надо забрать сумочку из учительской и доделать пару дел. Я быстренько, — говорю, когда мы с мужем остаёмся одни.

Кивнув, он прислоняется к капоту машины. Ждёт.

А я возвращаюсь в школу. Прикрыв ворота, оборачиваюсь и смотрю на мужа, на красивый профиль, светлые, чуть волнистые волосы. У него удивительный взгляд, мягкий, зовущий, тёплый. Как нагретым на солнце бархатом по коже. Именно его взгляд впечатлил меня при первой встрече.

Интересно, что за сюрприз он приготовил… В январе Сергей умыкнул меня в дом отдыха. Мы катались на лыжах, пили горячий шоколад и целовались, как подростки.

Повезло так повезло!

Улыбнувшись, я спешу в учительскую.

Нет ничего замечательнее, чем греться в лучах ежедневного счастья.

Глава 1

Почти год спустя

Иногда мне снится запах хлорки. Я просыпаюсь, нюхаю свои руки, загрубевшие пальцы. Этот запах — мой кошмар и спасение. Я держусь за стерильную чистоту, как за якорь.

Ещё я люблю свежий снег. Он тоже чистый, словно обработанный хлоркой.

Повернув колпачок, разбрызгиваю моющее средство и берусь за швабру. Веду ею по периметру пола, постепенно приходя к центру. Это странный метод, но я люблю прямоугольники. Симметричные, прямые геометрические формы и чистоту.

Моя жизнь — идеальный прямоугольник, он не покосится, не станет параллелепипедом. Моя жизнь чиста, как свежий снег. Я вымела из неё всё лишнее, а лишним оказалось всё.

С удовлетворением оглядываю чистую кухню. К сожалению, через несколько часов она снова превратится в забрызганный жиром кошмар. Забегаловка у шоссе популярнее самых разрекламированных ресторанов. Рядом стоянка для грузовиков, водителям-дальнобойщикам больше негде питаться, отсюда и популярность.

В холодильнике нахожу свёрток с запиской:

для тебя Гера зацыни

Повар плохо говорит по-русски, но старается. Мы с ним виделись всего два раза, и то случайно, но с тех пор он оставляет мне «подарки» из незамысловатого меню забегаловки. Я к ним не прикасаюсь. Не ем из чужих рук.

Закончив уборку, я кутаюсь в платок и бреду вдоль края стоянки. На улице тепло, апрель выдался сказочным, но я старательно надвигаю платок до бровей. Светлые волосы хорошо заметны в полутьме, а я не хочу привлекать внимание. Я ночная уборщица.

По шоссе проносятся редкие машины. Мне не нравится этот звук, он неритмичный. Я люблю прямоугольники, стерильность и чёткий ритм.

Иду на свет, в круглосуточный магазин в другом конце стоянки. Там продают всё по мелочам — сигареты, чипсы, выпивку, журналы с полуголыми красотками на обложках. Всё, что нужно усталым дальнобойщикам вдали от дома.

За прилавком Григ, с его губы свисает сигарета. Он притворяется, что я ему не интересна, но это ложь.

Люди врут. Постоянно. Я знаю это наверняка.

Григ не здоровается, но когда я выхожу из подсобки со шваброй и ведром воды, то ощущаю на себе его взгляд.

Покупателей нет, и это хорошо, иначе сразу натопчут, а я люблю видеть пол чистым. Несколько умелых движений, и из-под грязи проступает мутная зелень линолеума.

— Хватит, бля, разбрызгивать эту гадость! — ругается Григ. Он не любит запах моющих средств, но без них не обойтись.

Я общаюсь только с владельцем магазина. Работаю ночью, плата мизерная, зато мне дарована полная анонимность. Да и ночь — это не так плохо. Днём, когда вокруг люди, я сплю, так безопаснее. Люди нарушают чистоту моего мира, не вписываются в мой прямоугольник.

Кто-то обрушил стенд с сигаретами, их сложили кое-как. Я расставляю прямоугольные пачки по местам, добиваясь безупречной симметрии.

— Вымой, бля, коридор!

Григ выплёвывает приказы, чтобы доказать собственную важность. В забегаловке мне доверяют, даже ключи дают, а магазин круглосуточный, поэтому приходится терпеть присутствие людей.

Я стараюсь, но это непросто.

Григ расслабился, закинул ноги в армейских ботинках на прилавок и насвистывает мелодию. Это явно не классическая музыка, не Григ. Понятия не имею, откуда взялось его прозвище.

— Сняла бы платок, пока моешь пол, здесь некому на тебя любоваться. Или ты вшей прячешь? Я не брезгливый, потерплю! — глумится, разглядывая мой зад, ноги в джинсах.

К горлу подступает кислота. Если Григ от меня не отстанет, придётся искать другую работу, а без документов выбор небольшой.

Быстро заканчиваю уборку и выхожу на улицу. Григ ничего не говорит, только поправляет бейсболку на грязных волосах и сильнее прикусывает сигарету.

Неприятности не заставляют себя ждать. Пятеро здоровых, шумных мужиков, не факт, что трезвых, сидят на мотоциклах и громко смеются. Я почти сожалею, что не была приветливее с Григом, смогла бы спрятаться в магазине. А теперь он мне не поможет или потребует взамен… лучше не знать, что именно он потребует.

Затягиваю платок потуже и прижимаюсь к наружной стене магазина. Вокруг такие заросли, что не продерёшься. Можно спрятаться за грузовиками, но до них ещё добежать надо. Ближайший метрах в двадцати, а байкеры рядом. Их пятеро, а я одна.

Совершенно одна. Где-то должна быть планета, где живут такие, как я, изгои, и сейчас, как никогда, я жажду там оказаться. Только бы не здесь.

Стена серая, платок серый, джинсы линялые. Я почти сливаюсь со стеной, но мне не везёт: байкеры направляются в магазин. Я и раньше видела их здесь. Они гоняют ночью по шоссе и заезжают на стоянку отдохнуть, но до сегодняшнего дня я умудрялась избегать встреч.

Приближаются, идут в ряд, как герои боевика. Тяжёлая поступь, мускулистые бёдра затянуты в кожаные брюки. С каждым вдохом я плотнее прижимаюсь к стене, от страха в ушах гудят высоковольтные провода.

В моей стерильной прямоугольной жизни нет места посторонним людям, особенно нетрезвым байкерам.

— Ух ты! — присвистывает один. — Да тут краля! Знал бы, заехал бы раньше.

Как по команде, байкеры сворачивают ко мне. Я царапаю спину о неровный камень стены, морщусь от боли. В кармане перочинный нож, только вот уверенности от этого никакой.

— А чего закутанная такая? — спрашивает другой. — Ночь-то тёплая. Давай мы тебя покатаем, вот и согреешься!

Байкеры хохочут, обступают меня. Я не поднимаю глаз. Под ногами треснувший асфальт, из-под него пробивается пучок травы. Я смотрю на него и не дышу.

Кто-то сдёргивает платок с моей головы, и я вскидываю взгляд, оценивая ситуацию. Перед глазами плывут чёрные точки, мне страшно до жути.

— Бля, да она красавица, гляньте! — восклицает мужчина, отдёргивая руку, как от ожога. Он пьян, это очевидно по запаху и по сбивчивой речи.

— Да мы глядим, глядим, — смеётся другой. — Только жаль, от одной гляделки не полегчает. Но с такой разве договоришься! Ещё та цаца. Да не дёргайся ты так, мы не обидим! Откуда взялась такая нервная?..

— Какого хрена ты здесь делаешь? — спрашивает резкий голос справа. Последний из байкеров подходит вплотную, хмурый мужчина в кожаной куртке не по погоде. — Ты шлюха? — трясёт меня за плечо.

— Нет!!

Во мне взрывается невероятная сила. Отталкиваюсь от стены и бросаюсь на байкера всем телом, не думая о последствиях. Ударив коленом в пах, я вырываюсь на свободу.

Ненадолго. Байкер воет от боли, но умудряется схватить меня за талию.

— Ты что, не в себе? — вопит мне в ухо. — Какого чёрта ты здесь шляешься? Здесь не место для таких, как ты. Мы тебя не тронем, успокойся!

— Ты трогаешь меня прямо сейчас! — шиплю, вырываясь. Я быстрая, но слабая, недопустимо слабая. Выхватить бы нож, я бы им воспользовалась, без сомнений.

Тьма стоянки зернистая, синеватая с редкими блёстками фонарей. В ней вдруг появляются серебристые линии, мир плывёт волнами. Мне плохо. Я не думала, что может стать ещё хуже, но вот, пожалуйста.

Байкеры смеются над моими жалкими потугами. Я вроде вижу их лица, но картинки не складываются в образы, в людей… я разучилась видеть людей. А это и не люди вовсе, они угроза. Изнутри прорывается утробный крик, выливается наружу ударной волной. От таких звуков в горах начинаются лавины.

От неожиданности байкер отпускает меня, и я срываюсь с места, вспарывая лёгкие резким дыханием.

Я больше не доверяю ночи, а жаль. Она была последней в моём списке доверия, ничего другого не осталось.

Ближние фонари разбиты, и тьма заглатывает меня, пряча от любопытных глаз. На полном ходу разбиваюсь о дверь забегаловки и вслепую тыкаю ключом, когда над ухом раздаётся резкий голос.

— Неплохо бегаешь! Спортсменка?

Байкер кладёт руку на моё плечо, и его прикосновение парализует, как шокер.

— Тебе добровольно не дают, приходится насиловать? — огрызаюсь, судорожно пытаясь нащупать замочную скважину.

— Намекаешь? Я вообще-то не собирался, но если предлагаешь…

— Я ничего не предлагаю! Отпусти меня!

Дёргаюсь и с силой кусаю его за плечо. Это глупо, потому что на байкере кожаная куртка.

— Ты голодная, что ли? — смеясь, отодвигает меня от двери и накрывает собой, вдавливая в стену. — Ну, ты зажигаешь! Совсем невменяемая? Ты зачем так орала?

Я с силой дёргаюсь, пытаясь высвободиться, и ругаю его последними словами. Даже угрожаю, кажется.

Он вырывает ключ из моей руки.

— Остынь, полоумная! — орёт, отпирая дверь. — Я платок твой принёс, ты его уронила!

Не принёс, а бежал за мной, бежал быстрее меня.

Открыв дверь забегаловки, байкер заглядывает внутрь и морщится.

— Ты что, работаешь в этой дыре?

Вопрос остаётся без ответа.

Толкнув меня внутрь, байкер вставляет ключ в замочную скважину изнутри.

— Запри дверь и сиди здесь до открытия. Раз наняли полоумную, пусть разбираются. И больше не гуляй по стоянке в такое время. На всю голову больная, от такой и психиатры открестятся! — он сопровождает диагноз отборным матом и растворяется в темноте.

Руки дрожат так сильно, что удаётся запереть дверь только с третьего раза. Я заползаю под прилавок и сижу там, с трудом моргая сухими глазами. Слёз нет. Их никогда нет. Иногда я касаюсь щёк мокрыми пальцами и смотрю на себя в зеркало. Капли сползают к подбородку, зависают на губах. Слёзы — это очищение, великое благо, я его не достойна.

Половина пятого утра. Я тщательно анализирую каждый звук, даже крики утренних птиц. Мимо проезжает грузовик, ещё один. Хлопает дверь, незамысловатая мелодия ночного радио прерывается в середине такта.

Появление байкеров нарушило идеальный порядок моей жизни, накренило и так непрочный мир. Я рисую пальцем прямоугольники на полу, один за другим, и становится немного легче. Не случилось ничего страшного. По вечерам здесь прогуливаются проститутки в поисках заработка, поэтому байкеры и обознались. Поймали пугливое чучело, кричащее с громкостью банши(1).

А по ночам здесь тихо. Редких посетителей видно издалека, за последние недели я ни с кем не сталкивалась.

Без четверти пять. В забегаловке спать не позволяется, меня об этом предупредили. Набравшись смелости, я выхожу наружу. Вокруг ни живой души, только грузовики раскиданы по стоянке, как корабли в игре «Морской бой».

Дорога в город втиснута между лесом и обочиной шоссе. Ждать автобуса не хочется, после столкновения с байкерами в теле бурлит нездоровая энергия, и от неё есть только одно спасение — бежать. Я бегаю почти каждый день, это одно из правил, на которых держится моя жизнь.

Размявшись, я затягиваю шнурки на кроссовках.

— Эй ты!

Не надо оборачиваться, чтобы понять, кто за моей спиной, байкера легко узнать по надтреснутому голосу. Я хватаюсь ногтями за асфальт в поисках опоры.

— Послушай, Гера!

Он узнал у Грига моё имя.

Он караулил около забегаловки, а я его не заметила.

Я слепо смотрю на дорожную пыль. Мышцы сокращаются одна за другой, подбираются, тело готовится к рывку. Удары сердца как метроном спокойствия.

— Гера, обернись! Не пугайся, ладно? Я поехал домой, но на полпути свернул обратно, не смог тебя так оставить. Мы не насильники, ребята просто выпили и приняли тебя за… подожди! Не дёргайся ты так! Что с тобой?

Со мной жизнь, просто моя жизнь.

Срываюсь с низкого старта, оставляя байкера за спиной.

— Я на мотоцикле! — кричит он вслед. — Я вернулся, чтобы отвезти тебя домой… и помочь! Бля, говорю же, я помочь хочу!..

Я бегу.

Через лес не пробраться, ноги переломаешь по бурелому. На ходу наклоняюсь, поднимаю с земли камень. Если байкер пристанет, ударю в висок.

— Я работаю на стройке, меня зовут Виталий, для друзей Таль! — кричит вслед.

У меня нет друзей. Однажды я верила, что были, но я ошибалась.

— Мой адрес улица Ястребова, дом шесть, квартира четырнадцать. Пятый этаж. Номер паспорта сказать? — продолжает упорствовать.

Я ускоряю бег.

Слышу байкера за спиной, он оставил мотоцикл и бежит следом. Он мог бы меня догнать, но сознательно не сокращает расстояние. Я поглядываю назад, через плечо, слежу за ним.

— Не беги, Гера, иди спокойно! Я останусь поодаль, но провожу тебя домой. Такой сброд поблизости ошивается, что многие дальнобойщики предпочитают проехать мимо. Как ты до сих пор цела, не знаю…

Жизнь научила меня молчанию. Когда ты отвечаешь человеку, пусть даже на самую безобидную фразу, ты вручаешь им ниточку, ведущую внутрь тебя. Они могут дёрнуть за неё, распустить твои секреты, чувства и страхи. Слово за слово. Все мои ниточки надёжно заткнуты внутрь.

Поэтому я молчу.

Жизнь научила меня осторожности. Крохотное событие, как щелчок камешка, потом второе, а следом обрушивается лавина. Я научилась не ждать лавины.

Поэтому я бегу.

Я не замедляю бег до самого дома. Байкер держится на расстоянии, как и обещал. Я забегаю в подъезд и из окна второго этажа слежу, как он топчется на дороге, не решаясь следовать за мной.

Только тогда я позволяю себе расслабиться.

«Прощай!» — говорю на трёх языках, выбегая через подъезд с другой стороны дома. Это, конечно же, не мой дом. Я давно его присмотрела на случай побега, здесь из каждого подъезда два выхода.

Если чего-то ждёшь, это обязательно случится, в жизни много тому примеров. Снова наступит Новый год и день рождения тоже. Или день, когда меня опять будут преследовать.

Поэтому я всегда наготове. Низкий старт.

* * *

Через десять минут я уже дома в крохотной съёмной комнате. Хватаю средство для мятья окон, оно всегда под рукой. Веду бумажными полотенцами по периметру оконного стекла, постепенно приходя к центру. Знакомые, успокаивающие движения, идеальная чистота. Уже рассвело. За окном зелёная листва, яркая, сочная, словно и нет стекла. Я падаю на колени и мою пол, обрубками ногтей вычищаю невидимую пыль между прямоугольниками паркета.

Я всё сделала правильно. Я в безопасности, заперта в комнате, чистой и прямоугольной. Здесь меня никто не тронет.

Моя постель — ещё один прямоугольник. Белоснежная простынь носит следы прошлого дня, неровные складки. Срываю её и раскладываю на гладильной доске. Всего десять минут, и она идеальна, без единой морщинки. Гладкая, как жизнь, о которой я мечтаю.

Я раздеваюсь и голая ложусь на ещё тёплую простынь. Заснуть невозможно, поэтому я лежу с закрытыми глазами и думаю о том, что делать дальше. Ещё вчера я была невидимкой, замотанным чучелом на краю леса, но инстинкты подсказывают, что байкер по прозвищу Таль вернётся. Он из любопытных, не привыкших получать отказ.

Чтобы устроиться на легальную работу, требуются паспорт, трудовая книжка, резюме, настоящее имя и настоящая жизнь. Всё то, чего у меня нет. Зато есть сердобольная хозяйка квартиры, она помогает найти источники дохода. По сравнению с её прошлыми жильцами, я — подарок. Не пью, не курю, мужиков не вожу, а в свободное время компульсивно убираю квартиру.

В девять утра Зинаида Степановна начинает возиться на кухне, и я слышу треск разбитого яйца и ворчание. Меня подбрасывает на постели. Несколько секунд — и я уже на коленях на кухонном линолеуме.

— Ох, Герочка, напугала ты меня! Бросилась под ноги, как собачонка.

— Зинаида Степановна, снимите тапки, вы наступили на желток. — Застёгиваю наспех наброшенный халат и тянусь за бумажными полотенцами.

Хозяйка садится на стул и поднимает над полом ноги с синюшным переплетением варикозных вен.

— Что ж тебе не спится, детка, ведь ночью работала! Случилось что?

— Вашим знакомым случайно не нужна уборщица?

У хозяйки связи, как у крёстного отца мафии. «Бабе Зине» в этом городке доверяют.

— Денюжка нужна? Так я не спешу, Герочка, до вторника с оплатой подожду.

— Деньги за комнату у меня есть, не волнуйтесь. Но с работой проблемы, трудно ходить на стоянку ночью.

— Так ведь ходишь два месяца… Испугал тебя кто?

— Встречаю там всяких…

— Мужиков, да? Это понятное дело, к тебе и святой пристанет. Личико светлое, волосы — загляденье, и вся ты ладная, как куколка. Заявила бы ты в полицию насчёт украденных документов. Тебе новые выпишут, тогда и найдёшь приличную работу…

Над толстыми щеками хозяйки горят любопытные глазёнки. Она уже не раз подбиралась ко мне с вопросами о прошлом, и моё ответное молчание её только раззадоривает.

— Потом как-нибудь… — протираю пол в очередной раз, потом ещё, ещё. Остановиться трудно.

— Чисто уже! — ворчит хозяйка. — Все салфетки переведёшь! Ладно, будет тебе работа. Жена Наума ложится на операцию, поможешь им с внуками. Одному мальчонке три года, второму семь. Проверишь у старшего уроки, потом посадишь обоих перед телевизором, вот и все дела. В первом классе задания простые, да и конец года почти.

Я комкаю мокрые полотенца с такой силой, что они превращаются в крохотный холодный комок. Между пальцами струится вода с примесью крови от впившегося в ладонь ногтя.

Вслепую нащупываю рулон на столе. Рука дрожит, поэтому скидываю его на пол. Полотенца расстилаются на мокром полу ковровой дорожкой.

— Мне это не подойдёт, — отвечаю, проглотив огненный ком в горле. — Я уборщица.

— И что? Не вечно ж тебе грязь по полу размазывать. Тебе с детишками понравится. Ты и сама добрая, светлая, как ребёнок, несчастная только. Но кто сейчас счастлив? Роскошь это и блажь сплошная. Я зайду к Науму после завтрака, он меня послушает, — решительно говорит Зинаида Степановна, почёсывая голень потрескавшейся пяткой.

Мир пульсирует, то расплывается, то снова поражает чёткостью. Яростно тру чистый и уже сухой пол.

— Нет!!

Я не хотела кричать, так получилось. Аргументов нет, остался только крик.

Зинаида Степановна удивлённо хлопает глазами, и я с усилием беру себя в руки.

— Простите… Я с детьми не работаю… и с людьми тоже. Только убираю, больше ничего не могу. Я отскребу так, что квартира засияет, хозяева останутся довольны… — лепечу, борясь с позывом тошноты.

Испуганная хозяйка наклоняется, растрёпанные волосы седым нимбом окружают лицо. В её глазах теплится догадка. Она с самого начала подозревала, что моя история про украденные документы имеет двойное дно.

— Ох, девочка моя хорошая, что ж ты раньше не сказала? Ты маленького потеряла, да? — Зинаида Степановна щурится, изымая правду из моего взгляда. — У тебя дитятка была? Расскажи мне, Герочка! Как поделишься, будет покой твоей душе, — обещает, сверкая любопытными глазами.

Она лжёт. Моей душе никогда не будет покоя.

Хочу ударить хозяйку, наброситься на неё разъярённой фурией. Ей наплевать на меня, она всего лишь кормит своё любопытство.

— Зинаида Степановна, если кому понадобится уборщица, скажите мне, пожалуйста! — Мой голос звучит непреклонно.

Хозяйка недовольно цокает языком и встаёт у плиты.

Сначала байкер, теперь Зинаида Степановна… один камешек, второй. Грядёт лавина. Я уже чувствую, как подо мной вибрирует земля.

Что ж… я продержалась в этом месте дольше обычного, целых два месяца. Своего рода рекорд, но всему хорошему приходит конец. Хозяйка давно пытается вмешаться в мою жизнь, она уже копалась в моих вещах, меня не обманешь. Скоро начнёт обсуждать меня со знакомыми. Найдутся люди, раскопают моё прошлое, и тогда мне конец.

Мне нужны деньги на побег и на то, чтобы освоиться на новом месте. Без денег никак. Тепличный цветок, на улице я не протяну и дня.

Мне срочно нужна работа.

— Зинаида Степановна, не обижайтесь! — с хозяйкой ссориться нельзя, это точно.

— Тебе не станет легче, пока не поделишься горем. А ведь я чего только для тебя не делаю! Не раз за тебя поручалась, работу нахожу, плату не повышаю! — хозяйка сердито ворчит, наполовину скрывшись в недрах холодильника.

Я не хотела врать, а придётся, иначе никак, раз уж моей прошлой лжи про украденные документы недостаточно. Если хозяйка меня выгонит, я останусь на улице без средств к существованию.

— Вы угадали.

— Я так и знала! — хозяйка жадно пожирает мою тайну. — Сразу увидела твою тоску, такую сильную, что навылет, как пуля. О мужчине так не убиваются, только о малютке. — Захлопнув холодильник, хозяйка замерла посреди кухни, унеслась в свои фантазии. — Ты безмужняя была, а мужик, что тебя обрюхатил, сбежал, небось. Они все бегут от беременных, так, что пятки сверкают. Или бил тебя, ещё хуже… а теперь ты без ребёнка, и он ищет тебя поди…

Хозяйка переводит на меня горящий взгляд, и я слабо киваю, заранее соглашаясь с любым сценарием прошлого, который она придумает.

Мне нужна работа. Деньги. А потом бежать.

Насытившись моей тайной, хозяйка встала передо мной руки в боки.

— Значит, так… Мы, женщины, народ зависимый. Знай это, Гера! Всё в руках мужчин.

Кто-то поспорит с хозяйкой, но не я. В моём случае она права. Моя жизнь, сказочная, интересная, не была моей, только я, наивная, этого не знала. А потом эта жизнь взорвалась, сгорела синим пламенем в руках мужчины.

— Мужика тебе надо хорошего, да побыстрее, пока ты в самом соку!

Я с трудом поднимаюсь на ноги и, не отвечая, бреду в комнату. В спину летят вопросы, много вопросов. И советы, что в стократ хуже.

Не в силах проявить вежливость, я закрываю дверь комнаты перед носом хозяйки.

— У тебя платье есть? — кричит из коридора. — Я поговорю с Любой, она возьмёт тебя в «Орхидею» в эту пятницу. Ты будь поразборчивей, на один раз желающих-то много, а чтобы завести отношения, надо проявить смекалку. Люба покажет, кто там перспективный. По лицам не суди, от красавчиков толку нет. Главное, чтобы мужик с деньгами был и руки не распускал…

Я сажусь на пол у окна и затыкаю уши, выпадаю из реальности, отключаюсь.

Соседка Люба женщина неплохая, только отчаявшаяся. Из тех, кому всегда нужен мужчина рядом, иначе не чувствует себя живой. Жаль, не там ищет, совсем не там. В «Орхидее» приличного мужика не найдёшь. Хотя… мне ли судить!

Когда я наконец опускаю руки, кажется, что я оглохла. В квартире тишина, пахнет подгоревшим молоком и какао. Смотрю на хлипкий дверной замок, как на последнюю баррикаду, на которой зиждется вся моя надежда.

«Орхидея». Это не клуб, а людской рынок, где покупаются и продаются те, кто пал ниже некуда.

Я хочу верить, что эти люди пали ниже меня. Мне необходимо в это верить.

Я скорее умру, чем пойду в «Орхидею».

* * *

Я подозревала, что Таль найдёт меня на работе, но он оказался проворнее. Когда в половину второго ночи я спустилась вниз, он ждал меня у подъезда. В свете дальнего фонаря мужское лицо казалось потусторонним, зловещим. Светлая половина смотрит на меня, а тёмная пугает до колик.

Вскрикнув, я закрыла между нами дверь, изо всех сил вцепившись в ручку.

— Это ты так спряталась, что ли? — усмехнулся Таль. — Я вижу тебя через стекло.

— Что ты здесь делаешь?

— Жду, чтобы отвезти тебя на работу. В магазине сказали, что ты не уволилась. Поверить не могу! Так испугалась, что голос сорвала, но нет же, прёшься обратно. Жизнь тебя ничему не научила, что ли?

— Пошёл ты, знаешь куда? — пинаю дверь с такой силой, что сталкиваю Таля с крыльца, и спешу к автобусной остановке.

— Эй, подожди, Гера! Прости, я не с того начал! — Хватает меня за плечо и тут же отдёргивает руку, увидев мой яростный оскал.

— Оставь меня, иначе обращусь в полицию! — угрожаю сквозь зубы. Никуда я не обращусь, это пустая угроза, но ему не обязательно об этом знать.

— Гера! — орёт. Руки нацелены на мои плечи, он хочет тряхнуть меня, как куклу, но сдерживается. — Послушай! Я не трону тебя, если не захочешь, и другим не позволю. Не знаю, что с тобой не так, но ты явно на всю голову больн… прости! Я идиот, бля.

— Как ты меня нашёл?

— Обзвонил все квартиры в том доме и понял, что ты меня провела. В забегаловке сказали, что ты работаешь с двух ночи, а живёшь у бабы Зины.

Глупо было думать, что место моего проживания осталось тайной. Спасибо «бабе Зине», местной знаменитости.

— Зачем ты пришёл?

— Чтобы отвезти тебя на работу. Что может быть непонятного?

— Я поеду на автобусе. Мне пора, больше не приходи, — я поспешила к остановке.

Таль исчез. Я не ожидала, что он так легко отвяжется, поэтому удивлённо оборачиваюсь и вижу, как он возится с мотоциклом. Паркует его, что ли?

Он догоняет меня на автобусной остановке и стоит рядом в абсолютной темноте. Раньше здесь были фонари, а теперь приходится догадываться, где что. Только проезжающие машины помогают или фонарик на телефоне.

— Я еду с тобой! — заявляет безапелляционно. — Я должен убедиться, что ты в порядке. Это сумасшествие — мотаться по окраине ночью. Такая, как ты… бред!

— Какая я? — спрашиваю отстранённо, хотя на самом деле мне интересно, какая я для него, для абсолютного незнакомца.

— Ни за что не поверю, что ты не можешь найти работу получше. Встань у прилавка в любом престижном магазине, и будет им реклама. С твоей-то внешностью! Да и вообще, работать должна не ты, а мужик. Только не ври, что нет желающих!

— Даже если я больная на всю голову? — повторяю его слова.

— Даже если так.

В темноте ничего не остаётся, как изучать его запах — кожа, лосьон, сигаретный дым.

— Ты куришь?

Таль ожидал, что я его прогоню, поэтому удивляется смене темы.

— Нет, друзья курят. Тебе не нравится запах?

Его голос дрогнул, коснулся личного, намекнул, что я могу предъявлять требования к его запаху.

— Мне всё равно.

— Не всё равно, раз спросила. — Таль снял куртку и встал ближе. — Так лучше?

Запах лосьона чуть сильнее. Приятный, ненавязчивый. За ним прячутся нотки незнакомого мужского запаха. Пытаюсь решить для себя, нравится он мне или нет. Вроде такой простой вопрос, но внутри словно закрыта дверь. Я как сухое дерево, никогда не дам побегов, не смогу жить сама и другим не дам. Неспособна даже прильнуть к чужой жизни, чтобы напитать свою.

— Таль, сделай мне одолжение!

— Я постараюсь. — Он наклоняется ближе, медленно втягивает мой запах. Тьма не измеряет расстояний, она допускает то, что свет осудит. Таль стоит слишком близко, щекой чувствую тепло его лица. Он взволнован, дышит поверхностно и неровно, подрагивает. Всей чуйкой своей чует, что со мной что-то неладно, но при этом продолжает лезть в пекло.

Я поднимаю лицо, и губы Таля почти касаются моей щеки. Не люблю прикосновений, но сейчас в темноте мне спокойно.

— Ступай на хрен! — прошу миролюбиво. Ведь неплохой мужик, заботливый, совестливый, а что делает рядом со мной? Куда лезет, идиот?

— Я сам решаю… — говорит мне в губы, его голос срывается.

— Прямо сейчас развернись и уходи, и мотоцикл свой прихвати, а вместе с ним и добрые советы о том, как я должна жить и с кем. На себя посмотри, Таль, и на своих дружков. Вы гоняете на мотоциклах в нетрезвом виде и выискиваете женщин лёгкого поведения на ночных стоянках. Советник из тебя никакой, поэтому отстань!

— Я не пил и женщин не искал…

— Конечно, ты не такой, как твои друзья, ты лучше и чище, ла-ди-да и прочее. Я тебе поверила, прониклась и впечатлилась. А теперь прощай!

Подъезжает автобус, почти пустой. На заднем сидении спит безобидный пьянчужка. Водитель узнаёт меня, кивает и выдаёт привычную шутку про почётных работников ночной смены. Таль внимательно следит за нами, потом поворачивается и уходит.

Надо же, удалось от него избавиться. Честно говоря, я немного об этом сожалею, потому что одной в автобусе неуютно. Ярко освещённый салон видно за версту, мало ли, кто на меня смотрит из темноты. Да и работаю я далеко не в лучшем месте. Но принять помощь, довериться Талю сейчас — значит разбиться насмерть завтра. А я не хочу насмерть, хочу жить. Существовать, выживать, пусть так. Большего не надо.

Вжимаюсь в сидение и сползаю так низко, чтобы в окне виднелась только замотанная в платок голова. Так и дремлю до последней остановки.

— Гера, не проспи! — водитель оборачивается на меня, улыбаясь.

Кивнув ему, выхожу на улицу. Я прожила в этом городке два месяца, не замечая, как вросла в него и пустила корни. Водитель ночного автобуса знает моё имя. Людям известно, где я живу. Байкер нашёл меня за несколько часов.

Я расслабилась, отпустила контроль, а это недопустимо.

Мне нужны деньги на побег. Срочно.

Деньги. Я думаю о деньгах, о хрустящих купюрах, когда слышу за спиной шум.

Таль.

Паркует мотоцикл и смотрит на меня.

Он ехал следом, а я не заметила. Я действительно слишком расслабилась.

— Иди на работу и не обращай на меня внимания! — Таль на меня обижен, но не сдаётся.

Захожу в забегаловку. Пока убираю кухню, поглядываю в окно, но в темноте ничего не видно. Наконец не выдерживаю и выхожу наружу в поисках Таля. Так и есть, ждёт. Сидит на засыпанной старой хвоей земле, прислонившись к дереву, и дремлет.

Углы рта поползли в стороны, вызывая внутри забытое чувство — радость. Такое иногда случается, я улыбаюсь.

— Упрямый мальчишка! — бормочу тихо, чтобы не разбудить Таля. Но от того, что он рядом, становится веселее. Вопреки всему.

Уже тогда я знаю, что заплачу за эту улыбку, за доверие к незнакомцу. Из тупика моей жизни нет выхода, но порой я позволяю себе забыть об этом и дёргаюсь на привязи, как бешеная собака.

Я рисую мокрые прямоугольники на полу, напоминая себе о стерильной и пустой жизни, которую стараюсь вести. Но в нескольких метрах за дверью, прямо на холодной апрельской земле спит охраняющий меня мужчина, и это сбивает с ритма.

Закончив уборку, я запираю дверь и иду к магазину. Таль не говорит ни слова, но за спиной слышны его шаги. Он прислоняется ко входу в магазин и следит за Григом, внимательно, исподлобья. Тот вызывающе поедает меня глазами, закинув ноги на прилавок. Пока я вожусь в подсобке, пропускаю драку, и к моему возвращению ситуация в корне меняется. Бейсболка Грига валяется на полу, сам он уткнулся лицом в прилавок и держится за живот. Таль стоит в дверях и невозмутимо смотрит на звёзды.

Я разбрызгиваю раствор; нервными, быстрыми движениями веду шваброй по полу. И зачем я, спрашивается, радовалась присутствию Таля? Он всё испортил.

Я так и сказала ему, когда мы вышли на стоянку после работы.

— Ты хоть понимаешь, что я не смогу вернуться в магазин? Григ мне отомстит или заставит хозяина меня уволить.

— Ты не должна здесь работать, так что всё к лучшему. Я найду тебе другое место.

— Да что ты!

— Найду. А до тех пор буду ходить на работу с тобой.

— Уверен, что это я больная на всю голову?

— Думай, что хочешь, но ты не будешь одна ходить в этот гадюшник.

Таль даже не посмотрел на мотоцикл, так и шёл за мной к автобусной остановке.

— Местные водители меня знают, так что мне не нужна помощь. Иди!

Таль упрямо стоит рядом. Надеется, что я перестану ломаться и соглашусь ехать на мотоцикле, но нет, не на ту напал. Чем скорее Таль избавится от иллюзий, тем лучше.

Встречаются такие мужчины, у них нюх на женщин с большими проблемами. Моментально делают стойку: сломанное — починить! Это для них вызов. А если ещё и симпатия замешана, то вообще не отвяжутся. Лезут куда не надо, пытаются помочь, научить жизни.

Меня не починишь, и чем раньше Таль откажется от опасной затеи, тем лучше для всех. Он упрямый и в разы сильнее меня, но я чувствую в нём мягкость. Душевность. Он тёплый и человечный внутри. Мои проблемы обдерут его, как зелёную веточку, обожгут, навсегда оставляя шрамы. Я предпочитаю обойтись малой кровью. Моей.

В автобусе Таль садится передо мной. Это хороший шаг, продуманный. Он словно обнажает спину, провоцируя меня на доверие. Сидит в пол-оборота, даёт мне шанс начать разговор, но я молчу. Рядом с ним безопаснее, но это временная иллюзия, и я не могу позволить себе никакой инициативы.

Таль идёт за мной до самого дома, не разговаривая. Только у подъезда заходит вперёд и сильной рукой строителя удерживает дверь, не пуская меня внутрь.

— Ты мне нравишься, Гера! Это что, криминал?

Не отвечаю.

— Я вижу, что тебе нужна помощь. Я хочу тебе помочь. Это ведь тоже не криминал?

— Спасибо, Таль, но мне пора домой.

Дверь открыть не удаётся, мешает мужская рука. Вот же, настырный! Как его колбасит из-за моей недоступности.

— Чтобы найти тебе работу, я должен знать, что ты умеешь делать, — ворчит мне в спину.

— Я уборщица. У меня нет паспорта и трудовой книжки. Найдёшь подходящую работу — сообщи! — усмехаюсь через плечо.

— У тебя есть резюме?

— Нет.

— Это не проблема. Резюме мы составим, а документы восстановим.

Оборачиваюсь на него. Таль ещё не помог мне, а на лице уже глубокое удовлетворение от того, что, дескать, сможет научить меня, бездарную неумеху, составлять резюме. Он несгибаем в своей вере, что мои проблемы можно упростить, свести до решаемого минимума. И тогда я, недоступная и загадочная, паду к его ногам.

— Нет, Таль! Мы ничего не составим и не восстановим. Я действительно ищу работу, но только нелегальную, без документов. Оплата наличными без вопросов.

Смотрю на него с вызовом. Одно слово критики, и больше он не услышит от меня ни слова.

Таль не дурак, понял это сразу. После минутного размышления он уверенно кивает.

— В таком случае всё намного проще. Я нанимаю тебя на работу.

— Можно поинтересоваться, кем я буду работать и где?

— Мы строим жилой комплекс на Лесном проспекте. Только что закончили одну пятиэтажку, вторая почти готова. Будешь убирать квартиры перед демонстрацией и после отделочных работ.

— Не смеши меня! В такую строительную компанию не примут без документов.

— Я со всем разберусь. Компания принадлежит моему приятелю, так что договориться можно. Буду хорошо платить, — Таль называет очень щедрую сумму, и я с трудом сдерживаю восклицание. Мне нужны эти деньги.

— Зачем ты это делаешь?

Глупый, предательский вопрос. Я не должна его задавать.

Таль хороший человек, таких мужчин называют «настоящими». Он старается завоевать моё доверие, взять на себя заботы и тревоги. У него не получится. Я знаю это так уверенно, как дышу.

Но я даю слабину, задаю этот вопрос, потому что мне нравится Таль, его упрямство и искренность.

Я безумно, до крика в душе хочу, чтобы именно он мне помог.

— Я предпочитаю спать по ночам, а не ездить с тобой невесть куда, — невозмутимо объясняет он. — Поэтому и предлагаю тебе дневную работу.

Таль боится меня спугнуть. Правильно боится.

Я прислоняюсь к двери и смотрю ему в глаза. Отказаться от работы я не могу, не та ситуация. Мне срочно нужны деньги для побега, а после стычки с Григом меня наверняка уволят из магазина.

И тем не менее я предчувствую, что Таль сделает мне больно, а я ему. У моей безвыигрышной ситуации ещё не было просвета, но как же хочется верить, что хорошее возможно! Как только заработаю деньги, уеду подальше отсюда. Может, тогда всё будет по-другому. А пока…

— Спасибо, — говорю искренне.

— Ты уверена, что не хочешь поискать работу попроще и почище? — Таль вопросительно вскидывает брови и касается моего запястья. Я не возражаю, поэтому он решается на следующий шаг: раскрывает мою ладонь и проводит по ней пальцем. — Как давно ты работаешь уборщицей? У тебя на ладонях мозоли, но они недавние, и кожа нежная. Мышцы рук слабые совсем, и запястья тонкие, как ниточки. Подумай, Гера! У меня есть знакомые в городе. Устроим тебя в хорошее место, только надо составить резюме и восстановить документы…

— Нет. Я уборщица. Меня всё устраивает, большое спасибо за работу.

— Гера, подожди! — окликает Таль, когда я скрываюсь в подъезде. — Уволься с ночных работ, ладно?

Поднимаюсь по лестнице.

— Позвони им сегодня! — командует вслед. Я молчу, и он продолжает: — Скажи мне свою фамилию, чтобы я не выглядел дураком перед приятелем, когда буду за тебя просить.

— Думаешь, фамилия поможет? — с усмешкой смотрю на него с высоты десяти ступенек. Только ненормальный потащит меня к себе на работу!

— Просто скажи фамилию! — кривит губы. Светло-каштановая чёлка падает на глаза, и он смахивает её небрежным жестом.

У него модная молодёжная стрижка. Он очень привлекателен, я отмечаю это про себя.

— Сколько тебе лет, Таль?

— Двадцать шесть. А тебе?

— Я Гера Петрова. — Улыбаюсь ему, но он насупился и не реагирует. — Фамилия простая, зато имя не самое обычное, — говорю уверенно, и Таль немного расслабляется, но по-прежнему смотрит на меня исподлобья.

— Я заеду за тобой послезавтра в девять утра, — говорит недовольно.

Таль пожалеет, что встретил меня, не смог оставить в покое, предложил работу. Я пожалею, что согласилась, что остановилась в дверях и посмотрела ему вслед. Что разрешила ему заметить мой взгляд. Я не должна подпускать его ближе, иначе всё обратится в прах, в поток сожалений.

Я закрываюсь в комнате и считаю накопленные деньги. В большом городе будет легче скрыться, но денег понадобится много. Таль предложил щедрую плату, и недели через три я наскребу нужную сумму и сразу уеду.

А Таль… он хороший человек. Он останется здесь.

Глава 2

— Без шлема не поедешь! — категорично заявляет Таль. Он добился-таки своего, заставил меня ехать на мотоцикле.

Я присмотрелась к шлему. Размер подходит, но лучше распустить волосы. Дёргаю за резинку, развязывая небрежный пучок на затылке, и Таль замирает рядом, с восхищением глядя на тёмно-русые пряди.

— Ничего себе, богатство! Докуда они длиной? — стряхивает волосы с плеч, и они послушно падают до лопаток.

Я стою как неживая, ощущая его руки на моей спине. Он всего лишь трогает волосы, но ощущения проходят по телу судорогой. Я не поворачиваюсь к людям спиной, потому что знаю — ударят. Не терплю, когда касаются плеч.

— Не хочется прятать такое добро под шлемом! — Таль взвешивает волосы на ладони, проводит костяшками пальцев по лопаткам и бормочет что-то про русое золото. Наверное, мне больно, безумно больно. Или наоборот, очень хорошо, потому что он касается эпицентра моей физической боли, и от этого она теряет силу. Ускользает в его пальцы.

— Соберём волосы в хвост, — протягивает руку за резинкой, — тогда не спутаются на ветру.

Я собираюсь его остановить, но опаздываю всего на пару секунд. Таль приподнимает волосы, оттягивает высокий ворот свитера и вскрикивает:

— Твою мать!.. Гера!..

Он отпускает волосы, и они закрывают меня, прячут от чужих глаз.

— Извини, — говорю ровным тоном без эмоций, — ты не должен был этого увидеть. Обычно посторонние люди не трогают мои волосы и не дёргают за ворот, — добавляю сухо.

Я понимаю его шок. На такое уродство сложно не отреагировать, особенно если только что любовался волосами.

— Это шрамы от ожогов? — спрашивает хрипло.

— Да.

— Предупредила бы, чтобы не трогал твои плечи. Тебе больно?

— Мне не больно.

Это ложь. Новая кожа тонкая, чувствительная, даже прикосновение волос и одежды ощутимо. Но я люблю это «больно», оно напоминает мне, что я жива. Оно оберегает меня от людей, от прикосновений, от доверия и чувств.

Таль встаёт сбоку, одновременно удерживает мой взгляд и осторожно, кончиком пальца оттягивает ворот свитера. Он смотрит на следы старых ожогов, на шрамы, бегущие вниз по шее на плечи и спину. Я никогда ещё не чувствовала себя настолько обнажённой.

— Это не от огня, — говорит он. — Иначе загорелись бы волосы, а на затылке кожа нормальная. Чем тебя так?

— Нет, это не от огня, — соглашаюсь я и, собрав волосы в хвост, беру в руки шлем. — Мы едем или как?

Я смотрю прямо на Таля, даю ему возможность сбежать сейчас, пока не поздно. Это не игра и не флирт с моей стороны, а признание неизбежного. Будет лучше, если он сдастся и отступит прямо сейчас.

Однако Таль — крепкий орешек.

— Естественно, едем! Ты сомневаешься? Что я, по-твоему, шрамов испугаюсь? — фыркает он с наигранной бравадой. — И не надейся! — Таль склоняется к моему лицу, в его взгляде смесь тепла и вызова. Он касается моего носа кончиком пальца и улыбается, как ребёнку. — Однажды я нарисую карту всех твоих шрамов, и мы пройдём по ней вместе. Ты позволишь?

Я молча надеваю шлем.

Мне положена медаль за то, что я сопротивляюсь Талю и его мальчишеской уверенности, что все проблемы решаемы и что меня легко утешить. А ведь могла бы разрыдаться и повиснуть на его шее, умоляя о помощи. Другие бы так и поступили на моём месте. И продолжали бы, от мужчины к мужчине, пока не найдут единственного, способного на чудеса.

Я не верю в чудеса.

Я не верю мужчинам.

Я вообще никому не верю, а меньше всего — себе самой. Не врут только плохие предчувствия и паранойя, остальное — обман.

— Можешь не отвечать! — Таль смеётся, словно реагируя на хорошую шутку. — Меня бабка научила предсказывать будущее по кофейной гуще, но я и без кофе сделаю тебе предсказание. Хочешь?

Пожимаю плечами.

— Ммм… — Таль смешно мычит, скрещивая руки и притворяясь, что медитирует. — Будущий расклад очевиден… ты в меня влюбишься! Будешь умолять: «Таль, пожалуйста, ты такой роскошный мужчина, поцелуй меня!» Я помучаю тебя немножко, а потом соглашусь. — Наклонившись, Таль чмокнул меня в шлем рядом с губами. — Вот такое у нас будущее!

Его беспечное веселье почти смывает меня волной.

Почти.

Я тоже могу предсказать будущее: я отработаю три недели, днём на стройке, ночью в забегаловке. Талю я не скажу про ночную работу, пусть думает, что я сдержала обещание и уволилась. Как и ожидалось, из магазина меня выгнали из-за жалобы Грига, осталась только забегаловка. Это деньги, а они мне нужны, как ничто другое. Отработав нужный срок, я исчезну не прощаясь.

Я не хочу близости, не ищу исцеления, не стремлюсь к невозможному. Уходя, я постараюсь не обидеть Таля. Он хороший человек. Было бы правильнее вообще с ним не связываться, но иногда приходится принимать помощь. Я отказалась от его участия, раз, второй, но судьба настаивает, и становится сложно с ней спорить.

Таль привёз меня к недавно построенному дому и показал демонстрационную квартиру. Не уверена, что нелегально работающим уборщицам положена экскурсия, но у Таля везде есть друзья. Со мной приветливо здороваются, болтают о погоде и пустяках. После длительной добровольной изоляции я словно вышла на свет и потеряла ориентацию в кругу улыбчивых людей. Казалось, они никуда не торопятся и с удовольствием проводят свой перерыв со мной.

— Гера — красивое имя. — Приятная молодая женщина, маляр, улыбается так широко, словно видит во мне новую лучшую подругу. — Меня бы кто назвал в честь богини! — подмигивает.

Я растягиваю губы в улыбке и отворачиваюсь, надеясь, что это предотвратит дальнейшие вопросы.

— А я не помню Геру, кто она? Жена Геракла, что ли? — спрашивает кто-то.

— Жена Зевса! — женщина фыркает. — А Геракла, побочного сына Зевса, она чуть не убила из ревности. Её считают покровительницей брака, а на самом деле она была несчастной обманутой женой. Зевс ей постоянно изменял, имел кучу детей на стороне, а она страдала и бесилась. Я с детства увлекаюсь мифами, — пояснила она мне.

Кивнуть не представляется возможным, мышцы шеи задеревенели.

Обманутая жена. Гера.

Если они ждут моего ответа, я опозорюсь, потому что не могу издать не звука.

К счастью, остальные отвлеклись, только Таль внимательно смотрел на меня.

— Жена назвала нашу младшую Дианой в честь богини, — рассмеялся один из рабочих. — А как по мне, так она Динка. Какая ж она богиня с сопливым носом и грязным подгузником? Как подрастёт, тогда посмотрим, потянет на Диану или нет.

В нашу сторону направляются двое мужчин, и я узнаю в них байкеров со встречи на стоянке. Я даже не успеваю испугаться, как Таль делает знак, и они сворачивают в другую сторону.

— Они к тебе не подойдут, если сама не захочешь, — обещает, вставая между мной и мужчинами. Мне приятно и горько одновременно. Это замечательно, когда мужчина заботится, предугадывает твои желания и страхи. Это горько, когда заботятся не о тебе, а о придуманной женщине по имени Гера.

Это больно, когда тебя хотят, не зная правды.

А потом меня отводят в блок однообразных квартир, и я мою окна, убираю кухни и ванные, натираю паркет. Делаю это изо дня в день, из квартиры в квартиру. Мне нравится гулкая пустота комнат, идеальные прямоугольники вокруг, здесь я чувствую себя в безопасности. Это кокон, в который я добровольно себя заключила, — одиночество, чистота и прямые линии.

Не знаю, на кого я работаю, уж точно не на строительную компанию. Нахожусь здесь неофициально под наблюдением Таля. Не удивлюсь, если он платит мне из собственных денег, потому что решительно настроен пробить моё сопротивление.

Каждый день он приглашает меня на свидания, пытается напоить кофе. Я его не прогоняю, но от свиданий отказываюсь. От кофе тоже, потому что не беру еду и питьё из чужих рук. Я стараюсь быть вежливой, но не больше. На работу езжу сама, так как Таль начинает намного раньше меня, но вечером он не отпускает меня одну. Довозит до дома и не прекращает попыток добиться свидания. С улыбкой, с шутками, но за фасадом чувствуется его нетерпение. Таль симпатичный, хорошо сложенный парень, ему мало кто отказывает. Да и что скрывать, мне тоже хочется сдаться его весёлым уговорам и отвлечься.

Таль упорствует, вытаскивает меня из кокона изоляции. Я улыбаюсь его знакомым, разговариваю с ними. Иногда даже смеюсь, и это так необычно, что с непривычки ноют мышцы лица. Стою в компании, слушаю анекдоты и не могу заставить себя уйти. Щёки болят от улыбки, а я всё смеюсь, даже когда шутки становятся плоскими и давно знакомыми.

Мне нравится притворяться, что я одна из них, обычных, весёлых людей.

В пятницу после работы Таль показал мне одну из новых квартир, подготовленных для демонстрации. Красивая мебель, в каждой комнате цветы, картины на стенах… как же давно я не была в таком доме, уютном, тёплом. Эту квартиру обставили профессионалы, но всё равно, она похожа на родной дом, на однажды утерянную жизнь. Разглядывая интерьер, я не заметила, с каким вниманием на меня смотрит Таль.

— Тебе нравится эта квартира?

Глупейший вопрос в мире! Нет, мне не нравится элитная трёхкомнатная квартира, обставленная дизайнерами. Я предпочитаю ютиться в коморке с ободранными обоями и сыростью по углам.

— Очень красиво, — отвечаю сдержанно.

Таль скрещивает руки на груди и прислоняется к подоконнику. Я чую неладное всем нутром, надвигается гроза.

— Ты раньше жила в такой? — Голос Таля жёсткий, металл по металлу. Он сдирает что-то внутри, кровавые корочки, под которыми ничего не зажило и никогда не заживёт.

Да, я раньше жила в такой. Больше, чем в такой, у меня было четыре комнаты. Камин в гостиной, мягкие кресла, ворсистый ковёр и цветочное панно во всю стену. Я занималась любовью на этом ковре и в креслах тоже, но при мысли об этом хочется выплюнуть мои внутренности.

Да, я раньше жила в такой квартире, но этого «раньше» не существует. Я его стёрла. Отбелила хлоркой.

Таль не должен об этом знать.

— Где я только не жила! — отмахиваюсь от вопроса. — Когда есть хорошая работа, я могу позволить себе снять комнату в приличном месте.

Моя улыбка достойна кинематографических наград.

Я вру. Без документов приличную работу не найти, и я давно не была в таком красивом месте. А документы… их я сожгла. У той женщины счастливое лицо, от вида которого выворачивает наизнанку.

— Ты врёшь, Гера! — чеканит Таль.

Не глядя на него, перебираю цветы в вазе. Он настойчивый и догадливый, а я ещё не накопила достаточно денег для побега.

— Такие женщины, как ты, рано выходят замуж.

— Такие женщины, как я… — повторяю, чтобы выиграть время. — Это какие?

— Красивые, но дело даже не в красоте, а… это сложно объяснить. Ты домашняя.

— Как кошка или собака? Ем с рук и трусь о штанину? — я шучу, скрывая слабость, мой страх перед его догадливостью.

— Ты не просто красивая, ты хрупкая, мягкая, но внутри тебя немалая сила. Ты словно притягиваешь, а потом отталкиваешь. И загадки, в тебе очень много загадок. Я уверен, что ты была замужем, а потом твой муж… он тебе изменил, да? Ты можешь мне довериться. Когда ребята говорили о богине Гере, ты побледнела до синевы, почти до обморока. Не смогла даже ответить. Я думаю, что муж изменял тебе и причинил боль. Отсюда и шрамы. Ты сбежала и теперь скрываешься, называя себя именем обманутой богини.

— С такой богатой фантазией тебе надо писать сценарии для мыльных опер! — притворный смех царапает горло. Пальцы судорожно сжимаются, я ломаю стебли цветов и стараюсь незаметно протолкнуть их в горлышко вазы, скрывая своё смятение. А ведь могла придумать имя попроще, но мне приспичило назваться именно Герой. Иногда мы оставляем кусочки своих больных секретов на поверхности в надежде, что нужный человек поймает за ниточку и выдернет их наружу. Заберёт себе.

— Тогда расскажи, что случилось на самом деле! — просит Таль. — Где твои документы, от кого ты скрываешься и почему. Твой муж ищет тебя? Он жесток? Откуда у тебя шрамы? Чтобы помочь тебе, я должен узнать правду.

Его голос меняется, становится властным, требовательным. Восхитительно мужским. Такому голосу хочется отдаться, прямо здесь на ворсистом ковре.

Я хочу ему поверить, но не могу.

Таль приближается ко мне, опасливо, как к дикому животному. Даже тяжёлые ботинки с металлическими носами не стучат по полу.

— Скажи мне правду, прошу тебя! Про шрамы на твоей спине и про остальное… — Таль смотрит на моё лицо, на грудь, на плечи, выбирая место для прикосновения. Чтобы не спугнуть, не обидеть. Проводит пальцем по подбородку, чуть раскрывая мои губы, спускается по шее, ласкает ключицу. Он приручает меня, раскрывает, как ящик Пандоры(2), в надежде увидеть мои секреты. — Начни рассказывать, и тебе сразу станет легче!

Его слова действуют, как гипноз. Таль вытащил наружу кусочки секретов, и во мне зарождается неразумное желание вскрыть себя, выбрасывая наружу остальное. Как тремор перед землетрясением, это желание захватывает меня, предвещает беду, падение и боль. Три ингредиента моей жизни.

Я молчу, не могу разомкнуть губы. Пусть случится чудо, пусть Таль обо всём догадается сам. Рассмеётся, хлопнет ладонью по мускулистому бедру и скажет: — И всего-то? Из-за этого такая свистопляска? Сейчас мы с тобой со всем разберёмся!

Но он, конечно же, не догадывается.

Склоняется к моим губам, и я вижу желание в его глазах. Достаточно ли этого желания, чтобы выдержать груз моих секретов? Я знаю ответ, он отрицательный.

— Ты слышишь меня, Гера?

— Нет, — отвечаю честно, и тогда он касается моих губ своими. Совсем легко и тут же отстраняется.

— Я говорил о доверии.

Я пытаюсь угадать вкус его губ. По нему я определю, возможно между нами доверие или нет. Если он сладкий — никогда. Если горький… тоже никогда.

Таль опережает меня, слизывает вопрос с моих губ, втягивает их в рот. Его ладонь на моей ключице, но это не ласка. Так он сдерживает себя, чтобы не прижаться слишком близко.

Он пахнет известью, краской и ветром.

У его губ нет вкуса, только тепло. Язык проскальзывает в мой рот вместе с лёгким выдохом. Я не отвечаю, но и не сопротивляюсь, но, когда Таль подаётся ко мне бёдрами, отступаю.

— Давай по очереди, — предлагает он, — сначала я расскажу тебе секрет, а потом ты. — Таль не дожидается моего согласия и быстро говорит: — У меня есть дочь. Когда она родилась, я ещё школу не закончил. Это был мой первый раз, и я толком не знал, что делать и как, только в теории.

Я киваю.

Таль разочарован моей реакцией. Его секрет не возымел на меня должного эффекта.

— Даже не спросишь, женат ли я? — спрашивает колко.

— Нет, не спрошу.

— Тебе всё равно?

— Нет, мне не всё равно.

— Я не женат, но у нас с Ленкой нормальные отношения. Твоя очередь! — Таль кладёт ладони на мою талию, сжимает, его глаза блуждают по моему лицу. — Скажи правду! — просит.

Я смотрю на его губы и жалею, что у них нет вкуса. Как у извести, как у пустой надежды. Но с Талем хорошо, его объятия всё упрощают, поэтому я краду у него ещё несколько тёплых секунд и только потом говорю:

— Через десять минут подойдёт мой автобус. Сегодня я поеду домой сама.

Отстранившись, я иду к выходу, и Таль даже не пытается меня остановить.

--------

2 — Пандора — женщина, посланная Зевсом в наказание людям за похищение Прометеем огня. Она из любопытства открыла сосуд, из которого по миру разлетелись несчастья и бедствия (источник — Википедия).

* * *

По дороге домой я захожу в магазин. До отъезда буду питаться овощными супами, это полезно и экономно. Но я не успеваю пройти на кухню, как появляется Зинаида Степановна.

— Люба уже два раза заходила, а тебя всё нет!

— Что-то случилось?

— Сегодня пятница, помнишь? Вы с Любой идёте в «Орхидею».

Со всеми волнениями я забыла про поход в клуб и понадеялась, что и хозяйка забросит идею-фикс найти мне богатого мужика на людском рынке.

— Я неважно себя чувствую, сегодня не смогу, — реагирую моментально.

— Как это, не сможешь? Люба так обрадовалась, а то она всё одна ходит.

Ходит-то она одна, а возвращается с мужчинами, каждый раз с новыми. Это всем известно.

— Я поговорю с Любой.

— Чего с ней говорить? Иди лучше, а то так и будешь размахивать половой тряпкой до старости!

Сказано со злобой. Так всегда: дай людям кусочек информации, и они влезут в твой кокон, навяжут своё мнение, и если не послушаешься их советов, то злятся.

Наверное, мне должно быть обидно. Наверное, стоит пожаловаться на судьбу.

Люба зашла минут через двадцать, я успела нарезать овощи и вскипятить воду для супа.

— Гера, ты почему не готова? Я люблю приходить в клуб пораньше, а то всех приличных мужиков расхватают.

Сама она уже при полном параде. Облегающее короткое платье с блёстками, обильный макияж, волосы залиты лаком до эффекта «шлема». Только тапочки выдают, что она спустилась на пару этажей ниже.

— Извини, Люба, «Орхидея» не для меня. Не хочу тебя подводить, но придётся, не тот настрой.

Люба шмякнула зад на табуретку и поникла.

— Ну вот, а я обрадовалась. Всё одна туда хожу, а с подругой и похихикать можно, и мужиков обсудить. А то стоишь будто на витрине, и тебя рассматривают как товар.

В принципе, так и есть, я видела рекламу клуба по телевизору. Там отдельный вход для девушек, они идут по подиуму, а мужчины стоят внизу, тёмной массой, и выискивают себе жертву на вечер. К хорошеньким подваливают сразу, пока они спускаются по лестнице подиума, а остальным приходится бродить по клубу, попивая баснословно дорогие напитки.

«Орхидея» пользуется популярностью у женского пола, а всё из-за глупости. Кто-то распустил слух, что столичный миллионер, случайно оказавшийся в злачном месте, влюбился с первого взгляда и женился на местной Золушке. Вот остальные и надеются.

— Извини, Люба, я намаялась на работе. Сейчас в душ, потом поем и спать. Мне ночью снова на работу.

— Так в самый раз! После клуба и пойдёшь…

Она продолжает уговаривать, а я оставляю суп на маленьком огне и закрываюсь в ванной. Спорить не люблю. Я уже сказала «нет», и это мой ответ.

Люба стучится к Зинаиде Степановне, жалуется, и я включаю душ, чтобы их не слышать. Мне нужна передышка, пять минут без людского шума.

Осталось недолго, и я уеду. Так всегда: жизнь разваливается сразу и полностью. Вроде всё хорошо, и вдруг проблемы по всем фронтам.

Вода стекает по лицу, по груди, мягко ласкает, заставляя вспоминать лёгкий поцелуй Таля. То, как он касался моей ключицы, как напряглись его бёдра. Я слабая, во мне не осталось силы, которую он разглядел. Я хочу его защиты, его тепла. Нормальной жизни хочу. Той, которую у меня отняли.

Вздохнув, поворачиваюсь под душем, и вода ударяет по шрамам на спине. Тысячи огненных мурашек пробуждают меня к реальности, иллюзии уходят одна за другой. Прислоняюсь щекой к холодному кафелю, скребу по нему зубами, царапая эмаль. Мокрые волосы липнут к лицу, спина горит, а слёз всё нет. Их давно нет.

Когда я выключаю воду, слышу голоса в коридоре.

— Только не говори, что сам туда не ходишь! — игривый голос Любы.

— Честно говоря, не хожу, — признание Таля.

— Так я тебе и поверила! — заливистый смех. — Как давно ты живёшь в городе?

— Восемь месяцев.

— И ни разу не был в «Орхидее»?

— Был пару раз.

— А чего врёшь тогда? — хихикает. — Думаешь Геру впечатлить?

— Я никого не пытаюсь впечатлить. — В голосе Таля очевидное раздражение.

Я наспех вытираюсь, накидываю халат и распахиваю дверь ванной.

Таль рассматривает меня с головы до ног, надолго задерживаясь на голых коленках и мокрых волосах.

— Пойду-ка я! — подмигивает Люба. — Гер, ты звякни, когда освободишься, я жду!

Бросив на Таля томный взгляд, она выходит из квартиры, покачивая бёдрами. Я оглядываюсь в поисках хозяйки. Только бабы Зины здесь и не хватает!

— Хозяйка вышла к соседке, — объясняет Таль, проследив за моим взглядом. Он всё ещё в рабочей одежде и ботинках, усталый и очень злой.

— Твоя комната? — кивком показывает на дверь.

— Да. — Прохожу вперёд, позволяя Талю зайти следом.

Он смотрит себе под ноги, руки сжаты в кулаки. Встаёт у окна спиной ко мне, еле сдерживая гнев.

— У моей семьи десяток магазинов, — говорит глухо. — Продукты, косметика, детские товары, мелочи для дома. С тех пор, как я стал помогать отцу, мы купили два новых магазина. Он хочет, чтобы я взял управление бизнесом в свои руки.

Таль прерывисто выдыхает и оборачивается. Смотрит на меня холодно, с неприязнью.

— Но я предпочитаю свободную жизнь, — продолжает, — поэтому мы с друзьями ездим по стране, работаем по контракту. Мне особо вкалывать не надо, денег хватает. Не думай, что я живу за счёт отца, у меня своя часть бизнеса, и от неё стабильный доход. Но я заодно с друзьями закончил техникум. На улице дышится легче, чем в офисе. Всё проще, чем постоянно разбираться с людьми, потому что иногда… людей невозможно понять. Особенно женщин.

Вода с моих волос стекает по спине, по плечам. Таль ведёт взглядом по моему телу и тут же трясёт головой, не хочет на меня смотреть. Хмуро протягивает мне телефон. Я не беру, и он настойчиво трясёт рукой.

— Бери, проверяй! — настаивает. — Слева внизу увидишь символ интернет-банка. Откроешь, я скажу пароль. Увидишь, сколько денег у меня на счету. Если хочешь, они все твои.

Я отступаю назад, прячу руки за спину.

— Что ты затеял? — Мой голос низкий, тягучий от злобы. Я жила в коконе одиночества, никому не мешала, так нет же. Вытянули, выманили. Дашь людям каплю себя, и они наваливаются сверху, душат, пытаясь получить остальное, всё до капли.

— Надо было сразу сказать, что ты ищешь мужика, который может заплатить! Я бы запихнул тебе в трусы пару купюр, ты бы мне дала, и у меня бы отлегло уже! А то строишь из себя недотрогу, а сама в «Орхидею» намылилась! Я спросил, шлюха ты или нет. Почему не сказала правду? Думала, я неплатежеспособный? Смотри! — пихает телефон в мои руки. — Денег хватит, чтобы тебе заплатить и не за раз!

Я отскакиваю назад, и дорогой новенький телефон падает на пол. К счастью, не разбивается, и на том спасибо.

Таль подходит вплотную, обнимает меня за мокрые плечи. Его предплечье лежит прямо на шрамах, но я не замечаю боли, слишком поглощена вторжением в моё личное пространство. Словно кокон сросся с моей кожей, и Таль срывает его с мясом. Каждое откровенное слово, каждое посягательство на мою свободу откалывает ещё кусочек. А я без него не смогу, без кокона.

Слова Таля грубые, обиженные, а руки нежные, будто он держит ребёнка.

— Ты мне показалась другой, не такой, как остальные, — говорит горько. — Настоящей, хотя и раненой. А оказалось… ты меня опустила и собираешься в «Орхидею». Душ приняла? Платье выберешь покороче? Не надо стараться, на тебя сразу клюнут, снимут с подиума и потащат в угол, чтобы поиметь. На тебя у любого встанет, даже у старика!

Говорит мерзкие, грубые слова, и самому противно. Рот кривится от обиды и от сказанных гадостей. Но ведь послушал Любу и даже не усомнился.

Я мягко отстраняюсь и заставляю его опустить руки.

— Ты пришёл без приглашения, Таль, а я это не приветствую.

— Я пришёл извиниться! Слишком надавил на тебя… вот и хотел сказать, что наберусь терпения. Запал я на тебя, понимаешь? Стараюсь, но не могу вытолкнуть тебя из головы. А ты на мясной рынок идёшь… продаваться…

Таль смотрит на мою грудь, провожает взглядом капли, сползающие за вырез халата. Сглатывает всухую. Его взгляд темнеет, тяжелеет, он протягивает руку и стирает капли подушечкой большого пальца.

— Я бы всё тебе дал. И защитить тебя хотел тоже… — говорит с упрёком.

Мой кокон горит синим пламенем. Талю очень трудно противиться. Он искренний, он обещает защиту и заботу. Его раненый взгляд легко излечить. Достаточно простого признания, что я не собиралась в клуб, и Таль мне поверит. Опрокинет на постель, и на полчаса я забуду о тьме моей жизни.

Но я сдерживаю слабость.

— Прости, что разочаровала. Будет лучше, если я не вернусь на стройку, найду другую работу.

— Считаешь меня полным уродом? Думаешь, я отберу работу, потому что ты не хочешь со мной спать?!

— Нет.

— Тогда почему, Гера? Чем я тебя не устраиваю? Вроде лицом ничего, в постели никто не жаловался, не бедный. Если тебе нужны деньги, только скажи! Ты мне очень нравишься, это очевидно. Что не так?

При упоминании о деньгах я морщусь. Если бы у меня были деньги, я бы уже уехала и не боролась с желанием обнять Таля, сдаться его нежным и сильным рукам.

— У меня суп подгорает, — говорю без тени эмоций, — а тебе пора идти. До понедельника!

Таль демонстративно поднимает руки, показывая, что больше не собирается меня касаться. Ботинки с силой впечатываются в паркет. Я вздрагиваю, когда он хлопает дверью, потом хватаюсь за тряпку и стираю его следы в моей комнате. Вывожу каждый из них, как уродующее пятно. Возвращаю стерильность, чистоту, старательно наращиваю разрушенный кокон, защитный прямоугольник вокруг себя.

Потом сажусь за кухонный стол и ем суп. Горячий бульон обжигает нёбо, скользит по горлу потоком лавы.

Мне пора спать, ведь ночью на работу. Сначала в забегаловку, а потом её владелец попросил помочь на складе. Там безлюдно, никто не тронет мой кокон. И Таль не появится, он не знает, что я по-прежнему работаю по ночам.

В субботу вечером зашла Люба, чтобы поделиться новостью: она видела Таля в «Орхидее», он подцепил блондинку, похожую на меня. Внутри ёкнула глупая ревность. Я должна радоваться, что Таль больше не покушается на моё внимание, но не могу.

В понедельник мы не виделись до конца рабочего дня. Таль нагнал меня около автобусной остановки и молча протянул шлем. Я отступила, заводя руки за спину.

— Это шлем, а не взрывчатка. Надень! — сказал, не глядя на меня. — Я обещал найти тебе работу и подвозить домой, и я выполняю обещания. Ты устала, я тоже, давай просто поедем по домам и не станем выяснять отношения.

На остановке толпа, в один автобус все не влезем, придётся ждать следующего.

Или я ищу причину поехать с Талем.

Он обижен на меня. Раз ходил в «Орхидею», значит, знает, что меня там не было. Либо сам догадался, либо Люба призналась, что я и не собиралась идти, поэтому обижается, что я не сказала правду.

Таль довёз меня до дома и сразу уехал. То же самое и на следующий день, и на следующий. Прошла рабочая неделя, напитанная его немой, обиженной заботой и взглядами, долгими и горячими, обещающими очень многое. Всё то, что Таль не сможет мне дать. Я предчувствую, что не сможет, но всем своим существом хочу надеяться на обратное.

За мной водится грешок: я слишком легко верю в хорошее. Немного заботы, капля мужского внимания — и вот я уже задаюсь заветным вопросом «а вдруг?». Может, в этот раз мне выпала козырная карта? Таль хороший парень, внимательный, искренний. Да и узнав от Любы про его ухаживания, Зинаида Степановна перестала надоедать «полезными» советами.

Стоит ли уезжать? Может, Таль поможет мне ужиться с прошлым?

Вроде жизнь научила не быть дурой, так нет же… настырно пытаюсь верить, что и я однажды заслужу моё «долго и счастливо».

Наивная.

Иллюзия рассыпалась в выходные дни.

Закончив уборку в забегаловке, я вышла на стоянку, потянутую предрассветной дымкой, и обнаружила ждущего у входа Таля. Сидя на мотоцикле, он читал новости в телефоне. Не поздоровался, не поднял взгляд, только протянул мне шлем.

Интересно, как давно он знает, что я не уволилась с ночной работы?

Послушно взяла шлем. Перелистнув страничку новостей и не сводя взгляда с экрана, Таль достал термос.

— Это кофе, как ты сама себе делаешь. Я видел, что ты добавляешь молоко и сахар. Выпей, и тогда поедем.

Я отвинтила крышку и понюхала горьковатую жидкость.

— Спасибо.

Таль медленно поднял взгляд.

— Пей! — прищурился.

Я отвернулась и посмотрела в темноту. Глотку парализовало. Толкаюсь назад языком, но сглотнуть не могу, а это всего лишь от мысли о том, чтобы выпить из чужих рук. Что будет, если сделаю глоток?

— Господи, Гера, ты что, боишься, что я тебя отравлю?! — Таль почти кричит на меня и тут же соскакивает с мотоцикла, подброшенный осознанием. — Тебя пытались отравить?! Кто ты такая?

— Никто. Я Гера. — Я возвращаю ему нетронутый кофе.

Таль кладёт ладонь на моё плечо, спускается вниз по руке, останавливается на талии. Не тянет меня к себе, приближается сам и застывает в полуобъятии.

Нам мешает шлем в моей руке и пепел в моей памяти.

— Ты нормально спишь? — спрашивает, водя ладонью по моей талии.

Пожимаю плечами.

— Сколько часов?

— Пять-шесть.

— Ложишься сразу после работы, потом встаёшь посреди ночи и едешь сюда?

— Да.

— Зинаида рассказала мне, что ты потеряла ребёнка.

— Я ей солгала.

— И мне лжёшь?

— И тебе лгу.

Таль кивнул в подтверждение того, что и так об этом знал. Чувствовал мою ложь с самого начала.

— А про мужа спросить можно?

Отрицательно качнула головой, и Таль принял это. Поджал губы, но принял.

— Слушай… я идиот. Прости меня! Когда Люба сказала про «Орхидею», у меня мозг отключился. Представил тебя с мужиками, всю облапанную потными ладонями, и в глазах потемнело. Вот я и сорвался, наговорил гадостей сгоряча. Я знаю, что ты не такая. Если бы ты ходила с мужиками за деньги, то не мыла бы полы, где попало, и не жила бы так. Но почему ты ничего не сказала? Ведь могла же остановить меня, залепить пощёчину. А ты не сказала правду и всю неделю молчала. Вчера на стройке ты шаталась от усталости, поэтому я поговорил с Зинаидой, и она сказала, что ты не бросила ночную работу. Позволь мне извиниться как следует. Когда выспишься, я накормлю тебя завтраком… или обедом… или…

Я хочу сказать «нет», но Таль… он подтачивает мою каменную решимость. Он горяч, порывист и слишком настойчив, но… я хочу его помощи. Одной слишком трудно.

— Давай просто прогуляемся, — соглашаюсь со вздохом, не в силах противиться себе.

— Когда? — быстро спрашивает он, хватаясь за шанс, пока я не передумала.

— В полдень.

Я старалась не думать о встрече, как о свидании, и не хотела, чтобы Таль мне нравился. Но он брал меня измором: развлекал, веселил и при этом не влезал в моё личное пространство. Ничего не требовал и не задавал вопросов, просто шёл рядом и рассказывал о дочери. Она живёт с матерью в двух часах езды от города, Таль навещает девочку на выходных, иногда забирает к себе…

Он говорил, а я думала. О том, что некоторые мужчины достойны того, чтобы дать им шанс, даже если это может причинить боль нам обоим. Таль сильный, искренний, он всё поймёт, и мы сможем…

Надежда взметнулась ввысь испуганной птицей.

Навстречу по улице медленно двигалась машина с тонированными стёклами. Такую модель встречаешь редко и запоминаешь надолго.

Меня нашли.

Или у меня паранойя.

Взяв Таля под руку, я резко свернула вглубь парка, но настроение испортилось.

«Мне показалось, всего лишь показалось», — лгала я себе.

Таль заметил моё волнение, но комментировать не стал. По пути домой держал меня за руку, сжимал с силой, будто в ожидании моего побега.

Мы зашли во двор.

— Гера, послушай, на работе надо мной потешаются, говорят, я влюбился. Ты такая…

Я так и не узнала, какая я, слова Таля растворились в колокольном звоне. Порождённый моей паникой, этот звон предвещал беду.

Таль продолжал говорить. Его честное, улыбчивое лицо склонилось к моему, но я смотрела мимо него. На мой двор, замкнутый в прямоугольнике серых пятиэтажек. На затоптанную молодую траву. На скамейку. На мужчину, сидящего ровно посередине, чтобы никому не пришло в голову составить ему компанию. Хотя никто и не решится.

Мужчина смотрит на меня. На Таля. На наши неловкие объятия.

Звон в моей голове стихает и сходит на нет. Я предупреждена, следующий шаг за мною.

Ни о чём не подозревая, Таль продолжает шептать мне в губы.

— … бегаю за тобой, как мальчишка. Дай мне шанс, Гера…

— Ты мне тоже нравишься, — говорят мои обескровленные губы. — Я… подумаю… хорошо.

Мне не о чем думать, потому что я не слышала слов Таля, но он довольно кивает и тянет меня к подъезду. В его глазах искры похоти.

— Нет… мне… я забыла купить молоко. — Я должна увести Таля из моего двора, с глаз нежеланного гостя.

— Пойдём сходим вместе! — с готовностью предлагает Таль.

Я вовремя вспоминаю о мотоцикле. Мне нужно, чтобы Таль уехал. Срочно.

— Подвезёшь меня? — прошу.

Мы идём на стоянку, где Таль оставил мотоцикл перед нашей прогулкой.

Чужой взгляд смыкается на мне, как наручники. На них длинная цепь. Я могу сбежать, уехать, улететь, но разорвать её невозможно. Меня снова найдут.

— Куда ехать? — спрашивает Таль. Он не замечает гнев на моём лице и мой прицельный взгляд на сидящего невдалеке мужчину. Похоть слепит.

Я показываю направление, и мы выезжаем на дорогу.

Меньше чем через минуту я прошу Таля остановиться, и он оглядывается на меня с недоумением. Мы приехали в магазин, расположенный в соседнем дворе. Сюда быстрее дойти, чем ехать и парковаться, но я должна была увезти Таля. Здесь мы попрощаемся, и домой я вернусь сама.

— Спасибо! Увидимся на работе? — спрашиваю, надеясь, что Таль уедет. В ответ на его разочарованный взгляд, быстро поясняю: — Прости, не могу пригласить тебя домой, у меня дела.

Я выдавливаю из себя прощальную улыбку, но у Таля другие планы. Оставив мотоцикл около чёрного входа в магазин, он ведёт меня за лестницу, где мы скрыты от посторонних взглядов. Секунда — и я распята в его руках у холодной стены.

— Я нравлюсь тебе, да? Наконец-то ты призналась! — мурлычет Таль мне в губы. — Как же я хочу тебя! Гера, я с первого дня не могу терпеть… — упирается в меня бёдрами, давит. Холодные пальцы дёргают за пуговицу на моих джинсах. — На всё готов… Ге-ра… — стонет, захватывая мои губы.

Я вжимаюсь в него, вкладываюсь, прячусь внутри запаха кожи и одеколона. Внутри мужчины, которому очень хочу довериться. Его запала хватит на двоих, а мне и так хорошо. Таль хочет меня так сильно, что не предаст, я готова в это поверить. Он не откажется от меня.

Моё тело расслабилось, на моих губах удовольствие, но взгляд остаётся чистым и острым, как битое стекло. Я сдаюсь уверенности Таля и его желанию, но втайне держусь за леденящую реальность обеими руками. Иначе нельзя.

Увлёкшись, Таль вжимает меня шрамами в камень и слизывает гримасу боли с моих губ.

— Я так тебя хочу! — шепчет. — Знаю, что здесь не место, но я должен почувствовать, какая ты! Я сейчас взорвусь к чертям… — щелчком расстёгивает пуговицу на моих джинсах, запускает пальцы в трусики и жадно щупает. Второй рукой подхватывает моё бедро, трётся о его внутреннюю поверхность. Глаза Таля потеряли фокус, лицо осунулось. Он дорвался до желанной цели, и, если я не остановлю, он войдёт в меня прямо здесь, в закутке грязного двора. — Прости, прости, Гера!.. я не должен так… — шепчет в такт движениям пальцев и бёдер. Трётся всё сильнее и ритмичнее, давится словами, помесью нежности и признаний. — Я сейчас взорвусь на хрен… Гера, возьми меня в руку, я сейчас кончу… бля, я как пацан…

Я запускаю руку в его джинсы, но от меня уже ничего не требуется. Как только пальцы касаются шёлка головки, они окунаются в тёплую вязкую жидкость.

Таль хрипит мне в ухо, мои волосы прилипли к его влажному рту.

Его пальцы всё ещё во мне, там, где саднит. Там, где нет и не будет ни капли влаги.

— Гера… клянусь, я даже в юности не позволял себе такого… что ты со мной делаешь?.. — Таль целует меня, пока я ласкаю пальцами его обмякший член. — Простишь меня за несдержанность? — виновато проводит ладонью по сухой промежности. — Я смогу доставить тебе удовольствие, вот увидишь! Здесь не место, а в следующий раз я всё сделаю правильно, найду способ тебя возбудить…

Не найдёт, но я и не ищу удовольствий. Душа отвергает наслаждение тела, поруганного и грязного, и я не пытаюсь с этим спорить.

Таль обещает, заверяет, целует в уголки губ, и я улыбаюсь в ответ.

Потому что я хочу ему верить.

Я верю, что смогу его любить.

А ещё я хочу, чтобы Таль поскорее уехал. Он уговаривает бросить дела и поехать к нему домой, но я придумываю множество отговорок и прощаюсь.

Проследив, как удаляется его мотоцикл, я бегу домой, не ощущая тела, не думая. Сейчас я не могу мыслить рационально, я просто бегу.

Влетаю во двор и вижу ЕГО. Он знал, что я избавлюсь от Таля и вернусь, поэтому не сдвинулся с места. Так и сидит посередине скамейки. Смотрит на меня, строгий, серьёзный, замотанный в осуждение, признающий только его сценарий жизни.

Набираю полные лёгкие воздуха и бегу к нему. Ничего не замечаю и не чувствую, хочу с разбега разбиться о его грудь, выкрикнуть в его лицо всю агонию, отомстить ему, будто он — сама судьба.

Он следит за моим приближением с каменным лицом.

До скамейки осталось не больше двух метров. Я невменяема, вот-вот впечатаюсь в него на полной скорости. Убью и его, и себя.

Зрение сузилось тоннелем, и я вижу только его, только ненавистную цель.

Два охранника внезапно оказываются рядом, синхронно хватают меня под руки, и я бьюсь, как парус на ветру. Изгибаюсь бешеной дугой перед невозмутимым мужчиной.

Свитер задирается, и мужской взгляд спускается по обнажённому животу до расстёгнутых джинсов, до разъехавшейся молнии, до кружева трусиков в раскрытой ширинке. В безумном порыве бега я не заметила, что так и не застегнула пуговицу после ласк Таля. Молния разошлась, и с каждым моим рывком джинсы сползают всё ниже.

Я замираю, повиснув дугой.

Чужой, нежеланный взгляд страшнее мести. Хлыстом обжигает мой живот, бьёт по лобку через полупрозрачную ткань. Он словно видит отпечатки чужих пальцев, вниз, вглубь, до сухого мёртвого места внутри. Сжигает чужие следы взглядом, сдирает запачканную кожу. Живьём.

С усилием поднимает мрачный взгляд и смотрит на мою правую руку, на испачканные в сперме пальцы. Он не может об этом знать, но… знает? За нами с Талем следили? Назло ему потираю подушечки пальцев друг о друга. Сперма успела засохнуть и ссыпается на землю невидимой пылью.

— Отпустите её! — приказывает. Осмотрев двор, охранники послушно отходят в сторону.

Я не двигаюсь. Ноги парализовало, связало, спутало невидимыми стеблями, тянущими меня под землю. Бахрома сползающих джинсов утопает в грязи. Внутри ураган чувств, но немыслимо расточать его на мелкие движения и слова. Только на что-нибудь значимое, на толчок в грудь, достаточно сильный, чтобы опрокинуть и мужчину, и скамейку.

Но у меня нет таких сил, поэтому я молча встречаю мужской взгляд неопределённого цвета и содержания.

— Помогло? — спрашивает, кивая на мою расстёгнутую ширинку.

— Убирайся отсюда и больше никогда не возвращайся! — мои злые слова врезаются в тишину двора.

— Неужели ты думаешь, что похотливый сосунок справится с твоим прошлым?

— Это не твоего ума дело!

— Не справится! Он не видит дальше конца своего члена!

— Не смей! Не смей! — шагаю к нему, повышая голос. Охрана настораживается, но я останавливаюсь и без их вмешательства. Всем телом упираюсь в невидимую стену прошлого. Она удерживает меня от того, чтобы не разбиться о нежеланное мужское тело. Вдребезги.

Он резко поднимается на ноги. Его ничто не сдерживает, ни в словах, ни в действиях. А я словно в путах, в шоке. Я так близко к прошлому, что не могу дышать. Ужас застилает зрение, всё вокруг плывёт, сознание ускользает. Это гипноз, не иначе.

Глядя мне в глаза, мужчина протягивает руки и застёгивает мою ширинку. Вслепую возится с пуговицей, и прикосновение тёплых пальцев к коже заставляет поджать живот.

Одёрнув перед моего свитера, он достаёт носовой платок. Отутюженный, только вышитых инициалов не хватает. Не разрывая взгляда, берёт меня за руку и вытирает мои уже сухие пальцы. Сжимает слишком сильно, трёт, словно пытается содрать кожу, коснувшуюся чужого члена. Потом, брезгливо поджав губы, запихивает край платка в карман моих джинсов. Ткань колышется на ветру белым флагом поражения.

Он обо всём знает, словно видел нас с Талем собственными глазами.

— Похотливый сосунок тебе не поможет, — выдаёт вердикт. — Таким, как он, срывает крышу от любой недоступной бабы, и они гоняются следом, пока не получат своё. Он никто, тряпка, пустое место. Я надеялся, что ты образумилась, но очевидно, нет. Когда наиграешься, звони!

Он достаёт из кармана визитку и разглядывает меня, ищет подходящее для неё место. Находит. Указательным пальцем поддевает верх джинсов вместе с трусиками и засовывает визитку внутрь. Картонные углы покалывают кожу там, где всё сухо и мертво.

Он уходит.

И тогда я просыпаюсь от гипноза и рвусь вслед за ним. Он не спешит, но я всё равно не успеваю. Поскальзываюсь в грязи, почти падаю. Мир идёт волнами, будто мы с ним существуем в разных реальностях. Я двигаюсь в замедленной съёмке, и в каждом кадре — безуспешный рывок к обидчику, чтобы растерзать, растрясти, наказать за гадкие слова и поступки.

Он не верит, что я выживу. Не верит, что я смогу.

Он презирает мою боль, мою жизнь. Ломает меня каждой встречей. Отпускает меня, потом находит и ломает снова.

Он знает, что я бегу за ним, но не оборачивается. Не боится удара в спину. Садясь в машину, бросает: — Одумаешься, сообщи! — и даёт отмашку шофёру.

Я слежу за удаляющейся машиной, потом кидаю визитку в грязь, втаптываю её, втираю до чёрной массы.

Я никогда ему не позвоню. Никогда. Будь он проклят!

Только в подъезде, в его смрадной одинокой тишине я прихожу в себя. Красное марево гнева рассеивается, и постепенно просыпается разум. Выйдя обратно во двор, я выкапываю визитку из липкого месива, рву её на части и несу домой в грязной руке. Не хочу оставлять улику. Свидетели нашей встречи могут её достать. Могут узнать многое, моё прошлое.

Проходя мимо скамейки, бросаю на неё горсть грязи, чтобы он больше туда не сел. Чтобы не вернулся.

Мужчина, преследующий меня всё это время. Мэр моего родного города. Отец моего бывшего ученика.

Дмитрий Волинский.

Я докажу, что Волинский не прав.

С этой мыслью я вхожу домой, с ней же ложусь спать. Таль не похотливый сосунок, наоборот, он настоящий мужчина. Да, он порывист и настойчив, но разве не положено бороться за желаемое? Таль заботливый, страстный, он искренне хочет мне помочь. Будто в подтверждение моих мыслей, приходит сообщение.

«Ты сегодня ночью работаешь?»

«Да, работаю, но не беспокойся, я доберусь сама»

«Я буду ждать у подъезда»

Когда я спускаюсь вниз, зябко ёжась от ночной свежести, Таль уже держит шлем наготове. Даже предлагает помочь с уборкой, но я отказываюсь. Пока я работаю, он спит, прислонясь к дереву, потом отвозит меня домой. После вчерашней несдержанности он чувствует себя виноватым, поэтому не навязывается. Мы заходим в подъезд, и я вижу немой вопрос в его глазах.

Я в нерешительности, и тогда Таль проводит кончиками пальцев по моей щеке и улыбается.

— У меня крыша из-за тебя съехала, прости дурака! Я уж было отчаялся, и тут ты призналась, что я тебе нравлюсь… вот я и сорвался. Я буду терпелив, обещаю.

Таль улыбается. Если я попрошу, он уйдёт, не станет настаивать.

Я смотрю на пустую скамейку перед домом. Комки грязи всё ещё на ней, лежат напоминанием. И предупреждением.

Откладывать нельзя, пора сделать выбор: либо я доверяю Талю, либо нет. Если доверяю, тогда скажу ему правду, и мы со всем справимся вместе. А если не смогу довериться, то придётся уехать. Денег мало, но придётся.

Бежать или довериться. Довериться или бежать.

Глядя на скамейку перед домом, я принимаю решение. Оно даётся с трудом, со странным щелчком внутри, будто лопнул канат страховки.

Я ловлю взгляд Таля и киваю. Веду его наверх.

От волнения я ступаю как по облакам, спотыкаюсь. Я так не волновалась, даже когда теряла девственность. Возможно, я бы не решилась на близость с Талем, если бы не вчерашняя стычка с Волинским. Если бы он не оскорбил Таля, не назвал его похотливым сосунком. Я подавляю в себе мысль, что делаю это назло, пытаюсь доказать обратное. Прячу крамольную мысль туда, где не слышу её занудный голос.

Таль не похотливый сосунок, он действительно хочет мне помочь. И меня хочет. Всю. До конца. Поэтому он и горяч, и порывист, и ревнив.

Мы крадёмся в квартиру, чтобы не разбудить хозяйку. Пока я принимаю душ, Таль устраивается в моей постели.

Я возвращаюсь в комнату, мои руки дрожат. То, что сейчас произойдёт, может стать началом нового, концом старого и отпущением грехов. Я готова к этому.

За окном рассвет. Теперь я езжу в забегаловку к половине четвёртого, и сейчас уже почти шесть утра. Талю скоро на работу, но он не торопится. Лежит поверх одеяла полностью одетый и смотрит на меня. Он ждёт моего решения. Сам при этом прячет сбившееся дыхание, ведёт блестящим взглядом по моим влажным после душа ногам и ждёт.

А я смотрю в окно. Хочу выглянуть и снова убедиться, что на скамейке никого нет. Или наоборот, пусть Дмитрий будет там, и тогда я закричу во весь голос: — Вот видишь?! Ты не прав! Таль заботливый, он возит меня на работу по ночам. Это начало новой жизни! Мы со всем справимся!

А потом лягу рядом с Талем и позволю ему получить удовольствие, потому что это максимум, на что я способна.

Повернувшись к Талю, я поджала пальчики на ногах. От волнения и прохлады паркета.

Он ждал разрешения, поэтому я улыбнулась.

— Гера… — одним сильным, ловким движением Таль сгрёб меня и повалил на постель. Подмял под себя, водя носом по коже. — Скажи, чего ты хочешь? Мне быть нежным? Осторожным? Как тебе нравится? — подкупающая искренность светится улыбкой в его глазах. — Я не стану тебя торопить!

Противореча самому себе, он распахнул халат, оставляя меня в одних трусиках.

— Я буду целовать тебя здесь… и здесь… и везде… — помечает губами моё тело. — Из-за твоей хозяйки придётся быть тихими, но это не значит, что тебе не будет хорошо. А у меня дома ты будешь кричать от удовольствия.

Шершавая ладонь прошлась по бедру, оттягивая кружевную ткань трусиков.

— У тебя нежная кожа, как у ребёнка. Светлая, тонкая. — Таль хмуро посмотрел на свою грубую ладонь, покрытую мозолями. — Я тебя не царапаю?

— Всё хорошо.

Провела ладонями по его плечам, притянула ближе, но Таль отстранился. Слишком очевидно его возбуждение, он боится сорваться, как в прошлый раз, и напугать меня.

Я протянула руку к молнии на его джинсах, но он остановил.

— Подожди, иначе всё закончится очень быстро. Я слишком сильно тебя хочу. Гера, до чего же ты красивая, светлая… Я не понимаю… я…

Таль колеблется на границе чего-то важного. Того, что не следует говорить сейчас, что надо оставить на потом, намного позже, когда мы узнаем друг друга и положим чувства на фундамент доверия. Но нет, Таль не может сдержаться. Перекатывает меня на бок и со свистом выдыхает, глядя на шрамы на спине.

— У тебя были ожоги до самой поясницы… бля… я не понимаю, как он мог причинить тебе вред! За что? Он садист? Он изменял тебе, и ты его застала? Этого недостаточно… Гера, я не понимаю, как он мог…

Мы оба знаем, кто такой «он». Мой муж. Он незримо присутствует между нами привкусом прошлого и оттенком моих кошмаров. Таль не спрашивает напрямую, замужем ли я, хотя и высказал свои подозрения, но я вижу эту уверенность в его глазах, когда перекатываюсь обратно на спину. Я прижимаю шрамы к постели, не морщась от неприятных ощущений. При взгляде на шрамы похоть Таля остыла, но сейчас, лицом к лицу, он снова распаляется.

Он хочет меня, несмотря на шрамы. Даже если я замужем.

Это хороший знак.

Мне нужен мужчина, которому плевать на моё прошлое, на любое прошлое.

Терпение Таля на исходе, я вижу это по игре желваков на его щеках, по биению пульса на шее.

— Ты кончишь первой! Скажи, как тебе нравится?

Его пальцы касаются клитора, начиная отсчёт. Раз, два, я сухая. Сильнее, ритмичнее, эффекта нет. Пять, шесть, Таль сжимает губами сосок. Я изгибаюсь, отвечаю тихим «ах». Не от возбуждения, а в знак благодарности за старания. Не объяснишь же Талю, что моё тело неживое? Что сознание отслоилось, ушло, оставив на постели мёртвую плоть. Поруганную.

Таль царапает ширинкой моё бедро, трётся о меня, вибрируя сдавленными стонами на моей груди. Я комкаю футболку на его спине, стягиваю через голову, и он отбрасывает её на пол. Растрёпанный, жадный, ласкает мою грудь, свободной рукой расстёгивая джинсы.

Секунда — и я чувствую трение влажной твёрдой плоти на моём бедре.

Это будет быстро.

Таль стягивает с меня трусики, разводит мои ноги. Сам так и остаётся в расстёгнутых джинсах и спущенных боксерах.

Укладывается на меня, взгляд горячий, почти невменяемый. Пальцем теребит клитор, проверяет меня, но ожидаемого эффекта нет. Я стараюсь, но, чтобы зажечься, надо найти фитиль, а во мне его нет. Сгорел.

Таль рваными движениями бьётся о моё бедро, он уже близок, а я отстаю. Забросив борьбу с моим неживым телом, он надрывает фольгу презерватива, но не успевает натянуть. Стон ломает его надвое. Таль сгибается надо мной, вдавливает губы в мои рёбра, заглушая звуки.

По моему бедру течёт тёплая сперма.

Отдышавшись, Таль обнимает моё лицо ладонями.

— Я никогда так быстро не кончал, это какое-то наваждение… — кашляет, хрипит сухим горлом. — При одном взгляде на тебя я, как мальчишка, спускаю за две минуты. Это пройдёт, обещаю. Дай мне отдышаться, и мы начнём сначала. Я сделаю тебе хорошо!

Таль берёт салфетки с прикроватной тумбочки и стирает сперму с моей ноги. Нависнув надо мной, улыбается. Я отвечаю тем же.

В его взгляде столько искренности и тепла, что хочется плакать. Хочется, но слёз нет. Их никогда нет.

— Ты… совсем не возбудилась? — Таль знает ответ, но не откажется от дозы приятной лжи.

— Мне было приятно, — отвечаю честно.

Таль поджимает губы, впервые задаваясь вопросом, справится ли он со мной. Со странной женщиной, окатившей льдом его несдержанную, мальчишескую похоть. Он думает о причинах моей фригидности, и его лицо темнеет от гнева.

— Если муж причинил тебе боль, я убью его, Гера. Клянусь, я убью его! — обещает в пылу момента.

Я улыбаюсь в ответ. Таль хороший человек, мне повезло.

— Не надо его убивать.

— Не надо?! — Не то, чтобы Таль всерьёз планировал убийство, но мой ответ задел болезненную струну. Хорошие, честные мужчины не спят с замужними женщинами, и даже если Таль сделал для меня исключение, сейчас он предъявит ультиматум. — Ты развелась с ним? — спрашивает с надеждой.

Я ищу у Таля тепла, поддержки, силы, но в этот момент, укутанная его телом, спелёнатая его руками, я дрожу от холода. Потому что до правды осталось два шага.

Таль принимает моё молчание за отрицательный ответ, хмурится, но потом, решившись, целует меня, разжимая дрожащие губы языком.

— Не молчи, — шепчет, проводя влажными губами до уха, — скажи правду! Я всё пойму. Чем он тебя обидел? Почему ты от него прячешься? Он причинил тебе боль? Поэтому ты не возбудилась со мной? Ты боишься? Не молчи, Гера! Просто скажи правду, и я тебе помогу.

Я ищу у Таля тепла, поддержки, силы, но в этот момент, укутанная его телом, спелёнатая его руками, я дрожу от холода. Потому что до правды осталось два шага.

Таль принимает моё молчание за отрицательный ответ, хмурится, но потом, решившись, целует меня, разжимая дрожащие губы языком.

— Не молчи, — шепчет, проводя влажными губами до уха, — скажи правду! Я всё пойму. Чем он тебя обидел? Почему ты от него прячешься? Он причинил тебе боль? Поэтому ты не возбудилась со мной? Ты боишься? Не молчи, Гера! Просто скажи правду, и я тебе помогу.

Таль снова целует меня, в этот раз жадно, с напором. Это обещание того, что последует дальше, после того, как он поможет мне решить все проблемы. Он снова твёрд, готов к следующей попытке разбудить моё сухое, непослушное тело.

Я отвечаю ему всем своим существом. Целоваться я умею, не маленькая. Таль задыхается от возбуждения, но силой воли заставляет себя остановиться.

— Нет… — откашливается. — Так дело не пойдёт! — Таль нависает надо мной, его улыбка складывается в добрые морщинки. — Я больше не притронусь к тебе, пока не узнаю правду. Если мы вместе, то я имею право знать. — Он трётся о моё бедро твёрдым членом, подтверждая права любовника на доступ к моим секретам. — Где сейчас твой муж? Что он тебе сделал? Он не любил тебя? Бил? Изменял?..

Под его заботливым взглядом я раскрываюсь цветком Лотоса. Волнение щекочет кожу, застилает зрение.

Мой голос звенит. Слова вылетают кувырком и удивлённо щурятся, увидев свет.

— Нет, муж меня не бил. Наоборот, очень заботился, пылинки с меня сдувал. Подвозил с работы на машине, дарил подарки, удивлял, радовал. Он был нежным и предусмотрительным. Интересовался мной, радовался моим успехам, часами слушал мою болтовню о любимых книгах. Нанял домработницу, чтобы у меня было больше свободного времени. Делал приятные сюрпризы…

С каждым словом Таль выглядит всё мрачнее.

— Тогда что не так? — непонимающе хмурится.

— К сожалению, он любил не только меня.

Слова упираются, не хотят выходить наружу. Они, как и я, знают, что через несколько секунд мир перевернётся.

— Кого? — не выдерживает Таль, встревоженный ожиданием. — Любовниц? Секретарш? Соседок? Мужчин?

— Детей.

* * *

Пространство между нами превращается в толщу воды. Лицо Таля расплывается, теряет фокус. Чёрные точки закрывают обзор, зрение сужается в тоннель. Я заставляю себя дышать, иначе потеряю сознание.

Уже долгие месяцы я никому не доверяю, жизнь научила меня этому самым жёстким из способов. И вот я спрыгнула с обрыва, сказала правду, и свободное падение на вкус, как паника.

Таль продолжает обнимать меня, гладит по волосам, но делает это по инерции, механически. Он ожидал чего угодно, только не этого. Никто такого не ожидает. Большинство людей согласятся на многое, только бы не… Только бы не такое.

Мозг Таля пытается справиться с неудобоваримой информацией, с тем, что женщина, лежащая рядом в постели, связана с таким кошмаром… Он силится, но нет, синапсы бьют отбой. Талю никак не охватить масштаб моей тайны.

— А… детей… в таком смысле… понятно… — почти теряет голос, и сам теряется. — Я никогда не сталкивался… с таким… — говорит срывающимся шёпотом. Таль думает о себе, о своих чувствах. Трудно винить его за это, но как же хочется! Он смотрит на меня в ожидании… чего? Мужчина, обещавший мне защиту, ищет у меня поддержки.

Не находит и хмурится.

— Это ужасно! — говорит, откашливаясь.

— Да, это ужасно, — подтверждаю пустым голосом.

— О таком читаешь в газетах, слышишь в новостях, но чтобы вот так, лично… — Он снова говорит про себя, про свой шок. Про своё личное столкновение с кошмаром в моём лице. Словно очнувшись, добавляет: — Я не представляю, как ты перенесла такое…

Не перенесла и никогда не перенесу, но выразить это в словах невозможно.

— Я пытался угадать, что у тебя за проблемы. Думал, что-то простое… типа муж изменял или бил…

— Домашнее насилие «простой» проблемой не назовёшь, — отзываюсь глухо.

— Нет, конечно, но я имел в виду… проще, чем… это.

«Это». Я бы многое отдала, чтобы больше никогда не думать и не вспоминать об «этом».

— Гера, ты должна понять… я… в шоке. Любой другой на моём месте отреагирует так же. Это же… ну… — Таль передёрнул плечами, — бля… ужасно.

Таль действительно хотел помочь, но, столкнувшись с правдой, потерял ориентацию. Настолько, что до боли сжимает моё плечо и смотрит беспомощным, почти детским взглядом. Он надеется, что я помогу ему справиться с его собственной реакцией на моё прошлое.

Мужчина, в котором я ищу спасение, ждёт помощи от меня.

И тогда я просыпаюсь от гипноза, в который позволила себе впасть, просыпаюсь от веры в лучшее. Однажды, в самом начале, я уже верила в хорошее. Ведь невиновные не страдают, не так ли? Так и верила, дура, пока меня не распяли, и пока я не распяла себя сама.

Ничего хорошего мне не причитается, поэтому…

Я мысленно прощаюсь с лежащим на мне мужчиной.

«Нас» уже нет, да и не было вовсе. Был только порыв, азарт со стороны Таля. А теперь он пожалеет о каждом прикосновении ко мне. К женщине, которой касался ОН. Мой муж.

В остекленевших глазах Таля, в потерянном подёргивании губ я вижу правду. Ту самую, о которой позволила себе забыть. А ведь я знала чуть ли не с первого взгляда, что Таль не выдержит моих секретов. Не выдюжит. Справиться с такой правдой можно только не думая и не чувствуя, но кто так живёт?

К сожалению, не я.

Считаю мгновения, как предсмертные удары сердца.

Дыхание Таля учащается, становится глубже, но, увы, это не возбуждение. Это осознание, мысли, образы, взрывающие его нутро. И вопросы. Жуткие, душедробительные вопросы, рвущиеся из него сквозь стиснутые зубы.

Спала ли я с мужем. Как, где, как часто…

Где он находил жертв.

Что делал с ними.

И многое, многое другое.

А в центре всего, как психоделическая вишенка на кошмарном торте, главный вопрос из всех…

Знала ли я.

Десятки людей, знакомых и нет, твердили одно и то же: что я не могла не знать или должна была хотя бы догадываться. Люди прячутся за уверенностью, что у такого греха, несомненно, есть признаки. Улики. Что-то очевидное, что я либо пропустила, либо не хотела замечать.

Таль не оригинален, он такой, как все.

— Как ты узнала? — спрашивает хрипло.

— От полиции.

— И ты ни о чём не подозревала?

Моё нутро затягивается льдом. Ещё немного, и чувства впадут в спячку, и тогда я смогу перенести любую боль. Увы, даже друзья и родственники задали этот вопрос и не раз. Любящие и любимые люди допустили возможность того, что я знала, но молчала.

Вес Таля давит на меня, затрудняет дыхание. Кожа сжимается, становится мала, слишком чувствительная и тяжёлая. Вырваться бы, вылупиться из неё, стать кем-то другим, потому что собой быть невыносимо.

— Нет, я ни о чём не подозревала.

— Ну… тогда тебе тяжело было о таком узнать… особенно если твой муж казался нормальным…

На дне его взгляда шок. Глаза расширены, и Таль вроде здесь, рядом, а на самом деле далеко в своих мыслях. Ведёт пустым взглядом и, заметив уже опавший член, вздрагивает. Хоть Таль и не был во мне, всё равно рефлекторно проводит по члену рукой, стирая частички меня. Мои отравленные, грязные следы.

Стрельнув в меня виноватым взглядом, наспех заправляет член в трусы.

— Скажи, как он находил жертв? Что он делал… куда ходил… где…

Моё тело обмякло на постели, сдавшись безысходности.

— Гера, не молчи! Ты не можешь обрушить на меня такую информацию, а потом закрыться!

Теперь, когда мысли Таля движутся полным ходом, он требователен и груб. С силой сжимает мои плечи, надавливая прямо на шрамы. Он ищет доказательств, что моя ситуация отличается от его реальности, что я пропустила очевидные знаки. Он не справляется с нашей близостью, с тем, что он хочет меня, а я… такая. Со мной случилось… такое.

Это не мой грех, но он отпечатался на мне навсегда.

Я всё понимаю, ведь у Таля есть дочь, поэтому его разум отторгает близость такого кошмара.

— Не молчи, Гера!!

Приходится найти в себе силы заговорить, от страха, что Таль разбудит хозяйку.

— Оказывается, существуют люди, продающие своих детей. Сергей много ездил по работе и… договаривался. Покупал.

— Девочек?

— Не только.

Таль пытается переварить информацию, но не может. Никак. И я его понимаю.

— Если он договаривался, значит были доказательства в компьютере, в его почте!! Неужели ты не видела?

Моё нутро взрезают кривым, ржавым ножом.

Я уже отпустила Таля, уже почти отключилась. Дышу по инерции и отвечаю тоже.

— На домашнем компьютере ничего не нашли, он им почти не пользовался. У него своё небольшое издательство, он работал допоздна и там… он использовал рабочий компьютер.

— А куда он ездил по работе?

— В магазины и на книжные ярмарки.

— Какие книги он издавал?

— Детские, — давлюсь этим словом.

Взгляд Таля кажется наэлектризованным, во влажной глубине блестящими точками кружат страшные мысли. Броуновское движение.

— А сейчас он где?

— Он умер в тюрьме, ему помогли покончить с собой.

Несколько секунд Таль думает о значении этой фразы, потом кивает.

— Да, я слышал, что в тюрьме такие долго не живут. — Таль встречается со мной взглядом и вымученно улыбается. — Значит, всё закончилось… это хорошо…

Я не отвечаю.

Для меня ничего не закончилось и никогда не закончится. Это не то прошлое, через которое можно перешагнуть. Особенно учительнице, обожающей детей. С моими учениками ничего плохого не случилось, но…

— Всё хорошо, что хорошо кончается, — Таль кривит рот, в его улыбке столько лжи, что становится горько во рту. Он видит мою беспомощность, глубину моего горя и трясёт головой, приходя в себя. — Гера, детка, но ты ведь не виновата, что он… такой. Всякое бывает… случается…

Таль мямлит, морщится от сухости во рту. Целует меня, его губы как мятая бумага. Я не отвечаю, и он целует глубже, с напором, доказывая себе, что его слова — правда, что я — сторонняя фигура в этой истории.

Вдруг замирает, пока в его воображении разворачиваются очередные яркие картины.

— Вы с ним… он тебя… вы занимались… — хрипит.

— Да.

Я с ним, он со мной, мы вместе. Да-да-да. В народе это называют «счастливый брак».

Таль силится сглотнуть. Взгляд бегает по комнате, ищет, где приземлиться, только бы не на мне, не на моём поруганном теле.

Внутри меня закипает ярость, хочется выместить её на Тале: «Да, я была с ним, он касался меня здесь, и здесь, и там тоже. Везде. Ты не найдёшь и сантиметра моего тела, не загаженного его прикосновениями. Я прокажённая, вся».

— Тебе, наверное, тяжело это вспоминать, — бурчит в сторону.

Наверное? Лучше бы он молчал или просто ушёл без слов.

Таль стыдится своей реакции. Он так хотел быть героем, который решит мои проблемы, что сдаться, не дойдя до финиша, — это большой удар для его самолюбия.

— Всё хорошо! — врёт. Рывком прижимает меня к себе, подхватывая под попу. Прячет лицо в изгибе шеи и жадно целует. Жадно врёт. — Ты просто женщина, которой не повезло. Вытянула дурную карту в игре под названием жизнь! — говорит высокопарно.

От избитой фразы становится плохо, и я даже не пытаюсь обнять Таля, не помогаю ему притвориться, что всё хорошо. Он яростно трётся о меня, мнёт, царапает, но эрекции нет. Я не сопротивляюсь, покорно развожу ноги. Пусть использует моё тело, чтобы обмануть себя, но я уже знаю правду: Талю не по силам вынести моё прошлое, как, впрочем, и мне самой.

Волинский это предвидел, да и я тоже, но всё равно задыхаюсь.

Таль упорно целует моё тело, доказывая нам обоим, что ему не противно трогать меня после бывшего мужа.

Вдруг снова останавливается. Даже его рот становится ледяным.

— Куда он ездил на ярмарки? — голос скрипит сквозь спазм в горле.

Прохладный воздух комнаты холодит обнажённую грудь, но я отвечаю спокойно, как будто не лежу голая и облизанная до пояса.

— По всему региону.

— Какие книги он продавал?

— Я уже говорила, детские.

— Какие детские?! — кричит.

— В основном, интерактивные.

Таль приподнимается, нависает надо мной. Его мышцы дрожат.

— Это такая хрень, в которой жмёшь на кнопки, и они пищат, играют музыку… — говорит угрожающе. — Отвечай, Гера! — ударяет кулаком в стену.

— Да.

— В каких городах он был?! Назови!

— Он ездил по всему региону…

Таль выкрикивает название города, и я киваю.

Там живёт дочь Таля.

— Бля… Нет… Бля… у моей дочери таких книг целая полка… она что-то говорила про библиотеки какие-то… может, это была ярмарка… — Таль скатывается с постели, выхватывая телефон из кармана. Роняет его на пол и падает на колени, матерясь и дрожа. Три раза печатает код, чтобы разблокировать телефон, и наконец набирает номер. Раздаётся весёлый женский голос автоответчика, сообщающий, что Лена не может подойти к телефону, потому что делает «что-то интересное».

Таль поднимает на меня беспомощный взгляд.

— Ленки нет дома, — говорит, часто моргая. Вскочив на ноги, отходит к окну. Расстёгнутые джинсы висят на бёдрах. — У дочки куча книг… я не знаю, где они их берут… бля… Ленка хорошая мать… хорошая… Она заботится… кружки всякие, танцы и прочее… лучшее для дочки… и я денег не жалею… всё им даю…

— Таль! — дрожащими руками натягиваю трусики и пытаюсь встать, но сталкиваюсь со звериным взглядом и остаюсь на месте. Таль в панике, и я — корень его кошмара. Хочу объяснить ему, что ярмарки тут ни при чём и книги тоже, что рабочие поездки были всего лишь предлогом, что полиция разоблачила криминальную сеть…

Но молчу. Что я знаю о женщине по имени Лена? Ничего. Я и мужа своего не знала. Совсем.

Таль снова набирает номер.

— Наталья Ивановна, а Лена где? Работает? Поменяла смену? А… ладно. Нет, не срочное… хотя да, срочное, позвоню ей на работу. А Галчонок в порядке? Уфф… спасибо. Я после школы с ней поговорю… Да ничего, соскучился просто.

Инстинкт родителя — тут же получить доказательство, что с ребёнком всё в порядке. Даже если потенциальный обидчик мёртв. Даже если по телефону невозможно задать вопросы, которые сводят Таля с ума.

Не глядя на меня, он набирает другой номер.

— Добрый день, это Виталий, можно Елену Волкову на минутку? Извините за беспокойство, у меня срочное дело.

Я нахожу в себе силы поправить одежду, застегнуть халат, и Таль замечает моё движение. Смотрит на меня так, словно видит впервые, и недовольно хмурится.

— Таль, прошу тебя…

Отмахнувшись от меня, он подхватывает футболку и выходит из комнаты.

Хлопает входная дверь.

Таль ушёл.

Страх щекочет кожу пузырьками. Во что выльется паника Таля? Что он сделает? Кому расскажет?

Он даже имени моего не узнал… про шрамы не спросил… он вообще обо мне не думал?

Пытаюсь встать, но дрожащие ноги не держат. Я выбила пробку из бутылки прошлого, и оно вырвалось наружу взболтанным шампанским.

— Поднимайся! — приказываю себе. Впиваюсь в бёдра ногтями, пробуждая мышцы. — Сейчас всё будет хорошо! — обманываю себя. Нервно поправляю постель, разглаживаю морщинки на пододеяльнике. Отматываю несколько бумажных полотенец и брызгаю моющей жидкостью на окно. Тру изо всех сил, рисую влажные прямоугольники, сходящиеся в центре. Я оттираю мой мир, мой чистый прямоугольный мир от Таля, от всего, что только что произошло. От опасности.

Я снова открыта, выставлена на суд. Всё это время я наращивала защитный кокон, жила в нём, но теперь он разрушен. Таль вскрыл меня, обнажил, и я лежу на подоконнике обессилевшей массой, сжимая в руках мокрые салфетки. Внутри что-то кровоточит, наверное, душа.

За идеально чистым окном весна. Жизнь. Она снова отторгла меня, оставила на краю.

Я почти сдаюсь. Почти.

Но нет, я соскребаю себя с подоконника. Я не могла снова ошибиться. Не могла же?! Таль сильный, заботливый, он просто в шоке. Сейчас он одумается и…

Ломая ногти о перила, бегу на улицу. В халате и трусиках. Босиком. Дверь квартиры остаётся распахнутой.

Выбежав на крыльцо, в панике смотрю по сторонам. Мне необходимо увидеть Таля. Он где-то рядом, нервничает, разговаривает по телефону. Он обязательно опомнится. Он в шоке, это объяснимо, но он же обещал меня защитить. Настоящий мужчина… он именно такой… настоящий… Он не отвернётся от невиновной женщины из-за глубины её трагедии?

Взгляд останавливается на площадке, где был припаркован мотоцикл.

Таль уехал.

И тогда у меня заканчиваются силы.

Я падаю на колени и кричу. Яростно, дико, надрываюсь до металлического привкуса во рту. Возмущаюсь собственной глупостью, доверчивостью и надеждой на хорошее, которую так и не смогла в себе искоренить.

Мир кренится, пульсирует, и я опускаюсь на землю, ослепшая от боли. Защитный кокон чешуйками ссыпался на землю, и моя душа корчится в ярком свете реальности, её тонкая кожа снова сожжена.

Я теряю связь со временем, не ощущаю утренней прохлады. Прихожу в себя только когда над головой раздаются шаги. Неритмичные, и это раздражает, заставляет съёжиться. Я люблю чёткий ритм, прямоугольники и стерильную чистоту. Таль не вписывается в мою жизнь, он порывистый и асимметричный, но мне кажется, я смогла бы его полюбить.

Если бы он не стряхнул меня, как липкую заразу.

Шаги замирают. Мужчина наклоняется ко мне, проверяет пульс. Другой рукой достаёт телефон. Я лежу на крыльце, глядя, как колышется чёрный материал его брюк. Мне нравится отутюженная, чёткая стрелка.

— Как она? — раздаётся резкий голос из телефона. Тон Дмитрия Волинского не спутаешь.

— В сознании. Лежит у подъезда, — незнакомый голос над моей головой.

— Одна?

— Да.

— Заберите её. С вещами. Подчистите территорию и разберитесь с хозяйкой.

— А с мужиком что делать?

— Он уехал или ошивается поблизости?

— Уехал.

— Найдите. Сделайте так, чтобы он не искал её и не болтал.

Меня поднимают на руки, несут вверх по лестнице. Я смотрю на рукав серой мужской рубашки, вижу волокна ткани, мелкие неровности, мокрые пятна от моих слёз. Я узнала мужчину, это охранник, который удерживал меня вчера во дворе.

— Виктория, соберитесь! — Мужчина встряхивает меня, пытаясь привести в чувство. — Всё будет в порядке, но сейчас вы должны взять себя в руки. Хозяйка квартиры дома? — Он останавливается перед распахнутой дверью и заглядывает внутрь. — Похоже, она ещё спит, — отвечает сам себе и прикрывает за нами дверь. — У вас много вещей?

Я хватаюсь за него, сжимаю плечо изо всех сил, ему наверняка больно. Но он не жалуется, и я не отпускаю, потому что в ушах всё ещё звучит его «всё будет в порядке». Ещё одна ложь, но сейчас она мне необходима. Даже если он бросит меня в костёр, я умру с верой, что он говорит правду.

— Ваши вещи здесь или разбросаны по всей квартире? — мужчина оглядывает мою комнату.

В холодильнике мой суп. Вкусный томатный суп, только вчера сварила, не хочу его оставлять. Губы не слушаются, я не могу ответить, поэтому молча схожу с ума. Думаю о супе, только о нём.

И о том, что охранник не прав, я не разбрасываю вещи по всей квартире. Я люблю порядок и стерильную чистоту.

Вытираю мокрый нос о рукав мужской рубашки, меня потряхивает, мышцы ломает. Это не страх, нет, это во мне просыпается прошлое. Заново бежит по сосудам, проникает глубже, и я дрожу от его яда. Меня отбросило на месяцы назад.

Охранник командует кому-то за спиной:

— Проверь квартиру и забери вещи, а мы поедем вперёд. Виктория невменяема. Лучше пусть истерика начнётся в машине, а не здесь, а то соседи набегут.

Кто-то соглашается, хлопает дверцей шкафа.

— Не т-т-т-рогайте меня пж-ж-жалста… — выбиваю зубную дробь. — Ос-с-ставьте меня!

Охранник выносит меня на лестницу.

— Я выполняю приказ и не могу вас оставить, — говорит успокаивающим тоном. — Меня зовут Геннадий. Я отвезу вас в безопасное место, хотя… любое место лучше этой дыры. Там вы поговорите с начальством и зададите все интересующие вас вопросы.

Я требую освободить меня, но делаю это чисто по инерции. За пеленой шока проснулся инстинкт самосохранения, и его посыл трезв и громок: мне нельзя здесь оставаться. Я проиграла, ошиблась в Тале. Он увидел бездну моего прошлого и отвернулся. Кому он расскажет? Как поступит? Хорошо, что меня увезут отсюда. Я не боюсь мужчину, бережно несущего меня на руках. Он всего лишь исполнитель и не желает мне зла. Я не хочу видеть Волинского, но мне от него не спрятаться, судьба доказала это снова и снова. Всё это время Дмитрий ждал моей слабости, моего полного падения, и вот, дождался. Что ж, я найду в себе силы, чтобы расставить точки над всеми буквами наших несуществующих отношений. Обязательно найду.

Пнув ботинком дверь подъезда, Геннадий пошёл по двору.

— Почему она так дёргается? Судороги, что ли? — спросил водитель.

— У неё шок. Есть одеяло в багажнике?

— Я что, на пикник ехал?! Нет, конечно.

— Принеси из квартиры.

Меня укладывают на заднее сидение машины с тонированными стёклами, заворачивают в плед и пристёгивают двумя ремнями безопасности.

Мне не пошевелиться, тело заледенело. Суп бы меня согрел, вкусный томатный суп. Только и могу, что задавать бессмысленные вопросы о планах Волинского. Мужчины не игнорируют меня, но и не отвечают, только вежливо просят подождать до встречи с «начальством».

А потом мы приезжаем в соседний город и меня проносят в гостиницу. Так и несут на руках, хотя я могу идти. Даже бежать могу, но не хочу. Некуда и не за чем. Пропала сила воли, да и желание жить тоже затерялось по пути. И обуви нет.

Меня ставят на ноги у двери гостиничного номера. Прежде чем пустить внутрь, проверяют карманы халата, будто у меня была возможность обзавестись оружием.

— Проходите! — подталкивают в номер.

Сидящий за столом мужчина оборачивается, делает знак, и охранники выходят в коридор. Я прижимаюсь спиной к двери, но они закрывают её, грубо царапая деревом по шрамам.

Я стою на пёстром ковре. Босая, в халате.

Дмитрий Волинский смотрит на меня.

Строгий, серьёзный, в костюме-тройке. Как и всегда.

— Набегалась? — отвешивает мне оплеуху этим словом.

Впору валиться ему в ноги, потому что мои собственные не держат. Но, сцепив челюсти, я скалюсь непокорным зверьком.

— Меня привезли насильно! — цежу сквозь сжатые зубы.

— Ты предпочла бы и дальше валяться у подъезда? — чуть приподнимает бровь.

— Моя жизнь тебя не касается! — гордо вскидываю подбородок. Я скорее умру, чем покажу Волинскому мою слабость.

— Я бы не стал гордиться тем, что тебя подобрали на улице, как мусор. Как труп бродяжки.

Дмитрий давит тяжёлой энергетикой, нити его контроля тянутся ко мне, щекочут запястья. Но гнев уже начал своё целебное дело, и сил прибывает.

— Ты любой мусор подбираешь, или я особенная? — я вкладываю все силы в насмешку.

При слове «особенная» Дмитрий сжимает зубы.

— Тебя отвезти обратно? — интересуется, изогнув бровь. — Я могу это организовать. Тебя положат на то же место, где нашли.

— Я сама доеду, только прикажи своим бугаям отдать мне вещи и деньги.

— Бугаям? — повторяет Дмитрий по слогам, не одобряя моё отношение к охране. — Геннадий — мой личный помощник.

Я небрежно пожимаю плечом.

— Прикажи лично помогающему тебе бугаю отдать мне вещи, и я уеду.

Мы долго и мрачно убиваем друг друга взглядами, и на это уходят мои последние силы.

— Каковы шансы, что ты согласишься поговорить, как взрослые люди? — наконец нарушает тишину Дмитрий.

— Нам не о чем говорить. Отпусти меня и оставь в покое!

— И что тогда?

— Я уеду туда, где ты не сможешь меня найти.

Дмитрий щурится. Постукивает пальцами по дереву стола.

— Я? Не смогу тебя найти? Уверена в этом? — перекатывает слова на языке.

Угрюмый. Серьёзный. Опасный.

Он сжимает кулак, потом снова разжимает и смотрит на свои пальцы. Наверняка представляет, как схватит меня за шкирку и вышвырнет на улицу.

Он может раздавить меня одним звонком, одним умело пущенным слухом. Мне кажется, он думает об этом прямо сейчас, о своей власти надо мной.

Ему нравится держать меня за горло.

Глава 3

Теперь всё кажется очевидным.

Факты наслаиваются друг на друга, складываясь в мою ежедневную пытку. Каждый из них кричит, машет красным флагом.

Но по отдельности они ничто, не улики, а ничего не значащие обычности.

Я, учительница начальных классов, познакомилась с будущим мужем у школьных ворот.

Это улика или нет?

Вроде не улика, но, пережив такой кошмар, видишь каждый крохотный факт по-новому. Они все во мне, эти факты и события, как оголённые нервы. Малейшее дуновение мысли, и боль заново разрывает меня на части.

Я познакомилась с будущим мужем у школьных ворот.

Это улика. Что он делал около школы?

В конце школьного дня завязалась драка, и я подошла разнять мальчишек, когда заметила красивого статного мужчину на противоположной стороне улицы. Тогда я работала в обычной школе, в ней детишек в разы больше, чем в частной. Всех родителей не упомнишь, а на улице полно прохожих. Мужчина стоял невдалеке от школьных ворот, прислонясь к машине.

— Понравился? — подмигнула коллега, заметив мой взгляд.

— Не замечала его раньше.

Та весело фыркнула.

— Ты права, мы бы давно заметили такого папочку!

Не глядя на нас, мужчина всплеснул руками и закричал в телефон.

— Естественно, я проверил! Молодой человек, я не первый день за рулём, здесь нечего обсуждать, присылайте эвакуатор! Я не собираюсь ждать целый день! Ну, наконец-то! Адрес? Я около какой-то школы. Сейчас узнаю…

Коллега подошла к решётке и сказала ему номер школы и адрес. Мужчина благодарно кивнул и посмотрел на меня.

Тот взгляд стал решающим. Сергей сказал мне об этом, когда делал предложение. Он влюбился в меня с первого взгляда.

Я не могу не думать о нашей первой встрече, не могу не вспоминать её и не гадать, что он делал в тот день около школы. Разговаривал по телефону или притворялся? Его машина действительно сломалась или…

Мы сходили на концерт, потом в кино, потом в ресторан. Его машину починили через неделю. По крайней мере, он так сказал.

Я познакомилась с мужем у школьных ворот.

Это улика или нет?

Так и с остальным. Теперь всё представляется в другом свете, даже самые обыденные факты.

То, что он выпускал детские книги.

То, что участвовал в ярмарках для детей.

То, что зачастую приезжал в школу, то повидаться, то с угощением или чтобы отвезти меня домой.

То, что часто ездил в командировки.

То, что он не позволял мне использовать его рабочий компьютер. Сломан, вирус, загрузка программы — много причин. А я и просила-то всего пару раз, когда навещала его на работе.

То, что он не обращал внимания на заигрывания других женщин. Лучше бы обращал, лучше бы изменял. Лучше всё, что угодно, только не выжженная в памяти правда.

Только бы не…

Как он относился ко мне? Он был внимательным, добрым, предусмотрительным и любящим. Если бы он не оказался мерзким чудовищем, я бы назвала его образцовым мужем.

Страшные слова. Жуткая правда.

Однажды меня звали Викторией, и я была учительницей начальных классов.

А теперь я женщина, взявшая себе имя обманутой богини. Гера сильнее меня, она боролась. У неё другая история, но любой обман бьёт в спину, заставляет задаваться вопросами, примерять вину на себя. Это неправильно, несправедливо по отношению к себе, но…

Я — коллекционер фактов, ранее не казавшихся подозрительными, а теперь бьющих тревогу. Думая о них, я начинаю сомневаться в себе. Это страшно, ты забываешь, где правда. Прошлое становится галлюцинацией.

Чувство вины въедается в душу. Не могу не думать о том, что я должна была догадаться. Не знаю, как, но должна была. Как можно не разглядеть жуткую гниль, когда ты сливаешься с человеком воедино? Инстинкты. Где они? Какого дьявола они молчали?!

Сергей был внимательным, порой даже слишком. Но кто на такое жалуется?! Только иногда мелькала крохотная мысль, что он слишком старается, словно замаливает грехи.

А грехов не находилось. Я ловила на Сергее женские взгляды, но причин для ревности не было. Муж не улыбался в ответ, не флиртовал. Совсем.

Я до сих пор вижу их лица, десятков женщин, которые с ним заигрывали. Они делали это постоянно, не стесняясь меня. Я вижу их по ночам во сне. Я хватаюсь за их руки, за одежду, бегу за ними, но они ускользают.

Невеста Волинского, как она смотрела! Откровенно, дерзко, приглашающе. Заметил ли Дмитрий?

Иногда мне снится тот день на стоянке, тот взгляд, тот очевидный интерес.

И тогда я рву гортань, кричу горем в ночь: «Вы все на него смотрели! Вы все его хотели! Не только я, но и вы тоже! Вы тоже смотрели и ничего не видели, как и я! Не я одна ошиблась, вы тоже!»

Но ответа нет.

Почему, почему, почему я не догадалась?!

Я пила яблочный сок и смотрела новости, когда в дверь позвонили. Выйдя в прихожую, по привычке глянула на себя в зеркало, прежде чем отпирать замок.

Это последний момент, когда я помню себя счастливой.

На лестничной площадке стояли двое, мужчина и женщина. Из полиции. Они сказали, что пришли насчёт Сергея, и я чуть не потеряла сознание от волнения.

— Где он? Что с ним случилось? Пожалуйста, не тяните, скажите, он в порядке? Он жив?!

— Да, он жив, — ответила женщина.

— Слава Богу! — воскликнула я и ровно через минуту пожалела о том, что Сергей не умер. Давно, до нашей первой встречи. Или до собственного рождения.

Сергея арестовали во время полицейского рейда. Полиция забрала домашний компьютер, планшет, телефоны, но дома ничего не нашли, только на работе. Уже имелось достаточно доказательств его связей и деяний, чтобы судебный процесс завершился в рекордные сроки.

Я знала Сергея два года. ДВА. ГОДА. «Знала»? Нет, не знала.

Я задыхалась.

Полиция отнеслась ко мне вежливо, но с осторожностью. Как доказать абсолютную невиновность? Как подтвердить, что я ни о чём не догадывалась? Я прожила рядом с мужем два чёртовых года и ни о чём не догадалась. Мучительное, невозможное «рядом».

Я желала Сергею смерти. Возможно, именно моё пожелание и убило его, потому что я хотела этого достаточно сильно.

Я бы смогла убить его собственными руками, я бы приветствовала эту возможность.

Я ненавидела его. За всё, а особенно за то, что он сказал мне на прощание. После ареста мы виделись всего один раз, издалека, но я прочитала по его губам одно слово.

Он посмел сказать: «Прости». За это я ненавижу его сильнее всего.

Для родного города новость оказалась воистину огромной. Она не помещалась в будничную рутину, как и в головы мирных жителей. И тогда они обратили взгляд на меня. Мои дорогие сограждане и соседи, они тоже собиратели фактов и улик, и они с лёгкостью нашли то, что искали.

Учительница начальных классов выходит замуж за педофила. Она приводит его в школу. С её подачи он становится спонсором школы, привозит книги, общается с детьми.

Мы вместе открываем местные книжные ярмарки, фотографируемся в кругу детей… дарим книги детским домам и бедным семьям…

Что можно об этом подумать? Именно то и подумали.

За свою недолгую карьеру я работала в двух школах, и люди обернулись против меня. Я их понимаю. Шок. Ужас. Желание защитить своих детей. Паника, когда не знаешь, как спросить, как узнать, когда бежишь в полицию, к психологам, к врачам и рыдаешь по пути.

Почему несправедливость разгорается пожаром и слепит людей? Почему иногда в пылу погони люди наказывают жертву? Почему им становится от этого легче?

Казалось, против меня обернулся весь город. Это, конечно же, преувеличение, потому что большинство сохраняли нейтралитет, доверяя полиции и трезво оценивая ситуацию. Но было достаточно людей, кто предпочёл не верить в мою невиновность. Обидчик в тюрьме, но этого наказания мало. Зато есть я. Та, которая была рядом. Они уверяли друг друга, что я знала. А остальные не вмешивались, отмалчивались.

Меня травили, как крысу, принёсшую в город чуму. Подъезд расписали оскорблениями, лестничную площадку тоже. «ТЫ ЗНАЛА!» — кричали надписи. Это самое вежливое, но самое страшное из обвинений. Мне присылали письма, меня проклинали. На улице кто-то плюнул мне в лицо.

Я сходила с ума. Полиция прислала помощь, чтобы распугать недоброжелателей, но те вернулись. Сбегая от погони, я нашла убежище в кафе рядом с домом. Задыхаясь, ввалилась туда, умоляя о помощи. Кто-то подал мне стакан воды. Я хлебнула, но проглотить не успела. По вкусу поняла, что что-то не так, и выплюнула. В воду добавили чистящее средство из кладовки кафе. Привкус хлорки оставался со мной ещё долгие дни, как и язвы во рту. С тех пор я не могу отвязаться от этого запаха, ищу его везде. Запах мести. Я стала одержима им. Лучше всегда ощущать его рядом, чем бояться, что очередная месть вот-вот обрушится мне на голову.

Полиция старалась, они делали, что могли, но всё произошло слишком быстро, и, когда против тебя ополчилась толпа, силы не равны. Я знала, что надо бежать, но, дезориентированная, в шоке, я не успела себя защитить.

Чтобы сходить за едой, я вызвала платную охранную службу. Молодой мужчина честно попытался вывести меня на улицу. Шёл впереди, вооружённый и смелый. Я следила за ним, гадая, друг он или враг. Я слишком сосредоточилась на нём, чтобы заметить опасность.

С верхнего этажа на меня вылили кипяток с примесью горячего масла. Чудом не попали на голову, потому что я наклонилась завязать шнурок.

Я пролежала в больнице под охраной почти месяц.

Как справились женщины, пережившие такое? Как им спалось? Елось ли? Дышалось ли свободно?

Я искала информацию о них. Ко многим отнеслись справедливо, их защитили. Может, у них другая история, или только мне не повезло. Мы жертвы, а не «сопутствующий ущерб», но меня не защитили, не успели или не захотели. Или просто отмалчивались. Родным было хуже, чем мне, я не виню их за это. Дважды овдовевшая мать одна растит моих младших сестёр. Когда меня увезли в больницу, они уехали из города, сменив имена. Мама оставила мне сообщение: «Постарайся понять».

Да, я понимаю. Мать отвечает за девочек, она права, что уехала и отрезала их от кошмара.

Я всё и всех понимаю. Может, в этом и есть моя проблема, я слишком понимающая для всех, кроме себя.

Когда я вышла из больницы, меня ждала машина. Водитель сказала, что её прислала полиция.

— Бедняжка, как же вам тяжело приходится! — вздохнула она, выруливая на дорогу. — Ничего, поверьте на слово, скоро всё закончится.

Она отвезла меня к озеру. Тому самому, экскурсию к которому запретил мэр города. Мёртвому, лоснящемуся масляной плёнкой, с кучами мусора. В городе шла компания сбора средств на его очищение, но у женщины были другие планы.

— Ты знала! — сказала она и, вооружённая, попыталась меня утопить.

Меня спас охранник, приставленный ко мне в больнице. Он видел, как меня увезли, и поехал следом.

Вернуться домой я не смогла, мою квартиру подожгли.

И тогда я перестала бороться и доказывать свою невиновность. Я бросилась бежать.

И с тех пор не останавливаюсь.

Порой накатывает всякое, но даже в самые тяжёлые минуты в глубине души горит жаркая необходимость жить и пробиваться к свету. Она бьётся спасительным пульсом, настигает сладким привкусом во рту. Каждый раз сомневаешься, мучаешься, а потом — вот он, родимый, инстинкт самосохранения.

Я люблю жизнь, даже если она напоминает пытку.

Я никогда не перестану бежать, даже в клетке, даже в тупике. Я никогда не сдамся.

Дмитрий Волинский.

Мой самый жёсткий критик с нашей первой встречи.

Мэр города. Моего любимого города, который проклял меня, взял за горло.

Отец Ари, моего ученика. Моего любимого ученика, которого я познакомила с моим мужем, педофилом.

Во время скандала мне было больно и страшно за учеников. К счастью, Сергей не тронул никого из них, но пока это расследовали и доказывали, время душило агонией.

Я привела мужа в школу.

Он стал спонсором, приезжал в школу с книгами.

Дети разговаривали с ним.

Дети пожимали ему руку, как в тот майский день на стоянке.

Матери рыдали перед журналистами: «Он касался моей малышки, разговаривал с ней. Я и подумать боюсь, что могло случиться».

В их глазах я видела смертельный страх, он отражался в моём сердце.

И да, конечно, всплыла памятная фотография — сын Волинского, Сергей и я. Она разлетелась по сети до того, как Дмитрий успел её изъять. Прямо с подписью Ари: «Самая лучшая учительница в мире».

Та самая, которая привела в школу педофила.

Люди хотели наказать кого-то за свой страх, за то, что им пришлось пережить.

Я их понимаю, не могу не понять.

И над всем этим — Дмитрий Волинский, отец Ари, голос города, его рьяный защитник.

Дмитрий лично курировал расследование. Не сразу, конечно, не с первого дня. Сначала он был с сыном. Увёз Ари подальше от города, окружил психологами и охраной и не успокоился, пока не убедился, что с сыном всё в порядке. Но потом он вернулся, чтобы защитить свой город от зла в лице моего мужа и ему подобных. К тому времени я уже была в больнице.

Он следил за мной и следит до сих пор.

За последние месяцы мы перешли на «ты». Не из-за добрых отношений, а чтобы бросить друг другу вызов. Я поменяла несколько мест жительства, но Дмитрий каждый раз находит меня. Иногда мне кажется, что я хочу быть найденной. Намного проще справляться с фактом его появления, чем ждать и бояться, что вот-вот увижу его перед домом, и в этот раз он поставит мне ультиматум. Не знаю, какой. Раз следит за мной, значит, подозревает, ищет, ждёт. В больнице он пытался откупиться от меня, от моих невысказанных претензий, а я отказалась, и его это разозлило.

Дмитрий появляется раз в месяц, иногда реже. Оскорбляет мой образ жизни, работу, внешний вид. Говорит, что нельзя так жить, что я упала на дно, провоцирует меня. Мы ругаемся, а потом он уезжает, а я снова пытаюсь спрятаться. Безуспешно, потому что силы неравные. И вот я познакомилась с Талем, почувствовала надежду, и Дмитрий снова явился, чтобы напомнить о себе.

Я знаю, что он сильнее.

Но это не значит, что я перестану бежать.

Когда-то я думала, что нет ничего замечательнее, чем греться в лучах ежедневного счастья. Теперь я знаю правду: прекрасен день, когда ничего не случается. Когда я, невидимая, тихо ползу сквозь темноту.

Врагов надо встречать лицом к лицу. Жизнь сделала меня трусихой, но я не бегу вслепую, как грызун в лабиринте. Обняв себя для смелости, я смотрю Дмитрию в глаза.

Что я знаю о Дмитрии Волинском? Подавшись в политику, он продал свой очень успешный бизнес, об этом писали в газетах. Он состоятельный человек, меценат, из богатой и влиятельной семьи. Его невеста, Кристина, диктор телевидения, а её отец работает там же главным редактором.

Волинский застёгнут на все пуговицы, безупречен и крайне уверен в себе. Узел его галстука симметричен, будто его выверяли линейкой. Даже волосы, и те идеальны. И ногти тоже. Я всегда обращаю внимание на мужские руки, и к Дмитрию не придерёшься. Ногти одинаковой длины и, конечно же, чистые. Крупные руки, сильные пальцы.

Волинский говорит уверенно, строго, без особой мимики.

Мой преследователь — один из симметричных, идеальных прямоугольников моей жизни.

Меня это не устраивает, хочется к чему-нибудь придраться. Перечеркнуть Дмитрия, ослабить его власть надо мной.

Обычно наши встречи проходят по предсказуемому сценарию: я возмущаюсь по поводу преследования, а Дмитрий отчитывает меня. До чего я докатилась, как низко пала и как безрадостно моё будущее — это как минимум. Он ждёт… нет, жаждет моей капитуляции. Чтобы я упала на колени и умоляла его о помощи.

Это придаёт мне сил бороться. Какой бы жалкой ни была моя жизнь, противостояние с Дмитрием Волинским помогает держаться на плаву.

Дмитрий никогда не увидит меня на коленях.

В этот раз меня привезли к нему, полуголую, отчаявшуюся жертву. Но даже в самом жалком из возможных состояний я стою прямо, словно в мой позвоночник вбили кол.

Я не склонюсь перед Дмитрием Волинским.

— Я сбегу, — повторяю настойчиво. — Я сбегала уже несколько раз, и ты не сразу меня находил.

— Ты всерьёз в это веришь? — Дмитрий откидывается на спинку стула и скрещивает вытянутые ноги в роскошных ботинках. — Ты сбегала только потому, что я это позволял.

Он смотрит на моё лицо, игнорируя босые ноги в грязных разводах и мятый халат, будто ему всё время привозят женщин в таком виде. В машине было тепло, но меня до сих пор потряхивает после того, как я лежала полуголая на влажном асфальте.

— Я сбегу! — повторяю упрямо. — И в этот раз ты меня не найдёшь.

Дмитрий отвечает снисходительной усмешкой.

— Позволь быть с тобой откровенным, Виктория. Ты совершенно не умеешь прятаться. Неужели не смотришь полицейские сериалы? Ты нарушаешь все правила, оставляешь массу следов. Половина города знает, что Зинаида поселила у себя нелегальную уборщицу.

Он прав, я слишком расслабилась. В начале я красила волосы, пыталась изменить внешность косметикой, а теперь просто лежу на дне.

— Я справилась! — отвечаю упрямо. — Меня никто не нашёл, кроме тебя, а ты… не считаешься.

— Не считаюсь? — скривил рот в неприязненной гримасе. — И чем же я заслужил такую сомнительную участь?

— Ты ненормальный. Зачем за мной следить? Отомсти, обвини меня в чём угодно, накажи, а потом оставь в покое.

— Замечательный план! Жаль, я сам до этого не додумался, — сухо ответил Дмитрий и разблокировал планшет.

Через пару секунд в номере раздались наши с Талем голоса.

Мою комнату прослушивали и вели запись.

Я стою каменным изваянием, хотя хочется орать и ногтями соскребать обои.

Дмитрий находит определённые части разговора, проигрывает их снова и снова.

«Ты просто женщина, которой не повезло. Вытянула дурную карту в игре под названием жизнь», — высокопарно врёт Таль.

Дмитрий выключает запись.

— Он похотливый, жалкий сосунок. Забудь о нём, Виктория! — Берёт со стола тонкую брошюру и, поднявшись, вкладывает в мою руку. — Вот меню гостиничного ресторана. Выбери еду, её принесут в номер. Потом прими душ, от тебя пахнет мужиком.

Засохшая грязь на ногах сушит кожу, мне всё ещё холодно. При мысли о тёплом душе по телу пробегает дрожь. Я подавляю её изо всех сил, боюсь, что Дмитрий примет её за страх. За подчинение ему.

Я ему не подчинюсь.

Я разжимаю пальцы, позволяя меню упасть. Ступаю на него, вдавливая в жёсткую поверхность ковра, и подхожу к письменному столу. Пододвинув стул, сажусь напротив Дмитрия.

От его пронизывающего взгляда сводит челюсти, но я чеканю каждый слог, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

— Я согласна, давай поговорим, как взрослые люди. Прямо сейчас. Предъявляй свои требования, назови цену моей свободы от тебя. Вперёд! Не станем отвлекаться на еду и гигиену.

— Нет. Не здесь и не сейчас. — Дмитрий поднимает меню с ковра и кладёт на мои колени. — Я не веду переговоры с женщинами в полуистерическом состоянии. Придёшь в себя, тогда и поговорим.

— Я в себе.

— Ничего подобного. У тебя обезумевший взгляд, и ты трясёшься от холода. У меня нет ни времени, ни желания нянчиться, если ты свалишься с пневмонией. Согрейся в душе, смой с себя грязь и остальное, оденься, а потом мы поедем и поговорим в другом месте.

Его слова… успокоили. Их обыденное звучание усмирило мою дрожь. Остался только один вопрос.

— Куда мы поедем?

Дмитрий сжал губы, в карих глазах сверкнул вызов. Он так тщательно готовится к ответу, будто у меня есть шанс не подчиниться его решению.

— Ко мне, — чеканит. Пальцы барабанят яростный ритм, озвучивая напряжение Дмитрия. Он готов к моему сопротивлению, к скандалу.

В родной город я вернусь только в одном случае: если меня привезут туда насильно, связанную и в бессознательном состоянии. Других, добровольных вариантов нет. Но я сдерживаю крик и делаю то, чего Дмитрий не ожидает. Улыбаюсь. Вскинув подбородок, оглядываю на удивление скромный гостиничный номер.

— Ммм… ты прав, здесь говорить опасно. Встречаются нехорошие люди, прослушивают помещения, даже ведут запись… — с намёком смотрю на его планшет.

— Ты права, — отвечает невозмутимо, — но это не единственная причина, почему мы поедем ко мне. Ты должна кое-что увидеть.

— Слушаюсь и повинуюсь, господин мэр! Если не трудно, напомните имя-отчество вашей невесты. Будет приятно снова с ней встретиться. Уверена, мы подружимся, — скалюсь на Волинского.

Я слепну от гнева, от чистой, удушливой ярости, от вмешательства в мою жизнь. Я полностью в руках Дмитрия. На помощь звать не стану, моё спасение в анонимности. Стоит великому мэру высказать сомнения в моей невиновности и раскрыть моё местонахождение, и я уже не соскребу себя с земли. Люди, они такие.

Но даже сейчас у меня есть выбор, и я его сделаю. Я не подчинюсь Дмитрию.

Встречи с ним имеют странный эффект: гнев делает меня сильнее. Я спорю, возмущаюсь и нахожу частицы себя, уснувшие за ненадобностью в моей изоляции. Вот и сейчас, отчаявшаяся, полуголая, окоченевшая, я ощущаю внутри приливную волну сил.

— С Кристиной вы не увидитесь. Мы с тобой поедем в другой город, где я снял квартиру. Виктория, настоятельно прошу отложить обсуждения до обозначенного мною времени.

Вот же завернул, уважаемый мэр! Какие фразы, какой официоз!

Но не скрою: услышав, что мы едем в другой город, я немного расслабилась. Неудивительно, что Дмитрий не везёт меня домой, где я взорву его репутацию.

Представляю восторг прессы, если к ним попадёт запись нашей встречи.

Полуголая вдова педофила и почти-женатый мэр заклеймившего её города. В каждом слове этой фразы такие сочные обвинения, что медийные боги будут от радости отплясывать джигу.

У Дмитрия будет только один способ выкрутиться — сказать, что он следил за мной, потому что подозревал в причастности к прошлому.

Не желая вступать в бессмысленный спор, я иду прямиком в ванную. Дмитрий прав, мне надо смыть грязь и одеться, а потом поговорим. Что бы он ни сказал, всё равно выбор за мной, каким бы жутким он ни был.

— Что ты будешь есть? — следом летит вопрос.

— Мне всё равно.

Запираю дверь на защёлку и расстёгиваю халат. По всему телу пупырышки, уже не от холода, а от странного ощущения, что Дмитрий видит меня сквозь стену. Чувствует меня всю. Проникает сильной рукой, ощупывая. Всё, вплоть до мыслей.

Душ казался хорошей идеей, пока я не начала раздеваться, не почувствовала себя ещё беспомощней рядом с Волинским.

Ледяные пальцы не справляются с пуговицами халата. Стряхиваю грязь с голеней, растираю замёрзшее тело. Не хочется обнажаться, и смывать с себя следы Таля тоже не хочется. Словно обрываю нить надежды, что он одумается и ужаснётся тому, как бессердечно отреагировал, как обидел меня.

— Сосунок от тебя отказался, — раздаётся за дверью. — Его нашли дома, он не явился на работу. Тебе не о чем беспокоиться, он не станет болтать, его припугнули. Кстати, он даже не попытался тебя защитить и потребовать встречи.

Тон Волинского безжалостен.

— Ты врёшь!! Что ты с ним сделал?!

— Ничего. Такие, как он, самовозгораются без чужой помощи…

Я включила душ, чтобы не слышать Дмитрия. Ледяная вода выбила судорожный вдох и в момент сменилась горячей, поджигая шрамы на спине.

Дмитрий продолжал говорить, но я не слышала ничего, кроме шума воды. И прошлого.

Гадать о поведении Таля бесполезно. Его нет рядом со мной, на этом всё. Остальное нематериально.

Когда я вышла из ванной, на кровати уже лежал мой чемодан.

— Проверь, всё ли на месте! — потребовал Дмитрий. — С хозяйкой мы разобрались, с твоей работой тоже. Объяснили срочный отъезд семейными проблемами.

Дмитрий говорил отрывисто и сухо, при этом что-то печатал, заглядывая в документы на столе. На меня он не смотрел.

Я проверила содержимое чемодана. Всё на месте, включая деньги, которые я прятала под одеждой в шкафу. Кроме…

— Где планшет и телефон?

Вместо ответа Дмитрий бросил на меня выразительный взгляд. Понятно, их конфисковали.

— Оденься! — приказал, снова возвращаясь к работе. — Хозяйка сказала, что в холодильнике остался твой суп.

— Что ж его не захватили? — скептически изогнула бровь.

Вероятно, лёгкое подёргивание верхней губы служило Дмитрию усмешкой, но уверенности в этом не было.

Выбрав одежду, я направилась в ванную. Почти закрыла дверь, когда Дмитрий меня позвал.

— Что ещё? — застыла в полуобороте.

— Какой?

— Что?

— Суп какой? Мясной?

Закрыла за собой дверь. Это общение лишнее. У наших отношений строгие границы, бетонные. Мы не разговариваем, мы воюем.

Халат я бросила в мусорное ведро, иначе останется напоминанием о сегодняшнем дне. Через несколько минут я стояла перед Дмитрием полностью одетой. Особенно приятно чувствовать на ногах обувь. Теперь я могу уйти и доказать свою независимость.

Еду принесли сразу же, несколько бутербродов на выбор. Дмитрий ел медленно, тщательно пережёвывал, наблюдая, как, примостившись на краю постели, я выковыриваю пальцем начинку бутерброда.

— Если ты готова, я бы предпочёл уехать как можно скорее, — сказал, собрав бумаги.

Нас вывели из гостиницы по отдельности и везли в разных машинах. Забавно, что через парадный вход вышла я, а не Дмитрий. Приятно представить, как безупречный мэр крадётся между мусорными баками у чёрного входа.

По пути я пересчитала деньги. Не шик, но на первое время хватит. От Дмитрия мне не спрятаться, не стану и пытаться, это только продлит опостылевшую игру. Наоборот, я постараюсь вести себя покладисто и вежливо. Пришло время разобраться в намерениях и мотивах Дмитрия, раз уж и он готов к разговору без оскорблений и крика. Я постараюсь с ним договориться, и, если повезёт, он отпустит меня и вскоре потеряет интерес к погоне.

В полном жизненном тупике из хорошего остаётся только оптимизм.

* * *

Мы прибыли на место к вечеру. Очередной маленький городок, неотличимый от десятков других, но наш путь лежит в элитный район в парковой зоне. Среди деревьев затерялись небольшие дома, квартир на десять каждый. Красивая новостройка, хотя добротной её не назовёшь, такие лет через двадцать осыпаются трухой.

На площадке перед домом несколько машин. В моделях я особо не разбираюсь, но новизну автомобилей замечаю. Из подъезда выходит молодая женщина, и я на несколько секунд зависаю, любуясь её красотой. Следом идёт неприметный мужчина, увидев нас, быстро отворачивается и прячет лицо. Оба садятся на заднее сидение серебристой машины, водитель захлопывает двери и выезжает со стоянки.

Геннадий ведёт меня к подъезду. Машина Дмитрия припаркована на другом конце стоянки, из неё никто не выходит. Всё в целях конспирации, потому что мы в паре часов езды от родного города. Большим его не назовёшь, но всё-таки областной центр, и мэр — знаменитая фигура в области. Он постоянно в газетах, в телевизионных новостях. Встречаясь со мной, Дмитрий рискует очень многим, и от мысли о его мотивах по спине пробегает судорога. Если газеты узнают о нашей встрече, самый лёгкий выход для него — сказать, что я вызвала подозрения. Я не могу об этом не думать.

На вахте в узкой стеклянной будке сидит старичок. Распахнув дверцу, он спешит пожать мне руку.

— Вот и почётные гости пожаловали! — шепелявит. — Вам здесь понравится, с верхнего этажа самый лучший вид. Сосны, свежий воздух, тихое место — самое то для молодой и красивой женщины. И подруг здесь наверняка найдёте, — тарахтит, провожая меня вверх по лестнице. То услужливо забегает вперёд, то пропускает меня.

Эта квартира предназначена для меня?!

— У нас здесь тихо, и никаких проблем не бывает, — продолжает нахваливать вахтёр. — Строгая конфиденциальность для вашего… гостя, мы прекрасно понимаем, как это важно! Самые лучшие условия и полная приватность, всё для вашего удобства и удовольствия!

Геннадий суёт мне в ладонь несколько купюр, и я без возражений, почти безвольно передаю их старику. Тот расстилается ковром под ногами, водит меня по квартире и нахваливает удобства, пока я не прерываю его почти грубым: «Спасибо, достаточно».

И тогда он уходит, оставив на тумбочке ключи.

Охранники тоже исчезают, и я остаюсь одна.

В доме для шлюх.

Ладно, поправлюсь, не шлюх. Мы с вами цивилизованные люди, привыкшие к тому, как устроен мир. Не станем судить и не будем судимы. Не шлюх, а любовниц. Содержанок. Это дом любовниц и содержанок. Расположенный в укромном месте, с частной подъездной дорогой, чтобы мой так называемый «гость» мог незаметно меня навещать. Здесь всё красивое — квартиры, машины. Огромная дубовая кровать выбрана под стать мэру. Дмитрий крупный мужчина, он на топчане не уместится.

Я начинаю догадываться, зачем Дмитрий привёз меня в это место и что собирается предложить.

Меня поселят здесь на выгодных условиях. Я подружусь с другими содержанками, стану меряться с ними подаренными Дмитрием цацками. Он будет меня навещать, тайно, по скрытой подъездной дороге в автомобиле с тонированными стёклами.

Прямо как сейчас, когда в прихожей раздаются шаги, и я безошибочно узнаю тяжёлую поступь Дмитрия.

Наверное, он привлекательный мужчина. Наверное, ему по статусу и по уровню рабочего стресса положена любовница. Или две.

Но не я, никак не я. Тем не менее он преследует меня с тех пор, как я отказалась от его подачки. Оскорбляет мою жизнь, твердит, что я пала на дно. Он ждёт, что я сдамся, приму его деньги и позволю диктовать правила моей жизни. Всё это время я гадала, винит ли он меня в случившемся, собирается ли мстить, но при этом от меня не укрылся ещё один, подводный мотив каждого его появления, каждого взгляда. Влажный налёт похоти, как вязкие нити слюны между пальцами.

От этого я бежала ещё быстрее.

Наконец-то Дмитрий дождался подходящего момента и сразу же забрал меня к себе. Хотя какое «к себе»?! В дом, где прячут любовниц.

Теперь его намерения очевидны. Подводный, скрытый мотив всплыл на поверхность.

Дмитрий заходит в спальню и, обойдя кровать, встаёт рядом со мной у окна.

— Как тебе здесь? — спрашивает, избегая моего взгляда.

Я колеблюсь на границе абсолютной, всепоглощающей ярости. От неё мутнеет зрение и гудит в голове.

Дмитрий и в обычном состоянии напряжён и суров, а сейчас напрочь закован в отчуждение. Словно его заставили сюда приехать, и ему хуже, чем мне.

— Очень даже очаровательное место, — отвечаю едко, — сосенки, природа… Ой, смотри! — восклицаю издевательским тоном. Из подъезда выходит пузатый коротышка в надвинутой на глаза кепке и высоченная девица. — Ты тоже будешь меня выгуливать? Повезёшь в магазины, чтобы откупиться драгоценностями и развратными нарядами?

Дмитрий резко отвернулся от окна и вышел в коридор.

— Поговорим в другой комнате! Там есть, где сесть.

— А кровать тебе чем не подходит? Ты арендовал гнездо разврата, а теперь стесняешься кровати?

Я прошла за Дмитрием в соседнюю комнату. Он сел за письменный стол, а я устроилась в кресле.

— Это место соответствует моим запросам — уединённое и всего в паре часов езды от… — Дмитрий витиевато взмахнул рукой.

— От дома, где живут твои невеста и сын, — закончила за него, но он даже не повёл бровью.

— Если эта квартира тебя не устраивает, ты не будешь здесь жить, — пообещал щедро. — Найдём другую.

— Ты прав, я не буду здесь жить, — ответила сдержанно, хотя сердце с силой ударилось о рёбра. — И в любом другом принадлежащем тебе доме тоже жить не буду.

Дмитрий резко поднялся и отошёл к окну, скрестив руки за спиной. У него сильная, идеально прямая фигура военного, ему не хватает подвижной грации Таля. Дмитрий слишком напряжён, готов к атаке. Он слишком несгибаем.

— Ты обещала поговорить, как взрослые люди, — напомнил, стоя ко мне спиной. — Это подразумевает, что ты хотя бы выслушаешь моё предложение.

— Выслушаю. Я для этого сюда и приехала.

Я не приехала, меня привезли. Нашли на крыльце, полуголую и отчаявшуюся, одели, накормили и привезли в обитель содержанок. Но если Дмитрий думает, что я сдамся, он ошибается. Я скорее отгрызу себе руку, чем продамся ему.

— Говори! — мой голос прозвучал требовательно, с ноткой приказа.

Дмитрий ответил не сразу, и мелькнула слабая надежда, что он передумает. После месяцев скитаний при близком рассмотрении я не кажусь ему таким уж лакомым кусочком.

Но нет, он не из тех, кто колеблется, сказываются военная выдержка и решимость.

Дмитрий вернулся к столу, сел и уверенно встретил мой взгляд, однако сказал не то, чего я ожидала.

— Не хочешь спросить про моего сына?

Ари уже 9 лет. Я помню дату его рождения, любимое мороженое, родимое пятно у основания большого пальца и то, как он картавит и как забавно морщит нос, когда смеётся.

Но я не могу спросить о любимом ученике.

— У меня нет на это права. Я привела к детям чудовище, позволила стоять рядом, разговаривать с ними, коснуться Ари… Аристарха, — голос дрогнул. — У меня нет права спрашивать о моих… о детях.

Если не считать заминок на имени Ари и на слове «моих», ответ прозвучал на удивление спокойно. Я уже свыклась с чувством вины, несмываемым и вечным. Никто из моих первоклашек не пострадал, но… Я живу с этим «но» каждый день.

Дмитрий взъерошил короткие волосы, тряхнул головой.

— Ты не серьёзно… — возмутился, но я перебила.

— Переходи к делу! — потребовала, сглатывая страх. Говорить о прошлом буду только после того, как узнаю о намерениях Волинского.

— То, что случилось в прошлом году…

— Что тебе от меня надо? — перебила грубо.

Вздохнув, Дмитрий распластал ладонь на столе и посмотрел на свои ногти. Аккуратные и чистые. Его внешности не хватает ошибки, неровности. Даже взъерошенным он выглядит слишком безупречно. Таль состоит из множества ошибок, а Дмитрий — идеальный прямоугольник. Моё больное «я» тянется к его идеальности, но это неправильно. Чтобы вырваться наружу, на свободу, мне нужны неровности и острые углы.

У Дмитрия волевое лицо и подавляющий взгляд, но он слишком правильный.

Ему не хватает греха.

Дмитрий Волинский откашливается и говорит:

— Я испытываю определённую нужду, для меня не характерную и связанную с тобой. Я человек устоявшихся взглядов и принципов и категорически не приемлю супружескую неверность. Наша с Кристиной свадьба состоится через два месяца, мои планы давно продуманы и изменению не подлежат. Поэтому данное осложнение является для меня весьма проблематичным. Я надеялся, что по прошествии времени нужда исчерпает себя, и проблема отпадёт без вынужденных мер…

Он словно выступает перед высоким собранием. Хорошо поставленный баритон слишком громок для пристанища порока, здесь в почёте хриплый шёпот.

— …Акт физической любви является примитивной телесной функцией. Это сугубо биологическое явление, подлежащее контролю воли. Но так уж получилось, что, несмотря на приложенные усилия, данная нужда себя не исчерпала. Я обговорил ситуацию с Кристиной, и мы пришли к договорённости. Я предлагаю тебе временную связь.

То, что я в плачевном состоянии, очевидно всем. Но рассмеялась я искренне.

— Что!? А можно ещё раз и в письменном виде? На досуге попытаюсь расшифровать.

Дмитрий не ответил. Он знает, что я поняла сказанное. В больнице я отказалась от его подачки и сбежала. Он ждал, когда мне надоест жизнь в бегах. Ждал моей просьбы о помощи, и тогда… он собирался воспользоваться ситуацией. Да, именно так, воспользоваться. Он не настаивал и не спешил, потому что до последнего надеялся, что его так называемая нужда пройдёт, и он вернётся в свою безгрешную жизнь. Нужда не прошла, но подвернулся удобный момент для действий.

Тот самый случай, когда не знаешь, что сказать…

Дмитрий смотрит на меня в ожидании ответа. Он пытается казаться невозмутимым, но впервые у него не получается. Нужда ломает хребет его воли, стелется во взгляде липкой плёнкой, и я читаю правду в его глазах.

Он хочет меня вопреки логике, устоям, морали, разумным доводам и немалой силе воли. Или наоборот, хочет меня именно потому, что я — последняя из женщин, к которой стоит приближаться достопочтенному мэру, любимцу города, который меня проклял.

Абсолютная невозможность. Падение. Неприемлемый риск.

Несколько минут назад я думала, что Дмитрий слишком правильный, слишком прямоугольный. Ему не хватало шероховатостей, острых углов. Греха.

Так вот… я — грех Дмитрия Волинского.

— Поэтому ты следил за мной всё это время?

— Не совсем. Сначала были и другие вопросы…

Я знаю, какие. Жуткие. Причастна ли я, знала ли я.

— … и я надеялся, что мой интерес к тебе пройдёт. Однако последующие встречи показали, что это маловероятно. Нужду можно купировать только действием, вследствие чего я иду на такой экстремальный шаг и предлагаю тебе стать моей любовницей.

— И твоя невеста не возражает?

— Кристина разумная женщина, мы исходно обговорили условия наших отношений. Моя жена умерла, когда Аристарх был маленьким, он её почти не помнит. Должность мэра требует определённого статуса, поэтому я планирую снова жениться. Кристина идеально мне подходит. Наш союз построен на взаимовыгодной поддержке, а также физической и социальной совместимости. Я не планировал заводить интриги на стороне, но раз уж так получилось, мы с Кристиной пришли к компромиссу. Если удастся скрыть нашу с тобой связь от прессы, то обойдёмся малой кровью.

Слова Дмитрия звучат обыденно, даже скучновато, пока не вспомнишь, что говорит он обо мне. МНЕ. Я обойдусь ему малой кровью.

Слова-то какие выбрал. Малая кровь. Нужда.

Не человек он, никак не человек. И Кристину понять невозможно, хотя кто знает, что она думает на самом деле.

— Очаровательно! — мой единственный ответ.

Дмитрий проводит ладонью по столу, открывает и закрывает ящик, словно ищет бумагу, на которой прямо сейчас набросает контракт. Взаимовыгодный, как и его отношения с невестой.

Он смотрит на меня сурово и строго, но его хриплые слова вступают в противоречие с холодом взгляда.

— Я очень надеюсь, что ты согласишься.

Он с силой сжимает край стола, до побелевших костяшек, словно предчувствует свою слабость. Словно мои дальнейшие слова и действия, даже малейшая дрожь моих губ может стать его падением.

Кричать и скандалить кажется неуместным, поэтому я просто качаю головой. Даю отрицательный ответ.

Дмитрий не удивлён. Он был готов к отказу.

— Позволь суммировать твоё нынешнее положение, — его тон снова становится деловым, но мимика и жесты выдают внутреннее волнение. — За последние десять месяцев ты сменила четыре места жительства, все отвратительного качества. Ты отказалась от предложенных мною денег и не продала квартиру…

Да, отказалась, потому что уже тогда видела похоть в его взгляде. А квартира? Её подожгли. Имя Сергея осталось на потемневших после пожара стенах.

— …Ты работаешь нелегально и до сих пор изображаешь из себя жертву, — продолжает Дмитрий, пристально следя за выражением моего лица. — Избегаешь людей, прячешься, вымещаешь злобу на мне. Возможно, ты планируешь месть. Ты ведёшь себя так из чувства протеста, из-за обиды и упрямства. Несправедливость случается повсеместно, ты не единственная в мире женщина, которой не повезло. Твои страдания бессмысленны и не приведут ни к чему хорошему. Что ты пытаешься доказать? Кому? Ты глупо и целенаправленно разрушаешь себя.

Дмитрий нагнетал, сознательно провоцировал меня и добился своего.

Меня подбросило на ноги, кинуло к нему. Перегнувшись через стол, я кричала Дмитрию в лицо. Он ничего не понимает, он робот, политический паяц с зудящим членом. Я прошла через кошмар, а потом меня разрушили, только что не убили в его городе. Его люди, и он в том числе. А теперь я стараюсь выжить и не сойти с ума от мыслей о прошлом. От следов мужа на моём теле. Я делаю это, как могу.

Дмитрий не способен меня понять. Он каменный, он ничего не чувствует. В нём нет глубины, и даже его поверхность не знает эмоций. Вместо души у него логика, прагматизм и голые факты.

Мы как огонь и камень.

Дмитрий не отшатнулся, не испугался вспышки моего гнева. Наоборот, придвинулся ближе, глотая каждое моё слово, как давно желанную правду.

Он не способен меня понять, так зачем стараться?

Я выдохлась, голос стих, слова заплетались друг о друга, и тогда что-то неукротимое появилось в глазах Дмитрия.

— Продолжай! — приказал глухо.

Я молчала, и тогда он протянул руку и взял меня за горло. Сдавил кончиками пальцев, замедляя пульс. Распластал ладонь, затрудняя дыхание.

Я вцепилась в его руку, пытаясь отодрать от себя сильные пальцы.

Боль и ужас вскипели во мне, жуткое месиво. Чтобы с ними справиться, нужен равный по силе коктейль, и я нашла его в глазах Дмитрия Волинского.

Голод и похоть.

Он горел в моей ярости, а я леденела от его голода.

Обмякла в его руке, облокотилась на стол и опустила голову, не в силах бороться взглядами.

Дмитрий наклонился ближе, почти коснулся губами моих волос.

— Нет, Виктория, поднимись! Ты ещё не всё сказала. Выплюни мне в лицо всё, что накопилось!

Ему мало. Он хочет всю правду до конца.

Он хочет видеть эмоции, на которые не способен сам. Я не дам ему то, чего он требует. Я ему не подчинюсь.

— У тебя отвратительный одеколон, — небрежно бросила, возвращаясь в кресло.

— Считай, что я его уже выбросил. Мне принять душ?

— Только если собираешься с кем-то трахаться.

Дмитрий изогнул бровь, и я качнула головой.

— Ни малейшего шанса!

— Ты не выслушала моё предложение до конца.

— Ты отвлёк меня оскорблениями. Будь добр, продолжай! — усмехнувшись, закинула ногу на ногу. В сумасшедшем мире Волинского не место моим искренним эмоциям.

— Если тебе не нравится эта квартира, у тебя будет любая другая на выбор. Я покрою все твои расходы. Я собирался этим ограничиться, но после вчерашнего дня и нашего разговора стало очевидно, что ты в худшем состоянии, чем я предполагал. Поэтому я тебе помогу, остановлю твоё саморазрушение. Отдых за мой счёт даст тебе возможность восстановиться и прийти в себя. Укрепишь здоровье, будешь нормально питаться, спать по ночам. Если захочешь, могу нанять частного психолога. Я предоставлю тебе новые документы, резюме и рекомендательные письма. Волноваться о деньгах тебе не придётся, но если пожелаешь, то помогу найти подходящую работу…

— Какую работу? — что-то встрепенулось во мне. Давно умершее, но подглядывающее за жизнью живых.

— Любую кроме.

Странный, но понятный ответ. Я не буду работать с детьми. Не сейчас и не здесь, а может, и никогда. Я ни в чём не виновата, но скрывать такое прошлое, такую жуткую трагедию нельзя. А родители не захотят такую ассоциацию рядом с ребёнком. Да и не могу я работать с детьми, воспоминания слишком свежи. Даже смотреть на детей больно. Когда хозяйка квартиры предложила работу няней, мне стало плохо.

Я не смогу умолчать о правде, и Дмитрий тоже. Он человек строгих принципов, поколебать которые смогла только я. Его постыдный грех.

— После расторжения нашей связи я куплю тебе квартиру и выплачу…

Он почти сказал «неустойку».

Дмитрий Волинский не человек. Даже роботы, и те способны выражаться человечнее.

— … выплачу содержание. А до этого я арендую выбранную тобой квартиру и буду тебя навещать… по возможности часто.

Черты его лица потеряли чёткость, губы побледнели. Дёрнув за воротничок рубашки, Дмитрий выдавил глухой кашель. Его душит похоть. Он представляет картины нашей связи, красочные, всё в его вкусе.

Не думаю, что он мечтает о сухом неживом теле женщины по имени Гера.

В школе он забраковал конкурс необычных пожеланий на лето, сказав, что желать надо правильные вещи. А потом судьба накрыла его нуждой, и он желает самую неподходящую из женщин.

— У меня нет необычных предпочтений в сексе, я не груб, в хорошей физической форме. Мне тридцать восемь лет, хронических заболеваний не имеется.

Ещё минута, и он предъявит свой член, чтобы проверить, отвечает ли тот моим требованиям.

— Вопросы есть? — спросил тоном учителя.

— Всего один. Что, если я откажусь? — отозвалась с готовностью.

Дмитрий снова провёл ладонью по столу, стирая невидимую пыль.

— Ты откажешься? — поморщился от сухости во рту.

— Несомненно.

Эмоции смыло с его лица, осталась только холодность.

— Не стоит принимать важные решения в состоянии аффекта. Мы останемся здесь на ночь. У тебя будет возможность обдумать предложение и к утру дать разумный ответ. — Подкинув в руке телефон, он нажал на кнопку. — Геннадий, мои вещи! — приказал.

— Я не останусь в этом доме для шлюх.

— Я останусь здесь вместе с тобой. Получается, я тоже шлюха?

— Ты хуже… — вздох порывом ветра закрутил язык. Я обещала себе сдерживаться, не грубить. Я, чёрт возьми, учительница начальных классов! Однажды была. — Я лучше лягу спать на улице, чем в этом месте.

— Ты слишком порывиста, Виктория, и неосторожна с обещаниями. Если хочешь, чтобы твоим угрозам верили, сдерживайся. Тебе незачем меня бояться. Я не собираюсь принуждать тебя, всего лишь прошу подумать о моём предложении до утра. Мне не нужна невольница, и я не приемлю истерик. Отнесись к моему предложению, как взрослый человек. За эти месяцы у тебя была уйма возможностей привести себя в должный порядок, но ты выбрала тоску и саморазрушение. Пусть у тебя есть на то уважительные причины, но процесс затянулся, и пора его остановить. Я помогу.

— А быть любовницей, которую прячут в лесу, не саморазрушение?

Стало зябко, и я передёрнула плечами. Как и всегда, и везде, двойная мораль.

Осмотрелась на случай, если здесь есть телефон. Мой мне так и не отдали.

У этого отвратительного места должен быть адрес. Вызову такси и уеду.

Дмитрий разблокировал планшет и зашёл в почту. Судя по его действиям, господин мэр со мной закончил и в споры вступать не собирался.

— Когда мне вернут телефон?

— Завтра привезут новый. Сосунку не звонить! — это был самый тихий и ленивый приказ из всех мною слышанных. Дмитрий Волинский не допускал возможности, что я могу не подчиниться. Нашёл квартиру, заказал для любовницы новый телефон. Всё по алгоритму его жизни.

Он назвал Таля похотливым сосунком, а сам… Нет, Дмитрий не сосунок, с ним всё намного сложнее и опаснее. Он сильный мужчина, привыкший выигрывать во всём, который, тем не менее, проигрывает чёрной похоти.

Я вылетела из квартиры, захлопнув за собой дверь.

Не более чем через минуту вахтёр уже вызвал для меня такси. Геннадий прошёл мимо с вещами Дмитрия и задержался на ступенях, следя за моими действиями. У порога появился водитель.

В пылу побега я и не подумала взять мой чемодан, но вернуться уже не смогу.

Что, если меня не отпустят?

Покосилась на вахтёра. Стоит ли надеяться на его помощь? Словно не замечая меня, тот строил башню из печенья на мятой салфетке. Он мне не поможет, за пару банкнот станет глух и нем.

— Виктория, вы куда-то собрались? — поинтересовался Геннадий.

Протиснувшись мимо водителя, я вышла на стоянку. Деньги у меня в кармане, ничего ценного в чемодане нет. Пусть одежда останется Дмитрию на память.

Быстро пошла к подъездной дороге. Бежать не получилось, дрожащие колени не позволили. Водитель опередил меня и загородил путь.

— Добрый вечер, Виктория! — сказал с долей насмешки. — Вы собрались на прогулку?

— Отпустите… пропустите меня!

— Виктория! — раздалось за спиной. Геннадий спешил ко мне, всё ещё держа в руках вещи Дмитрия. — Вы сами осложняете ситуацию. Мы не можем вас отпустить, войдите в наше положение. Прошу вас…

Он не успел договорить.

— Геннадий!!

Голос Дмитрия раздался так внезапно, что мужчины вздрогнули. Заставив их отойти в сторону, Дмитрий посмотрел на меня. Пристально, изучающе. Остальные ждали, а взгляд всё не кончался. Дмитрий давал мне время и возможность прочувствовать степень его власти. Если он прикажет, меня свяжут и бросят на кровать. Никто не придёт мне на помощь.

— Ты не посмеешь удерживать меня силой! — прошипела с ненавистью. — Кем ты себя возомнил? Царём всея Руси? Меня окружили, загнали, как животное, а теперь запрут в клетке?

Игнорируя обвинения, Дмитрий повернулся к Геннадию и поставил у его ног чемодан. Мой чемодан. От волнения я не заметила, что Дмитрий принёс его с собой.

— Виктории не понравилась квартира. Отвези её в Ластрею, там уже ждут и позаботятся о ней. — Снова повернувшись ко мне, Дмитрий добавил: — Ластрея — приличная, тихая гостиница. Всё оплачено, в том числе питание.

— Тебе не следовало… — мои возмущения ещё не выдохлись, бурлили внутри, но уткнулись в спокойный взгляд Дмитрия.

— Завтра утром на свежую голову обсудим, чего мне не следовало делать. Мы не закончили разговор. Твой эмоциональный настрой не располагает к принятию хладнокровного решения. Успокойся, отдохни, а завтра мы поговорим. У тебя нет причин для волнения, я не собираюсь удерживать тебя силой. Завтра ты примешь окончательное решение.

Дмитрий не посчитал нужным дождаться моего согласия и удалился. А мне уже подгоняли машину.

* * *

Мне снились сумасшедшие сны — летающие чудовища, карусели и клоуны. Привычка работать по ночам раскромсала фазы сна, напичкав ночь бредовыми фантазиями. Я переворачивала подушку, выпила графин воды, но ничего не помогало. Только усну, как яркие видения затягивают вихрем. Впрочем, реальность сумбурнее всего, на что способна ночная фантазия.

«Дмитрий не собирается удерживать меня силой», — повторяю про себя, давясь очередным стаканом воды. Отодвинув занавес, с сомнением смотрю на тёмную улицу. Как же хочется уехать… куда-нибудь! Маршрута не знаю, планшет так и не вернули, забрали даже телефон из номера. До администратора не добраться, Геннадий караулит в коридоре.

Это называется: «Дмитрий не удерживает меня силой». Он «просто даёт мне возможность успокоиться и отдохнуть».

Разумом понимаю, что помощники мэра защищают его репутацию, но я готова поклясться, что даже под пытками не пророню ни слова о Дмитрии. Только отпустите! В этот раз отпустите насовсем, без наблюдения.

— Прошу вас, Виктория, не осложняйте ситуацию. Дмитрий Олегович поговорит с вами завтра утром, а потом отпустит. Он всегда держит слово, — пообещал Геннадий, потом замялся и добавил, морща нос: — Это, конечно, если вы сами не захотите остаться.

Не захочу.

Но и бежать вслепую тоже не хочу. Мне надоело жить в страхе, снедаемой прошлым. Хочу вырваться, найти путь. И от Дмитрия мечтаю избавиться. Не хочу ждать, ждать, ждать, зная, что он снова меня найдёт, и всё начнётся сначала. Не хочу провоцировать его на угрозы и несправедливость. Достаточно слова Дмитрия, его намёка, и найдутся желающие причинить мне боль. Должен быть способ избавиться от него навсегда.

«Дмитрий не собирается удерживать меня силой».

А Таль не собирается удерживать меня вообще.

Вот такой расклад.

Мужчина, пообещавший стать моим спасением, побрезговал мной. Сбежал, давясь от отвращения.

А Дмитрий давится по другой причине, от похоти. Он не брезгует мной. Дмитрий Волинский, мужчина, вышедший из самого сердца скандала. Видевший надписи на стенах моего дома, фотографии ожогов на моей спине. Он хотел меня тогда, и за год ничего не изменилось.

Он очистил свой город от греха, осталась только одна связь, порочная, недопустимая, дёргающая за нити его похоти.

Я не понимаю его желаний, не слышу шёпота демонов, которых он не в силах изгнать. Я не сдамся его нужде и боюсь представить, на какие поступки она толкнёт отчаявшегося мэра.

Прислонившись лбом к оконному стеклу, я слежу за тем, как проблески рассвета слизывают тени с мостовой. Наивная, усталая, не выучившая жизненных уроков, я хочу надеяться на хорошее.

Пусть у меня нет козырей, и я сражаюсь в одиночку, но я постараюсь уговорить Дмитрия меня отпустить.

В шесть утра я не выдержала. Натянув леггинсы, футболку и кроссовки, выглянула в коридор. Геннадия не видно, и я беспрепятственно спустилась вниз. Администратор возится в подсобке, а на угловом диване дремлет мужчина, которому Геннадий поручил паковать мои вещи. Я собиралась пройти мимо, но, повинуясь ребяческому порыву, пнула его ботинок.

— Эй, не проспи! Мы идём бегать!

Встрепенувшись, мужчина выхватил телефон. Хорошо хоть не пистолет.

Пока он сонно хлопал глазами, я вышла на улицу… и застыла, защемив палец дверью.

Дмитрий Волинский в шортах и футболке разминается перед пробежкой. Получается, что и он тоже не остался на ночь в доме для содержанок. И ему не спится в такую рань.

Увидев меня, он удивлённо поднял брови. Тяжёлый взгляд пробежался по моим плечам, спустился вниз до шнуровки кроссовок.

Сонный охранник вышел следом за мной и теперь с волнением смотрел на Дмитрия. Ещё бы ему не волноваться! Заснул на посту, за такое уволить мало. А Дмитрий прошёл мимо спящего охранника и даже не соизволил сделать замечание. Плохая в мэрии дисциплина.

Мне нечего сказать Дмитрию. Желать доброго утра не хочется, но и он не особо приветлив. Не здороваясь, продолжил разминку.

Я не стала на него любоваться. Выбрав направление, побежала. Пусть пошлёт следом хоть армию, хоть десант на вертолёте. Дмитрий действует осторожно, но при этом знает, что жаловаться и звать на помощь я не стану. Не та ситуация, он сильнее.

Я должна с ним договориться. Дмитрий — моя последняя и нежеланная связь с прошлым. Как только он оставит меня в покое, я постараюсь начать новую жизнь.

Под ногами шуршал асфальт, над головой девичьим румянцем разливался восход. Где-то невдалеке за моим плечом пыхтел Геннадий, но я притворялась, что не замечаю.

Несмотря ни на что, казалось, что сегодняшний день будет хорошим. Наверное, потому что восход знаменует завершение отвратной ночи, да и вчерашний, жуткий день тоже остался за бортом. А сегодня я буду непобедимой оптимисткой и поверю, что мне удастся договориться с Дмитрием, даже если мне нечего ему предложить.

Я верила в это во время пробежки и по пути обратно в гостиницу. Я верила в это, пока принимала душ, заворачивалась в полотенце и расчёсывала волосы.

А потом моя вера подкосилась, потому что, когда я вышла из ванной, Дмитрий Волинский сидел за письменным столом в моей комнате. Смежная дверь распахнута, в соседнем номере на стуле лежит его открытый чемодан.

Застыв посреди комнаты, я молчала. Дмитрий обещал, что мы поговорим утром. Он занял смежный номер и вторгся ко мне без моего ведома, чтобы в очередной раз напомнить о своей безграничной власти.

Дмитрий продолжал работать, как будто не заметил моего появления. День обещали жаркий, но он не изменил своему стилю одежды. Элегантный серый костюм-тройка, белая рубашка и тёмно-синий галстук.

А я завёрнута в полотенце.

— Что ты… — в горле запершило. Буду ли я проклинать себя за то, что даже не попыталась сбежать и не позвала на помощь?

— Как ты попал в мой номер? — кладу ладонь на горло, чтобы не дрожал голос.

Дмитрий поднимает взгляд от планшета и осматривает меня с ног до головы.

Разгорячённое после пробежки тело теряет тепло в рекордные сроки. Потуже затянув полотенце, я переступаю с ноги на ногу. Пальцы заледенели, и я поджимаю их, стараясь сохранить тепло.

Дмитрий поднимается и медленно подходит ко мне. Кажется, он даёт мне время убежать или даже надеется на это.

Но я остаюсь на месте, потому что бежать от Дмитрия и показать мой страх — значит, проиграть.

В ушах нарастает звон. Жуткое ощущение — сейчас решится моё будущее, моя свобода.

Дмитрий не станет меня принуждать, не станет, не станет. Он обещал. Ведь его слово чего-то стоит, правда?

Ноздри Дмитрия расширились, вбирая запах геля и моего тепла.

Наклонившись, он провёл ладонями по моим стопам, придавливая их к ковру, заставляя расслабить поджатые пальцы.

— Вот так-то лучше, — сказал отстранённо, без грамма похоти в голосе. Заглянув в мой чемодан, достал тёплые носки.

Я слежу за ним, как под гипнозом. Не протестую, не сопротивляюсь. Жду. Мы как звери, затаившиеся перед схваткой, когда ещё не понятно, насколько кровавой и жестокой она будет. Мы изучаем друг друга, примеряемся.

Дмитрий опускается на одно колено и поводит плечом, предлагая опору. Я не прикасаюсь к нему, но и не отталкиваю. Согнув мою ногу в колене, Дмитрий натягивает носок. Я балансирую на одной ноге, пошатываюсь, и Дмитрий прислоняется плечом к моему бедру, помогая сохранить равновесие.

ОН помогает МНЕ. Я не прошу о поддержке, это инициатива Дмитрия. Мы оба понимаем, что я скорее упаду, чем обращусь к нему за помощью.

Дмитрий замирает. Его плечо прижимается ко мне всё плотнее с каждым вдохом.

Он сжимает второй носок в кулаке, медленно отстраняется.

Мне нравится смотреть на него сверху вниз, внутри всё вибрирует от удовлетворения, но при этом я ни на секунду не обманываюсь: Дмитрий действует по холодному расчёту. Это манипуляция, призванная расслабить и смутить меня. Поймать в сети его предложения.

Дмитрий поднимает на меня взгляд, ловит тень усмешки.

Буря в его глазах сменяется холодом. Он возвращается к столу и снова погружается в работу.

— Поговорим, когда ты оденешься, — говорит отстранённо. — День будет жарким, но ещё рано, поэтому прохладно.

Выбрав практичную одежду для путешествия, я оделась в ванной.

— Я отправлю Геннадия за завтраком, — сказал Дмитрий, не поворачиваясь ко мне.

— А где охранник, который спал в фойе?

— Уволен. Что ты будешь есть?

— Я не голодна.

— Что ты ешь на завтрак?

— Сейчас начало седьмого, всё закрыто.

— Виктория! Я задал простой вопрос. Будь любезна, ответь! Пока ты со мной, я несу за тебя ответственность.

— Я не ребёнок, и я не с тобой.

— Как скажешь. А теперь ответь!

— Что есть дома, то и ем.

— Это сейчас, а в прошлом?

Спорить не хотелось, тема казалась слишком мелкой, не стоящей внимания. Пусть Дмитрий кормит меня, пусть тешится иллюзией, что ему удалось затянуть меня в сети своего контроля.

— Фрукты, омлет из белков, тосты.

Кивнув, он достал телефон.

— Мне как обычно, а Виктории Михайловне фруктовый салат и омлет из белков. — Выслушав ответ Геннадия, поджал губы. — Только из белков, а свои мысли оставь при себе.

— Сядь, Виктория!

Вот и наступило время переговоров.

И как, скажите на милость, договориться с мужчиной, которому нужно от меня то, что я не могу и не хочу дать?

Я складываю вещи в чемодан и демонстративно его застёгиваю. Пусть Дмитрий знает, что я уезжаю. Ни обещания, ни деньги, ни железная воля Волинского не убедят меня стать его любовницей. Принудить — да, он сможет, а вот убедить — нет.

Он следит за моими действиями, за каждой сложенной вещью, за движком молнии чемодана. Дмитрий прекрасно понимает мой посыл.

Закончив, я сажусь на стул.

— Тебя мучают кошмары? — спрашивает он, приподняв брови.

— Только один, — отвечаю, пристально глядя на него. Не сдержалась, что с меня возьмёшь.

— Ты разговариваешь во сне. Вскрикиваешь, ругаешься. Я к тебе не заходил, услышал через смежную дверь.

Не уверена, что Дмитрий говорит правду. С него станется зайти ко мне посреди ночи, просто чтобы доказать свою власть надо мной.

— Что тебе снилось? — Дмитрий щурится, и его взгляд кажется вдвое более пронизывающим.

— Мне снилось, что ты проник в мой гостиничный номер без разрешения. Сон оказался вещим, — вру без улыбки.

— Не бойся меня, Виктория. Я позабочусь о тебе. У тебя будет всё, что захочешь.

— Спасибо, но нет, не надо.

Дмитрий кивнул, будто и не сомневался, что я откажусь. Расстроенным он не выглядел, скорее, наоборот, на его лице заметно облегчение.

— Ты сказала сосунку, что муж о тебе заботился, пылинки сдувал. Это правда?

— Прошу тебя, Дмитрий, просто отпусти меня. Мне и без тебя плохо, а уж с твоим появлением… вообще… — говорю сдержанно, хотя в голосе прорываются истерические нотки.

— Почему тебе плохо?

Почему?! Человеку, который способен задать такой вопрос, нет смысла ничего объяснять.

— Простудилась! — цежу почти без злобы.

Дмитрий отбросил мой сарказм нетерпеливым жестом.

— Объясни толком, что именно не даёт тебе покоя. Ты вспоминаешь мужа?

— Да, я вспоминаю мужа. Хватит, Дмитрий! Прошу, отпусти меня!

— Ты вспоминаешь то хорошее, что между вами было? — продолжает допрос, словно моя просьба ушла в пустоту. — Ответь, Виктория!

— Вспоминаю, но только под плохим углом.

— Ругаешь себя, что не заподозрила правду?

— Каждый день.

— Каждый?!!

— Отстань, Дмитрий!

— Виктория, прошёл почти год.

— И не говори! Прошёл почти год, но ты никак от меня не отстанешь. Ты ждал моей слабости, да? Ждал, чтобы сделать это отвратительное предложение и заставить меня согласиться?

— Заставить?! Если бы я хотел тебя заставить, я бы сделал это сразу, — говорит с укором.

С укором, понимаешь ли! Запер меня в гостинице, а теперь обижается. И ведь вижу его борьбу с собой, прямо под кожей, в мышцах, в крови. Он знает, что принудить меня проще простого. Кто я против него? Запереть меня в лесу и принудить — вот и все дела. И тогда не нужны эти долгие разговоры-уговоры и притворства.

Но Дмитрий борется, и со мной, и с собой самим. Потому что не хочет связи с женщиной, которая взорвёт его жизнь. Не хочет, но проигрывает самому себе, уже давно проиграл.

А вот я не сдаюсь. На жалость Дмитрия не пробьёшь, потому что его собственные нужды стоят на первом, втором и третьем местах. Однако он жаден до моих эмоций, наверное, потому что сам на них не способен.

— Ты моя единственная связь с прошлым, напоминание о нём. Я пытаюсь выбраться к свету, но мысль о твоём возвращении, о том, что ты следишь за мной, висит над моей головой, как Дамоклов меч(3). — Я нагнетаю, стараюсь, но — увы! — я ошиблась, переоценила степень своей власти над Дмитрием. Он остаётся холоден, только хмыкает, недовольный моим сравнением.

Остаётся ждать вердикта.

— Назови свою любимую книгу! — говорит Дмитрий через пару минут.

— Это ещё зачем?

— Ты сказала сосунку, что муж часами слушал, как ты рассказывала про любимые книги.

— Сколько раз ты прослушал запись нашего разговора?

Дмитрий поднимается и отходит к окну. Раздвигает занавеси как можно шире, с силой, почти срывая их с карниза. Открывает скрипящую створку окна и шумно втягивает воздух, словно ему трудно дышать.

Прохладный утренний воздух пахнет свежестью.

— Я не догадывался, насколько тебе плохо.

— Я справлюсь! — восклицаю в знак протеста. — Дмитрий, не лезь в мои дела!

— Ты упрямая, у тебя сильный характер. Я заметил это ещё в школе, — усмехается через плечо. — Я знал, что после ареста мужа тебе пришлось тяжело, но я вернулся слишком поздно и не успел вмешаться. В больнице ты отказалась от моей… помощи.

— Ты пытался откупиться от меня! Или наоборот, купить. Ты ведь рассчитывал получить за свои деньги… то же, что и сейчас?

Дмитрий вздрогнул всем телом. В брошенном через плечо взгляде светился огонь, но голос не выдал его напряжения.

— Ты ушла из больницы раньше времени, не дожидаясь охраны, и поэтому попала…

Пауза в три сердцебиения, дольше я не выдержала.

— Давай же, Дмитрий! Куда я попала? Скажи это! В твоё любимое чёртово озеро?!

Мне мерещится запах грозы. Энергия Дмитрия зарядила воздух между нами, затрудняя дыхание.

Но он сдержался.

— Ты не дождалась помощи полиции, и сама уехала из города, — сказал ровным тоном. — Виновные в нападениях на тебя наказаны, но даже это тебя не смягчает. Ты отрезала себя от города, но сделала это наполовину. Ты остаёшься неподалёку, в нескольких часах езды, словно хочешь вернуться. Я думал, ты планируешь месть, а оказывается, ты наказываешь себя. Связалась с избалованным сосунком, не способным ни на что, кроме грубой интрижки. При первом намёке на твои проблемы у него развязался пупок. То, как ты живёшь, это отвратительно. Это необъяснимо, я не могу этого понять! Зачем ты себя разрушаешь? Я думал, ты живёшь так из принципа, что саморазрушение — твой сознательный выбор, но тебе намного хуже, чем я предполагал. Ты взвалила вину на себя.

— Неужели кто-то сознательно выбирает саморазрушение? — усмехаюсь через силу.

— Я позабочусь о тебе! — Дмитрий снова стоит ко мне спиной. Ему легче говорить, не глядя на меня. — У тебя будет психолог, спокойная жизнь, полная анонимность, даже охрана, если хочешь. Я ни в чём тебя не ограничу, — говорит, глядя на улицу.

Хочется верить, что он делает это предложение кому-то другому. Не мне, а незнакомке за окном, той, которая желает зайти в золотую клетку порока.

— Спасибо, но мне это не подходит. Удивительно, что ты не понимаешь главного: если я соглашусь на твоё предложение, это станет окончательным саморазрушением.

— Это не так! — Дмитрий обернулся, ослепляя меня гневом. — Это деловое соглашение между двумя взрослыми людьми! Принять такое предложение — это рациональный поступок, прямой шаг к улучшению обстоятельств… к восстановлению… — Дмитрий повёл плечами, словно озяб, стоя у открытого окна. Или забыл аргументы, тщательно продуманные ранее.

Я качнула головой. Отрицательно.

— Уверена в своём решении? — спросил тихо.

— Да.

— Это твой последний шанс согласиться, срок предложения истекает, и я больше ничего не предложу.

— Очень на это надеюсь, — отвечаю сдержанно.

— Даже так! — хмыкает. — Что ж… могу ли я поинтересоваться причиной твоего отказа? Это связано с тем, что через пару месяцев я женюсь? Вполне вероятно, что к тому времени наши отноше… наша связь уже закончится.

— Нет, это не связано с тем, что ты женишься.

— Нет? — удивлённо поднимает брови. — Тебя не смущает то, что я принадлежу другой женщине?

— Во-первых, предложение стать любовницей в обмен на финансовые и прочие блага отвратительно само по себе. Во-вторых, у меня достаточно других причин тебе отказать.

— Приятно иметь дело с человеком, говорящим правду, — сухо усмехается. — Позволь угадать: тебя смущает наше прошлое, моя должность и то, какую роль я сыграл в прошлой трагедии. Я вызываю у тебя плохие ассоциации. — Дмитрий не ждёт моего кивка, он констатирует факт. — А ещё ты не находишь меня привлекательным. — В конце этой фразы был крохотный вопросительный знак, почти затерявшийся в смене интонаций.

Я киваю, обозначая уверенное «да». Я не нахожу Дмитрия привлекательным. Он чёткий, грубый прямоугольник, выбитый в камне. Он слишком правильный, а мне нужны острые углы, кривые линии и шероховатости. Что-то, за что зацепится душа.

— Спасибо за честность. — Дмитрий снова отворачивается к окну.

В дверь постучали. Геннадий принёс завтрак, еда в точности соответствовала заказу.

Мы позавтракали вполне цивилизованно, если не считать напряжения, опасного, как подводные скалы. Я всё ещё не верила, что Дмитрий меня отпустит, а он сражался с демонами, мне не знакомыми.

После завтрака Дмитрий спросил, в какой город я поеду, и только тогда напряжение разбавилось надеждой. Отвечать я отказалась, и он не стал настаивать, но порекомендовал альтернативу — небольшой город в нескольких часах езды. Заметив, как нервно я кручу в руках вилку, Дмитрий нахмурился.

— Пусть я тебе неприятен, но я не монстр. Тебе не о чем беспокоиться. Ты сможешь уехать после полудня, но для начала выбери подходящее место.

— Я уже всё продумала, — отвечаю быстро. — Зачем ждать полудня? Я хочу уехать прямо сейчас.

— В полдень привезут твои новые документы.

— Мои… документы?!

Пластмассовая вилка сломалась в моих руках. Я нервно отодвинулась к стене вместе со стулом.

После больницы я должна была получить новый паспорт, процесс был запущен, но после нападения на озере я уже не верила никому. Желающие смогут раскопать запись о смене имени и найти меня.

Но теперь прошло время, пора учиться мыслить без паники. Мне нужны новые документы и новая, настоящая жизнь. Не хочется это признавать, но Дмитрий прав — моё саморазрушение затянулось.

Но могу ли я ему доверять? Если Дмитрий надеется, что щедрые жесты убедят меня отдаться ему, то очень сильно ошибается.

Дмитрий заметил мой настороженный взгляд и раздражённо дёрнул головой.

— Никто не узнает твоё новое имя, тебе не о чем волноваться. Ты отказалась от моего предложения, я услышал твой ответ и не настаиваю. Я не чудовище, и мне не нужны невольницы. Не драматизируй и не убивай меня взглядом! Раз уж я приготовил для тебя новые документы, то забирай, они твои.

Я пожала плечами. «Спасибо» застряло в глотке, и я не могла вытолкнуть его наружу, боясь, что потом пожалею об этом.

Дмитрий насмешливо хмыкнул и качнул головой.

— Постарайся сдержать свою неприязнь ко мне ещё на пару минут, и я дам тебе дельный совет. Город, который я рекомендую, очень перспективный. Он быстро растёт, там идёт активная стройка. Раз уж тебе понравилось работать на строительную компанию, то есть там одна, которой управляет мой знакомый. Он возьмёт тебя без вопросов.

— И без резюме?

— Мы обсудим твоё резюме по телефону.

Новый паспорт я бы и так получила. Собралась бы с силами и начала новую жизнь. Однако Дмитрий предлагает нечто большее. Всё и сразу. Новое начало, чистый лист. Поневоле вспоминаю похожий разговор с Талем, но… в этот раз всё по-другому.

— И ты ничего не потребуешь взамен?

Дмитрий раздражённо махнул рукой, показывая, что этот вопрос оскорбителен. Как будто не он предлагал мне деньги в обмен на секс.

— И перестанешь меня преследовать? — продолжаю настаивать я.

На широкой шее Дмитрия выступают тяжи мышц, он с трудом сдерживает недовольство.

— Я предпочитаю слово «интересоваться». Я тобой интересовался.

— Интересовался настолько, что поставил прослушку в моей спальне?

— Я знал, что после нашей встречи ты расскажешь сосунку правду, и он сорвётся. Поэтому Геннадий остался рядом и прослушивал квартиру на случай, если сосунок потеряет контроль над собой. До этого тебя не прослушивали. Впредь я не стану тобой интересоваться. — Дмитрий говорит равнодушным тоном, словно его внезапная потеря интереса ко мне — явление само собой разумеющееся. Словно это не он следит за мной уже долгие месяцы.

— Виктория, мне не два года, я знаю значение слова «нет», — криво усмехается.

Закончив завтрак, Дмитрий потянулся за планшетом. Моя аудиенция закончилась, великий мэр принял отказ, как должное, кинул мне пару подачек и вернулся к делам.

— Как меня зовут?

— Ммм? — Дмитрий моргнул, поднимая взгляд от планшета, словно успел забыть о моём присутствии. — В новых документах? Виктория. Я помню, ты сказала полиции, что предпочитаешь взять новую фамилию, а не просто вернуть девичью. Теперь ты Лаврова.

— Красиво. А отчество Михайловна?

Дмитрий колебался, будто был шанс, что я не увижу собственное отчество в паспорте.

— Дмитриевна.

В смене отчества не было необходимости, Дмитрий поступил странно. То ли удочерил меня, то ли создал заново.

— Паспорт выдают только лично в руки, — пристально посмотрела на него.

Если я ждала объяснений, то зря. Дмитрий не удосужился ответить и снова уткнулся в планшет.

— Ты нарушил закон.

Никакой реакции.

— Сам заявление писал? Подпись на заявлении сам подделал? — усмехаюсь, и Дмитрий отвечает тем же.

— У меня дома хранится несколько сотен твоих подписей.

В груди уколол привычный страх и тут же прошёл, сменившись румянцем смущения. Ну да, конечно, мои подписи в тетрадках и дневнике Ари. Интересно посмотреть на новую подпись в паспорте.

— Если претензии исчерпаны, у меня много дел. — Дмитрий сказал это так строго, словно не он вторгся в мой гостиничный номер, а я настояла на разговоре.

— Хочу спросить насчёт документов…

Дмитрий небрежно отмахнулся.

— Геннадий со всем разберётся, и с работой тоже, все дальнейшие вопросы к нему. Думаю, ты и сама понимаешь, что не стоит распространяться о нашем… знакомстве.

Не дожидаясь моей реакции, Дмитрий ответил на телефонный звонок.

Я отрываю его от работы. Он преследовал меня, увёз из дома, упрашивал стать его любовницей, а потом отпустил с радостной готовностью, словно наша встреча была навязана ему свыше. Словно мой отказ принёс ему огромное облегчение.

Он не поднял взгляд, пока я выбрасывала остатки завтрака и когда выругалась, ударившись об угол кровати. Он говорил по телефону, спорил по поводу правовых санкций и торговых лицензий, одновременно собирая бумаги и направляясь в свой номер.

Осталось странное чувство недосказанности, заставляющее оглянуться назад. Когда Дмитрий предлагал мне стать его любовницей, эмоции на его лице были сильными, красочными, почти больными. А теперь сошли на нет, вылившись в облегчение. Дмитрий ненавидит свою слабость и надеется, что мой отказ придаст ему сил с ней справиться.

Справится ли он?

Контраст между горячей похотью и холодным принятием отказа настораживает.

Стоит ли верить Дмитрию Волинскому?

Ещё вчера я бы ответила твёрдым «нет», но, когда ровно в 12:00 Геннадий принёс конверт с документами, часть сомнений растаяла весенним снегом. Планшет мне вернули, и я успела почитать про рекомендованный Дмитрием город и новое строительство. Мосты, железная дорога, жилые дома, офисы… этот проект затянется на годы. Работа будет всегда. А рядом красивые виды на реку и лес. Этот город далеко от прошлого. И от Дмитрия. Это выгодно и мне, и теперь уже вновь безгрешному мэру. Наверное, поэтому он и посоветовал это место.

Может, именно там Виктория Дмитриевна Лаврова сможет построить новую жизнь?

Странная встреча с Волинским вытряхнула меня из тёмного мешка отчаяния, и я безумно боюсь снова почувствовать надежду, а потом разочароваться.

— Вы решили, куда поедете? — спросил Геннадий.

— Да, — я назвала предложенный Дмитрием город.

— Я отвезу вас к поезду. 12:41 подойдёт?

— Да, спасибо. — Получается, Геннадий заранее знал, что я послушаюсь совета его начальника, поэтому проверил расписание. Что ж…

— Вот… Дмитрий Олегович велел… — Геннадий протянул толстый конверт. Деньги. — На первое время вам понадобится…

— Благодарю вас, но у меня достаточно денег. Ваш начальник и так очень много для меня сделал, — ответила вежливо.

— Как хотите. Он заказал вам новый телефон, но вы, наверное, не согласитесь его взять…

— Не соглашусь.

— Тогда вот мои координаты, не потеряйте. Если надумаете работать в строительной компании, сообщите, я организую интервью.

— Спасибо.

Картонный прямоугольник визитки Геннадия в моём кармане.

Как гоночная машина, моя жизнь набрала скорость от нуля до безумной за очень короткое время. Вчера утром я лежала на крыльце в абсолютном отчаянии, а теперь у меня появилось новое начало. Очень далеко от прошлого.

— Я зайду за вами через пятнадцать минут и отвезу на вокзал.

Получается, я еду в предложенный Дмитрием город. Получается, я приму предложенную работу.

Получается, что новая я, Виктория Дмитриевна Лаврова, доверяю Дмитрию Волинскому?

--------

3 — Дамоклов меч — меч, висящий над головой Дамокла, ставшего королём на день. Символизирует призрачность благополучия (источник — Википедия).

* * *

Я не стала дожидаться Геннадия. Когда пятнадцать минут истекли, я скинула чемодан на пол и покатила к выходу. В ту же секунду распахнулась смежная дверь, которую я и не подумала запереть.

Дмитрий шагнул в мой номер. Без пиджака, галстука и жилета, в белой рубашке с закатанными рукавами. Две пуговицы у горла расстёгнуты, открывая мускулистую шею. Волосы взъерошены. В таком виде он выглядит непривычнее, чем в спортивной форме.

Дмитрий воспользовался моим замешательством. Оттолкнув чемодан, поймал меня за плечи и вжал в угол у двери. Так, что шрамы не касаются стены.

Сильное предплечье легло поперёк моей груди, надавило на рёбра, украло дыхание.

От неожиданности я и не подумала воспротивиться. Застряла между ненавистью и благодарностью, поэтому молниеносные движения Дмитрия застали меня врасплох. Единственная мелькнувшая мысль разумной не была. Дмитрий перестал использовать одеколон, на который я пожаловалась вчера. Вот, о чём я думала, пока он целовал меня.

Таких поцелуев я не знала. Украденных без разрешения, жадных, глубоких, с ладонью на горле, будто Дмитрий пытался пальцами достать до своего языка в моей глотке.

Этот поцелуй был актом любви в самой низменной, порочной форме. Через него Дмитрий пытался прочувствовать и представить остальное. То, что не смог от меня получить. Как те, кто не достал билет в партер, пытаются разглядеть премьеру с верхнего балкона. Дмитрий целовал как брал. Душил меня своей силой, жадно толкался языком и кончил мне в рот стоном. Грубая имитация того, чем он одержим уже давно.

Я ответила на поцелуй. Ещё как ответила! Со всех сил выталкивала язык, заполнивший мой рот. Рычала, смыкала зубы, билась всем телом.

Когда Дмитрий резко отступил, я чуть не грохнулась на пол.

— Ты что… позволяешь… ты… — пыталась отдышаться.

Извиняться он не стал.

— Мы больше не увидимся, — отрезал.

— Это не даёт тебе права так… прощаться!!

Дмитрий пошёл к смежной двери, и я бросилась за ним. Внутри полыхает звериное бешенство, опадает кровавой пеленой перед глазами.

— Ты зверь!.. Я не разрешала… я ненавижу!..

Он оборачивается.

Мой взгляд на его губах, ещё влажных после поцелуя. На частом пульсе на его шее. На вздымающейся груди.

И снова на губах. Яростный, беспощадный взгляд, которым я калечу его губы.

— Сделай это! — приказывает Дмитрий. — Сделай то, что хочешь!

Я не знаю, какие мысли он читает на моём лице.

Я не знаю, что он имеет в виду.

Но я использую его разрешение по полной.

Дыхание хриплой вибрацией вырывается из моего горла. Сжав кулаки, я подхожу к Дмитрию вплотную и поднимаюсь на цыпочки.

Он задерживает дыхание, замирает в ожидании моих действий.

Я так близко к его лицу, что ощущаю пульсацию его тепла. Примеряюсь к его губам, почти касаюсь. Втягиваю в себя его дыхание.

А потом с силой впиваюсь зубами в его нижнюю губу.

Вгрызаюсь в неё бешеным животным. Челюсти не разомкнуть, они сошлись в болезненном спазме, но Дмитрий не двигается, несмотря на боль.

Касаюсь пальцами моей щеки, надавливаю, заставляя себя разжать зубы. Губы не хотят размыкаться, прощаясь с его.

В этом укусе был поцелуй, но я не стану это анализировать. Вычёркиваю этот факт из памяти прямо сейчас.

Того, что я сделала, недостаточно, нужно сильнее, больнее. Не из-за мести, нет. Совсем другие инстинкты держат мои зубы плотно сжатыми на его губе. Я хочу, чтобы Дмитрий Волинский забрал мою боль себе. Потому что мне кажется, что он сможет.

Я отступаю, медленно, опасливо, в ожидании нападения. Но Дмитрий не двигается с места. И тогда я распахиваю дверь в коридор, наконец-то поверив в грядущую свободу.

— Помни, Виктория, он мёртв! — раздаётся в спину.

Не нужно гадать, кого он имеет в виду.

— Я знаю.

Обернулась и посмотрела на Дмитрия. Кровь стекает из прокушенной губы двумя струйками, соединяясь на подбородке. Рисуя красную V.

Victoria.

Я смотрю на символ моего имени на лице Дмитрия, и мне хочется, чтобы V осталось на нём шрамом. Символом моей победы.

Кровь капает на белую рубашку, на ковёр, но Дмитрий даже не пытается её остановить.

— Он мёртв, — повторяет с нажимом.

— Да.

— Он. Мёртв.

Я выхожу в коридор и захлопываю за собой дверь.

* * *

Вкус крови не смылся ни водой, ни чаем. Даже еда не помогла. Всю дорогу в поезде я слизывала с губ вкус Дмитрия и гадала, откуда во мне взялись звериные инстинкты. А главное, откуда Дмитрий знал о них и о том, что я хотела сделать.

Если раньше Дмитрий Волинский вызывал во мне негодование и злобу, то теперь к ним примешалось смущение из-за моей странной выходки. И смутный дискомфорт от того, что я с лёгкостью приняла помощь от человека, крайне мне неприятного. От Дмитрия Волинского, кумира и голоса города, который меня проклял. От мужчины, предложившего мне благополучную жизнь в обмен на секс. Я проклинала его, оскорбляла и презирала, а потом приняла из его рук надежду.

Потому что не вижу другого выхода? Или просто от неожиданности, от необычной и внезапной щедрости Дмитрия. Мужчины, торгующие свободой, не отдают её даром. А он отдал. И теперь я пытаюсь возродить в себе былую ненависть и не могу.

Мне не нравятся всполохи благодарности внутри. Вроде естественное и обоснованное чувство, ведь Дмитрий очень мне помог, но всё внутри сопротивляется, душит меня. Я хочу и дальше презирать Волинского, даже если по инерции.

Но я быстро отвлекаюсь от неприятных мыслей, облегчение и радость расплываются по телу сладким коктейлем. У меня появился путь. Пусть с чужой помощью, а не собственными усилиями, но я попытаюсь изменить мою жизнь. Как и раньше, Дмитрий возымел на меня странный эффект: наше столкновение придало мне сил.

Я верю, что у меня есть шанс.

Я верю, что Дмитрий не вернётся. Он сказал, что невольницы ему не нужны, и отпустил меня. Я осталась шрамом на его губе и неутолённым желанием, с которым он справится. Ему помогут. Кристина красивая и умная, она найдёт способ отвлечь Дмитрия от опасного греха.

Я верю, что справлюсь с памятью о Тале, что он не станет ещё одним ночным кошмаром.

Я верю, что забуду о Дмитрии. Я праздную наше расставание, каждый километр между нами.

Глава 4

Месяц спустя

— Виктош! Ты дозвонилась до подрядчика? — у начальника дурацкая привычка кричать из кабинета, причём так, что уши закладывает.

— Дозвонилась, отругала, они прибудут к четырём.

— Будешь снова с ними разговаривать, добавь от меня пару слов — одно на «б», второе на «х»!

— Лучше вы сами скажете во время встречи, Матвей Борисович. У меня свои слова, одно на «д», второе на «п». Другой подрядчик. Я пообещала, что ещё одна осечка — и мы найдём другого подрядчика.

— Умница девочка, так их!

Матвей Борисович — главный инженер и очень душевный человек.

Уже две недели я работаю его секретарём, и он относится ко мне, как к дочери. Это настораживает и трогает одновременно. Должность временная, пока его секретарь выздоравливает после операции. И… я не знаю, что и думать.

События месячной давности послужили сумасшедшей встряской, и, приехав в новый город, я по инерции хотела снова погрузиться в себя. Нарастить кокон, спрятаться, найти работу подальше от людей. Но я заставила себя позвонить Геннадию и на следующий день уже шла на интервью.

Хотя… интервью как такового не было. Меня проводили к Матвею Борисовичу, и он сделал мне кофе.

— У меня аврал без секретаря, помоги мне, Виктош! А потом уже посмотрим, что с тобой делать и куда определить. Ты девушка умная, образованная, найдём тебе хорошее место. Идёт?

Я не успела ответить, слишком удивилась странному «Виктош».

— Вот и славно, вот и договорились! — весело заключил Матвей Борисович. — Я Димку знаешь каким помню? Во-о-от таким! — показал ладонью метр от пола. — А он теперь важный такой. Ведь важный же?

— Важный.

— А в детстве они с Пашкой такое вытворяли, весь город на уши ставили!

Под «Димкой» подразумевался великий и опасный мэр, а под «Пашкой» — солидный управляющий строительной компанией и по совместительству племянник Матвея Борисовича.

Так мы и познакомились.

Так называемый Пашка зашёл в приёмную главного инженера в моё первое рабочее утро.

— Значит, вы протеже Дмитрия, — окинул меня внимательным тёмным взглядом из-под густых бровей.

— Дмитрий Олегович очень любезен, он помог мне устроиться…

Хмыкнув, управляющий вышел из приёмной. Больше я его не видела.

Я общаюсь только с Матвеем Борисовичем и его посетителями. Прихожу рано, обедаю за рабочим столом, а в шесть вечера спешу домой. Коллектив дружный, шумный, молодой. Ребята собираются около конторы управляющего, вместе обедают, ходят в клубы, но я держусь в сторонке. С Талем я расслабилась, начала снова доверять людям, но происшедшее отбросило меня назад. За день я устаю от человеческого контакта так сильно, что лечу домой на всех парах. Моё возвращение в реальный мир проходит медленно и осторожно.

Иногда я подолгу смотрю на рулон бумажных полотенец. Просто смотрю, не трогаю их и не подхожу к окну.

Ночью просыпаюсь от того, что мне снится запах хлорки. Нюхаю пальцы, но они пахнут бумагой, кремом и мылом. И тогда я вспоминаю, что в моей жизни всё по-новому, что я ращу в себе надежду на лучшее. Это медленный процесс.

Наведя порядок на рабочем столе, я выглядываю из окна. У входа в контору толпятся рабочие, слышен смех. Они обсуждают планы на сегодняшний вечер. В пятницу многие ходят в местный клуб, вот и сегодня есть с десяток желающих.

Вздохнув, я спускаюсь к чёрному входу. Если пробежаться под окнами, то можно сразу нырнуть под покров леса. Так и бреду среди деревьев до самого шоссе, выхожу на дорогу только когда слышу пыхтение автобуса.

На работе ко мне отнеслись замечательно, с открытым дружелюбием, и сразу приняли в свой круг. Приняли, вот только я не вступила. На доброту ответила отчуждением, на улыбки — недоверием.

И сейчас в битком набитом автобусе мне очень тяжело, хочется домой, подальше от людей. Уже предвкушаю, как закроюсь в комнате, занавешу окна и буду наслаждаться тишиной и одиночеством. Со временем я привыкну, расслаблюсь, может, даже стану прежней, но пока что не могу. В присутствии людей из меня вытекает сила, я кровоточу ею весь рабочий день, и только вернувшись домой и забившись в угол, могу постепенно накопить новые силы.

Водитель объявляет мою остановку, и я проталкиваюсь к выходу. По пути покупаю два пакета еды, по одному под каждую руку, и еле добираюсь до дома с тяжёлой ношей.

Пнув коленом дверь в подъезд, я пытаюсь пролезть внутрь, когда в спину раздаётся звонкое:

— Вы меня обманули!

Выстрел напугал бы меня меньше, чем этот голос.

Даже если мой муж восстанет из мёртвых, я не буду в таком сильном шоке.

Пакет сползает по моему боку. Пальцы хватаются за скользкий полиэтилен, клубничный йогурт выпадает наружу, взрывается под ногами розовой кляксой.

— Вы обещали построить крепость из мороженого. Три башни — белая из ванильного, коричневая из шоколадного и розовая из клубничного. А потом вы уехали, а меня отправили жить в школу-пансион.

Детская звонкая обида полосует меня кнутом по спине.

Ари. Сын Дмитрия Волинского.

Он обижен на меня не за то, что я привела в школу педофила, а из-за мороженого. Из-за крепости, которую мы так и не построили всем классом.

Я медленно приседаю, ставя пакеты на землю. Оборачиваюсь и смотрю по сторонам в поисках Дмитрия, но его нет. Передо мной только обиженный девятилетний мальчик с засохшими шоколадными следами на подбородке.

Протягиваю руку, чтобы стереть шоколадную крошку с нежной кожи, но не могу дотронуться, останавливаюсь.

Ари сводит глаза к носу и смотрит на мои застывшие пальцы.

— Я пока вас ждал, проголодался, а здесь рядом ларёк. Вкусно! — Обида Ари словно испаряется, его лицо расплывается в хитрой улыбке.

Из моего горла вырывается всхлип, такой сильный, что больно. Целый год я не видела детских улыбок. Я не могла смотреть на детей, я и сейчас еле справляюсь.

Я запретила себе вспоминать Ари, и вот он передо мной. Как самое яркое, самое дорогое видение прошлого, его самый светлый кусочек.

Нахмурившись, Ари склонил голову, и каштановая чёлка упала на глаза. Я снова тянусь к нему, рука замирает около его лица.

Кажется, я сейчас прикоснусь к солнцу.

— Можно?

— Что? — не понял Ари.

— Можно привести твои волосы в порядок?

— Ну, да… — сказал неуверенно.

Я пригладила чёлку, заправила отросшие волосы за уши.

— Ты отрастил шевелюру.

— Ага… — Ари насупился. — Папе не нравится, он сказал, что отведёт меня стричься.

— Кстати, где он? — снова обвожу взглядом двор.

— Там, где всегда, — на работе! — в голосе Ари вспышка гнева.

— А ты как сюда попал?

Хитро усмехнувшись, мальчик достал из кармана лист бумаги, исписанный его аккуратным почерком.

— Мне старшеклассник помог бежать, их в город выпускают. — Улыбка сползла с детского лица так же быстро, как и появилась. Ари скомкал бумагу и прижал к груди. — Только не спрашивайте, кто он, всё равно не скажу. Я накопил денег, чтобы ему заплатить, вот он и помог к вам добраться. Я с вами буду жить. Папа всегда занят, Кристина тоже, а вам одиноко. От вас все отвернулись, я знаю. Мне друзья сказали, что ваш муж оказался плохим. Он преступник, да? Меня несколько раз спрашивали, о чём он со мной разговаривал. Знаете, как папа бесился! Но вы же не виноваты, что ваш муж плохой! Вы самая лучшая, я так и написал на моём сайте. Помните нашу фотографию?..

Влажный серый взгляд как отпущение грехов. Прямо здесь, у подъезда, в пятницу вечером, дарованной свыше силой девятилетний Аристарх Цветков-Волинский отпустил мои грехи. Я не виновата, я самая лучшая, он знает это, как очевидный факт. Естественный, как умение дышать. Остальные люди, даже самые близкие, усомнились. «Ты должна была хоть что-то заподозрить! Наверняка были улики!»

Но не Ари. Несколькими фразами он отмыл меня от прошлого. Он, ребёнок, которого я познакомила со Злом.

— Виктория Михайловна… — Ари часто моргает, комкая в руках бумагу, — можно я вашим буду? Папа хочет, чтобы я стал настоящим мужчиной, поэтому отправил меня жить в школу-пансион. Я терпел, старался, но у меня не получается быть сильным, как папа. А он разочарован. Скоро каникулы, но меня отправят в летнюю школу учить английский, а я не хочу в школах жить. Дома хорошо и ближе к папе, но ему не до меня, он же мэр! А в школе… холодно. И я самый маленький в классе. Когда я вырасту? Вы учительница, вы знаете такие вещи. Я хочу вырасти большим и сильным, как папа. И великим мэром тоже буду, как он… справедливым и честным. Папа говорит, что я уже большой, и мне пора быть самостоятельным, а я не хочу. Папа разочарован, он ведь самый сильный и бесстрашный, а у меня не получается таким быть. А вас я не разочарую. Помните, вы так и сказали, что я солнышко и никогда вас не разочарую? Вы уверены в этом?..

Я не справляюсь с его сбивчивым речевым потоком. Покачиваюсь от головокружения, от детского невинного напора.

— Ты обязательно вырастешь высоким и сильным, как папа, — нахожу в себе силы ответить хотя бы на один вопрос.

Ари кивает, но тут же хмурится.

— Я не вернусь в школу, мне вообще туда не надо. Вы меня всему научите, вы же учительница. Можно я с вами буду жить? Я послушный, могу один дома оставаться. Я взял с собой летнюю одежду. — Повернувшись спиной, Ари показал на рюкзачок с картинкой из мультика. Он говорил быстро, захлёбываясь словами, словно боялся, что я не дослушаю, откажусь от него и уйду. — Вам не придётся тратиться и покупать новую одежду, я расту медленно. А зимой мы попросим папу прислать тёплые вещи. Он не откажет. Папа щедрый, он всегда мне покупает, что хочу. У меня планшет новый, хотите, покажу?..

— Ари! — прерываю его сбивчивую речь. — Тебя кто-нибудь обидел?

Честные серые глаза распахнулись.

— Как обидел? Нет, конечно! Со мной никто не дерётся, у меня же папа — мэр! — ответил возмущённо и тут же опомнился: — Но я всё равно не вернусь в школу. Пусть папа разочаруется, зато нам с вами будет хорошо!..

Мне нужно связаться с Дмитрием, срочно. Ари наверняка уже разыскивают. Я должна сделать это аккуратно, чтобы не спугнуть мальчика.

— Ари! — присела перед ним на корточки. — Ты мне доверяешь?

Мальчик отступил на шаг и насупился.

— Вы папе позвоните, да? Мой друг так и сказал, что раз вы учительница, то сразу позвоните папе или в полицию.

— Я обязана сообщить, что ты в порядке. А потом поговорим… об остальном.

Раздумывая, Ари забавно наморщил нос.

— Правда поговорим?

— Обязательно.

— И вы не выгоните меня?

— Нет, конечно!

— Тогда звоните! — Ари кивнул с достоинством. — И скажите папе, пусть меня не ищет! Пусть забудет обо мне! Раз я взрослый, то сам решаю, где мне жить. И я выбираю вас!

Мы с Ари садимся на скамейку перед домом. Мешки с едой я так и оставила на крыльце. Украдут — на здоровье.

Телефона Дмитрия у меня нет, поэтому звоню Геннадию. Ари наверняка знает номер отца, но, если спрошу, он может воспротивиться, так как не хочет, чтобы я звонила.

— А я как раз вас набираю! — восклицает Геннадий, в его голосе явное облегчение. — Ну даёт, лягушонок-путешественник! Весь мир на уши поставил! Мы все носимся в панике, школа, полиция. Только-только вычислили, что он у вас, его школьные друзья наконец раскололись, что он отправился к любимой учительнице.

— Ему помогли бежать и добраться ко мне, — говорю тихо.

— Да знаем уже, но его провожатый ещё не вернулся.

— Я сейчас включу громкую связь! — предупреждаю Геннадия. Мне важно, чтобы Ари мне доверял, не хочу ничего делать за его спиной.

— Привет, Аристарх! — говорит Геннадий с улыбкой в голосе. Ему явно не до смеха, но он умный мужчина и не спугнёт ребёнка. — Мы без тебя соскучились!

Ари злорадно хихикает и тут же интересуется главным:

— А папа? — спрашивает с неожиданной робостью в голосе.

— Твой папа с ума сходит! Молодчина, что так быстро нашёлся!

Щёки Ари розовеют от радости, от новости, что он настолько дорог отцу.

Моё сердце тянется к этому ребёнку. Так, как никогда и ни к кому раньше.

Он трогает мою душу и рождает в ней почти невыносимое тепло.

— Я бы очень хотел с тобой повидаться. Ты позволишь? — вежливо интересуется Геннадий, будто речь идёт о тривиальной встрече.

Ари кивает, забывая, что собеседник его не видит, и тут же исправляется: — Позволю, если Виктория Михайловна разрешит. Я теперь с ней живу!

— Тогда можно я поговорю с Викторией?

Я отхожу на пару шагов, исподтишка следя за Ари. Он беспечно болтает ногами и слизывает с губ засохшую шоколадную крошку.

— Геннадий, вы уже выезжаете, да? — почти умоляю. Хотя почему почти? Я умоляю.

Я и дети. Дети и я. В этом сочетании слишком много прошлого, и сейчас я не могу мыслить здраво. Я таю в сером взгляде Ари и кажусь себе недостойной его чистоты, доверия и любви. Это неправильная мысль, но пробудившееся прошлое беснуется в крови.

Ко мне, вдове педофила, проклятой родным городом, приехал за помощью сын безупречного мэра. В этом чудится насмешка судьбы, только непонятно, над кем именно она смеётся.

— Да, конечно, я уже еду! — Геннадий чувствует мою панику, и сила его голоса успокаивает. — Тут такое творится! Все на ушах! Дмитрий Олегович сейчас вам позвонит. Не волнуйтесь, Виктория, скоро буду у вас.

— Торопитесь!

Я убираю телефон и заставляю себя улыбнуться Ари. Тот смотрит на меня распахнутыми, искренними детскими глазами.

— Геннадий хороший! — Ари улыбается. — Прошлым летом мы вместе с ним ракету построили. Класс! Я вам потом фотки покажу.

Смотрю на мешки с едой, оставленные у подъезда. Не могу вести Ари к себе домой, не так, не сразу.

— Пойдём! — решительно протягиваю руку. Мне нужно движение, действие, время подумать.

— Куда? — Ари доверчиво вкладывает свою мягкую руку в мою ладонь.

— Как куда? — говорю весело. — За мороженым, конечно.

Серые глаза распахиваются от восторга.

— Мы с вами построим крепость!? Правда?!

Я не знаю, кто построит с ним крепость, сейчас я вообще ничего не знаю.

Ари забавно вертит головой, подпрыгивает по пути, словно он уже забыл о своих обидах.

Мороженое пришлось поискать. С ванильным и шоколадным проблем не было, а вот клубничное нашли только в универсаме. Заодно накупили конфет, чтобы украсить крепость. Ари засомневался, потому что, дескать, мужская крепость не может быть украшена конфетами. Но сладкого ему хотелось. В конце концов мы договорились, что в розовой башне поселят женщин, её мы и украсим.

Пока Ари выбирал конфеты, я непрерывно смотрела на телефон.

Дмитрий позвонил, когда мы расплачивались.

— Где Аристарх? — спросил, не здороваясь.

— Рядом со мной, мы в магазине. Купили мороженое.

Я протянула кассирше купюру и отошла, не дожидаясь сдачи. Попыталась найти место потише, но пришлось перекрикивать толпу.

— Как он?

— Обижен на тебя.

— Он в порядке? — в конце этого вопроса прозвучал резкий вдох.

— Да, только обижен.

— Можно с ним поговорить?

Слово «можно» задело нерв внутри. Дмитрий просит разрешения поговорить с собственным сыном. Ни о чём не подозревая, Ари стоит рядом и, шевеля губами, самозабвенно пересчитывает сдачу.

— Ари, папа очень волнуется! Поговоришь с ним? — показываю на телефон, и лицо мальчика загорается радостью.

Ари наклоняется к моей руке.

— Здесь очень шумно! — кричит отцу. — Мы с Викторией Михайловной покупаем мороженое!

Монетка выпадает из тонких детских пальцев, и Ари бежит за ней, забыв о разговоре.

— Я перезвоню позже, когда вы вернётесь домой… к тебе… — Голос Дмитрия резкий, фразы рваные, концы слов обрываются, будто у него еле хватает сил и дыхания. — Вы ведь идёте к тебе домой, да?

Я молчу, потому что не могу говорить.

Кладу ладонь на холодную каменную стену. Во мне столько эмоций, сильных, как шторм, что, кажется, на камне останется след от моей руки. Рядом Ари всё ещё возится с монетами.

Закрываю глаза и говорю Дмитрию:

— Я знаю, что вы с Геннадием уже в пути и скоро приедете, но, если у тебя есть хоть капля сомнений в моей непричастности к прошлым событиям, сообщи об этом в полицию. Пусть они возьмут ответственность за Ари. Я пойму.

Я должна была это сказать, но горло ноет на каждом звуке.

Дмитрий отключается, не говоря ни слова.

Я действительно пойму, если он позвонит в полицию, я постараюсь понять. Во всём, что касается детей, идёт игра без правил, на высшую ставку.

По крайней мере я думала, что пойму и не обижусь, но вот мы уже пришли домой, по пути забрав нетронутые пакеты с едой, а я беспрерывно думаю о том, почему Дмитрий не ответил на мои слова. Если сразу не возмутился и не показал безоговорочное доверие, значит, есть сомнения.

Внутри зарождается боль. Растягивается, как сеть оголённых нервов.

Дмитрий сомневается. Он хотел спать со мной, прятать от всех в лесном захолустье, но похоть не признак доверия.

Мне плохо, но Дмитрию ещё хуже. Не хотела бы я быть на его месте и принимать решение, доверять или нет.

Я пропускаю Ари в квартиру, и он спешит на кухню, чтобы убрать мороженое в морозильник. Потом идёт в спальню, открывает рюкзачок и вынимает аккуратно сложенную одежду. Вот, что значит школа-пансион, дети приучены к дисциплине и всё делают сами. Ари раскладывает на кровати брюки отдельно от футболок, носки и трусы ровными стопками.

Я смотрю на часы, считаю минуты после звонка Дмитрия. Как быстро приезжает полиция? В случае Сергея они опоздали на несколько лет.

Нахожу номер Дмитрия среди входящих звонков и пишу ему сообщение:

«Мы дома»

Пусть скорее звонит и приезжает к нам. За сыном.

— Как ты узнал мой адрес? — спрашиваю Ари.

— Я знал все ваши адреса! — мальчик хитро подмигивает. — У папы в столе есть специальная папка, там всё про вас написано, и фотографии есть. И в планшете тоже есть такая папка. Я код знаю, чтобы залезть в его планшет, я подсмотрел, как он печатает. Только вы ему не рассказывайте, ладно? И пароль папиной почты тоже знаю. Ни за что не угадаете, какой! — Фыркнув, Ари захихикал, держась за живот. — Виктория666, как номер дьявола, знаете? Будто вы дьявол. Ой… вы не обиделись? — испуганно расширил глаза.

— Нет, что ты.

Дмитрий Волинский считает меня дьяволом. На что тут обидишься?

Смотрю на молчащий телефон.

— У папы много ваших фотографий… почему он за вами следит? — искренний детский взгляд располосовал меня, вывернул наружу мириады чёрных мыслей.

— Почему ты думаешь, что он за мной следит?

— А иначе откуда у него ваши фотографии?

— Наверное, по работе, — вру неуклюже.

— Вы больше в городе не работаете, — Ари уверенно отрицает мою версию. — И он в вас не влюбился, потому что женится на… этой… — наморщил нос, — Кристине.

— Мне казалось, что у вас с Кристиной хорошие отношения. Она тебе нравилась, гордилась твоими успехами…

— Она хорошая, — сознался Ари нехотя, — но она предложила папе отправить меня в школу-пансион. Меня и на выходных не всегда забирают. Кристина не хочет, чтобы я болтался под ногами. Она своих детей родит и хочет, чтобы папа их любил, а не меня. — Ари говорит с самой чистой, яркой ненавистью, на которую способны дети.

— Кристина так сказала? — изгибаю бровь, заранее зная, что ответ отрицательный. Будущая мачеха очень хорошо относится к Ари.

— Нет, не сказала… — нехотя признал, — но… так всегда бывает! — Ари всё ещё злится. — А вам папа нравится? — спрашивает внезапно.

— Твой папа мне помог, благодаря ему я нашла хорошую работу, — отвечаю нейтрально и поспешно меняю тему: — Пойдём-ка на кухню готовить ужин.

Мне нужны действия, занятость. Сидеть и ждать невозможно.

— Я умею готовить! — Ари подпрыгивает, спеша следом за мной. — Нас в школе учат, я в кружок хожу. Видите, я совсем взрослый! У вас не будет со мной проблем. А когда мы построим крепость из мороженого? Прямо сейчас?

— Пойдём, мой маленький взрослый! С крепостью придётся подождать, мороженое подтаяло по пути.

— Хорошо! — Ари с любопытством заглядывает в холодильник в поисках еды.

А я потираю грудь над сердцем. Ноет. Я дала обещание построить крепость, а если сейчас явится полиция…

Почему Дмитрий не отвечает?!?

Рассмотрев содержимое холодильника, Ари оборачивается. Спутанная чёлка висит до носа.

— Колбаса — это фуууууу! — высовывает язык.

— Сам ты фууууу! — смеюсь в ответ. — Я обожаю колбасу!

— Фууууу!

— Можем пожарить картошку, — предлагаю.

— Картошка — это не фууууу, — соглашается.

— Тогда мой картофелины и передавай мне, а я буду чистить.

Ари послушно кивает и закатывает рукава.

— Ари, ты знаешь, что папа несёт за тебя ответственность… — начинаю осторожно. Чищу картофелину вслепую, потому что сейчас крайне важно смотреть мальчику в глаза. — Вы с ним не успели поговорить в магазине, а он очень волнуется…

Глаза Ари вспыхивают, и он подрывается с места.

— Я забыл вам показать! Сейчас увидите… я всё продумал!

Через несколько секунд он прибегает обратно с парой распечатанных страниц. На них контактная информация органов опеки и список их задач и функций, взятые из сети.

— Вот! — восклицает радостно. — Мне друг помог, он знает правила. У Митьки папа плохой, поэтому его бабушке отдали. Он так и сказал, что, если мой папа не хочет, чтобы я с ними жил, то вам разрешат меня забрать. Я скажу им, что вы самая лучшая! Они мне точно поверят!

Я продолжаю чистить картофелину, кромсаю её до крохотного шарика в руках.

Ничто не подготовит тебя к таким эмоциям. К ситуациям — да, учителей обучают всякому. Но эмоции, автоматной очередью прошивающие меня изнутри, описать невозможно.

Из всех знакомых и родственников Ари выбрал именно меня.

Потому что я самая лучшая.

В кармане вибрирует телефон, и я вздрагиваю всем телом.

«В поезде не было связи, сейчас я на вокзале», — пишет Дмитрий.

До того, как я успеваю ответить, добавляет:

«Аристарх поговорит со мной?»

Знал бы Дмитрий, что его девятилетний сын держит в руках информацию об органах опеки.

«Дай нам пару минут, мы сами тебе позвоним. Пожалуйста, выслушай Ари и будь терпелив»

«Иначе я не отдам его тебе», — настойчиво звучит в голове сумасшедшая мысль. Глупая, нереальная, но очень горячая мысль.

О полиции я больше не думаю, иначе внутри меня всё рухнет, ссыплется на землю неживой массой.

— Можно я открою тебе секрет? — спросила Ари, отложив телефон.

— Я никому не расскажу, — легко пообещал он.

— Ты единственный, кто сразу поверил, что я не виновата. Я правда не знала, что мой муж был… плохим. Спасибо, что ты мне доверяешь!

Ари долго раздумывал над сказанным, потом покачал головой.

— Это неправда.

— Что именно?

— Я не единственный. Ваш муж тоже знал, что вы не виноваты.

Ох уж эта непробиваемая мужская логика! Куда мне против неё с моей Ниагарой эмоций.

— Ты прав. Но ты единственный хороший человек, который мне поверил. А теперь поверь мне ещё раз: я никому не позволю тебя обидеть.

Ари настороженно кивнул.

— Хорошо.

— Ты разрешил Геннадию нас навестить.

— Да…

— Приедет не только Геннадий, а твой папа тоже. Он за тебя отвечает. Ты должен с ним увидеться.

— Я не хочу… — насупился, готовясь к спору.

— У тебя есть выбор.

Обида в глазах Ари сменилась любопытством.

— Какой?

— Ты сам решишь, кто позвонит твоему папе. Могу позвонить я или ты сам, как взрослый мужчина.

— Я оставил телефон в школе, чтобы они меня не выследили! — шипит мстительно.

— Возьмёшь мой.

К предложенному выбору он отнёсся очень серьёзно. Маленькому Ари Волинскому, как и его отцу, важно самому контролировать ситуацию.

— Я сам позвоню! — говорит решительно. — И скажу, что больше не вернусь в школу и буду жить у вас…

Я молчала, позволяя ему высказаться.

— … и пусть папа с Кристиной радуются, что я им не надоедаю. Пусть обо мне вообще не вспоминают!

Выключив воду, Ари положил чистые картофелины в ряд. Каждой из них ударял по столу, вымещая всю силу детской обиды.

Я дождалась завершения бури и улыбнулась Ари.

— Надо же, как тебя в школе научили! И картошку тщательно вымыл, и сам в путь собрался, и телефон додумался оставить, и вещи аккуратно разложил… не все второклассники так умеют.

— Я уже почти в третьем классе! — поправил меня хмуро. — А ещё… я в кружок хожу, учу программный код. Когда вырасту, буду делать новые компьютерные игры. И в компьютерах я уже разбираюсь…

— Надо же, какая хорошая школа…

— Да, хорошая… у нас ещё есть секция игр… — тут же опомнился: — Нет! Я не вернусь в школу!

— Тогда расскажи папе обо всём. И про код, и про компьютерные игры, и про то, что ты хочешь домой.

— Он не станет слушать, он вечно занят!

— Он выслушает, я обещаю. Он очень скучает и хочет тебя увидеть.

— Правда? — глаза сверкнули. — А вы откуда знаете?

— Он написал мне несколько сообщений. Позвони ему, Ари! А потом, когда поговорите, надо с ним увидеться. Лицом к лицу всегда легче говорить, особенно если делаешь что-то интересное вместе. Например, строишь крепость из мороженого.

— С папой?! — Ари фыркнул. — Вы смешная! Он никогда не согласится! Я раньше всё время просил его поиграть, а у него либо дела, либо они ходят на всякие приёмы с Кристиной. А потом меня отправили в школу, чтобы не мешал.

— Ты просил папу построить крепость из мороженого?

— Нет, конечно! — фыркнул. — У нас дома нет мороженого. Кристина говорит, что оно вредное, а папа соглашается.

— Если ты не предлагал ему построить крепость, то откуда знаешь, что он откажется?

— Знаю! — воскликнул уверенно, однако взгляд отвёл. Стоит насупившись и размазывает растительное масло по сковородке деревянной ложкой. — Виктория Михайловна, вы можете купить специальное масло, которое пшикают, тогда будет ровный слой, — говорит поучительно и смотрит на меня взглядом своего отца.

— Спасибо, обязательно поищу в магазине. Готов звонить?

Я кладу перед Ари телефон, позволяя ему самому нажать кнопку звонка. Тонкий пальчик зависает над ней в нерешительности.

— Что сказать сначала? — спрашивает робко.

— Начни с главного, — предлагаю.

— С мороженого?

Смех прорывается из самой моей глубины, из тёплого, живого места.

— Почему бы и нет!

Дмитрий отвечает на первом звонке, и я включаю громкую связь. Резкое «Слушаю!» заставляет Ари вздрогнуть.

Я пошла ва-банк, поставила всё на Дмитрия, на его адекватную реакцию. Если он провалит это задание, я… я… я его… прокляну. Как минимум. Потому что моё сердце болит за его ребёнка.

Я знаю, что об Ари заботятся, что его не обижают. Целый год я наблюдала за ним, ухоженным, забавным и одиноким. Ему не хватает тепла. Дмитрий Волинский дарит сыну хорошую опеку, но холодную любовь.

Да и в школе Ари неплохо, но он обижен на отца, в этом-то и проблема. И здесь есть доля моей вины. В школу-пансион Ари отправили после…

Поле того, как.

Дмитрий молчит. Ари тоже. Его палец завис над красной кнопкой в готовности прервать звонок, и тогда я бросаюсь к холодильнику, достаю мороженое и трясу перед его носом.

Удивлённый моим порывом, Ари растерянно моргает. Я слышу тяжёлое, быстрое дыхание Дмитрия, готового вступить в бой. Так не пойдёт, Ари должен высказаться первым.

Улыбаюсь ему и снова показываю на мороженое. Под давлением моего взгляда мальчик неуверенно лепечет:

— Папа, здравствуй, это Аристарх звонит.

— Здравствуй. — В голосе Дмитрия трещит электричество.

Ободрённый моим кивком, Ари продолжает:

— Помнишь Викторию Михайловну, мою учительницу? Мы с ней построим крепость из мороженого. Три башни, как она и обещала, — шоколадная, ванильная и клубничная. Мороженое подтаяло, пока мы шли из магазина, поэтому мы ждём, когда оно затвердеет… — Ари постепенно набирает скорость, в голосе появляется уверенность. — Мы купили конфеты, но только для розовой башни, для Виктории Михайловны. Она сладкоежка… а я нет, потому что я мужчина. — Ари бросает на меня смущённый взгляд. — Я тоже буду есть клубничное мороженое, но без конфет… или… — Ари внезапно вспоминает о цели звонка, и в его голосе тут же закипает обида: — Но я звоню сказать, что в школу не вернусь. Буду жить у Виктории Михайловны, она меня всему научит. Если ты не хочешь, чтобы я жил дома, то и ты мне тоже не нужен! — Ари скалится, на скулах выступают розовые пятна. — Можешь работать сколько хочешь! Вообще обо мне забудь! Пусть меня отдадут Виктории Михайловне навсегда!

Ари поднимает на меня взгляд. Выплеснув обиду и злость, он успокоился и теперь смотрит на меня с немым вопросом: всё ли он сделал правильно, не забыл ли чего. Мне знаком этот взгляд, так смотрят на учительниц.

Я улыбаюсь, слизывая с губ горечь.

Взгляд Ари падает на упаковку мороженого в моей руке, и он продолжает:

— Виктория Михайловна сказала, что ты тоже захочешь построить крепость из мороженого. Она не знает, что ты считаешь мороженое вредным и никогда не строишь крепости, потому что ты мэр. Да?

Это «да» зависает в мёртвом пространстве телефонной связи.

Я многое перенесла за последний год. Несколько раз я соскребала себя с самого дна. Но никогда, ни в одну слепую секунду мне не было так плохо, как должно быть сейчас Дмитрию Волинскому. От него отказался сын, единственный и, несомненно, любимый. Пусть любовь Дмитрия холодная, строгая, скупая, но это любовь. Я знаю, потому что наблюдала за ними целый учебный год.

И я молюсь за Дмитрия всей своей неверующей душой. Пусть найдёт правильные слова.

Дмитрий молчит целую вечность. Так долго, что Ари хмурится в экран телефона.

Когда Дмитрий, наконец, издаёт звук, это совсем не то, что я ожидала услышать.

— Я в Берлине, — говорит хрипло. Только я, услышавшая однажды в его голосе все оттенки эмоций, могу распознать в этом хрипе беспомощность.

Но Ари этого не слышит. Не может слышать.

— Ну и работай! — выплёвывает криком и готовится прервать звонок, но я перехватываю его руку. В глазах Ари зажигается обида, но не успевает разгореться, как раздаётся следующая фраза Дмитрия:

— Я уже в пути, вылетаю через два часа, потом снова поезд, буду с вами к десяти утра. Мне что-нибудь купить для крепости?

Ари хлопает глазами, но практичность тут же вытесняет остальные чувства. В серых детских глазах зарождается восторг.

— Что купить для крепости… — повторяет он, соображая на ходу.

— Печенье, — подсказываю шёпотом.

— Да! Купи печенья… и тарелку. Виктория Михайловна, у вас есть большая тарелка для крепости? Или поднос?

Целый год мои глаза оставались сухими. Целый жуткий, страдальческий год. А сейчас накопленные за месяцы слёзы норовят вылиться наружу и напугать невинного ребёнка. Молча показываю Ари тарелки на выбор, он довольно кивает.

— У нас есть тарелка, но печенья нет. Подожди минутку! — говорит отцу и поворачивается ко мне. — Виктория Михайловна! Можно мы построим крепость завтра утром, когда приедет мой папа?

Я киваю, потому что говорить не могу.

— Виктория Михайловна согласна! — сообщает Ари отцу.

— Спасибо… — Голос Дмитрия еле слышен. Откашлявшись, он пытается продолжить: — Аристарх… ты… понимаешь…

Внутри меня всё сжимается от сочувствия к Дмитрию. Даже если он слишком строг и холоден с сыном, даже если в чём-то ошибся, сейчас ему очень тяжело. Невысказанная, подавленная любовь дрожит в его голосе.

— Что, папа? — Ари ёрзает на стуле, глядя на мороженое в моей ледяной руке и почти забыв о своих обидах.

— Я хотел сказать… понимаешь… — Знаменитый мэр, известный оратор, Дмитрий не находит слов. — Можно на моей башне тоже будут конфеты? — спрашивает на выдохе. Он не хочет прощаться, но и о побеге говорить не хочет. Ему бы высказаться от души — что скучает, любит, волнуется и просит прощения, но это не его стиль. Поэтому и мучается, не зная, что сказать.

— Конфеты? — Ари раздумывает над этим значительным отклонением от плана. — А твоя какая башня? — спрашивает серьёзно.

— Любая.

— Только не розовая, ты же мэр! — искренне возмущается Ари, руководствуясь своей особой логикой. — И я пообещал розовую Виктории Михайловне. Твоя будет ванильной, а моя шоколадная.

— Договорились!

Я склонилась над раковиной, утопив лицо в салфетках.

— Всё, папа, я пошёл жарить картошку. Виктории Михайловне нужна помощь, она одна живёт, у неё нет домработницы. А ты лети аккуратно!

— Я постараюсь.

Ари убирает мороженое в морозильник и с сомнением оглядывает наши запасы.

— Я не буду сегодня есть мороженое, чтобы завтра хватило на большую крепость, — говорит деловито.

Я подхватываю телефон.

— Дмитрий?

— Я здесь.

Сложная часть разговора окончена, но меня не радует новость, что Дмитрий не приедет до завтрашнего утра. Я надеялась, что они с Кристиной и Геннадием вот-вот появятся, поговорят с Ари по душам и увезут домой или в гостиницу… а теперь…

— Кто приедет… раньше тебя? — спрашиваю неловко.

— Геннадий будет с вами через пару часов максимум, он поможет, если что. Я доверяю ему, как себе.

— А… — почему-то не хочу называть имя будущей мачехи в присутствии Ари.

— Кристина в командировке в Москве, — Дмитрий разгадал мой вопрос.

В этой фразе чего-то не хватает. Наверное, слов, что и она тоже в пути, изо всех сил спешит к своему почти-сыну.

— Я знаю, что прошу тебя о многом, — голос Дмитрия срывается, — но пожалуйста, позаботься об Аристархе до моего приезда. Геннадий хороший человек, он поможет, если что. Сбегает в магазин… или куда ещё. Они дружны с сыном… если Аристарх расстроится или взбрыкнёт, Геннадий поможет, — Дмитрий ломает фразы. Кажется, он задыхается. — Прошу тебя, Виктория, для моего сына ты… близкий человек. Его ждёт сложное время, в школе будут расследовать случившееся, с Аристархом должны поговорить. Нам с ним предстоит разобраться в наших отношениях. Прошу тебя, позаботься о нём! Проси у меня взамен всё, что угодно…

Я слушаю Дмитрия с долей изумления, неприятного и горького. Неужели он думает, что я не позабочусь об Ари? Выгоню его с Геннадием в гостиницу? Позвоню в полицию? Я?!!

То, что Дмитрий просит меня о помощи — это странно. Я думала, всё будет наоборот, он захочет поскорее забрать Ари из моего дома и пригрозит мне, чтобы молчала. Ему следует скрыть мою причастность к истории. Если узнают, к кому сбежал маленький сын мэра, скандал будет громким.

Не сомневаюсь, что Дмитрий это понимает и уже контролирует ситуацию. У него достаточно власти, чтобы подавить слухи и повернуть ситуацию в нужную ему сторону.

Но он должен был откреститься от меня, выхватить Ари из моих рук. А он, наоборот, просит меня о помощи. Это неожиданно.

Он назвал меня близким человеком для Ари. Меня, учительницу, с которой спорил весь учебный год, и которая…

Не будем об этом.

— Не волнуйся, я позабочусь об Ари, для меня это удовольствие. Он замечательный.

— Я за-а-амечательный! Ага-ага! Я за-аа-амечательный! — запел подслушивающий Ари, танцуя по кухне.

— Ты замечательный хулиганчик! — шепчу ему, улыбаясь, и он хихикает в ответ.

— Спасибо! — говорит Дмитрий. — И ещё кое-что… — его голос становится тяжёлым, тягучим, и я замираю в ожидании следующих слов. — Слушай меня внимательно, Виктория! То, что ты сказала про полицию, про мои возможные подозрения в отношении тебя… этого не должно быть в твоей голове. Сотри эти идиотские мысли прямо сейчас. Поняла?

Саднит глаза. Остановившимся немигающим взглядом я смотрю на тёмный двор. Фары машин вспышками рассекают вечер, оставляя в глазах чёрные точки.

— Ты слышала, что я сказал?

— До завтра, Дмитрий… Олегович!

Отложив телефон, я повернулась к сияющему от радости Ари.

— Надо приготовиться к папиному приезду, всё разложить с вечера. И чтобы стол чистый был! — весело затарахтел он. — Папа любит, когда всё сделано по правилам. Я вас научу!

Ари подпрыгивает от восторга, не зная, с чего начать.

* * *

Странное явление, сон. Эмоции, хорошие или плохие, вклиниваются в него одинаково безжалостно. Я сижу в кресле, положив ноги на стул. Ари лежит морской звездой на постели, сопит пуговичкой носа. Одеяло свисает с кровати, но я не могу заставить себя подняться и закутать спящего ребёнка. В моём стерильном мире внезапно появилось слишком много людей и эмоций. Ещё недавно я переходила на другую сторону улицы, чтобы не видеть детей. Когда хозяйка квартиры предложила подработать няней, я пришла в ужас и еле смогла связать два слова.

И вот в моей квартире ребёнок, и не какой-нибудь, а бывший ученик. И не какой-нибудь, а сын Дмитрия Волинского, мэра моего города.

Ари готовился к приезду отца весь вечер, я еле уложила его спать. Он больше ни на что не жаловался, наоборот, восторженно говорил о Дмитрии. При этом вытирал несуществующую пыль, передвигал мебель, чтобы папе было достаточно места, и пытался сделать лебедей из салфеток. Ари обожает отца. Его любовь горячая, сладкая и густая, как патока. Холодному Дмитрию трудно с этим справиться.

Пока мы готовили квартиру к приезду великого мэра, я расспрашивала Ари об отношениях с отцом и об их жизни. Задавала слишком много вопросов, порой настырных, потому что доверять своим инстинктам, увы, больше не могу. Но сомнений не осталось: Ари не обижают. Он обожает отца, но хочет получить в ответ не подарки, не деньги, а душевное тепло.

Геннадий прибыл через час после ужина. Ари ему обрадовался. Перед тем, как ложиться спать, они сыграли в какую-то игру на планшете. Когда Ари уснул, Геннадий предложил мне выбор:

— Я здесь для вашего спокойствия и только. Если позволите, устроюсь на кухне. Не хотите — посижу в машине у подъезда. Если надо куда сбегать, я мигом, только скажите. Вам не о чем волноваться!

Дмитрий разобрался со школой. Полиция знает о случившемся, как и органы опеки, в школе будут расследовать инцидент. Семье Волинских предстоит ответить на вопросы, свяжутся и со мной. Ари защитят, ему помогут, и от этого становится спокойнее на душе.

Геннадий впервые мне улыбнулся. Мне, женщине, которую месяц назад держал мёртвой хваткой, пока я билась в яростном припадке перед Дмитрием. Геннадий видел, как его начальник запихнул визитку в мои трусики. Геннадий вынес меня из квартиры на руках, назвал невменяемой и отвёз в дом для содержанок.

А теперь он улыбается и пьёт чай у меня дома.

— Ари очень любят, о нём заботятся, — заверяет Геннадий, — только… Дмитрий Олегович — человек строгого порядка… ну… вы знаете… — он отводит взгляд.

— Можете делать, что хотите. Спать здесь негде, но кухня ваша.

Я не улыбнулась ему в ответ. Более того, я почти не общалась с Геннадием, да и он не настаивал. Засел на кухне, иногда тихо разговаривал по телефону. Наверное, мне легче от того, что он здесь. От того, что он взял на себя часть ответственности, к которой я не готова. Никак.

С квартирой мне повезло. Сравнительно новая, чистая, и хозяйка-мечта. Добродушная пенсионерка сдаёт комнату, чтобы было с кем поболтать. Не успела я въехать, как у её дочери начались преждевременные роды, и хозяйка уехала в Москву помогать с внуками-близнецами. Свою спальню и гостиную она заперла, а остальное пространство стало только моим. Включая удобное кресло, в котором я полулежала, глядя на ночное небо.

«Я сегодня плакала, — шепчу в никуда. — Плакала слезами, мокрыми и солёными. Настоящими. А ещё Ари говорит, что я самая лучшая, он так и написал на своём сайте. Хорошо, что он не заметил, как я плачу».

Внутри копошится что-то настолько живое, что щекотно. Но я не смеюсь, потому что страшно. За смех приходится платить, как и за всё остальное.

Заснула я незаметно и разбужена была безжалостно — криком прямо в ухо.

— Виктория Михайловна! Мы проспали!!

Слетев с кресла, я запуталась ногами в пледе. Моргаю, пытаясь разглядеть время… восемь утра?!?

— Как проспали? Куда?!

В хлопковой пижаме Ари выглядит маленьким ребёнком, совсем не похожим на обиженного юнца, в деталях продумавшего побег и заплатившего старшекласснику за помощь.

— Мы не готовы к приезду папы!!

— Как не готовы? Мы вчера весь вечер готовились! — потягиваюсь, разгоняя сон.

— Теперь надо еду приготовить! Папа никогда не ест в самолётах, говорит, это вредно и невкусно. Он приедет голодный!

Как объяснить ребёнку, что голод — это последнее, о чём волнуется его отец?

В коридоре посмеивается Геннадий, и я бросаю на него убийственный взгляд. Хочется съехидничать и поставить его во главе торжественных приготовлений к приезду мэра, но Ари меня перебивает.

— Ко мне сегодня папа приедет! — с восторгом говорит Геннадию. — Из Берлина! — Как будто не сказал то же самое вчера вечером раз пять.

— Да что ты говоришь! Повезло тебе! — улыбается Геннадий и выходит из квартиры. Разумный мужчина, он сбегает от наших приготовлений и подождёт начальника в машине.

— Сейчас я научу вас готовить для папы! — Ари тянет меня на кухню, и я не могу сопротивляться его радостному оживлению. — Папа любит кофе, чёрный хлеб с корочкой, свежее масло… у вас масло свежее? — принюхивается к маслёнке.

— Эээ… свежекупленное.

— Домработница делает папе свежее масло.

Я затоптала в себе недобрые мысли о том, куда Дмитрий Волинский может засунуть своё свежее масло. В кои-то веки нормально спала, так нет же, разбудили, чтобы готовить мэру экологически совершенный завтрак.

— У вас рыба есть?

— Нет. — Не удивлюсь, если домработница рыбачит по ночам, чтобы подать на завтрак свежую рыбу.

— А орехи?

— Нет.

— А сыр?

— Сыр есть.

— Надо порезать тонко и ровно. Папа говорит, что женщины не умеют резать сыр, вечно стругают кривыми ломтями. — Ари смотрит на меня с сомнением.

— Я справлюсь! — обещаю сухо.

А если нет, то покромсаю самого товарища мэра, тонко и ровно.

— Колбасу папа не ест. Говорит, что она яд.

— Да что ты! Какой кошмар! — не скрываю в голосе иронию, но Ари не замечает. Он очень серьёзно относится ко всему, что касается его отца.

— Вы умеете делать яйца в мешочек?

— Умею.

— Нужно засечь время. Если передержать, папа злится.

Пусть его папа… пойдёт… подальше. Пусть рискнёт предъявить мне хоть одну претензию, и я устрою ему… яйца в мешочек.

Я не выдержала прессинга, ушла принимать душ. Ари попросила убрать свою (читай — бывшую мою) постель и выбрать себе одежду. Когда я вышла из ванной, он разложил на постели светло-синюю рубашку и серые брюки.

— Папа любит, когда я одеваюсь, как джентльмен, — сказал с гордостью.

— Ты настоящий маленький джентльмен, Ари! — отозвалась искренне.

Он очаровательный, трогательный, очень сильный внутри. Маленький, но очень взрослый. Обожающий своего отца. Умный, организованный. У него блестящее будущее.

Побег не в его характере, но ему безумно хочется тепла. Всегда хотелось. Помню же, как тянулся ко мне в школе, и я тоже хотела его обнять. А Дмитрий прячется под костюмом-тройкой, за должностью мэра и мириадами правил и манер. Он не может или не хочет дать Ари тепла, поэтому даёт слишком много взамен. А заменить тепло невозможно. Наверное, Дмитрий надеялся, что за него это сделает Кристина. Она старалась, даже я была тому свидетелем. Кристина исправно появлялась в школе, хвалила Ари, водила его на детские дни рождения. Она дала ему всё, что могла, но увы, это не было теплом.

— Вы тоже должны переодеться! — Ари скептически осмотрел мои джинсы и рубашку.

— Зачем?

Подумав, пожал плечами.

— Кристина всегда наряжается для папы.

— Ей и положено, она его невеста.

Серый взгляд, слишком взрослый, остановился на мне с вопросом.

— Если она его невеста, то зачем наряжаться? Папа же знает, какая она на самом деле?

— Чтобы папе было приятно на неё смотреть.

— Ему и так приятно, она красивая.

— Да, красивая, я помню.

— У неё пушистые и мягкие волосы, только она не даёт их трогать после салона.

— Я бы тоже не дала.

— Дали бы!

— Не-а, не дала бы. У тебя руки липкие.

— Нет! — прячет руки за спиной.

— А ну покажи!

Смеясь, мы бегаем по квартире, и я загоняю Ари в ванную.

— Мойся, чудище липкорукое! Наряжайся для папули.

Ари принял душ, зачесал назад влажные волосы. Даже брызнул на них моим лаком для волос, без спроса, и потом чихал до слёз. Сушить волосы отказался, чтобы отец не заметил, как сильно он оброс.

С половины десятого Ари сидел у окна и смотрел мультики на планшете. Вернее, мультики смотрела я, а он — в окно.

В 9:55 перед домом остановилось такси, из него вышел Дмитрий Волинский. Быстро переговорил с подоспевшим к нему Геннадием, и тот сел в машину и уехал.

Глядя, как Дмитрий идёт к подъезду, я послала ему беззвучный посыл:

«Только посмей обидеть Ари. Может, я и слабая, сломленная женщина с ужасным прошлым и разодранными нервами, но я отомщу тебе так, что твой мир погрузится во мрак».

Глава 5

Ари открыл дверь и пригласил отца внутрь. Дмитрий вытер ноги, потом ещё раз, ещё, словно прошёл через болота. При этом жадно смотрел на серьёзное лицо сына.

— Доброе утро, Аристарх!

— Доброе утро, папа! Мы приготовили тебе завтрак.

— Не стоило волноваться…

— Но ты же не ел! — возмутился Ари. — Я объяснил Виктории Михайловне, что ты не ешь в самолётах и поездах. Мы приготовили всё, как ты любишь, только у нас нет рыбы и орехов. Сейчас мы сделаем яйца в мешочек, я засеку время.

Рядом с отцом Ари кажется выше, взрослее и в разы серьёзнее.

— Извини! — говорит мне Дмитрий одними губами и проходит мимо, держа сына за руку.

— Сначала ты должен вымыть руки! Вот, смотри, здесь у нас с Викторией Михайловной ванная! — подтолкнув отца к раковине, Ари побежал на кухню.

Дмитрий послушно зашёл в ванную. Непохожий на себя, уязвимый, потерянный. Он не знает, что делать. Как мыть руки и завтракать с сыном, который от него отказался, а потом пригласил вместе строить крепость из мороженого. Как разговаривать со взрослым ребёнком, сбежавшим из школы и приготовившим отцу завтрак в соответствии с многочисленными правилами придирчивого мэра. Его малыш додумался подкупить старшеклассника, чтобы сбежать от холода отцовской души.

Дмитрий Волинский выступает перед сотнями людей, покоряет их словами и силой голоса, но волнуется перед встречей с собственным сыном. Так, как не волновался никогда. Он потерянно смотрит на свои ладони, и часть меня, тёмная, мстительная, хочет воскликнуть: «Да! Ты создал эту ситуацию собственными руками! Смотри, что ты наделал!»

Я сдерживаюсь, мне не нужно подтверждений, что Дмитрию плохо.

— Я возьму твой пиджак! — протянула руку. Дмитрий напрягся, но я не отступила. В памяти слишком яркий образ Волинского в полурасстёгнутой рубашке с закатанными рукавами. Здесь, сейчас, с сыном он должен быть таким же. Человечным.

Дмитрий снял пиджак, но в рубашке и жилете по-прежнему выглядит неправильно. Без слов, чтобы не привлечь внимание Ари, я провела пальцем по пуговицам на жилете, и Дмитрий послушно расстегнул их, не сводя с меня взгляда. От него пахнет бензином, поездом и усталостью, никакого одеколона.

Я помогла ему снять жилет, повесила на дверную ручку.

— Сколько на тебе жилетов и пиджаков? — спросила серьёзно. — Сними все свои слои, всю официальность. Забудь про манеры и правила хотя бы на час. Ари будет в восторге, а я… никому не скажу. Пусть это станет нашим страшным секретом — то, что великий и бесстрашный мэр Волинский живой внутри.

Пока Дмитрий решал, как отреагировать на такую наглость, я взялась за его манжеты. Расстегнула, закатала рукава до локтей, включила воду и показала на мыло.

Дмитрий послушно вымыл руки.

— Виктория Михайловна, чайник закипел! Можно я сам сделаю яйца в мешочек?

— Нет, Ари, не трогай кипяток. Ты засечёшь время, а я зажгу газ и налью воду.

— Хорошо. Можно я достану яйца?

— Можно.

Дмитрий выключил воду, и я подала ему полотенце. Если он и заметил, что я называю его сына Ари, и сейчас, и в сообщениях, то возражений не предъявил.

— Как он? — спросил шёпотом.

— Обижен, но в восторге от того, что ты приехал. Позволь ему высказаться. Позавтракай с ним и построй крепость. Не забудь похвалить, мы готовились к твоему приезду с вечера.

— Виктория… спасибо.

— Не за что.

— Есть за что. Ты ведь могла…

— Шшш… не надо. Сосредоточься на Ари.

Да, я могла, я многое могла. Например, связаться с прессой, уж они бы как следует обмусолили это невероятное стечение обстоятельств. Репутация безгрешного мэра разлетелась бы в щепки, особенно если учесть, к кому сбежал Ари в поисках тепла.

Дмитрий поморщился. Вспоминает своё выгодное предложение, не иначе. Пусть не надеется, я не забыла. Ничего не забыла. Это понимание между нами временное и только из-за Ари.

Мы ели все вместе. Ари болтал о пустяках, будто мы собрались за привычной семейной трапезой. Я молчала, а Дмитрий смотрел то на меня, то на сына. Он задал пару вопросов про школу, про друзей Ари, и тот ответил, словно забыв, что отказался возвращаться.

Потом мы все вместе убрали со стола. Ари прыгал по кухне в предвкушении мороженого, а я с интересом наблюдала, как господин мэр моет посуду.

Внезапно Ари подбежал ко мне со спины, подпрыгнул, обнимая руками за шею, и повис, болтая ногами. Шрамы отозвались тусклой болью, но её быстро сменило изумление, когда Дмитрий метнулся к сыну тенью и подхватил его на руки, оторвав от меня.

— Осторожно! У Виктории Михайловны болит спина, нельзя так на неё набрасываться.

— Я не знал! — испуганно воскликнул мальчик, сползая с рук отца. — А почему болит спина?

— Я обожглась.

— Надо быть осторожней! — посоветовал серьёзно.

Ари прав. Надо быть осторожной во всём, особенно в выборе мужа.

Дмитрий поймал мою мысль, и она ему не понравилась.

— Переходим к построению крепости? — спросил с напускной весёлостью и открыл морозильник. — Уверены, что мороженого хватит? — Дмитрий что-то подсчитывал в уме.

Ари взволнованно обернулся на меня, и пришлось ответить.

— Мы не собирались жить в этой крепости, — сказала с иронией. Зря сказала, потому что глаза Ари зажглись огнями возможностей.

— Чем вы собираетесь её лепить? — Дмитрий продолжил допрос.

Я выложила на стол ложки разных размеров и пару кухонных лопаток.

— Основа будет сплошной, а башни построим из шариков. Сначала используем ложки побольше, а потом чем выше, тем меньше по размеру.

Дмитрий перевёл взгляд на сына.

— Ты сделал эскиз?

Ари как ветром сдуло. Вернулся через несколько секунд с листом бумаги и карандашом.

— Сейчас, папа! — начал рисовать.

— Подожди! — остановил его Дмитрий. — Я вот о чём подумал…

Оказалось, что Дмитрий по профессии инженер-проектировщик. Если бы я об этом знала, пригласила бы его на чай, а не на построение крепости. Процесс затянулся. Мои гости рисовали в две руки, спорили и не на шутку увлеклись. Моя простенькая идея превратилась в грандиозный проект, для которого потребовалось вдвое больше мороженого, вафельные стаканчики и рожки.

Когда я поинтересовалась, в каком индустриальном морозильнике они планируют хранить данное сооружение, от меня отмахнулись в четыре руки.

— Мы в магазин! — сообщили хором.

— Да пожалуйста! — сунула Дмитрию в руку дубликат ключа. — У меня дела, — соврала гладко.

Дел у меня никаких. Наоборот, выходные я провожу в одиночестве и абсолютной тишине, поэтому и не могу справиться с неожиданной оккупацией моей квартиры.

Мужчинам надо побыть наедине, а мне — отдохнуть от эмоций, с которыми я не справляюсь. Я бреду по улице неприкаянной тенью. Захожу в парк, смотрю на аттракционы, потом прячусь в тени отцветшей азалии и обедаю бутербродом с колбасой. Той самой, которую Дмитрий считает ядом.

Потом иду в кино. Пустым взглядом смотрю на экран и ухожу через двадцать минут, спеша домой, ведомая странной тягой. Как вибрация внутри, отдающаяся дрожью в пальцах.

Я обещала Ари защиту. Они с отцом поладили, всё идёт хорошо, но Дмитрий вот-вот затронет сложную тему и попросит сына вернуться домой. Я должна им помочь и защитить Ари.

* * *

— Виктория Михайловна! Куда вы пропали?! — Ари вылетел в коридор. — Мы без вас скучали!

— Как поживает крепость?

— Осталось построить только вашу башню. Давайте скорее!

— Ты обедал?

— Да, мы с папой ходили в кафе. А вы на свидании были? Я сказал папе, что вы на свидание пошли, вы же красивая!

Дмитрий сидит на кухне, сложив руки на столе. Рядом на полке лежит распечатка информации об органах опеки. Он старается на неё не смотреть, но взгляд то и дело касается помятых листов. Я нарочно оставила бумаги на кухне, как напоминание, и сказала о них Дмитрию. Акт жестокости, на который я пошла ради Ари. Я должна знать, что Дмитрий сдержит обещания, которые даст сыну.

Дмитрий изучает меня внимательным взглядом. Небритая усталость подточила его идеальность, зависла в морщинах серой тяжестью.

— Папа, можно я достану крепость?

Дмитрий повернулся к сыну, и его взгляд смягчился.

Его профессиональные таланты оказались полезными не только в построении крепости, но и в размещении её в морозильнике. Ари доставал одну часть за другой и складывал из них крепость на большом блюде. Вафельные башни, стены из печенья, даже подобия орудий, сделанные из конфет. По мере того, как Ари доставал из морозильника новые детали, мои глаза расширялись. Дмитрий Волинский ничего не делает в шутку, только в широком масштабе, по максимуму.

— Вот!! Здорово, правда?! — глаза Ари искрились. — Осталось построить розовую башню. Виктория Михайловна, это ваша башня, но можно мы вам поможем?

— Конечно, можно.

— Папа, ты тоже помоги!

Мы вместе строим башню из мороженого.

Дмитрий не сводит с меня взгляда. Испытующего, пристального, от которого подрагивают руки. Эта встреча не о нас с ним, и его взгляду из прошлого не место в моей новой жизни.

Ари выковыривает ложками розовые шарики, а потом мы все вместе в шесть рук украшаем их конфетами. Строить башню в шесть рук сложно, зато забавно. Мы толкаемся, дерёмся холодными от мороженого пальцами. Каждый стремится поместить на башню свой шарик. Они соскальзывают с ложек, скатываются на стол, и приходится начинать сначала. Ари засовывает в рот несколько конфет. Хмыкнув, Дмитрий следует его примеру. Мальчик удивлённо смеётся и протягивает отцу пару шоколадных пуговок на ладони. Дмитрий съедает их вместе с остатками мороженого прямо с руки сына. Оба смеются в голос.

Я убираю руки, чтобы им не мешать, но Дмитрий вдруг ловит мои пальцы, сжимает в своих. Смотрит на клубничные разводы на коже, на зажатый между пальцами кусочек шоколада. Скользкие пальцы ласкают ладонь, и я застываю от неожиданности. Дмитрий сглатывает, давясь неразжёванными конфетами, и поднимает на меня свинцовую тяжесть взгляда. Он хочет слизнуть мороженое с моей ладони, коснуться языком моего запястья, съесть шоколад из моих пальцев. Или губ. Я вижу это в кипящей жажде его взгляда. Спала защитная пелена, и Дмитрий показал истинное лицо. Мы давно не виделись, но его нужда не ослабла, его тяга к самой неподходящей в мире женщине клубится на дне взгляда.

Дмитрий резко зажмуривается, трясёт головой. Потом взволнованно смотрит на дверь. Мне кажется, он сейчас сбежит.

Он боится самого себя, своих поступков, потери контроля.

Он боится меня.

Я высвобождаю руку, и Дмитрий кивает, приходя в себя.

Я смотрю на его губы, ищу, не остался ли шрам от моего укуса.

Шрама нет.

Ари весело напевает, лепит ложкой новые шарики и строит башню. Он не замечает, что мы больше ему не помогаем.

— Как ты? — спрашивает Дмитрий одними губами.

— Хорошо, — на автомате отвечаю я, потому что так принято, так общаются нормальные люди.

— Как ты? — снова спрашивает Дмитрий.

Я скашиваю взгляд на Ари и улыбаюсь. Сейчас мне действительно хорошо.

— У меня руки замёрзли, а ложка скользкая! — жалуется Ари, и я включаю тёплую воду. Дмитрий делает несколько фотографий подтаявшего инженерного чуда.

— Так не хочется разрушать крепость… — говорит Ари с напускной грустью, — а придётся! — хихикает, облизываясь.

Я отрезаю ему по кусочку с каждой башни, он выковыривает конфеты и печенье и садится за стол. Ни разу не сладкоежка.

— Вы поговорили? — чуть слышно спрашиваю Дмитрия. Он отрицательно качает головой.

— Пап, когда ты уедешь? — интересуется Ари, ковыряясь в тарелке.

Дмитрий хмурится, но отвечает легко, почти весело.

— Мне некуда торопиться. Завтра воскресенье. Можно погулять по городу, сходить в… зоопарк. — После этих слов Дмитрий бросает на меня вопросительный взгляд. Так как я учительница, люди считают, что у меня в голове запечатлена всемирная сеть зоопарков и других детских развлечений. — Отдохнём, а потом решим, что делать дальше, — беспечно заканчивает Дмитрий.

Потом?! Не сейчас?! Я понимаю, что Дмитрий пытается завоевать доверие сына до того, как поднимет вопрос о возвращении домой, но я-то тут при чём?! Мне не нравится, когда мной манипулируют.

Ари поворачивает ко мне измазанную мороженым мордашку.

— А где папа будет спать?

Хороший вопрос, даже очень. Его папа будет спать где угодно, но не в моей квартире.

— Папа очень по тебе соскучился, — отвечают мои губы. Мои инстинкты, знающие, что правильно для ребёнка. Мои никудышные инстинкты. Надеюсь, что профессионалы, которые встретятся с Ари дома, намного разумнее меня.

Я пристально смотрю на Дмитрия. Следующий ход за ним, он должен поговорить с Ари по душам и забрать его в гостиницу или сразу домой. Дмитрий вопросительно поднимает брови.

Внутри печёт, во рту горько до тошноты. Я не хочу отпускать Ари. У меня нет на это никакого права, но тянущее тепло внутри привязало меня к ребёнку. Вдруг Дмитрий снова поймает сына в сети контроля? Запудрит проблемы обещаниями, вернёт всё на круги своя, а я, предательница, равнодушная, останусь в стороне.

Могу ли я доверять Дмитрию Волинскому? Я опускаю взгляд на покрасневшие от мороженого пальцы и снова задаюсь этим вопросом. Могу ли я верить, что он научится слушать собственного сына? Крепость из мороженого — это первый шаг, не более. Дальше будет намного сложнее. Один большой красивый жест ничего не стоит. Отношения — это сумма мелочей, порой невероятных, а порой рутинных и скучных.

— Если Виктория Михайловна позволит, я останусь с вами.

Дмитрий принял моё молчание за согласие.

Я вскидываю изумлённый взгляд на Дмитрия и встречаю его холодный. Деловой, отстранённый, как месяц назад, когда я отказалась от его предложения.

— Ты не поместишься со мной на кровати, — говорит Ари отцу, — а у Виктории Михайловны только одно кресло. Геннадий всю ночь сидел на кухне, но ты же устал!

— Мы откроем вторую комнату.

— Эээ… нет! — я вступаю в разговор. — Поверь, я пыталась договориться насчёт гостиной. У хозяйки там сервиз и прочие ценности, ничего не выйдет.

Я допустила ошибку, сведя проблему к спальным местам, а не к тому факту, что не хочу видеть Дмитрия в моей квартире. Потребность выставить его на улицу почти так же сильна, как и желание защитить его сына.

— Ты позволишь мне поговорить с хозяйкой? — спрашивает он.

Своим поспешным ответом я загнала себя в угол.

Пожав плечами, отдаю Дмитрию телефон с номером хозяйки. Он выходит в коридор и закрывает за собой дверь. А я ловлю себя на том, что испытываю облегчение от того, что они останутся. Я не хочу отпускать Ари, пока не буду убеждена, что они с Дмитрием нашли общий язык.

— Папа обязательно договорится с вашей хозяйкой, — обещает Ари. — Вы не знаете, какой он. Ему никто не отказывает!

Вот как раз с этим я могу поспорить, но… не стану.

* * *

Ночь тикает в ушах чужими вдохами. Я слышу их сквозь стены, через две закрытые двери. Через толщу тяжёлого воздуха, пропитанного отголосками детского смеха. Дмитрий договорился с хозяйкой, и та сказала ему, где спрятала ключ от гостиной. Мои гости спят на раскладном диване.

За последние сутки я потеряла ориентир. Прошлое вторглось в мою жизнь так неожиданно и грубо, что я снова теряю себя. Из-под ног выдернули с трудом обретённый путь. Брызгаю моющей жидкостью на оконное стекло, рисую салфетками ровные прямоугольники. Постепенно прихожу к центру, смывая с окна чернильную ночь.

Но это не успокаивает. Внутри неровным пульсом бьётся тревога. В моём доме чужие, они принесли с собой дыхание родного города, сажу прошлого и обрывки чувств. Это расшатало меня, нарушив и так сомнительное равновесие.

— Это помогает тебе успокоиться? — тихий голос за спиной вибрирует в тишине. Я не слышала, как Дмитрий открыл дверь.

Я опускаю руку, кладу влажные салфетки на подоконник. Дмитрий подходит ближе, я ощущаю каждый его шаг. Два метра, один, совсем близко. Он останавливается за моей спиной.

— Ты моешь окно в два часа ночи, чтобы успокоиться?

Я мою окно, потому что запах чистоты и прямоугольники были моей жизнью на протяжении долгих месяцев. Потому что прошлое стёрло меня в песок, и я изобрела для себя спасительный и пустой прямоугольный мир. Приезд Ари вывел меня из с трудом обретённого равновесия.

Но как объяснишь это Волинскому?

Он накрывает мою руку своей, заставляет сжать салфетки и начать сначала. Большой прямоугольник, чуть поменьше, ещё, ещё. Его тело двигается рядом с моим, я ощущаю его тепло, его чистый, сонный запах. Он не прижимается ко мне, не допускает вольностей, и я не возражаю против нашего медленного танца. Вчера Дмитрий раскрылся и был при мне совсем другим, ранимым и человечным, и теперь я уравниваю баланс, позволяя ему видеть мою слабость. Я не хочу иметь власть над Дмитрием Волинским. Никакую. Пусть моет со мной окно. Пусть думает, что помогает мне успокоиться. Я помогла ему, а он — мне. Чёткие, почти рефлекторные движения, отвлечение… и никакого эффекта.

— Что ещё ты делаешь, чтобы успокоиться?

— Мою пол.

— Тоже рисуешь прямоугольники?

— Да.

Наши руки пришли к центру и остановились. На стекле осталась влажная клякса.

— Это не самый лучший метод. — В голосе Дмитрия нет улыбки.

— Это не метод.

Это образ жизни. Простая прямая линия. Существование.

Дмитрий не отпустил мою руку и не отошёл. Я чуть повернула голову и уловила отголоски сладкого детского запаха.

— Ты пахнешь Ари.

— Он раскинулся на диване, как осьминог. Я еле выбрался на волю.

У Дмитрия тёплый голос, но опять же, он не улыбается.

Я высвобождаю руку и отодвигаюсь. Раз уж мы оба не спим, то следует поговорить об Ари. Я заставлю Дмитрия пообещать, что он выслушает сына, проведёт с ним время, и пусть они вместе продумают планы на лето. Пусть поговорят завтра утром и вернутся домой, а я… снова наращу защитный кокон. В этот раз я сделаю его прочным, железобетонным. Не знаю, как, но сделаю.

Нам стоит поговорить, но мы молчим.

Несказанные слова и вопросы висят между нами гроздьями. Сорви любой — и разговор затянется на час, не меньше.

Но мы не умеем разговаривать, не знаем, кто мы друг другу. Однажды я была учительницей Ари, и тогда всё было просто, темы напрашивались сами. Потом мы с Дмитрием стали врагами. Он не мог или не хотел понять моё саморазрушение, а я — его настырность, грубость и похоть во взгляде. Мы не слушали друг друга, а сразу бросались в хлёсткий, крикливый бой. Потом мы сразились в другой плоскости. Дмитрий пытался меня купить, я отказалась и случайно вышла победительницей.

Или Дмитрий позволил мне победить.

Мы не должны были снова увидеться, но вот он рядом. Вот плечо Дмитрия, его рука, край выглаженной футболки. Пижамные брюки тоже в идеальном порядке, будто он и не ложился вовсе.

Вот он в моей квартире вместе с сыном, и это неправильно. Я стала частью их драмы, свидетельницей слабости Дмитрия.

Мы не умеем разговаривать друг с другом.

— На работе тобой довольны, — Дмитрий хватается за тему.

Кто бы удивился, он за мной следит.

— Я не слежу за тобой, — он слышит мои подозрения. — Матвей сам мне написал. Говорит, что ты идеальная работница, но он за тебя волнуется. Ты нелюдимая и пугливая. За тобой многие ухлёстывают, но ты ни с кем не общаешься.

На слове «ухлёстывают» его голос дрогнул.

За мной никто не «ухлёстывает», это выдумка Матвея Борисовича. Не иначе как дразнит Дмитрия, пытаясь распробовать начинку наших отношений.

Но я не собираюсь обсуждать свою жизнь. Есть только одна тема, на которую я согласна говорить.

Мы стоим рядом и смотрим в окно. Почти соприкасаемся плечами, и в этом «почти» — гарантия моего спокойствия.

— Ари замечательный, — улыбаюсь в темноте.

— Утром я уговорю Ари вернуться домой. — Дмитрий произносит «Ари» с нажимом. Он не только позволяет мне сокращать имя его сына, но и сам следует моим правилам, так как находится в моём доме.

— Пожалуйста, выслушай его.

— Выслушаю. Мы заберём вещи Ари из школы и вернёмся домой. В летнюю школу я его не отправлю, пусть побудет дома. Я приложу усилия… все возможные усилия, обещаю тебе. Я бы никогда нарочно не обидел его. Он иногда жаловался на школу, но я и подумать не мог, что всё так серьёзно, что он копит деньги и планирует побег. Не знаю, как так случилось, как я не заметил, пропустил… не догадался… не услышал…

Голос Дмитрия треснул до самой глубины, до холодного места в его груди. Там, где живёт душа.

Я не ожидала такой откровенности. Наоборот, думала, что он будет непреклонен и не признает свою вину, поэтому и отложила разговор до утра. Дмитрий ушёл укладывать Ари, он не стал поднимать сложную тему на ночь глядя. Чем дольше я ждала Дмитрия, тем больше волновалась. На споры не было сил, поэтому я закрылась в спальне, отложив разговор до утра. Слабость сильного мужчины бывает неприглядной, и случайные свидетели платят за неё высокую цену.

Однако даже сейчас Дмитрий не кажется слабым. Чёрствый, непреклонный мужчина, он признаёт свою ошибку. Очень большую. И делает это без оправданий, без налёта театральности. Констатирует факт, не пытаясь сгладить острые углы и оправдаться. Будто и не задумывается вовсе, что я могу распустить сплетни и обратиться в газеты.

Я могу, но никогда этого не сделаю, потому что его слова отзываются во мне болью. Я тоже не знала, как случилась моя беда, как я не заметила, как не догадалась. Дмитрий, как и я, анализирует каждую минуту прошлого в поисках своих ошибок. Сожалеет, что принял жалобы Ари за детские капризы, стыдится каждого раза, когда отказался его слушать, отругал, пристыдил…

Дмитрий копается в прошлом, как я, но указать ему на эту параллель немыслимо.

— Ари чудный, он самый лучший. Он тёплая, маленькая, живая версия тебя, — признаю с улыбкой.

Удивлённый комплиментом, Дмитрий наклоняется, вглядываясь в моё лицо. Я поворачиваюсь к нему и сразу отступаю назад, поражённая волной жара, исходящей от мужчины. Чистой энергии несказанных слов и неутолённых желаний. Если бы он поделил этот жар на капли тепла, Ари хватило бы на многие годы.

— Иди спать, Дмитрий, уже поздно, — отхожу в сторону.

— Уже рано.

— Тем более. Иди.

Он слушается, медленно идёт к двери.

— Хорошо, что Ари приехал к тебе, — говорит на прощание.

— Я не знаю, почему он выбрал меня. У вас наверняка есть родственники, друзья…

— Я бы тоже к тебе приехал.

Дмитрий ушёл в гостиную, оставляя со мной это неожиданное откровение.

* * *

Наутро показалось, что ночной разговор мне приснился. Я заснула поздно, и когда проснулась, мои гости уже возились на кухне. Они делали очередной завтрак по правилам Дмитрия Волинского, только в этот раз включили в меню и мои запросы. На столе ровными ломтями нарезана колбаса. Та самая, которую Дмитрий считает ядом. Ари ломает апельсин на дольки, а Дмитрий взбивает в миске яичные белки.

Дмитрий Волинский помнит, что я ем на завтрак.

— Мойте руки, Виктория Михайловна! — требует Ари. — Я делаю вам фруктовый салат, но фруктов у нас мало, только яблоки и апельсины. Папа сказал, что после завтрака мы сходим в магазин.

Я надеялась, что после завтрака они с папой сходят… уедут домой. По крайней мере именно об этом мы договорились ночью.

Я обожаю Ари, но Дмитрий… он пробуждает во мне нечто неправильное. Внутри слишком много противоречивых чувств, а мне и без них несладко. Пусть едет в свою идеальную жизнь, пусть его считают самым честным и благородным мэром, его пиар меня не интересует. Для меня он… я хочу, чтобы он уехал как можно скорее. Чтобы я разгладила все сложности и противоречия, как помятую простынь, и снова построила для себя простую, прямоугольную жизнь.

Ни на что другое я пока что не способна, и встреча с Ари это подтвердила.

— После завтрака мы поедем к папиным друзьям. Хотите с нами?

— Спасибо за приглашение, Ари, но вам лучше поехать без меня.

— Мы ненадолго. Вернёмся после обеда, да, папа?

Я перевожу взгляд на Дмитрия, но он сосредоточенно взбивает белки. Подхожу ближе и заглядываю ему в лицо. Он выливает белковую смесь на горячую сковороду и закрывает крышкой.

— Вы вернётесь после обеда? — спрашиваю с нажимом. Я не отпущу Ари, пока не буду уверена, что они смогли договориться с отцом. Но мне нужен план, гарантия их отъезда, уверенность в том, что скоро я останусь одна в безопасности и тишине. Без лишних эмоций.

Дмитрий споласкивает руки и бросает на меня критический взгляд.

— Мне казалось, что мы с тобой уже всё обговорили.

— Твои планы не изменились?

— Нет.

Всё ещё смотрю с подозрением. Лучше бы он поговорил с Ари прямо сейчас, чтобы расставить все точки над i.

— У тебя имеются основания мне не доверять? — Этот вопрос вырвался случайно, и Дмитрий тут же отмахнулся от ответа, занявшись приготовлением кофе.

Но Ари услышал отца. Он перестал мучить апельсин и теперь прожигал меня серым вопросом взгляда.

— Что вы, конечно же, нет… господин мэр! — ответила с напускной вежливостью.

Ари не услышал иронии в моём голосе. Он кивнул, подтверждая, что иначе и быть не может.

— Садись за стол! — проворчал Дмитрий. — Омлет будет готов через пару минут.

Я послушно приземлилась на отведённое мне место, расправила на коленях салфетку. Я гостья у себя дома. Мой пустой, стерильный мир битком забит чужими декорациями.

— Виктория Михайловна, помните мы вчера говорили о вашем муже?

Кусок колбасы застревает в горле. Я пытаюсь откашляться, и детская ладошка хлопает меня по спине.

— Вы сказали, что я единственный, кто верит, что вы не виноваты. А я ответил, что ваш муж тоже об этом знает, ведь он вам не признался, что он преступник. Так вот, когда мы утром чистили зубы, я спросил об этом папу. Он тоже верит, что вы не виноваты.

— Это хорошо, — отвечаю через минуту, а то и позже. Дмитрий проверяет омлет, потом ставит передо мной тарелку и садится за стол.

— Мы поедем к Павлу, управляющему твоей компании. Его сыну десять лет, а дочке одиннадцать. Мы видимся пару раз в год, и дети очень сдружились. — Дмитрий словно не слышал слова сына и мой неловкий ответ. — Мы с Павлом знаем друг друга с детства.

— Матвей Борисович об этом упоминал.

— Я с тобой свяжусь, чтобы обсудить… остальное.

— Хорошо.

— Ты будешь дома?

— Наверное… не знаю.

— Я позвоню.

После завтрака Дмитрий принял душ, а мы с Ари убрали со стола. Не ребёнок, а чистое золото, умный, самостоятельный, ответственный.

— Виктория Михайловна, а можно спросить? — «золото» запыхтело, собираясь задать личный вопрос.

— Спрашивай, солнышко!

— Почему папа так на вас смотрит?

Я нагнулась, прячась за открытой дверцей холодильника.

— Мы смотрим друг на друга, когда разговариваем. Это вежливость.

— Не так! — убеждённо заявил Ари. — Папа смотрит на вас, как Артём Васильев на Лизу Воинову.

— И как это? — Я не спешила появляться из-за дверцы и в который раз переставила маслёнку с полки на полку.

— Артём хочет на Лизе жениться.

Как раз с женитьбой у нас с Дмитрием всё спокойно, такой угрозы нет.

Решительно захлопнув холодильник, я встретилась с вопрошающим детским взглядом.

— Раз Артём хочет на Лизе жениться, значит он хорошо к ней относится. Твой папа тоже хорошо ко мне относится, потому что я была твоей учительницей… и потому что мы вместе построили крепость… понимаешь?

Ари кивнул, но на дне его взгляда остались сомнения.

Они уехали после завтрака, и квартира наполнилась тишиной, но не безопасной, а плохой. Взбудораженной, с обрывками разговоров и всполохами детского смеха. С эхом слов Дмитрия: «Я бы тоже к тебе приехал».

Я пытаюсь отвлечься, но мысли упорно возвращаются к Дмитрию, мучая противоречиями. Раньше я считала его надоедливым родителем, избалованным властью. Потом были месяцы неприязни, после чего Дмитрий удивил меня бескорыстной помощью. А также нелепой, неуместной страстью и глубоким пониманием моих инстинктов, которых я испугалась. Мои инстинкты отпечатались укусом на его губе, и стекающая кровь запечатлела мою победу на его подбородке.

Относительную победу, потому что я не изменилась в главном — не вышла из амплуа жертвы, не потеряла желание спрятаться от мира.

После двух бессонных ночей я безумно хочу спать. Но оставаться в квартире, полной чужих запахов и вещей, очень трудно, поэтому я переодеваюсь в спортивный костюм и выхожу на улицу. Я бегу. Бег всегда помогает. Ритмичные шлепки подошв по тротуару, толчки сердцебиения в висках — мой любимый ритм, отвлекающий от мыслей. Обычно, но не сегодня. Я без сил, но при этом взвинчена до предела. Возвращаться домой не хочется, и я старательно не думаю о том, что завтра буду скучать без Ари. Без маленького джентльмена с большим сердцем. Я долго бегаю, потом гуляю в парке, потом снова бегу, уже к дому, хотя и неохотно.

Приезд Ари согрел меня, но в мой дом вернулись воспоминания. Жуткие. И я не хочу обратно.

Я направляюсь к дому, когда получаю сообщение от Дмитрия.

«Где ты?»

У него запасные ключи, но без меня он не входит в квартиру, ждёт на улице. Я сажусь рядом с ним на скамейку, и мы оба смотрим на мои окна. Несомненно, думаем об одном и том же — о прошлой встрече перед другим домом, когда я билась в руках охраны, а Дмитрий сунул мне в трусики визитную карточку. Такого не забудешь.

— Ты отослал Геннадия и приехал без охраны.

— Я обычный человек, Виктория.

— Я бы так не сказала.

— Я редко вожу с собой охрану.

Только в тех случаях, когда приходится удерживать обезумевшую женщину, а потом нести её, невменяемую, завёрнутую в одеяло.

— Где Ари?

— Он играет с друзьями. Жена Павла за ними следит, а я вернулся с тобой поговорить. Мы останемся у них на ночь, а завтра утром заедем с тобой попрощаться. Во сколько ты уходишь на работу?

— В полдевятого.

— Можно мы подъедем к восьми?

— Да, я хочу увидеть Ари, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке.

— Завтра убедишься. По пути к Павлу мы с ним посидели в парке и обо всём поговорили. Он хочет вернуться домой. Мой заместитель позаботится о делах, а я проведу с сыном несколько дней. Съездим в парк развлечений, заберём вещи из школы. Лето он проведёт дома, а дальше посмотрим.

Я хочу спросить про Кристину. Пытаюсь оправдать себя тем, что несу за Ари невольную ответственность, но здесь замешано и любопытство тоже. Где она? Почему её нет рядом в самую трудную для семьи минуту? Почему она не фигурирует в планах Дмитрия?

Догадавшись о ходе моих мыслей, он пояснил.

— У Кристины прямой эфир на выходных, бешеное расписание. И на неделе она очень занята. Но это даст нам с сыном шанс провести время вдвоём.

— Чисто мужское время, — киваю с пониманием. С притворным пониманием, потому что эти трое не семья вовсе. Так, три знакомых человека. Кого связывает кровь, кого секс, кого обязанности, но они не семья. Я и раньше это знала, видела по тому, как Ари тянулся ко мне в поисках тепла.

— Мы с Кристиной другие, не такие, как ты, — сказал Дмитрий, глядя на свои руки.

Судя по всему, дальше он пояснять не собирался. Какие не такие? Богатые? Удачливые? Холодные? Застёгнутые на все пуговицы?

— Чем я отличаюсь?

— Если бы я знал, всё было бы намного проще.

В его голосе столько сожаления и раздражения тоже, что поневоле становится неловко. Никогда ещё не встречала человека, который так упорно и безуспешно борется с собой.

Дмитрий не смотрит на меня. Его взгляд блуждает по траве, по лужам с радужными пятнами бензина, по следам шин велосипеда, по брошенной детской лопатке, потом останавливается на моих ногах. Один из шнурков длиннее другого, и Дмитрий наклоняется и завязывает его. Будто я ребёнок.

Потом выпрямляется и снова молчит.

— Не важно, какой ты, Дмитрий. Просто выслушай Ари и дай то, что ему нужно. Немного тепла и внимания, вот и всё. Ты удивишься, насколько значительным будет эффект. Иногда, даже если не можешь понять другого человека, надо просто принять его таким, как есть, и дать ему то, о чём просят. Так поступают, когда любят, а ты любишь Ари. Прошу тебя, постарайся.

Поднимаюсь со скамейки, но взгляд Дмитрия удерживает меня на месте. Я не подчиняюсь, упорно переставляю ноги, хотя стебли его взгляда тянут меня назад.

— Мы с Аристархом отдохнём и наладим отношения. А потом… я хочу вернуться. К тебе. — Дмитрий говорит глухо, в голосе прорываются хриплые ноты борьбы с собой.

— Нет, ты этого не хочешь. Более того, ты делаешь всё возможное, чтобы этого не хотеть. Ты поклялся всё делать правильно и безупречно — одеваться, править городом, мечтать, жениться. Твоя жизнь распланирована, а твоя свадьба в июле. В твоём культе идеальности нет места для неподходящих фантазий. Я не соглашусь на связь с тобой, но, даже если бы и согласилась, то поверь, я тебя разочарую. Это не стоит риска, твои люди не простят тебе эту связь. Они испугаются напоминания о прошлой трагедии и об их собственной жестокости. В этот раз ты окажешься по другую сторону баррикад. Удивительно, что ты сидишь со мной во дворе, не волнуясь, что тебя узнают, и что пресса разнюхает, с кем ты и почему.

На самом деле я знаю, почему Дмитрий не волнуется. Он отправил меня достаточно далеко от любопытных глаз, но всё-таки…

Дмитрий хмыкнул не без сарказма.

— Очень тронут твоим желанием меня защитить, но не стоит. Лучше скажи, чего хочешь ты?

— Ничего особенного.

— Совсем ничего?

— Ничего… кроме очевидного.

— Пояснишь?

— Вернуться в прошлое и всё изменить.

Я побрела к подъезду, но меня остановил приказ. Гневный. В спину.

— Хватит, Виктория! — Дмитрий поравнялся со мной и схватил за руку. — Хватит саморазрушения! Я думал, мы договорились об этом в прошлый раз!

— Это не саморазрушение, а факт! Ты спросил, я ответила.

— Мы не будем говорить об этом на улице.

Дмитрий заставил меня зайти в подъезд и подняться в квартиру. Я ворчала, но не было ни сил, ни желания спорить. Обычно присутствие Дмитрия придаёт мне сил, я ругаюсь с ним, сражаюсь и выигрываю. Но сегодня я слишком устала и ослабла тоже.

Дмитрий с треском захлопнул за нами входную дверь. Он негодует, порождая и во мне слабые всполохи протеста.

Смотрю на его губы, вспоминая об укусе. Было в нём нечто… целебное. После него мне стало легче. Я причинила боль Дмитрию, отдала ему каплю моей.

Я не повторю этого. Клянусь, не повторю.

По губам пробежала дрожь, и я плотнее сжала их, чтобы не думать об укусе. И о боли. Мне не нравится мысль о боли.

— О чём ты думаешь? — Дмитрий откашлял хрипотцу в голосе.

— О боли, — признаюсь честно. Взгляд Дмитрия загорается всполохом ярости, и он шагает ко мне, хватая за плечо.

— Где?! Ты причинила себе боль?!

Ведёт ладонями по моим рукам, задирает футболку, потом опускается на корточки и поднимает штанины спортивных брюк.

— Прекрати! — шепчу. У меня нет сил на громкий приказ, но Дмитрий подчиняется. Поднявшись на ноги, он требует моего ответа. — Я думала про другую боль. Ту, которую я причинила тебе. — Смотрю на его губы, на рисунок щетины на подбородке. — Я никогда так больше не сделаю.

— Делай хоть тысячу раз! Две тысячи! — Дмитрий напряжён до предела. Я вижу это в блеске глаз, в осунувшейся маске лица, в дрожи его пальцев. Он наклоняется к моим губам и приказывает: — Прекрати себя изводить! Твой муж мёртв, Виктория!

Его дыхание вливается в меня силой.

— Я знаю.

— Если так, тогда почему ты разрешаешь ему жить внутри тебя?

— Я не разрешаю…

— Разрешаешь.

— Это происходит помимо моей воли.

— Он мёртв.

— Не для тех, кто стал его жертвой.

— Ты не сможешь спасти весь мир и не пытайся. Для тебя он мёртв.

— Я хочу в это верить, но не получается.

Тёплое дыхание Дмитрия щекочет губы. Я проглатываю его слова, они проникают в кровоток, растекаются по телу. Мне нужна сила Дмитрия, его уверенность, его приказ забыть о прошлом. Приезд Ари разбудил воспоминания, и мне сложно вернуться обратно в защитный кокон.

Мне нужна помощь.

Мне кажется, я наконец нашла рецепт выживания: мне нужна сила Дмитрия и доверие его сына.

Мне кажется, Дмитрий об этом знает.

— Тогда смотри на меня и слушай! — приказывает он, с силой сдавливая мой подбородок при каждом слове. — Твой муж мёртв. Я знаю это, как никто другой. Я заплатил за его смерть.

Эти слова прозвучали настолько повседневно, словно Дмитрий говорил о бытовой мелочи, а не об убийстве.

Всё во мне замерло в попытке осознать значение его слов. После побега я старалась не связываться с полицией, но узнала, что Сергей покончил с собой в тюрьме. Были подозрения, что ему «помогли», но расследование зашло в тупик.

— Ты… — пытаюсь выговорить слова, которые ещё не родились в моей голове.

Ладонь Дмитрия спускается на моё горло, чтобы поймать хрип. Кончики пальцев впитывают учащённый пульс.

— Ты врёшь! — мой голос вибрирует в его ладонь.

— Если хочешь, верь, что я вру, — Дмитрий надменно дёргает бровью.

— Это правда?

— Думаешь, я стал бы так шутить?

— Ты убил Сергея?

— Можно сказать и так.

Убийство — это грех и преступление, это недопустимый самосуд. Я всегда в это верила. Безоговорочно. Я верила в это до сегодняшнего дня, потому что сейчас во мне нет ни капли осуждения, наоборот, только благодарность. Если бы Сергей был жив… я не хочу об этом думать.

Только в экстремальных условиях понимаешь, кто ты и на что способна. Тогда и узнаёшь себя настоящую.

— Будешь возмущаться? — поинтересовался Дмитрий, изучая мою реакцию.

Я покачала головой, и его ладонь ласкающим движением прошлась по моему горлу до груди, большой палец мягко задел ключицу.

— Нет, скажу спасибо.

— Всегда пожалуйста, — сухо усмехается. — Сядь на диван, я сделаю тебе чай. Ты похожа на привидение. Совсем не спала ночью?

— Очень мало.

Дмитрий вернулся с чашкой ромашкового чая.

— Выпей! Тебе надо поспать.

Я сидела на диване, завернувшись в плед. Кроссовки сбросила на пол. Дмитрий поднял их и аккуратно поставил у двери. Он любит порядок. Во всём.

У Дмитрия Волинского отличная репутация и непоколебимые устои.

Я только что узнала, что он убил моего мужа.

И сказала «спасибо».

— Почему ты его убил?

Дмитрий сел рядом. Отвечать не спешил, да и его взгляд не выдавал ничего особенного.

— Причина имеет значение? — спросил, когда молчание затянулось.

Я повела плечом.

Хочу ли я знать причину? Я предпочитаю верить, что Дмитрием двигала моя рука.

Он говорит об убийстве с преступной лёгкостью, хотя, если я захочу выдать его секрет, мне всё равно не поверят. Но Дмитрий знает, что я не захочу, что наоборот, буду благодарна.

Я взяла чашку чая, но не справилась. Горячая жидкость обожгла пальцы.

Дмитрий принёс кубики льда, завёрнутые в салфетку, и приложил к ожогу.

— Не трогай чашку! — Подул на чай, глотнул, потом поднёс к моим губам. — Пей!

Я выпила чай из чужих рук. Рук Дмитрия Волинского, мэра города, который меня проклял. Убийцы. Дмитрий сделал для меня чай, и я выпила из его рук. Ждала жжения в горле, паники, запаха хлорки, жутких воспоминаний, но ничего не случилось.

Усталость сделала меня доверчивой и слабой. Или наоборот, помогла.

Я хочу, чтобы Дмитрий уехал, очень хочу… и чтобы остался тоже. Чтобы сказал мне, как жить дальше. В доме, который пахнет прошлым. И Ари.

— Я в порядке, не волнуйся! Я живу почти нормальной жизнью, — заверила Дмитрия. — Приезд Ари выбил меня из колеи. Я очень давно не общалась с детьми.

Отставив чашку, Дмитрий придвинулся и обнял меня за плечи. Я воспротивилась, но он не позволил отодвинуться. Коснулся ладонью затылка и заставил положить голову на его грудь.

— Сиди и слушай! — ещё один приказ, и я подчинилась в покорном трансе усталости. — Твой муж мёртв, прошлое ушло. Ты не виновата. Ты ни о чём не догадывалась. Что бы ни говорили злые языки, это факт. Я знаю, что это так. Знаю. В случившемся нет твоей вины.

— Но я могла… должна была догадаться. Я переигрываю прошлое в памяти, ищу моменты, когда я могла что-то заподозрить.

— Ты прекратишь это прямо сейчас! — руки Дмитрия сжались вокруг меня. — Я оцениваю объективно, а ты — нет. Ты слышала моё мнение, на этом тема закрыта. Навсегда. Ты ни в чём не виновата.

Я пыталась спорить, по инерции, а также потому что хотела ещё раз услышать вердикт Дмитрия. Его категоричность придавила мои сожаления бетонной плитой.

— Ты мягкая, чистая и беззащитная, как ребёнок. Дети любят тебя именно поэтому. Для них ты свой человек, ребёнок в душе. И твой… тот человек выбрал тебя по той же причине. Ты была одной из его жертв, но это закончилось. Он мёртв. Повтори!

— Он мёртв. Ты правда… ты действительно его убил?

— Я за это заплатил, да. То, что произошло с тобой в городе, — моя вина. Сначала я увёз Аристарха и не мог думать ни о чём другом. Когда вернулся, сразу связался с полицией. Я должен был догадаться, что люди обернутся против тебя, но не уследил. Когда я узнал, уже было поздно, ты попала в больницу.

— Мне сказали, что мэрия оплатила моё лечение и частную охрану. — Дмитрий дёрнул плечом, отбрасывая тему денег. Всё понятно, за меня платила не мэрия, а мэр. — Спасибо, Дмитрий, но… я не стану твоей любовницей.

Его руки дёрнулись, и он чуть отодвинулся, заставляя меня поднять голову.

— Я что-то сказал про любовницу?

— Нет, но…

— Вот именно, что нет. Я предложил, ты отказалась, больше мы к этому не вернёмся.

— Это хорошо. Иди, Дмитрий, Ари тебя ждёт!

— Сейчас уйду. Расскажи мне про свою жизнь здесь.

— Обычная жизнь, спасибо тебе за работу. Матвей Борисович хороший человек…

Говорить не хотелось. Не из-за неприязни или недоверия, а из-за тёплой, сонной неги, сморившей меня, каменной тяжестью наполнившей веки.

— Тебе надо выспаться, — тихо говорит Дмитрий.

Ночью я не могла заснуть, зная, что Дмитрий в моей квартире, а теперь его присутствие расслабляет и усыпляет меня. Я считаю его сердцебиения, прижимаюсь щекой к его груди.

Я только что узнала, что по его приказу убили моего мужа. Наверное, я должна ужаснуться, поинтересоваться деталями, хорошенько всё обдумать, но вместо этого я подтягиваю под себя ноги и удобнее устраиваюсь на груди Дмитрия. Я держусь за его предплечье, и он сдвигается, чтобы я могла вцепиться в него обеими руками.

Я делаю это, потому что он убийца.

Я хотела убить мужа, а Дмитрий сделал это. Вот так, просто. Убил — и не мучается угрызениями совести.

Хорошо, что не мучается. Хорошо, что убил.

Кто бы знал, что убийство меня успокоит, расслабит даже, склонит ко сну. Заставит прижаться к Дмитрию в порыве благодарности и в поисках силы.

— Если не хочешь говорить о настоящем, давай поговорим о прошлом. Расскажи мне, как всё случилось, — предлагает Дмитрий. В его голосе нет робкой осторожности. Наоборот, в нём готовность забрать мою правду и сжечь её. Избавиться навсегда.

Сонливость исчезла. Я поднимаю взгляд на Дмитрия и смотрю на него с укором.

— Ты всё слышал на записи, я рассказывала Талю.

При имени моего любовника лицо Дмитрия перекашивает судорогой.

— Ты не рассказывала, а цацкалась с ним. Он был отвратительно беспомощен с твоего первого слова, поэтому ты разбавила правду. А мне просто расскажи, как есть, не подбирай слова.

— Не хочу. Иди к Ари, а я вздремну, только дверь захлопни.

Я приподнялась, давая Дмитрию возможность уйти.

— Не хочешь рассказывать, тогда спи, я скоро уйду, — он притянул меня обратно.

Тишина прерывалась только моими вздохами. Я не хотела рассказывать о прошлом, клянусь, не хотела. Но… не выдержала. Не смогла отказаться от предложения Дмитрия, потому что знала, всей своей душой знала, что он может взять моё прошлое, целиком, и убить его.

— Проблема в том, что со временем воспоминания искажаются. Если мысленно пережёвываешь одно и то же сотни раз, они превращаются в неузнаваемую массу.

— Ммм… — Дмитрий подал знак, что слушает.

Я приложила ухо к его груди, чтобы слышать вибрацию голоса.

— Так что мне нечего рассказать о прошлом. Только если…

Я почти спала. Лежала с закрытыми глазами. Выхватывала из прошлого отдельные фразы, события и зарисовки и делилась с Дмитрием. Он не комментировал, не ужасался, не сочувствовал. Он впитывал моё прошлое. И чем больше я говорила, тем легче становилось внутри, словно целебная пустота после разреза на гнойнике.

Не знаю, как долго я говорила, но в какой-то момент обнаружила, что мне больше нечего сказать. И тогда, удивившись, что нащупала наконец предел страданий, я со спокойной душой заснула.

— Виктория! — Рука Дмитрия сильнее сжала мои плечи. — Давай договоримся так: ты доверишься мне, а я отдам тебе всё, что у меня есть.

Мне показалось, что Дмитрий сказал именно эту фразу, но в тот момент я летела в пропасть сна и пришлось вернуть себя обратно.

Я посмотрела на Дмитрия, чтобы понять, действительно ли он сказал такую несуразность. В карих радужках блестят зелёные блики, у него необычный цвет глаз. Взгляд серьёзный, впрочем, как и всегда.

— Я уже доверилась и рассказала тебе всё, что знаю.

— Доверься мне до конца.

Странное, непонятное предложение. Что значит довериться «до конца»? Да и «всё, что у меня есть» тоже сомнительно.

— В чём именно довериться?

— В том, что будет дальше.

По плечам пробежал холод. Пусть я и смягчилась в отношении Дмитрия, но до доверия мне, как до Луны. Он поймал момент, когда я слабая, в полудрёме, и пытается установить свой контроль над моей жизнью. Нет.

— Нет. Я скажу тебе, что будет дальше. Я просто буду жить. Здесь. Так, как сейчас. Я никому не позволю диктовать правила моей жизни!

— Шшш… расслабься! — Дмитрий снова уложил меня к себе на грудь и погладил по голове, как ребёнка. — Я ни к чему тебя не принуждаю. Я просто… забудь!

Всколыхнувшееся внутри волнение никак не успокаивалось.

— Ты сказал, что отдашь мне всё, что у тебя есть? Что это значит?

— То и значит, — пожал плечами.

— Что у тебя есть?

— Не так уж и много.

— Ты станешь контролировать мою жизнь, а за это отдашь всё, что у тебя есть. Тебе не кажется, что это неравноценный обмен?

— Ты права, неравноценный, — кивнул, скользя взглядом по моему лицу. — Я выиграю.

— В чём ты можешь выиграть? Я не понимаю, что ты имеешь в виду…

— Не спорь! Спи! Забудь, что я сказал, это не имеет значения! — Дмитрий сжал меня в сильных руках, прижимая ближе.

Каждый раз, когда я пыталась заговорить, он сжимал сильнее и ворчал.

Объятия убийцы моего мужа пахнут теплом и ромашковым чаем. Из них в меня перетекает сила.

— Мне трудно довериться тебе до конца, — призналась, падая в сон. — Не уверена, что смогу.

Я противоречу сама себе.

Сон на груди чужого мужчины — это полная беззащитность. Признак абсолютного доверия.

Я проснулась от того, что затекла нога. Вынырнула из глубокого сна и обнаружила себя лежащей на коленях Дмитрия. Он смотрит на меня сверху вниз, его ладонь покоится на моей спине. Я держусь за его предплечье обеими руками.

И тогда я вспоминаю: нас сблизило убийство. Звучит безумно, но от правды не спрячешься. Не тогда, когда я лежу на коленях Дмитрия, и во мне нет ни капли неприязни.

Мне это не нравится.

— Который час? — потребовала слишком резким тоном. Дмитрий повернул экран включённого телефона. Пока я спала, он работал. — Прошло два часа! Почему ты ещё здесь?

— Сначала проснись, а потом ругайся. — Отбросив телефон, Дмитрий помог мне сесть, словно я младенец, не способный держать голову.

— Что с Ари?

— Всё в порядке, они играют.

— Почему ты остался со мной?

Дмитрий засунул телефон в карман брюк и поднялся. Второй день подряд он в брюках и рубашке, без остальной официальной брони.

— Потому что ты спала, — сказал таким тоном, словно это что-то объясняет.

— Мы уже попрощались.

Дмитрий стоит передо мной, руки в карманах. Строгий, подтянутый.

— Виктория, обещай мне, что ты прекратишь свою обсессию прошлым.

— Обещаю! — сказала легко. Пусть скорее уезжает, он и так растормошил меня донельзя.

— Ты лжёшь!

— Я стараюсь забыть, но это не так просто.

— Если тебе нужны деньги на психолога…

— Нет.

— А стоит.

— Это моё решение. Я не хочу никому рассказывать о прошлом.

— Ты рассказала мне.

— Не заставляй меня об этом сожалеть. Уходи, Дмитрий!

— Прошлого нет. Твой муж мёртв.

— Да, но… я жила с ним два года. Я с ним жила два года. Жила. Он везде. На мне, во мне… он проник везде, от этого не так легко избавиться.

Дмитрий встретился со мной взглядом. Собранный, напряжённый, как хищник перед прыжком. Шагнул ближе, провёл большим пальцем по моей щеке. Если я позволю, если допущу, его уже ничто не остановит. Смесь его нужды и моей слабости породит нечто чудовищное, порыв взрывной силы.

Поэтому я отталкиваю его пальцы.

— Жду вас с Ари завтра утром. Я должна убедиться, что он в порядке. А потом… будет лучше, если мы больше не увидимся.

— Кому будет лучше? — потребовал зло.

— Всем.

* * *

Они пришли на следующее утро, минута в минуту. Ари, весёлый, но немного смущённый, начал с робкого вопроса.

— Можно я вернусь домой с папой? Он не отправит меня в летнюю школу, мы поедем в парк развлечений, а потом я буду жить дома.

— Отличная идея! — заверила я, упиваясь облегчением на детском лице.

— Вы не обидитесь, если я с вами не останусь? Вам же одиноко!

— Не обижусь, что ты!

— Папа сказал, что я ему очень нужен, ему без меня плохо.

— С тобой ему будет хорошо.

— А вы справитесь без меня? — взгляд серьёзный, проникающий внутрь, как рентгеновские лучи.

— Справлюсь! С тобой было весело, ты чудо-мальчик.

Несколько секунд Ари оценивал искренность моей улыбки, потом кивнул.

— Хорошо. Можно мы с вами будем друзьями?

— Конечно!

— Тогда я буду называть вас по имени, — заявил хитро. — И пришлю вам фотографии. А потом я приеду вас навестить. Папа, можно мы навестим Викторию? — обернулся к отцу. Тот похлопал сына по плечу, ничего не обещая.

Дмитрий не вмешивался в наш разговор, подал голос, только когда настало время уходить.

— У нас такси, мы подбросим тебя до работы, — предложил.

— Нет, спасибо, я сама.

— Я буду скучать! — Ари протянул ко мне руки. — Не бойтесь, я не сделаю больно, я вас обниму за шею, а шрамы не трону!

Сквозь слёзы я посмотрела на Дмитрия, скорее по привычке, чем с подтекстом. Он демонстративно отвернулся, и я присела, позволяя тонким детским рукам обвить шею.

— Папа теперь называет меня «Ари», — прошептал мальчик и, отклонившись, хитро подмигнул.

Я улыбнулась, слов не было. Ари снова обнял меня, с двойной силой.

— Вы лучшая! — прошептал, останавливая моё сердцебиение.

Буря внутри смяла всё, что готово было возродиться. Я не хочу отпускать Ари, но и рядом с ним тяжело. Я до дикой боли внутри хочу вернуть мой прошлый счастливый мир — любимых первоклашек, работу, жизнь. Я хочу всё как было, только выцарапать из прошлого мужа, вырезать всё с ним связанное. И тогда останется чистое счастье.

Как научиться не любить то, что ты потеряла?

Дмитрий кивнул на прощание.

Они уехали, оставляя внутри меня незаживающую рану.

Глава 6

Я долго приходила в себя после встречи с Ари. Скучала. Даже обрадовалась, когда со мной связались, чтобы поговорить насчёт его побега. Я хотела говорить об Ари, думать о нём.

По ночам мне снился Дмитрий Волинский. Он приказывал забыть прошлое. Взглядом, требующим подчинения. Голосом, отточенным сотнями выступлений. Он заставлял меня забыть, сдаться его приказу и прижаться к его груди. Груди безупречного мэра-убийцы.

И тогда я проваливалась в глубокий сон.

Я ждала этих снов, жаждала их. Неудивительно, что именно Дмитрий имеет на меня такое влияние. Он — власть и сила. Он голос города, который меня проклял, а теперь может разрешить забвение. И простить.

За эти дни я получила три письма от Ари, отправленных с почты Дмитрия, с фотографиями каникул. На каждой — Ари вместе с отцом. Дмитрий, как обычно, не улыбается и смотрит так серьёзно, словно пытается что-то мне сказать.

Постепенно, медленно, я приходила в себя.

А потом наступил вторник. Всем вторникам вторник — годовщина прошлогодних событий. Я заранее её боялась, но не успела подготовиться и нарастить защитный кокон из-за приезда недавних гостей.

И вот день настал, и воспоминания полились ручьём. Не заткнуть, не заглушить. Моргаю, с силой зажмуриваюсь, а перед глазами прошлое страшным спектаклем. Вижу себя, как встала с утра, счастливая, гадая, какой сюрприз приготовил муж и куда мы поедем в отпуск. Как ждала его, сидя в кресле. Как любовалась на себя в зеркало перед тем, как открыть дверь и увидеть полицию.

Матвей Борисович волновался, назвал меня смурной и больной и отправил домой пораньше. Лучше бы наоборот, нагрузил работой допоздна, чтобы я отвлеклась. А так вернулась домой и включила музыку на полную громкость. Дышу в ритме с нею, ровно, глубоко. Рисую мокрые прямоугольники на стекле и смотрю на небо сухими глазами.

Еле расслышала дверной звонок. Не иначе как соседи пришли жаловаться на шум.

Когда увидела на пороге Дмитрия, не знала, выгнать его или броситься на шею. Хоть что-то, хоть кто-то разобьёт этот день на части.

— Что ты здесь делаешь?

— Матвей сказал, что ты уже который день сама не своя. А сегодня… сама знаешь, что за день. Я хотел убедиться, что ты в порядке.

— Ты приехал в такую даль, чтобы в этом убедиться?

Дмитрий подошёл ближе, холодной ладонью обнял мой затылок. В его дыхании нотки кофе и мяты, и я подаюсь вперёд, пытаясь уловить на его коже запах Ари. Мне нужно немного тепла.

Дмитрий смотрит мне в глаза, считывает всполохи отчаяния.

— Вижу, что приехал не зря. Тебе плохо?

Пожала плечами. Дмитрий заглянул в комнату, заметил скомканные салфетки на подоконнике.

— Не помогает? — догадался.

— Не помогает.

Очень трудно не сдаться Дмитрию, не показать мою слабость, потому что сейчас он кажется каменной стеной. Если я прижмусь к нему, спрячусь в его руках, то меня отпустит. Все печали разобьются о Дмитрия и разлетятся брызгами.

Он проводит ладонью по моей щеке и качает головой.

— Всё в порядке! — бормочу, потому что сдаваться не хочется.

— Безусловно. Лучше не бывает! — он кривит рот.

Скинув пиджак, Дмитрий остался в жилете и белой рубашке с галстуком. Вынул запонки, закатал рукава и направился в ванную.

— Я не заставляю тебя стать моей любовницей, не бойся. Эта тема закрыта. Но я сделаю то, что должен был ещё давно.

Раздался шум воды.

— Что? — зашла следом за ним.

Дмитрий проверил температуру воды в ванне и заткнул пробку.

— Смою его с тебя!

В его голосе гроза. Рокот грома и энергия сотни молний.

«Его». Он смоет с меня моего мужа? Дмитрий Волынский сошёл с ума.

Он обернулся, ослепляя бешеной силой взгляда.

— Раздевайся!

— Я не собираюсь…

— Раздевайся! — приказал, шагая ко мне. Я попятилась. А ведь ещё прошлой ночью мечтала, чтобы Дмитрий вернулся и снова дал мне сил. Мне лучше, я со всем справлюсь, уже даже нашла адрес психолога… только бы пережить сегодняшний день. Всего один день.

Но то, что предлагает Дмитрий… это слишком.

Сама во всём виновата. Перед его отъездом я пожаловалась, что муж везде, на мне, во мне, и вот — Дмитрий придумал выход.

— Виктория! Ни о чём не думай, доверься мне!

Я наткнулась спиной на стену, и Дмитрий остановил меня, перегородив путь мокрым предплечьем.

Если бы он стал меня раздевать, или целовать, или снова позволил похоти окрасить взгляд сизым дымом, я бы выгнала его из дома. Клянусь, выгнала бы и со всем справилась сама. Но Дмитрий смотрел только в глаза и поставил меня в тупик простым вопросом.

— Разве тебе может стать хуже, чем сейчас?

Что ж, резонно. Хуже мне не станет.

Кончиками пальцев я задрала низ рубашки. Взгляд Дмитрия метнулся к голому животу, но он тут же отвернулся. Добавил в воду пены, снова проверил температуру.

Я послушно сняла джинсы и носки, осталась в одном белье.

Дмитрий обернулся, его взгляд затянулся тенью. Вроде смотрит на меня, но старается не видеть.

— Разденься совсем!

— Нет!

Моргнув, он снова отвернулся. Резким движением сорвал галстук и отбросил его в сторону.

— Ложись в воду! — приказал, не глядя на меня.

Я заколола волосы и послушно легла в ванную, бельё так и не сняла.

— Где твоя мочалка?

Я показала на квадратик махровой ткани. Дмитрий намочил её, повертел в руках и недовольно хмыкнул.

— Другая есть? Нужна пожёстче.

— Другой нет.

Проведя тканью по своей руке, он покачал головой и вышел на кухню. Раздался шум выдвигаемых ящиков, звон вилок и ножей, и Дмитрий вернулся с мотком обычной серой верёвки. Наверное, заметил её, когда мы строили крепость.

Я резко села, выплёскивая воду через край.

— Что ты собираешься делать?

— Ничего из того, о чём ты подумала! — чуть усмехнулся. — Ляг! — Он намочил моток верёвки, провёл по своей руке и кивнул. — Если будет слишком жёстко, скажи. — Провёл им по моему плечу с лёгким нажимом. — Как тебе?

— Ощутимо.

— Ты должна это чувствовать. Когда я закончу, на тебе не останется следов мужа. Он исчезнет навсегда. Останешься только ты. Нежная, новая кожа. Новая жизнь. Поняла?

Я следила за движениями Дмитрия. Он намыливал верёвку и оттирал мою кожу с такой тщательностью, словно смывал смертельный яд. Заставил растопырить пальцы, вымыл впадинки между ними. После трения кожа порозовела, горела, немного саднила.

Закончив с руками, Дмитрий поднялся к шее. Здесь его движения были мягкими, почти без нажима, но с той же тщательностью. Он не пропустил ни миллиметра кожи, кончиками пальцев коснулся мочки уха, провёл внутри. Я следила за лицом Дмитрия, но видела только сосредоточенность и решимость, ни капли похоти.

Щурясь, он гипнотизировал мои губы. Верёвку отложил в сторону, но лицо мыл с той же тщательностью, что и остальные части тела. Меня клонило в сон от мягких поглаживаний, но всякий раз, когда я прикрывала глаза, требовательное «Смотри на меня!» стряхивало сон. Дмитрий давил сильнее, обрисовывая контуры моего лица снова и снова. Раскрыл мои губы и поймал пальцами кончик языка. Я не смогла сдержаться, лизнула шершавые подушечки пальцев, и Дмитрий тут же отодвинулся. Лицо застыло сосредоточенной маской, и он снова взял комок верёвки.

Заставив меня запрокинуть голову, он положил ладонь на горло.

— Я стёр все слова, всё сказанное. — Водил по горлу пальцами, потом мотком верёвки, приговаривая фразы, звучащие как приказ. Приказ ему верить.

Я верила. Затаилась, еле дышала и верила ритуалу, как крещению.

Так верят клятвам. Например, брачным.

После этого Дмитрий подбавил горячей воды и провёл ладонью по груди. Щелчком пальцев скинул лямки лифчика. Намокшее кружево мало что скрывало, поэтому я не воспротивилась. Дмитрий почти не надавливал и следил за моим взглядом, чтобы не сделать больно. Лёгкими круговыми движениями вымыл грудь, кончиками пальцев провёл по соскам.

В его действиях не было соблазнения, но я впала в волшебный, чувственный транс. Казалось, Дмитрий следовал точному, одному ему известному методу. Невозможно не сдаться его уверенности. Я стала частью его гипноза, его спасительной игры. Под царапающими касаниями верёвки с меня сходили пласты прошлого. Тело просыпалось, кожа звенела, дышала, и я тянулась к Дмитрию, желая вылупиться из прошлого и стать новой.

Закончив с грудью, он поправил мокрое кружево лифчика.

Когда его руки коснулись живота, я вздрогнула. Сейчас он сдвинется ниже, и я заставлю его остановиться, потому что не выдержу, не подпущу. Не отдам себя в его руки.

Дмитрий оттянул край трусиков и провёл верёвкой по лобку. Ниже, ниже… Он избегал моего взгляда, а я не сводила глаз с его лица. Никакой мимики, только бледные, плотно сжатые губы и сощуренный взгляд.

Я собиралась остановить Дмитрия, но он и сам убрал руку.

В его осторожном вдохе слышен хрип.

Медленно повернувшись, он встретился со мной взглядом.

— Я стёр его!

Дмитрий соврал, и мы оба об этом знаем. Потому что память тела глубоко внутри, между сомкнутыми бёдрами. Сотни прошлых трений, удовольствие, которое хочется задушить.

Дмитрий не стёр это, да и я бы его не подпустила.

Но он стирает остальное, и это действует.

Взял в руку левую стопу, он поднёс её так близко к губам, словно собирался поцеловать или взять пальцы в рот. От этой мысли что-то ёкнуло внутри, отдалённо напоминающее трепет живой плоти. Очень отдалённо.

Закончив, Дмитрий повернул меня на живот. Растёр ноги, ягодицы, словно они были чем-то безличным. Как опытный массажист, не различающий тел под руками. Аккуратно вымыл спину, не касаясь шрамов. Потом заставил меня ополоснуться в душе и при этом пристально следил за каждым движением. Будто и вправду существует ритуал, смывающий с тебя прошлое.

— Может, хоть теперь разденешься? — Дмитрий развернул банное полотенце.

Глядя ему в глаза, я расстегнула лифчик и позволила мокрым трусикам соскользнуть по бёдрам.

Дмитрий смотрел на развилку бёдер, но его лицо ничего не выражало. Часть меня, мстительная и злая, всё ещё надеялась разглядеть в его взгляде похоть, чтобы закатить истерику, выгнать Дмитрия и отказаться от помощи.

Но похоти не было. Были тщательные, методичные действия, почти механическая забота. Он точно так строил крепость из мороженого.

Промокнув меня полотенцем, он взял с полки увлажняющий крем.

Дмитрий Волинский, мэр моего города. Отец моего ученика. Сложный, эгоистичный, прямолинейный человек прочитал надпись на этикетке и вопросительно посмотрел на меня.

Я молчала, не желая выходить из транса. Он сам придумал ритуал, и всё должно быть так, как он решил, иначе не сработает. Я ждала его действий, тянулась к его рукам с почти религиозным рвением.

Дмитрий растёр крем между ладонями и начал с моих рук. Натёртая верёвкой кожа очень чувствительна, под его пальцами на ней выступают пупырышки. Дмитрий водит по ним пальцами и смотрит с таким интересом, словно это редчайший феномен, а не примитивный рефлекс.

Сильными, долгими движениями Дмитрий втирает крем в моё обнажённое тело и при этом говорит самым командным и холодным тоном из когда-либо мною слышанных.

— Ничего не осталось. Я всё смыл, стёр, содрал с тебя. Ты слышишь, Виктория? — Дмитрий сдавливает подбородок, добиваясь, чтобы мой осоловелый взгляд встретил его, строгий и кристально чистый. — Слушай меня внимательно! Я вижу тебя всю и насквозь, ничего не осталось. Новая кожа, новые мысли, новое начало. Ты меня поняла?

Тряхнул за плечи, добиваясь моего «да».

— Да.

Очищение было неполным, и мы оба об этом знаем. Так же точно, как Дмитрий знал, что я не подпущу его к месту, которое ещё помнит моего мужа, а я знала, что он не попросит. И не потребует.

Этот ритуал спас меня сегодня, но надолго его не хватит, это очевидно нам обоим.

— А теперь одевайся, будем ужинать. — Дмитрий вышел из ванной, захлопнув дверь.

Резкий звук привёл меня в чувство. Ритуал завершён. Моё тело горит, сияет новорожденной кожей, а внутри тепло и пусто. Так, как я и хотела.

Но то, как сильно на меня влияет Дмитрий, пугает. Это неправильно, это почти больная реакция, теперь уже с моей стороны. Я отвечаю на его приказы всем телом и мыслями тоже, на каждое слово. Я надеялась на спасительную силу его действий, но такая зависимость мне не нравится.

Раньше Дмитрий совсем меня не понимал, как, впрочем, и своего сына. Прагматичный, холодный, мэр из тех людей, которых порой подводит интуиция. Они живут разумом и фактами, а ни меня, ни Ари нельзя просчитать по привычной для Дмитрия человеческой формуле. Но как только он выслушал нас и постарался понять, всё изменилось. Он быстро учится, даже пугающе быстро.

Что он сказал? Мы будем ужинать?

Толкаемая чувством протеста, я выглянула в коридор.

— С чего ты решил, что у меня нет планов на вечер? — крикнула ему в спину.

Дмитрий не обернулся.

— Отменишь их!

И скрылся на кухне.

* * *

Я зашла на кухню в пижаме. Самой обычной, хлопковой, брюки и топ с длинными рукавами. Дмитрий всё ещё в жилете и рубашке, хотя и без галстука, и контраст между нами огромен. Он всегда в броне, спрятан за слоями одежды и душевного льда, а я открыта как никогда. Проведённый Дмитрием ритуал встряхнул меня до основания, и мне неудобно в моей новой коже. Непривычно.

И боязно тоже, потому что я снова приняла помощь от Дмитрия Волинского. Крайне необычную помощь.

Я надеялась, что Таль подарит мне новое начало, а Дмитрий… нет. Его помощь — это очередное противоречие, раздражающее меня до дрожи.

На прошлой неделе в газете напечатали интервью Волинского и его невесты под заголовком «Любовь и политика». Я прочитала его два раза. Дмитрий и Кристина очень близки по взглядам, убеждениям и стилю речи, словно на вопросы отвечал один человек. Они оба сдержанные и серьёзные, говорят строго о фактах, не раскрашивая их эмоциями.

Они идеально подходят друг другу.

Я нахожу газету и кладу её на край стола, чтобы Дмитрий заметил. Пусть интервью послужит напоминанием.

Он замечает газету. Задерживается на ней взглядом, словно видит впервые, потом смотрит на меня и говорит:

— У тебя красивые стопы.

Это настолько не в тему, что я машинально опускаю взгляд на обозначенную часть тела.

Стопы как стопы. Размер небольшой, бледная кожа, ничего особенного.

— Сходи за носками! — Дмитрий смотрит на мои босые ноги.

— Мне жарко.

— Простудишься!

— На дворе июнь.

— Ты после ванны.

Взгляд Дмитрия поднимается по моим ногам до груди, потом к лицу. Открытый холодильник протестует громким писком. Дмитрий отворачивается от меня и разглядывает продукты.

— Где Ари? — спрашиваю, топчась на месте.

— У моих родителей.

— Почему он не поехал к ним, когда сбежал из школы? Почему они не приехали за Ари?

— Они живут ещё дальше, чем ты, но это не главная причина. Именно они посоветовали школу, в которую я отправил Ари. Он обижен на них за это. Что ты будешь на ужин?

— Я не голодна.

— Что ты будешь на ужин? — повторяет упрямо.

— То, что ты приготовишь.

— Выбор не самый богатый. Макароны с сыром?

— Любимое блюдо Ари, — вырвалось у меня. — После мороженого, конечно.

— Да, я в курсе. — Дмитрий отвечает глухо, с задержкой, словно принял мои слова за обвинение в том, что он не знает пристрастия сына. Он сосредоточенно смотрит на полупустые полки холодильника.

— Что ты делаешь по вечерам? — спрашивает, не оборачиваясь.

— Развлекаю заблудших мэров.

— Матвей сказал, что ты не общаешься с молодыми людьми на стройке.

— У меня был отличный молодой человек, но тебе он не понравился.

Дмитрий встрепенулся и метнул в меня острый взгляд.

Я не считаю Таля «отличным» молодым человеком, я вообще стараюсь о нём не вспоминать. Винить его не за что, но очень, очень хочется.

Я сказала эти глупые слова, потому что не справляюсь с желанием разозлить Дмитрия, расшатать его на эмоции. Мне страшно, потому что внутри стремительно нарастает привязанность к нему. К его влиянию на меня, к ритуалу очищения.

Дмитрий научился чувствовать меня, как никто другой. Он решил меня, как техническую задачу, и пусть его способы нестандартны, зато действенны. Я благодарна за то, что Дмитрий приехал. За то, что не пользуется слабостью, не тянет меня в постель. За то, что скуп на слова и на сочувствие.

Слишком горячая благодарность, как ожог в груди, но она скоро пройдёт. Остынет, столкнувшись с деловой холодностью Дмитрия. Моя благодарность ему не нужна.

Дмитрий достаёт сыр из холодильника, взвешивает упаковку в руке. Про Таля он говорить не собирается.

— Мы можем заказать еду, — предлагает.

Мы. Мы ничего не можем.

— Если хочешь, заказывай. Я не голодна.

Дмитрий закрывает холодильник, но всё ещё держит в руке сыр.

— У тебя есть друзья? Люди, на которых ты можешь положиться, с которыми общаешься. Кто-то, кто присылает тебе подарки или хотя бы открытки на день рождения.

Сбежавшей от мира вдове педофила не дарят открыток.

— У меня всё есть. Отстань, Дмитрий!

— Ответь!

— Нет. У меня нет друзей, и открыток мне не присылают. Ты и так это знаешь, поэтому не задавай идиотских вопросов.

Отвернувшись, Дмитрий открывает морозильник. Совершенно пустой.

— Нам бы немного фарша для макарон, — говорит задумчиво.

— На углу проспекта и Садовой есть продовольственный магазин.

— Как ты делаешь фарш?

— Я иду в магазин, протягиваю деньги, и мне дают фарш.

— Покупной фарш отвратителен. Если хочешь знать, что в него положили, надо делать самому.

Ещё одно правило Дмитрия Волинского, безупречного мэра и убийцы.

Однажды у меня была жизнь, в которой я делала фарш, пекла пироги, мариновала перцы и грибы. Я даже участвовала в конкурсе «Выпечка года».

А теперь…

Зевнув, я пожала плечами.

— Тогда купи мясо и сам сделай фарш. Или лучше начни с того, что купи корову и накорми её свежей травой, чтобы уж наверняка получить лучшее качество.

Дмитрий снова прошёлся взглядом по моей пижаме. Наверняка собирался отправить меня в магазин за коровой, но передумал.

— Что-нибудь ещё купить?

— Мне ничего не нужно.

Дмитрий раскатал рукава, но оставил манжеты расстёгнутыми. По пути к двери он наклонился и коснулся ладонью моих стоп. Ледяных.

Ругаться не стал, только взглядом указал в сторону комнаты.

Он ушёл в магазин, а я села на постель, растерянно держа в руках носки. Откуда взялось желание подчиниться Дмитрию? Потому что он смог и убил Сергея, а я до сих пор не могу это сделать, держу мужа в себе?

Когда Дмитрий вернулся, я сидела на кухне и ждала его. В носках.

Он принёс свежий фарш, который в магазине сделали специально для него. Под его наблюдением. По его правилам. Перед самым закрытием магазина.

Я нисколько не удивлена этому факту.

Мы вместе резали лук. У Дмитрия получалось намного лучше и быстрее меня. Заметив, что я наблюдаю за сверхчеловеческой скоростью его рук, сухо пояснил:

— В армии быстро учат делу.

Дмитрий жарил фарш, деревянной ложкой размельчая его на крохотные кусочки, добиваясь идеальной консистенции. Потом поджарил две порции лука — свои маленькие почти идентичные кубики и мою неровную, творчески порезанную соломку.

В этом и есть секрет Дмитрия Волинского: он всё делает правильно, методично и успешно.

Дмитрию идёт быть идеальным, грех ему не к лицу.

Никогда ещё я не ела таких вкусных макарон по-флотски. Так и сказала Дмитрию, пусть знает. Ещё одна благодарность в его копилку.

После ужина он достал спрятанный в шкафу ключ от гостиной и перенёс туда свои вещи. Я следила за ним и не знала, что сказать. Где золотая середина между «Уйди!» и «Останься!»?

Вздохнув, я передала ситуацию в руки Дмитрия. Сдала ему все карты, пусть играет за двоих. А я отдохну, пока можно, пока на мне новая кожа, и нити прошлого не проросли в неё, превращая в мёртвый пергамент.

— Виктория, жду тебя в гостиной, здесь телевизор!

— Я не смотрю телевизор.

— Предложишь альтернативное развлечение? — Дмитрий изогнул бровь.

— Нет.

— Вот и я так подумал.

Он подхватил плед, и мы устроились на диване. Между нами достаточно места, чтобы втиснуть третьего человека. Мы смотрим фильм. Дмитрий одновременно работает на планшете, пару раз говорит по телефону. Потом он включает новости, но выбирает не тот канал, на котором работает Кристина.

В девять вечера он звонит Ари. Я приглушаю телевизор, и в гостиной звучит эхо звонкого детского голоса. Ари полон впечатлений о новой компьютерной игре. Судя по тому, что они с Дмитрием обсуждают награды и уровни, они уже играли в неё вместе.

— Как дела у Виктории? — спрашивает Ари, и я подскакиваю на диване.

Ари знает, что его отец у меня?! Как Дмитрий объяснил эту поездку?

— У Виктории всё хорошо. — Дмитрий показывает на телефон и вопросительно изгибает брови. Я дёргаю головой, отвечая решительным «нет». Я не готова разговаривать с Ари. — Она сейчас занята, но передаёт тебе привет.

Закончив говорить с сыном, Дмитрий объяснил:

— Я сказал Ари, что, возможно, увижу тебя во время командировки.

— А… — я замолкаю, не хочу спрашивать про Кристину. Зачем лишний раз слышать о её договорённости с женихом?

Меня путает полная необъяснимость наших отношений. Дмитрий холоден, спокоен, он почти не обращает на меня внимания. Мы не разговариваем, как нормальные люди, не смотрим друг на друга.

Дмитрий смыл с меня прошлое, накормил, а теперь мы просто сидим рядом.

Дмитрий проверяет почту. К письму приложен план обустройства нового парка. Я смотрю на экран, и Дмитрий не отстраняется, наоборот, наклоняет планшет, чтобы мне было виднее.

— Постройка детской площадки не укладывается в бюджет, — поясняет задумчиво.

На экране скучные расчёты. Я устраиваюсь поудобней и кладу голову на спинку дивана. Не глядя на меня, Дмитрий придвигается ближе и подставляет плечо.

Словно мы сидим так каждый день, уже многие годы. Словно наше взаимопонимание не нуждается в словах.

Я не сопротивляюсь, ведь именно об этом мечтала в моих снах. О покое. Спать на плече Дмитрия — это почти то же самое, что и на груди. Мелькание страниц усыпляет, череда цифр, длинные ряды слов. В следующем письме секретарь сообщает о неотложной встрече и жалобе из области.

«Я сказала им, что вы в отпуске, но не исключаю, что они выйдут на вас напрямую».

Дмитрий взял отпуск, чтобы смотреть со мной телевизор и делать макароны по-флотски?

Ещё пара писем, а потом я увидела имя адресата — Кристина Малинина. Опять же, Дмитрий не отодвинул планшет, не выключил экран.

Я могла закрыть глаза, мне следовало это сделать.

К письму Кристины приложены фотографии свадебного торта. Изысканного, круглого, с карамельным декором и сахарными розами.

«Как тебе? Мне кажется, слишком много карамели», — пишет Кристина.

— Вам больше подойдёт прямоугольный торт.

— Ты так считаешь? — отозвался Дмитрий задумчиво.

— Да. Ты и сам как прямоугольник. Правильный.

Скинув плед, я потянулась к планшету и открыла поиск в интернете. Через несколько секунд мы уже листали подборку прямоугольных свадебных тортов. Дмитрий остановил меня, положив ладонь поверх моей. На экране безупречно белый торт без единого украшения. Прямоугольный. Это просто незаконченная основа, но я не могу отвести взгляда. Такой торт может понравиться только двум людям — Дмитрию и мне.

Не говоря ни слова, Дмитрий свернул окно поиска, открыл почту и углубился в текст контракта.

Рядом с ним на удивление спокойно. В Дмитрии нет тепла, лишних эмоций, флирта, провокации. Между нами вообще ничего нет, и эта пустота окружает меня защитным коконом.

Через месяц в июле город отпразднует свадьбу любимца мэра и талантливой, красивой женщины, диктора телевидения. Рядом с ними будет замечательный мальчик в костюме-тройке, настоящий маленький джентльмен.

А я к тому времени вернусь к нормальной жизни.

Все мы выиграем.

Хорошо, что сегодняшний день закончился. Я пережила годовщину, я научусь забывать, я смогу.

Хорошо, что Дмитрий мне помог. Всё честно: я помогла ему с Ари, и он вернулся, когда почувствовал, что я в беде. Это ничего не меняет, не связывает нас, однако сегодняшний день был на удивление правильным, несмотря ни на что.

Мы просто знакомые, сплетённые прошлым и несовместимые в будущем.

* * *

Проснулась я в своей кровати под звон посуды и запах свежего кофе. Дмитрий разговаривает по телефону, требует у кого-то протокол заседания. С утра он выглядит почти домашним в измятых со сна пижамных брюках и футболке.

До начала рабочего дня полтора часа, но у Дмитрия есть ключи. Пусть остаётся в квартире, если хочет, пусть даже будет здесь, когда я вернусь.

Или лучше пусть уедет как можно скорее. Я пережила вчерашний день, мне намного лучше, и пришло время расстаться. Меня ждёт работа и новая жизнь, а Дмитрия — Ари и круглый свадебный торт.

Заметив моё появление, он быстро закончил разговор и отложил телефон.

— Тебе сделать французские гренки? — я достала хлеб и яйца.

— Сделай.

— Особые правила будут? Сначала надо вырастить пшеницу, чтобы мука была свежей, а потом спечь хлеб? — поинтересовалась с улыбкой, в попытке растрясти неизменное спокойствие Дмитрия.

— Я люблю свежий хлеб, — ответил серьёзно. Дмитрия не растрясёшь.

— Извини, но мне скоро на работу, так что если хочешь свежий хлеб, пеки сам.

— У тебя выходной.

— С каких это пор?! — я сжимаюсь, отстраняюсь от него, всем телом реагируя на нежеланное вмешательство в мою жизнь. Дмитрий нашёл мне работу, но давать выходной не в его полномочиях.

— С тех, когда секретарь Матвея вышла на работу.

— Она вернётся только в пятницу.

— Представь себе, она вернулась сегодня. Произошла путаница с датами, Матвей ошибся, но если хочешь, позвони ему. У тебя пара выходных, пока начальство решает, в какое место тебя определить на постоянную должность.

Я проверила почту и получила подтверждение словам Дмитрия. Но честный мэр явно не сказал всю правду до конца, потому что Матвей Борисович закончил письмо словами: «Поскорее выздоравливай».

Но я не успела возмутиться, Дмитрий заговорил первым.

— Я хочу тебе кое-что показать.

Его голос серьёзен, как всегда, и рядом с ним я инстинктивно готовлюсь к худшему. В прошлый раз после этих слов он показал мне дом для содержанок.

— Это далеко?

— Минут двадцать. Надень кроссовки. — Пресекая мои вопросы, Дмитрий отмахнулся. — Это нельзя объяснить, надо увидеть.

Пока он расплачивался с таксистом, я озадаченно смотрела по сторонам. Река, пересечённая бетонными ограждениями, поля вокруг, одиночные деревья. Если Дмитрий собирается меня топить, то зря вчера успокаивал.

Он, казалось, не замечал моего удивления и неотрывно смотрел на реку.

— Ты была здесь раньше? — спросил ревниво.

— Нет.

— Ты знаешь, что это?

— Дамба?

— Это — гидротехническое чудо, подарившее жизнь городу. Пятьдесят лет назад здесь были сплошные болота. — Дмитрий повёл меня вдоль берега. — Без контурных сооружений здесь бы давно всё затопило, а так, посмотри, все поля вокруг в работе. И в городе не было ни одного наводнения за сорок лет. В детстве мы с друзьями сбегали сюда и на спор забирались на бетонные стены. Чудом никто не пострадал!

Дмитрий родился в этом городе? Признаюсь, я никогда не интересовалась биографией мэра.

Дмитрий рассказывал, как контролируется ширина русла, как меняется напор воды. Я кивала, втайне думая, что мы оба сошли с ума, хорошо хоть по-разному. Я законсервировала себя в прошлом, а Дмитрий притворяется, что мы друзья. Что мы ходим на экскурсии и болтаем о самых невинных вещах.

Мы поравнялись с кромкой леса, и Дмитрий свернул с дороги.

— Для черники ещё рано, но в июле здесь её целые поля. Мы сможем набрать полную банку, не сходя с места.

Дмитрий заговорил о будущем, которого у нас нет.

Он заметил мой взгляд. Заметил и осёкся.

Полуденное июньское солнце стягивает кожу сухим жаром. Я сделала несколько глотков воды, и Дмитрий повернулся, следя за движениями моего горла, за каплями на моих губах. Потом взял бутылку из моих рук и тоже сделал глоток. Опустил голову, не выпуская горлышко из губ. Сощурился от солнца, скрывая зелёные блики в карих глазах.

Сегодня Дмитрий в джинсах, и я почти не узнаю его, и не только из-за одежды.

— Ты любишь чернику? — спрашивает.

— Очень, — отвечаю честно.

Но до июля ещё долго, а это — наша последняя встреча, хотя она и становится насыщенней с каждой минутой. Мы проживаем маленькую жизнь друг с другом на границе возможного. Возможного для нас.

Мужчина, который помог мне пережить годовщину, и я, которая не справилась в одиночку.

— Что ещё ты любишь? — вроде невинный вопрос, но глубина взгляда Дмитрия намекает на очень многое.

— Больше всего я люблю детей. Играть с ними, учить их, растить.

Следующий вопрос лёг морщиной между его бровей, но Дмитрий не решился его задать. Почему у меня нет своих детей. Ответ прост: хоть в чём-то судьба смилостивилась, и я благодарна ей за это всей душой.

— Ты сама, как ребёнок, непосредственная, ранимая, слишком эмоциональная. Когда ты учила Аристарха, я не мог тебя понять и привыкнуть к тебе тоже не мог. Ты придумывала для детей странные задания и конкурсы, играла с ними, обучая. Они это обожали, а я не понимал.

— Ты со мной спорил.

— Я привык совсем к другим учительницам.

— Строгим, пожилым, смотрящим поверх очков?

— И с длинной деревянной указкой в руке.

— Извини, что разочаровала.

Дмитрий хмыкнул.

— Чем больше я с тобой спорил, тем больше…

Он посмотрел вдаль, на изящный поворот реки, на островок с плакучими ивами, полощущими в воде тяжёлые ветви.

— Ты проголодалась? — спросил требовательно и, не дожидаясь ответа, пошёл вперёд. Воспоминания вывели Дмитрия из равновесия. Что ж, я понимаю, со мной тоже такое случается.

Мы пообедали в городе, потом вернулись домой. Дмитрий устроился в гостиной, он работал, а я пила чай и читала книгу. Смотрела поверх страниц на профиль Дмитрия, на быстрые движения пальцев по клавиатуре планшета. Слушала его голос, привычно официальный, лишённый эмоций.

Самый непонятный мужчина из всех мною встреченных. Проницательный холод его взгляда может означать всё, что угодно, — презрение или умиротворение. Его не прочитать. Дмитрий сделал мне унизительное предложение, а потом мыл меня, водя самодельной мочалкой по телу и обещая полное очищение. Убийца и спаситель.

Мужчина ярких поступков, плохих и хороших, и невидимой души.

В нём только огонь и лёд, ничего другого.

Вернее, огонь был, а теперь остался только лёд.

Через пару часов Дмитрий поднял на меня внимательный взгляд.

— Как у тебя с математикой? Тебя могут определить в финансовый отдел.

— Я секретарь.

— Тебя устраивает эта должность? Ты талантлива и можешь выбрать другую карьеру.

— Ты серьёзно?! Я еле справляюсь с тем, чтобы спать по ночам и не шарахаться от людей, а ты предлагаешь строить карьерные планы?!

Дмитрий посмотрел на дверь ванной, наверняка вспоминал вчерашний день.

Он помог мне вчера, да и сегодня тоже. Его холодная и странная поддержка действеннее сочувствия.

Я не должна к этому привыкать.

— Меня устраивает должность секретаря. Прошу тебя, не вмешивайся в мою жизнь.

Дмитрий вскинул бровь. Опять же, не поймёшь, то ли он возмущён, то ли доволен моим ответом.

Его слишком много в моей жизни. Он диктует, где я живу, где работаю, а вчера подарил мне новую кожу. Осталась только душа, пусть и её заменит заодно.

Вечером мы ужинали перед телевизором. Глядя на экран, я задала вопрос, который больше не могла откладывать.

— Когда ты уедешь?

Дмитрий напрягся.

— Когда скажешь.

— Не говори глупости! У тебя работа, семья…

— Ари у родителей.

— А Кристина? — в этот раз я не сдержалась.

— Она знает, где я. — Голос Дмитрия не дрогнул.

— И ваша договорённость… в силе?

— Какая договорённость? — вызов в его глазах давит на меня. Дмитрий хочет, чтобы я снова произнесла слова, которые считаю мерзкими. Про любовницу, шлюху, содержанку и про то, что он пытался меня купить. Но я молчу, и тогда он продолжает: — Я тебе ничего не предлагаю. И не собираюсь.

Дмитрий царапнул меня колючим, недовольным взглядом, будто винил за свой прошлый срыв. За нужду, прошедшую по нему зубчатым колесом и заставившую изменить своим принципам.

Он больше не предлагает мне стать его любовницей, но…

— Ты мне ничего не предлагаешь, но тем не менее ты здесь.

Дмитрий отложил планшет. Вечерние тени бродят под его глазами, серой усталостью прячась в глубине взгляда.

— Если хочешь, я уеду прямо сейчас. — В его голосе резкость, почти грубость.

Сказать простое: «Нет, не хочу» я не в силах, но при мысли, что Дмитрий уедет прямо сейчас, когда я ещё не готова к его исчезновению, когда грядёт ещё одна сложная ночь, становится холодно.

— Через десять минут начнутся новости.

Дмитрий кивнул, принимая мою замаскированную капитуляцию. Если в его взгляде и было торжество, я его не заметила.

Устроившись на его плече, я в полудрёме следила за новостями. В мыслях царил удивительный покой, он исходил из Дмитрия и передавался мне. Хотелось поблагодарить его за это, дать частичку себя, даже если он об этом не просит.

— «Гордость и предубеждение» Джейн Остин, — сказала тихо, когда новости сменились рекламой. Скорее всего, Дмитрий и не помнит, как однажды спросил о моей любимой книге, а я отказалась отвечать.

— Хорошая книга, — ответил он. — Мы все этим грешим.

— Даже ты? Самый идеальный мэр страны грешен гордостью и предубеждениями?

Усмешка Дмитрия не была радостной.

— Всё ещё считаешь меня безгрешным?

— Ты прямоугольник. Безупречный, симметричный и чёткий.

— Ты правда так думаешь? — Дмитрий отстранился, чтобы посмотреть мне в глаза резким, критичным взглядом без поволоки. — Я безупречный? Мужчина, который целый учебный год не вылезал из школы, не в силах отстать от чужой жены? Который ослеп от ярости и убил человека? Я гонялся за тобой по области, не в силах контролировать себя. Я боролся с собой, вместо того, чтобы догадаться, как тебе плохо. Я предложил тебе… Мне продолжить?

— Не надо.

— Вот и я думаю, что не надо, — сказал с сухой усмешкой. — Все мы живём иллюзиями, как слепые котята, пока не торкнет хорошенько. И только тогда видим своё истинное лицо.

И как ни старайся, не поймёшь, любит себя Дмитрий настоящим или ненавидит. Хотя странно было бы любить себя за убийство и за похоть.

Больше мы почти не разговаривали, так легче. Так не надо объяснять, почему я засыпаю на его плече, почему после мягкого «Спи!» он провёл губами по моему лбу и почему этот день был первым за прошедший год, когда я чувствовала себя почти счастливой. Без видимой на то причины.

* * *

Кошмары мне снятся, но редко, хватает дневных мыслей. Так намучаюсь за день, что ночью уже ничего не боюсь. Но всякое бывает.

В эту ночь я заснула на плече Дмитрия, будто провалилась в пропасть, а очнулась в своей постели в тисках кошмара. Дёргаюсь изо всех сил, хриплю, раздирая горло, но реальность не спешит разгонять сон.

Надо мной звучит приказ Дмитрия:

— Проснись!

Он навалился на меня всем телом и почти касается лица губами. Моё тело бьётся в панике, но разум ещё не проснулся.

— Успокойся, Виктория! Не дёргайся так, ты упадёшь с кровати! — Убедившись, что я затихла, Дмитрий отодвинулся, и я сделала жадный вдох. — Что тебе снилось?

— Не знаю…

Но страшно так, что хочется бежать и сброситься с пустоту. Во сне я потеряла себя, или меня не существует вовсе. Это самый страшный из моих кошмаров, потому что он напоминает правду. У меня была жизнь, а потом её не стало.

Дмитрий чувствует мой страх, узнаёт его по дрожи, по рваному ритму дыхания. Он всем телом загораживает меня от видений. Его запах, его чистое, знакомое тепло заполняют мои ноздри и проникают в мысли.

— Смотри на меня! — требует, и я встречаюсь взглядом с полутьмой его лица. — Проснись! Здесь только мы с тобой, больше никого и ничего. Ни людей, ни грёбаного прошлого, ничего нет. Только я и ты.

— Да.

Разум просыпается, развеивая в голове последние обрывки кошмара.

— Всё хорошо, Виктория! Твоего мужа больше нет.

— Я знаю.

— Я смыл его с тебя. Каждую твою мысль о нём, каждое воспоминание, каждую каплю стыда.

— Да. Всё хорошо, это просто кошмар, даже не знаю, что мне снилось.

Я толкнула Дмитрия в грудь, и он отодвинулся, хотя и неохотно, и на прощание провёл кончиками пальцев по моему плечу, зацепив край пижамы. Вроде простое прикосновение, но вздох забился в моём горле пойманной птицей. Ночная паника, как шаровая молния между нашими телами, свернулась в клубок и задрожала под пальцами Дмитрия, полностью ему подчиняясь. Если захочет, он может схватить её в кулак и выбросить, вырвать из меня навсегда. Дмитрий умеет управлять мной, мыслями и телом, но и сам не остаётся равнодушным. Его затягивает с ощутимой силой. Он знает, что надо уйти, оторвать от меня руки, но застыл в полудвижении, касаясь меня кончиками пальцев.

— Спи! — приказывает, его голос звучит грубо. Он злится из-за того, что не хочет уходить. Я ощущаю его борьбу, его слишком резкие движения. Откинув одеяло с моих ног, он берёт в руки холодную стопу, кладёт себе на колени и согревает. Прижимает к себе, и я чувствую сильные мышцы его бедра. Внутри меня дёргается что-то живое, нерв, чувство. Дмитрию не хочется уходить, а мне хочется, чтобы он остался. В этот момент я не думаю о сексе и о моей абсолютной неспособности получить наслаждение. Я не думаю о грядущей свадьбе и о домике для содержанок. Я слишком занята тем, что наслаждаюсь тёплыми руками на моих стопах. Моё тело вибрирует под мужскими пальцами.

Из-за туч выглянула луна, свет проник в комнату через ажурные занавеси, и тогда я разглядела лицо Дмитрия. Похоть. Я помню её с прошлого раза. Даже в полутьме она очевидна, сильная, как шторм, после того, как он скрывал её все эти дни. Похоть проходит волной дрожи по сильному телу, туманит взгляд Дмитрия.

Никогда ещё я не встречала мужчину настолько богатого, избалованного властью, который так сильно нуждается в том, что ему недоступно.

Дмитрий ловит мой вздох, касается лодыжек, мягко окольцовывает их ладонями. Мне приятно и легко, но, когда Дмитрий обрисовывает коленные чашечки большими пальцами, я вздрагиваю от странного рефлекса. Он сразу отступает.

— Спи, Виктория! Тебе нечего бояться.

Дмитрий закрывает меня одеялом и решительно выходит из комнаты. Каждым широким шагом он празднует очередную победу над своей слабостью.

Я остыла от кошмара, расслабилась в руках Дмитрия и совершенно, абсолютно ни о чём не думаю. Кроме той правды, которую мы не сказали друг другу. О том, что моё очищение не было полным. Внутри меня прошлое, оно всё ещё живо, и с этим надо что-то делать. Дмитрий должен это сделать, именно он, именно сейчас.

Поэтому, как только я слышу скрип дивана в гостиной, то поднимаюсь на ноги и иду следом.

Я не позволяю себе передумать.

Иногда похоти достаточно. Иногда страсть может сделать то, на что ты не способна сама. Дмитрий хочет меня с такой силой, что это возрождает женщину внутри меня. Это подтверждение моей чистоты в его глазах, доказательство моей целостности и обещание тысячи возможностей будущего. Не для нас с Дмитрием, а для меня — женщины, которая пытается выжить и разглядеть себя под грязью прошлого. Это целебная страсть, она даст мне полное очищение.

А Дмитрий… он удовлетворит похоть, и ему станет легче.

Большего мне не нужно. Дмитрий не сможет это дать, а я не соглашусь, да и не смогу принять.

Но пусть моё очищение страстью будет полным.

При виде меня Дмитрий застывает. Он не успел натянуть на себя покрывало, в лунном свете его стопы и кисти кажутся белыми. Лицо остаётся в тени.

— Мой муж… — начинаю тихо.

— Мёртв.

— Да. Ты его убил.

— Да.

Подхожу ближе, стою рядом с диваном. Внутри смесь сумасшедшей решимости и страха.

Рука Дмитрия тянется ко мне, но он с силой сжимает кулак, останавливая себя.

— Ты сделал это не до конца. Он всё ещё во мне. Помоги мне, убей его ещё раз!

Наверное, любовницы должны быть безупречно ухожены. У них не бывает спутанных волос, они приходят к мужчине не в хлопковой пижаме, а в шёлковом неглиже с кружевами. Они не топчутся на месте, поджимая холодные пальцы на деревянном полу.

Но когда Дмитрий садится на постели, на его лице нет ни капли сомнений, только неотложная, горячая страсть. Не видящая одежды, не знающая смущения. Он прятал её, надёжно и под строгим контролем, но я только что выпустила её наружу. Сознательно.

— Убью! — обещает он, запечатывая этим мои сомнения.

Он знает, как убить во мне мужа, я в этом не сомневаюсь. Это будет ещё один ритуал, которому я доверюсь до конца. В любовь я больше не верю, уж увольте, а вот похоть честна донельзя. Она впивается в свою цель и поглощает её целиком.

Я хочу, чтобы меня поглотили. Чтобы Дмитрий меня поглотил, и я родилась заново, чистой и сильной, по ту сторону его страсти.

Он отбрасывает покрывало и укладывает меня на диван. Снимает пижаму, целует открывшуюся кожу, слизывая пупырышки. Скинув свою одежду, накрывает меня своим телом. Я идеально вписываюсь в него, словно для меня всегда было место в его прямоугольнике. Я его погрешность, секретное тепло. Грех, сладкий, как берёзовый сок весной.

Дмитрий лежит на мне, его член между моих ног, и я поднимаю бёдра навстречу в сознательном движении. Ритуал очищения не предусматривает прелюдий. Чуть отодвинувшись, Дмитрий проводит рукой по моей груди, хотя сам уже трясётся от нетерпения.

— Нет! — отодвигаю его руку и снова двигаю бёдрами ему навстречу. Мы здесь не для того, чтобы заниматься любовью, ласки меня не интересуют.

— Торопишься? — через силу выдавливает Дмитрий.

— Да.

— Уверена?

В ответ я поднимаю голову и касаюсь его губ. Легко, нежно, потом говорю, с каждым словом касаясь их ещё и ещё:

— Уверена, ты знаешь, как убить его во мне.

Я прошу Дмитрия ещё об одном убийстве.

Далеко не каждый мужчина возбудится от такой просьбы, да и решиться на такой ритуал тоже непросто.

Дмитрий смотрит на меня. Изучает игру лунного света на лице, широко раскрытые глаза, ждущие чуда. Нечеловеческие ожидания не смущают Дмитрия Волинского. Другой бы стушевался, посмеялся над моей глупой наглостью. Или струсил.

А Дмитрий резким движением разводит мои ноги в стороны и сгибает их в коленях. Он смотрит на меня, проводит ладонью между моих ног. Стоит предупредить его, чтобы умерил ожидания и не ждал отклика. Это ритуал, а не секс.

Я не жду и не ищу удовольствия, только полного очищения, магии Дмитрия, рецепта которой не знает никто другой.

Я пытаюсь объяснить это, но Дмитрий склоняется к моим губам и целует. Глубоко проникает внутрь языком, не даёт мне сделать вдох и заговорить. И одновременно входит в меня пальцами. Сгибает их, кружит, настойчиво пробуждая что-то внутри. Уснувшие нервы, чувствительные окончания.

Если бы он был нежным, соблазнял меня, если бы в нашей постели нашлось место для слов, я бы уже сбежала. Не позволила бы Дмитрию пробудить то, что давно мертво.

Но он не даёт мне шанса передумать. Он действительно знает, что делать, — надо выдернуть меня из реальности, не оставляя места для прошлого. И для мыслей. Дмитрий не войдёт в меня всухую и сомневаться в своих силах тоже не станет.

Он действует, требовательно и умело. Он не мягок, отнюдь не нежен. Разводит мои бёдра шире и ищет пальцами мои губы. На них влага, моя влага. Это всего лишь рефлекс, а не желание моего тела, но раньше я была неспособна даже на такую простую физиологию.

Самая естественная реакция — подчиниться сильнейшему. Поэтому я сплетаю язык с его, глотаю вибрацию его стона и прогибаюсь под первый удар его бёдер. Влажный, скользкий удар.

Я сползаю ниже, бьюсь навстречу Дмитрию. Прикусываю его губу, требую сильнее, глубже.

В его руках не остаётся места для сомнений.

Толчки теряют ритм, ускоряются. Дыхание Дмитрия звучит громким «Ах» на моей щеке, его язык толкается в мой рот в последнем порыве. Он высвобождает руку и с силой трёт клитор, пытаясь подвести меня к оргазму, но я не позволяю. Обхватываю его ногами, вонзаю ногти в его спину, заставляя сосредоточиться на собственном удовольствии.

Ещё несколько толчков, и Дмитрий выходит из меня и, содрогаясь, кончает мне на живот.

Я любуюсь Дмитрием. Чистым, острым удовольствием на его лице с ноткой драмы из-за полутьмы.

Я бы не возражала, если бы он кончил в меня, утром куплю таблетку. Но так даже лучше.

Не просто лучше, а замечательно.

Его влажное дыхание на моей шее. Его запах, животный, горячий. Тёплый привкус кожи.

Его уверенность, море уверенности.

Дмитрий снова касается меня, ласкает.

— Не нужно! — останавливаю, сводя ноги. — Мне очень хорошо.

Не хочется портить этот момент правдой о том, что кончить я не смогу. Удовольствие тела — это ничто по сравнению с жаждой всего моего существа получить очищение. Разрушить прошлое, выбить его из себя, стереть в порошок. Оставить только шрамы и научиться с ними жить. С Дмитрием я чистая, желанная и безгрешная. Большего не надо.

Дмитрий ложится на меня, растирая семя по моему животу.

— Теперь в тебе только я. Везде. Больше ничего и никого.

Он слизывает капли пота с моей шеи, прикусывает тонкую кожу над ключицей.

Он помечает меня страстью. Заполняет меня светлым, лёгким чувством, как шарик гелием. Этому нет названия. Я очень хочу принять это чувство за благодарность, но не получается. Это большее.

С этим светом внутри кажется невозможным лечь обратно в прокрустово ложе моих страданий.

Глава 7

Если у страсти есть запах, это тепло кожи Дмитрия, его пот, дыхание и шёпот.

Если у страсти есть звучание, то это вибрация в горле Дмитрия, когда он ласкает языком впадинку моего пупка.

Наощупь страсть, как тугие тяжи его мышц под моими пальцами. Как наждачная небритость его щёк.

Дмитрий полностью захватил контроль. Он не позволяет мне встать с постели, потому что знает, что я могу не вернуться.

Простыня сбилась в кучу, потемнела от пота.

Уже полдень.

Голова кружится от голода и бурной ночи. От того, что Дмитрий снова спускается ниже, ласкает кожу, липкую от его семени, трётся щетиной о покрасневшие бёдра. Его язык нащупывает самую чувствительную точку и чередует пытки: бьётся о неё точными ударами, потом кружит вокруг мягкими широкими мазками. Это не доведёт меня до пика, что-то внутри заперто на ключ, но отказаться от ласки не могу. Вернее, не хочу, да и Дмитрий не позволит.

Когда тебя боготворят, становится всё труднее сомневаться в себе.

Невозможно считать себя грязной, когда мужчина вылизывает тебя, задыхаясь от удовольствия. Он не смотрит мне в глаза, не проверяет мою реакцию, не играет. Дмитрий дорвался до меня и не отпускает. Берёт всё, пока может.

Я могу передумать в любой момент, и он об этом знает.

Если я его любовница, то пусть. Не стыдно и ничуть не унизительно быть в эпицентре такой страсти. Такого поглощения. Похоть честна насквозь, она лечит мои тело и душу, снова и снова доказывая, что в своей нужде Дмитрий сосредоточен только на мне. Это не слепая похоть. Он выбрал именно меня, наплевав на прошлое, и хочет меня до зубовного скрежета.

Этого мне достаточно.

Напитанная его страстью, как губка, я не вмещаю в себя ничто другое.

Смеясь от щекотки, я пытаюсь выползти из-под Дмитрия.

— Если я сейчас не приму душ, то прилипну к дивану.

— Так будет проще тебя удержать!

— Тогда умру от голода.

Дмитрий морщится, с голодом не поспоришь. Неохотно отпускает меня, но напоминает:

— Ты покрыта мной, теперь в тебе только я.

Он говорит весомо, почти зло, провоцируя меня оспорить сказанное.

Я прислушиваюсь к себе, но внутри только истома. Дмитрий выжал из меня прошлое, и даже если эффект не продлится вечно, ритуал сработал.

Дмитрий изменил мой мир, и мне тоже хочется оставить след в его памяти. Раз уж я приняла похоть Дмитрия, то пусть у неё не будет правил. И приличий тоже. Когда мы ели перед телевизором, Дмитрий аккуратно сервировал столик, сложил салфетки ровными треугольниками. Меня не устраивает его идеальность. Наша связь происходит вне прямоугольной жизни честного мэра, и я намерена разбить его правила.

Поэтому я иду на кухню, не одеваясь.

Дмитрий смотрит мне вслед, его взгляд, его тело отзываются на мой вызов. Но прежде чем пойти на кухню, он натягивает пижамные брюки.

Я отрезаю кусок сыра, толстый и неровный, и беру яблоко. Откусываю и, медленно жуя, поворачиваюсь к Дмитрию. Он смотрит на моё обнажённое тело так жадно, словно не было прошлой ночи, выжавшей его силы.

Я протягиваю руку, чтобы он увидел, как варварски я порезала сыр. Дмитрий встречается со мной взглядом. Он не из тех, кто ест из женских рук, но, когда я касаюсь его губ сочной мякотью яблока, он приоткрывает рот. И тогда я быстро отвожу руку и взглядом показываю на его брюки.

Дмитрий неохотно принимает мой вызов, раздевается.

Мужчина, прочно закованный в броню костюма-тройки, стоит на моей кухне совершенно голым. И ест из моих рук.

Для него это непросто, вписываться в чужие правила.

Потом я зову его в душ, и он останавливается на пороге ванной. Следит, как я включаю воду, как встаю под тёплые струи. Он собирается повторить вчерашний ритуал, вымыть меня, а сам не сдастся в мои руки, не при откровенном свете дня. Он оборачивается в полотенце, как в желанную защиту. Его кокон.

Я качаю головой и тяну Дмитрия к себе под душ. Он поджимает губы, но шагает через бортик ванной и тут же берёт контроль в свои руки. Моет меня с той же тщательностью, с которой метил меня собой прошлой ночью. Этот ритуал интимней секса.

Закончив, он тянется к полотенцу, но я опережаю, касаясь ладонями его тела. Дмитрий напрягается. Он привык к ограничениям — ему дозволено делать с женщиной всё, что угодно, а сам он остаётся в броне. В постели и в темноте — это одно дело, а вот отдать мне контроль в ярком флуоресцентном свете ванной — это за границей его прямоугольника.

— Иди в комнату, а то замёрзнешь! — командует он хрипло, но я кладу ладонь между его ног и провожу ногтями по паху.

Дмитрий вздрагивает, в его глазах всполохи гнева, то ли на меня, то ли на его тело, подчиняющееся мне вопреки велениям его разума. Но повинуясь моим рукам, он прислоняется к стене и позволяет поставить его ногу на бортик ванной.

Я мою Дмитрия. Опускаюсь на колени, жадно разглядываю, глажу, царапаю.

Я касаюсь эпицентра его похоти. Языком, губами, пальцами. Слизываю с него прошлую ночь и горячее желание.

Контраст эмоций на лице Дмитрия завораживает. Он ненавидит потерю контроля, но это идёт вразрез с мучительной потребностью его тела. Поэтому он сдаётся, позволяет мне увидеть яростную жажду и удовольствие.

Я меняю его мир, как он изменил мой. Я становлюсь его исключением, допустимой погрешностью идеальных мерок его жизни.

Я ласкаю Дмитрия, пока он полностью не отпускает контроль, и его сперму не смывает в слив вместе с силой воли и убеждениями.

Я коварна и эгоистична. Мне нужно видеть падение Дмитрия. Каждый его хрип, каждое нарушенное правило — это доказательство моей силы, непобедимости моего женского влияния на него. Дмитрий возродил во мне женщину, нежную и беспощадную амазонку, и я эгоистично испытываю на нём мои новые силы.

Потом Дмитрий работал, а я читала. Мы прогулялись в парке, сходили в магазин. Обедали в кафе, а ужин готовили вместе. Днём он оставался холодным, деловым, затянутым в правила и условности, а ночью — отчаянно жадным. Наверное, это ожидаемо. Если знаешь, что у связи скорый конец, то она воспринимается острее, и жадность неудивительна. Именно поэтому Дмитрий позволяет себе выйти за привычные рамки. Он насыщается мной, пока может.

И каждая его уступка напоминает о недолговечности нашей связи.

Для него эта связь — отдушина, временная свобода от собственных рамок. А для меня — спасение. Потому что каждый его восторженный взгляд, каждое прикосновение вписываются в память доказательством моей чистоты и того, что Дмитрий не видит нитей прошлого под моей кожей.

Он их не видит и доказывает это снова и снова.

Мы дарим друг другу свободу.

Мы с завидным упорством притворялись, что остального мира не существует. Я старалась не думать о том, что однажды нам придётся за это заплатить.

После ужина мы смотрели телевизор, хотя я затрудняюсь вспомнить передачу. Я лежала на подушках, мои ноги покоились на коленях Дмитрия. Не сводя глаз с экрана, он массировал их, ласкал прямо через джинсы. Хмурился, что-то повторял за телеведущим, будто касался меня бессознательно, случайно.

Его руки поднялись выше, смяли грубую ткань, массируя бёдра. Я наслаждалась полудрёмой, тягучей связью между сном и бодрствованием, когда тело приятно расслаблено, а в мыслях полное безветрие. Дмитрий переместился ближе, мягко поднял край футболки и пощекотал кожу живота. Проведя пальцем над застёжкой джинсов, он проник внутрь, поглаживая тонкую кожу. Волна тепла прошлась по телу и исчезла. Что-то перегорело в цепи год назад, и возбуждение не задерживается во мне. Сколько раз за последние сутки Дмитрий пытался подвести меня к черте, но я каждый раз его останавливала. Ломала его выдержку, заставляя переключиться на собственное удовольствие и оставить напрасные попытки высечь из меня искру. Нет, я не притворялась, с Дмитрием я получила свою долю наслаждения, но оно было не оргазмом, а очищением, блаженством чужой страсти. Я боялась, что Дмитрий заговорит об этом, начнёт задавать вопросы о позах и способах довести меня до оргазма. Но он не сказал ни слова. Мужчина, привыкший управлять всем, позволил мне вести в вопросах моего удовольствия. Как только я отстраняла его руки, он не настаивал. Отпускал меня, но заставлял смотреть на него. Он хотел, чтобы я видела его наслаждение. Он кончал, глядя мне в глаза, чтобы я видела, как он упивается мною. Он напоминал, что именно я подвела его к этой черте. Что он переступает её за нас двоих.

Вот и в этот раз я ухватилась за ладонь Дмитрия, останавливая его ласки. Он не стал спорить. Его движения замедлились, всё ещё нежные, но уже без подтекста. Под монотонные интонации диктора я задремала в его руках.

Сон обласкал меня спокойствием и такой расслабленностью, какой я не знала целый год. Я летала, как в детстве, и в этот раз не боялась невесомости. Она не угрожает, не опустошает. Наоборот, она бежит по телу искрами тепла и собирается в животе, скручиваясь негой. В этом сне я была настолько живой, какой не была давно. И бесстрашной тоже. Стремящейся к удовольствию, позволяющей себе наслаждение.

Наслаждение?!

Оно уже рядом, и я просыпаюсь со сдавленным стоном, выдавая себя. Приподнявшись, я вижу лицо Дмитрия между моих бёдер. Его пальцы во мне, умело ласкают, его язык тоже, а взгляд не отпускает, требует подчинения. Я дёргаюсь, в панике от того, что слишком близка к оргазму. Я не знаю, как его остановить, как захлопнуться в прошлом неприятии секса.

— Нет! — хриплю жалобно, но в растянутом слоге уже звучат нотки удовольствия.

— Да! — Дмитрий обнимает мой затылок ладонью, чтобы поймать мой взгляд. Другая рука ускоряет темп, подводит меня к самому краю. — Тебе можно! — говорит он. — Можно! Позволь себе кончить! Новое начало — это удовольствие.

Он поймал меня врасплох, вторгся в мой сон, где я чиста от наказания, которое взвалила на себя, и от рамок, в которых не хочу больше оставаться.

— Вытолкни это наружу! — требует Дмитрий.

Я не знаю, что за «это» я должна вытолкнуть наружу, но приказ проходит по телу молнией. Пальцы Дмитрия сжимаются во мне с такой силой, словно он пытается удержать в ладони мой оргазм, запечатлеть его формулу.

Мне почти больно. Удовольствие мстит мне за потерянный год, и меня скручивает в сладко-болезненных судорогах.

Дмитрий сжимает мои бёдра и со стоном выпивает мой первый, чистый, новорожденный оргазм.

Я позволяю Дмитрию ловить дрожь моих мышц, оставаться между моих ослабших ног.

Мне кажется, он проложил во мне путь, по которому я смогу пройти снова. Разодрал колючую проволоку и дебри, закрывавшие свет.

В воздухе запах грозы и страсти, наш с Дмитрием запах.

— Я хочу тебя! — говорит он, отвлекая, чтобы я не успела осознать, что он возбудил меня во сне, воспользовался моей абсолютной слабостью.

— Однажды ты сказал, что следует хотеть правильные вещи, а не то, что взбредёт в голову, — я мщу ему за самонадеянную выходку. Хотя чего-то подобного следовало ожидать. Дмитрий хотел, чтобы я кончила, а я противилась. Он всегда добивается своего.

Он не отвечает, а входит в меня, и я ощущаю это совсем по-другому, не как раньше. Живая плоть встречается с его, и он чувствует разницу, влажную мягкость, силу моего трепета. Дмитрий замирает, впитывая отголоски моего оргазма. Двигается медленно, следит за удивлённой негой моего взгляда. Каждым стоном и движением даёт понять, насколько ему лучше так, по живому, по-настоящему, когда я отпустила себя.

Потом мы лежим рядом на диване под аккомпанемент телевизионного концерта и молчим. Я не знаю, что чувствовать. То ли гнев и обиду из-за обмана, то ли безграничную благодарность, поэтому снова засыпаю. Телевизор включён, но Дмитрий смотрит не на экран, а на меня.

И утром тоже, когда мы просыпаемся вместе на диване, я ловлю на себе его взгляд.

Мы провели вместе пять дней. Так получилось, что мне и в пятницу дали выходной. Я не противилась. Мэр забросил свой город и остался со мной, своей тайной любовницей.

Было легко раствориться в Дмитрии, потому что я с самого начала знала, что у нас нет будущего. Поэтому наши пять дней были отпуском не только от работы, но и от реальности.

Дмитрий согревал пальчики на моих ногах своим дыханием.

Он занимался со мной яростным, почти злым сексом, а потом — нежной и долгой любовью. Он проигрывал со мной все сценарии интимных сцен, все варианты близости, потому что мы оба готовились к скорому концу отношений.

Если у страсти есть цвет, это каряя зелень глаз Дмитрия.

Если у страсти есть вкус, это солоноватый пот на его груди и кофе на его языке.

Если у страсти есть смысл, то я поняла его за эти пять дней.

Дмитрий жаждал меня, как приговорённый к смерти жаждет следующую весну.

Не завидуйте, зачем вам страсть приговорённых?

Надо мечтать о том, что длится в будущее.

А наше будущее оборвалось в воскресенье, в тот момент, когда Дмитрий собрал свои вещи и оставил на тумбочке большую пачку презервативов. Он сделал это так, чтобы я заметила. Мы купили её вместе, и теперь Дмитрий оставил её здесь.

Намекая, что вернётся.

И при этом смотрел на меня с вызовом.

Нет, не только с вызовом, ещё в его глазах была досада. Он знал, каким будет мой ответ.

Я покачала головой и протянула ему презервативы.

— Не мой размер! — сказала с кривой ухмылкой.

Дмитрий не улыбнулся, наоборот, весь подобрался, готовясь к заведомо проигрышному спору.

— На следующей неделе я в командировке, но потом в выходные я смогу…

— Нет.

— Я вернусь!

— Нет. Ты освободил меня, раз за разом убивая моего мужа. А теперь запрёшь меня в тайную клетку?

— Я тебя не запираю!

— Ты вывел меня на свет, а теперь спрячешь в тени?

— В тени? Эти дни были настолько плохими?

— Наоборот. Я не могу поверить, что так долго пряталась и мучила себя. Я вернулась на свет благодаря тебе и твоему сыну и не хочу обратно.

Эти пять дней, они, скажу без притворства, были намного более настоящими, чем моя жизнь за последние три года. Поэтому на самом деле я безумно хочу, чтобы Дмитрий вернулся. Пусть я буду его любовницей, тайной, на любых условиях. Пусть возвращается ко мне иногда, хотя бы пару раз в месяц. Этого будет достаточно, чтобы черпать силы, чтобы знать, что я на правильном пути.

Но так нельзя. Другая женщина смогла бы, но для меня это путь в никуда. Да и прятать такую тайну трудно.

Без сомнений, Дмитрий знал, что случится, как только он высвободит во мне силу. Он был готов к этому моменту. Я отказала ему однажды и делаю это снова, хотя в этот раз он вообще ничего не предложил. А ведь мог повести себя по-другому, сделать меня зависимой от его помощи, ещё более слабой. Но он так не поступил. Сменить зависимость от прошлого зависимостью от Дмитрия — это стало бы моим разрушением. А он освободил меня, сделал сильной, оставляя дальнейший выбор за мной.

— Ты не хочешь, чтобы я вернулся? — проверил, прищурившись.

— Не хочу.

— И не будешь об этом сожалеть?

— Нет! — уверенно соврала.

— Озвучишь причину? — спросил холодно.

— Ничего нового, — пожала плечами.

— Потому что не станешь моей любовницей?

— Не стану.

После сказанного внутри пусто. Рвано.

От следующих слов Дмитрия становится только хуже. Он не уговаривает, не спорит и не даёт пустых обещаний.

Он задаёт простой вопрос.

— Что ты будешь делать, когда у тебя замёрзнут ноги?

Он бросает вызов этим вопросом, на первый взгляд дурацким. Ведь я как-то справлялась все эти годы и теперь справлюсь. Куплю носки потеплее или…

Но я потерянно смотрю на свои стопы, на поджатые пальцы, и вправду не зная, где найду тепло, если в моей жизни больше не будет Дмитрия и Ари.

Дмитрий не ждёт ответа, наоборот, всем своим поведением показывает, что принял мой выбор. Собирает вещи, проверяет расписание поездов.

Я должна позволить ему уйти, оставив последний вопрос висящим в воздухе. Но что-то странное прозвучало в том, как он произнёс слово «любовница», доля горького сарказма. Поэтому слова прут из меня неудержимым потоком.

— Эта связь разрушит и тебя, и меня. Ради чего ты идёшь на такой риск? Ты символ силы, власти, защита твоих людей, опора и пример для твоего сына. Ты не заводишь любовниц с сомнительным прошлым, тебе этого не простят. Ты замечательный мэр. — Впервые при мысли о прошлом на губах появилась улыбка. — Помнишь, мы поругались из-за экскурсии к мёртвому озеру? Никто, кроме тебя, не взялся бы его восстанавливать, но ты не отступаешь перед трудностями…

Дмитрий раздражённо повёл плечом, отбрасывая мои слова. В его глазах я увидела только гнев, горький и насмешливый.

— Хватит, Виктория! Замолчи! Прекрати прикрываться прошлым! Ты настолько сосредоточена на плохом, что даже не пытаешься увидеть хорошее. Я ничего никому не должен, и ты тоже. Дело не в людях и не в городе, а в нас с тобой. Вернее, в тебе. Сделай любезность, будь честной хотя бы один раз. Ты не хочешь быть любовницей, я понял, но разве я что-то сказал о любовницах? Разве в этот раз я предложил тебе что-то подобное? Нет. Так давай же, скажи, каких отношений ты хочешь! Не ищи отговорки и проблемы, а ставь мне условия и требуй! Скажи, что тебе нужно! Давай же!

Дмитрий напирал на меня, заставил прижаться к стене, но при этом не прикасался. Словно боялся, что телесный контакт заставит меня дать ложный ответ. А я впала в шок, передо мной вдруг открылась другая сторона жизни, которую я не заметила. Дмитрий прав, я настолько погрязла в плохом, что разучилась думать о хорошем. И мечтать тоже разучилась. И я не знаю, что ответить, потому что действительно не думала о том, чего хочу. И в отношении Дмитрия сразу решила, что это конец, а никак не начало. А теперь в груди нарастает ноющее чувство, что я пропустила что-то важное. Что я несправедлива к мужчине, который мне помог. Дважды.

Дмитрий усмехнулся и покачал головой.

— Вот мы всё и выяснили, больше говорить не о чем. Дело не в статусе любовницы и не в моей должности, а в том, что я тебе не нужен. Я показал тебе письмо от Кристины, и ты даже не поморщилась, более того, нашла нам свадебный торт. Тебе наплевать, с кем я и почему! Что я могу предложить женщине, которой ничего от меня не нужно?! Ты уже получила всё, что хотела. Ты использовала меня, чтобы избавиться от прошлого, и тебе стало лучше. Больше я тебе не нужен, и поэтому ты не позволишь мне вернуться. Я не жалуюсь, а просто констатирую факт. Иногда полезно быть честным, это помогает. Поэтому давай скажем прямо: ты меня использовала.

— А ты — меня.

— Да, а я — тебя.

Дмитрий прав. Иногда стоит сказать правду, даже неприглядную. И напомнить себе, что я сознательно попросила Дмитрия о ритуале очищения. Только о ритуале. Потом нас закрутило, но это ничего не меняет. Мы друг друга использовали. У нас была взаимовыгодная связь, так чем я отличаюсь от Кристины? У них с Дмитрием такие же отношения.

— Так что давай не будем притворяться. Я сделал то, о чём ты просила, а заодно получил то, что хотел. — От холодного тона Дмитрия что-то сжимается в груди, но это чистая правда.

— Да, это так.

— Тогда какие могут быть претензии?

— У меня нет претензий.

— Тогда к чему была пламенная речь про город и мою должность?

Я топчусь на месте, как пристыженный ребёнок. Я слишком увлеклась, запуталась в эмоциях, а Дмитрий — человек голых фактов. Мы друг друга использовали, а остальное — фантазии.

Но и фантазии имеют право на жизнь.

— Ты прав, мы друг друга использовали. Но то, что я сказала про город, это тоже правда, и ты об этом знаешь. Если мы продолжим встречаться…

— Давай обойдёмся без «если»! — Дмитрий раздражённо отмахнулся и пошёл к двери.

— Подожди! Если хочешь правду, это и есть правда! — Он открыл дверь, но я вцепилась в него, не выпуская из квартиры. Дмитрий пытался стряхнуть мои руки, но я держала его судорожной хваткой. Он прав, но и я не лгу!

Эмоции вырвались из глубины, застав меня врасплох. Голос срывался, переходя то в крик, то в шёпот. Я дрожала, всхлипывала, словно это прощание с Дмитрием было самым главным моментом моей жизни. Решающим.

— Иногда нет смысла задавать себе вопрос о том, чего хочешь, потому что вариантов нет. Никаких. Рано или поздно, о нашей связи узнают, где бы ты меня ни прятал. Хотя и невиновная, я — бельмо на глазу твоего города. Я ассоциируюсь с кошмаром и жестокостью, о которых мечтают забыть, но которые навсегда останутся в памяти. Со страхом, заставляющим пристально изучать своего ближнего. Найдутся те, кому необходимо ненавидеть, чтобы жить. Просто потому, что я напоминаю им об ужасном.

— Им нужно было выместить страх, и ты оказалась под рукой.

— От этого не легче. Они возненавидят меня, как напоминание об их несправедливости. Ты не можешь вернуть чуму в город, не можешь быть связан с чумой. Тебя низвергнут, придут за мной и за тобой тоже. За твоим сыном. Их можно понять, ведь то, что случилось, ужасно…

Дмитрий вздохнул и покачал головой, словно не верил, что я снова завела старую шарманку. Но когда он отцепил от себя мои пальцы и повернулся, его глаза горели яростью.

Впечатывая слова в мою память, он сказал:

— То, как люди поступили с тобой, отвратительно. Это недопустимое, гнусное преступление. Смотри на меня, Виктория! Смотри прямо на меня! Я — лицо города, который тебя оскорбил и вершил несправедливый суд. Сделай со мной то, что ты хочешь сделать с людьми, которые тебя ранили. Не смей их защищать! Ударь меня! Обвиняй! Выкрикни свой гнев!

Это невероятно щедрое предложение. Последняя стадия очищения, достойное завершение наших пяти дней вместе.

Я позволила гневу бежать по сосудам, растечься по всему телу. Сминая в руках грубую ткань пиджака, я держалась за Дмитрия, представляя, как стою перед его людьми. Внутри нарастал отчаянный крик: «Как вы посмели?! За что?! Я не виновата!»

Но крик исчез, не вырвавшись наружу.

Я повисла на Дмитрии, стекла по его окаменевшему телу, падая на колени. Однажды я поклялась себе, что никогда не стану перед ним на колени, но вот она я, согнутая в неловкой позе, обнимаю его ноги.

И это правильно, потому что я стою не перед ним, а перед городом, перед его людьми.

Утыкаюсь лицом в колени Дмитрия, трусь щекой о жёсткий материал его брюк и плачу. Слово за словом говорю то, что хотела бы сказать городу. От глубины души.

— Простите меня! За всё простите! За то, что не заметила, не знала, не догадалась. Что не следила, что была слепа, как влюблённая кошка. Умоляю вас, простите меня!

Гневный рёв Дмитрия вибрацией пронёсся по моему телу. Оторвав меня от своих ног, он вышел из квартиры и захлопнул за собой дверь.

* * *

Эта ночь была самой длинной в моей жизни и самой бессонной. Я успела сто раз пожалеть о том, что запретила Дмитрию возвращаться.

«Я тебе не нужен», — крутилось в голове.

Хотелось поспорить с ним и сказать, что…

Что?

«Скажи, что тебе нужно!»

Я использовала Дмитрия, не задумываясь о его чувствах, и это неправильно. Даже если он помогал мне только из-за Ари и остатков прошлой «нужды», всё равно стоило поговорить. Но сколько не переигрывай наше прощание, всё равно выхода нет.

Я скучала. Так сильно и так неожиданно, что хотелось вернуть Дмитрия, наплевав на последствия. Сказать, что он мне нужен, пусть приезжает хоть иногда. Ждать человека проще, чем жить самой. Наши пять дней были… чем-то. Событием с большой буквы, важным этапом моей жизни. И теперь от необратимой, сухой пустоты дерёт горло.

Я пришла на работу раньше всех, что не имело никакого смысла, потому что новой должности у меня нет. На столе секретаря уже лежат чужие вещи. Я собрала свои мелочи и так и сидела в приёмной, пока вокруг не закрутилась понедельничная суматоха.

Меня отправили в бухгалтерию сортировать документы, и это помогло, потому что требовало сосредоточения. Всё шло хорошо, пока в одиннадцать утра не распахнулись двери, и внутрь не ворвался растерянный Матвей Борисович.

— Виктория, пойдём-ка!

Насторожило то, что он назвал меня по имени вместо обычного «Виктош». Но объяснять своё поведение не спешил. Схватив под локоть, тащил меня по коридорам до кабинета управляющего. Мы ворвались внутрь без стука. Павел или Пашка, как называет его Матвей Борисович, сидел уткнувшись в компьютерный экран и смотрел новости.

При нашем появлении он выключил звук и смерил меня тяжёлым взглядом.

— Когда вы в последний раз видели Дмитрия Волинского, Вик-то-ри-я?

Внутри меня что-то оборвалось и со звоном разбилось о камни. Я должна казаться невозмутимой, но… Такие вопросы задают после несчастных случаев и преступлений.

Чтобы собраться с силами, потребовалось несколько маленьких жизней.

— Могу ли я поинтересоваться, почему вы об этом спрашиваете? — я сдерживаю панику в голосе. — Надеюсь, Дмитрий Олегович в порядке, — добавляю, не выдержав напряжения.

— Именно об этом я и собирался вас спросить.

Павел изучает меня взглядом следователя.

К допросу я не готова. За прошедшие пять дней Дмитрий переписывался с Матвеем Борисовичем, но никого не навещал. Признался ли он, что был со мной? Я не ожидала допроса, поэтому не договорилась с ним о безопасной лжи.

— Мои встречи с Дмитрием Олеговичем — это частное дело. Он мэр моего города, и мы давно знакомы…

— Виктош! — перебил Матвей Борисович, сжав моё плечо. — Да брось ты! Мы ж как семья Димке!

На моём лице не отразилась ни одна эмоция. Семья. Друзья. Да-да, впечатлена, нагнетайте дальше, только никакого доверия от меня не ждите. Никто не бьёт сильнее, чем близкие люди, уж я-то знаю.

— Виктош! — настаивает Матвей Борисович. — Когда Димка от тебя уехал, в субботу или вчера?

Получается, начальство знает, что Дмитрий был со мной.

Я заставила себя сделать вдох. Пусть с Дмитрием всё будет в порядке, пусть, пусть. Я больше никогда ни о чём не попрошу судьбу, только об этом.

— Виктош!!

— Матвей Борисович, я не понимаю, к чему эти вопросы, и начинаю нервничать. У Дмитрия Олеговича проблемы?

Павел смотрел на меня с недобрым прищуром и молчал. Потом повернул ко мне экран компьютера и включил видео. Без звука.

Море огня в темноте.

Актриса во мне умерла в ту же секунду. Мысль, что за стеной огня — Дмитрий, что он погиб или пострадал во время пожара, сломала меня надвое, надорвав голос протяжным и жалобным вскриком. Жаль, что я не сдержалась, не смогла сыграть невозмутимость, но…

Я не ожидала беды.

Невозможно жить в постоянном ожидании плохого, это противоестественно.

Тяжёлая рука Матвея Борисовича обхватила мои плечи.

— Ты чего, Виктош?! Димка жив! Ты не так поняла. Смотри запись-то! А ты, Павел, звук включи и поставь запись сначала, не пугай девочку!

Жив. Жив. Дмитрий жив. Если бы все плохие новости внезапно заканчивались хорошими!

Павел качнул головой и снова включил видео без звука. Матвей Борисович недовольно поджал губы.

Теперь, когда я больше не боялась за жизнь Дмитрия, смогла сосредоточиться на видео. Его снимали ночью в темноте, но видимость была достаточной из-за огня. Я без труда узнала место — мёртвое озеро. Оно горело. Да, оказывается, вода горит, особенно если речь идёт о мокрой свалке. В озере достаточно мусора и прочих отходов, в том числе горючих, чтобы произошло невозможное.

Всполохи отражаются в воде, и это зрелище завораживает.

Вода и огонь.

Клубы чёрного дыма смешиваются с ночной тьмой.

Оператор пошёл вдоль берега, и я увидела Дмитрия. В джинсах и футболке, взъерошенный, с отражённым огнём во взгляде. Стоит почти у самого берега. Издалека кажется, что огонь танцует у его ног, облизывает колени. Дмитрий смотрит вперёд, словно не замечая опасности, словно чёрный ядовитый дым не душит его, как остальных.

Дмитрий Волинский на фоне горящей воды. Лёд на фоне пламени. И только я знаю, что этот ледяной мужчина прячет в себе нечеловеческий огонь.

Я знаю ещё кое-что, и от этого по спине бегут холодные мурашки. Я поняла это в ту же секунду, как увидела Дмитрия около горящего озера.

Он его поджёг.

Ледяной Дмитрий выпустил свой огонь на волю.

Мэр собирал средства на восстановление озера. Его речь на благотворительном вечере показывали по телевизору несколько недель подряд. Запись до сих пор в сети с сотнями тысяч лайков. Дмитрий отличный оратор, убедительный и энергичный. В выступлении он показал эскизы будущего — чистое озеро, небольшой пляж, детская площадка, рестораны и бары. Дмитрий пообещал, что озеро станет символом нашего города, символом роста и возрождения.

Ему поверили. А он…

Дмитрий поджёг символ своего города.

Поджёг, а теперь стоит и смотрит на торжество рождённого им огня и не замечает никого вокруг. Рука репортёра опускается на его плечо, но он стряхивает её и продолжает смотреть на горящую воду.

На фоне пожарных машин видны бледные лица прессы и зевак, кашляющих от дыма.

— Да включи ты звук, ё-моё! — ворчит Матвей Борисович.

Полагаю, Павел рассчитывал, что видео без звука заставит меня мучиться в страшных догадках, и от этого я скорее выдам наши с Дмитрием секреты. Но в этот раз он слушается и включает запись сначала.

Треск и гул огня, крики, сигналы машин, и на фоне этого молчаливый Дмитрий около горящего озера. Того самого, в котором меня пытались утопить.

Мэр, поджёгший символ своего города. Из-за меня, для меня, ради меня. Он убил моего мужа, а теперь поджёг символ города, который меня ранил. Дмитрий сделал это из-за нашего вчерашнего прощания.

— Говорят, вода не горит. Если вы в это верили, мы докажем обратное, — оживлённо, почти восторженно говорит репортёр. — Сегодня в полночь Василий Степанович Панов, житель городской окраины, заметил огонь на горизонте и вызвал пожарную бригаду.

Пожилой мужчина, Василий Степанович, ступает в кадр и подтверждает сказанное.

Вблизи кто-то кашляет, давясь ядовитым дымом. Пожарные и полиция разгоняют зевак, заставляют репортёров отойти дальше от берега.

— Первым на место пожара прибыл мэр города, — продолжает репортёр.

В кадре мелькают пожарные, пытающиеся потушить огонь. Потом камера смещается влево, и я вижу Дмитрия. На его лице торжество.

— Дмитрий Олегович Волинский, мэр нашего города, прибыл на место пожара первым, — повторяет репортёр и добавляет, — даже раньше пожарной бригады.

По голосу репортёра трудно понять, что скрывается за этой фразой — восторг или подозрения. Он протягивает Дмитрию микрофон, пытаясь привлечь внимание. Но тот не оборачивается.

— Дмитрий Олегович!

К нему тянутся несколько рук и микрофонов, люди наперебой повторяют его имя.

Дмитрий медленно оборачивается и смотрит прямо в камеру. На его лице следы сажи.

Мне кажется, он смотрит на меня.

— … Как вы думаете, что здесь произошло?

— … Вода не горит! Как это возможно?

— … Как вы оказались на берегу в такое время?

— … Это поджог?

Дмитрий молчит, и постепенно голоса прессы стихают. Он отворачивается и исчезает в темноте.

Ночной репортаж закончен, и нас переносят в студию утренних новостей.

Кристина Малинина, невеста Дмитрия.

Бледная, собранная, деревянная. Сейчас она совсем другая, не такая, как год назад на школьной стоянке. Тогда она была уверенной хищницей, а теперь — испуганная молодая женщина, не знающая, чего ожидать от мужчины, за которого скоро выйдет замуж. Который посреди ночи оказался на окраине города около горящего озера.

Её губы дрожат, но она с силой сжимает их, имитируя спокойствие.

Я уважаю Кристину за профессионализм, за металлические нотки в ровном голосе.

Я её уважаю, но мне её жалко. Она не знает Дмитрия, она получает суррогат.

Пятнадцатое июля. Дата их свадьбы — пятнадцатое июля.

Пожар потушили только к утру, на его месте осталось вонючее пекло. Кристина переходит к очередному репортажу, снятому уже утром. Она смотрит в сторону, её лицо очень близко к камере, и глаза кажутся стеклянными.

Павел выключает запись посередине фразы.

— Где расположено это озеро? — спрашивает он.

— На окраине города, — отвечаю ровным тоном.

— Как далеко от дома Дмитрия?

— Я не знаю, где живёт мэр.

Это словесный поединок, и я выигрываю, потому что не выдаю эмоций. Теперь, когда я знаю, что Дмитрий жив, я всесильна. Удивительно, как мало нам надо для счастья.

— В сети уйма домыслов и всякой херни по поводу пожара. Кто-то распустил слух, что Дмитрий сам поджёг озеро. — Павел буравит меня взглядом.

— Какая несуразность! — фыркаю я. Врать на удивление легко. Я защищаю Дмитрия от людей, помогаю ему так, как он помог мне. — Дмитрий Олегович собирал деньги на очищение озера. В сети есть запись его выступления на благотворительном вечере…

— Я знаю.

— Тогда вы знаете, что он хочет восстановить озеро и сделать его символом города.

— Знаю. Я всё знаю, кроме одного: какого лешего он его поджёг!!

— Он не… — пытаюсь возразить, но Павел прерывает меня.

— Дмитрий виноват, и ты об этом знаешь.

Я качаю головой. Если стану спорить, выдам и себя, и Дмитрия.

В голосе Павла обоснованный скептицизм.

— Дмитрий забросил работу, чего с ним никогда не случалось. Он ошивается ночью невесть где, хотя должен быть дома с невестой и сыном. Ты видела, в каком он состоянии? Он готов был врезать репортёру, который к нему полез. Он поджёг воду!! Это ж до какого безумия надо докатиться, чтобы сотворить такое? Я уверен, что ты знаешь, почему он это сделал.

— Простите, но я вам не помощница в этом вопросе. Никогда не интересовалась политикой нашего города…

— Я спрашиваю про Дмитрия, а не про политику! — закричал Павел и тут же извинился. — Вот, смотри ещё раз! — Он остановил запись на кадре, в котором Дмитрий смотрит прямо в камеру, игнорируя репортёров. — Я не знаю, кто этот обезумевший мужик. У Дмитрия стабильная психика, он рациональный человек. Это не он.

Павел изучает меня неприязненным взглядом.

— Дмитрий Олегович — прагматичный и спокойный человек, — соглашаюсь.

— Тогда что с ним случилось на хер?! — снова закричал Павел, но получил от Матвея Борисовича гневное «Хватит!».

— Он мой друг, понимаешь? — нахмурился управляющий.

Понимаю. У меня тоже есть друг — Ари.

Павел растрепал густую курчавую шевелюру, вздохнул, но не сдался. Продолжил на меня давить.

— Димка помог мне в тяжёлое время, я его должник. Я не собирался лезть в то, что между вами происходит, но это перешло разумные границы. — Он кивнул на экран. На нём Дмитрий гневно рассекает толпу репортёров, пожарников и зевак. Люди пытаются подобраться к нему, заспанные, некоторые в пижамах с наброшенными сверху халатами, но Дмитрий энергично работает локтями, убираясь с места своего преступления.

— Знай: я на стороне Дмитрия, всегда и во всём.

Это предупреждение. Павел чувствует что-то, исходящую от меня угрозу, но не может выразить свои опасения словами. Он не знает о нашем с Дмитрием споре насчёт экскурсии к озеру и о том, что именно в нём меня пытались утопить, поэтому не может объяснить происходящее.

Он снова включает запись, и раздаётся треск огня. В кадре появляется напряжённое, осунувшееся лицо Дмитрия.

— Он сам на себя не похож. Что с ним творится? Не хочешь говорить о ваших отношениях, не говори, но хоть объясни мне, что с ним происходит?

— Раз вы друзья, то почему бы вам не задать эти вопросы Дмитрию?

Матвей Борисович хмыкнул, а Павел недобро сверкнул глазами.

— А я и задам, — сказал, пристально глядя на меня, — в июле на его свадьбе.

— Думаете, этот срочный вопрос подождёт до свадьбы? — Я поднялась со стула. — Простите, но меня ждут в бухгалтерии.

Скорее всего, меня уволят, но сейчас это не имеет значения. Сейчас вообще ничего не имеет значения. Дмитрий жив и невредим, и от этого легче дышать.

А ещё я только что увидела, как горит моё прошлое. Дмитрий сжёг его, и теперь я свободна. Полностью.

Чтобы освободить меня, потребовались два преступления и два невероятных мужчины, Ари и Дмитрий.

Глава 8

Если у пустоты есть запах, это пыль и сожаления.

Мои сожаления пахнут гарью, напоминающей о пожаре и о неразрешимом вопросе, почему Дмитрий сотворил такое ради меня. Мы живём по разную сторону баррикад. Мы использовали друг друга, наш взаимовыгодный союз не касался чувств.

Страсть не любовь.

При слове «любовь» меня бросает в холодный пот. Однажды я уже заплатила за неё чудовищную цену, и снова впустить её в себя, когда сценарий заведомо проигрышный — это безумие. Я упорно повторяю мантру: «никаких чувств». Потому что, если наши встречи продолжатся, пострадают Дмитрий и Ари, и это осознание придаёт сил.

Да и вообще, за такое короткое время невозможно полюбить человека. Ведь невозможно же?!

Сначала меня одолел порыв поехать к Дмитрию, отругать его за безумную выходку, а потом зацеловать до потери контроля.

На виду у прессы и Кристины.

Хотя Матвей Борисович и не разгадал связь между пожаром и нашими с Дмитрием отношениями, мои метания были слишком очевидны. Когда я попросила пару выходных за свой счёт, он ответил мягким, но твёрдым: «Нет, Виктош!»

И дело было не в работе. Начальник тут же залез в сеть, показывая мне новости.

Он знал, что я хотела поехать к Дмитрию. Мы оба знали, что этого делать нельзя. Не тогда, когда он под лупой прессы, полиции и общественного мнения. Чтобы решить уравнение, им нужно найти последнее слагаемое — меня.

— Не лезь в пекло, Виктош, только хуже сделаешь!

Со дня пожара прошло несколько дней, но пресса продолжает обсуждать причастность мэра к поджогу. Их подозрения предсказуемы: мэр растратил деньги, собранные на восстановление озера, и решил прикрыть преступление поджогом. Эта теория породила множество пародий. Карикатуры Дмитрия с пачкой денег в кармане и зажжённой спичкой в руке мелькают везде. Смешно думать, что, решив провернуть такой трюк, Дмитрий сделает это сам. А потом останется на месте преступления на глазах у всех и ничего не скажет в свою защиту.

При первой же проверке на счету мэрии обнаружили нетронутую сумму на восстановление озера. Кто-то поверил, кто-то нет, некоторые были разочарованы. Люди любят смаковать скандалы.

Правду говорят, что порой самые наглые преступления остаются нераскрытыми. Теперь я знаю, почему. Их совершают такие, как Дмитрий Волинский. Безупречный преступник. Мэр, наказавший свой город за мою боль.

Он дал всего одно интервью. Отвечал немногословно, ссылался на мнения полиции и экспертов. На вопрос о том, как он оказался ночью около горящего озера, ответил с иронией в голосе. Недоброй иронией.

— Разве это не обязанность мэра — быть там, где он нужен?

Я стала на колени у телевизора и дотронулась до экрана, до щеки Дмитрия. Погладила её. Словно почувствовав это, он поморщился и отошёл в сторону. Если он хочет быть там, где нужен, пусть вернётся ко мне. Потому что я сервировала столик на двоих и сложила салфетки аккуратными треугольниками. Потому что я скучаю. Мне лучше, вчера я обедала с коллегами и смеялась шуткам о начальстве. На мне нет кокона, только новая кожа, подаренная Дмитрием и позолоченная июньским загаром. Я веду правильную, хорошую жизнь, но она пахнет пустотой. Скучаю так сильно, что сплю на диване и выискиваю на выстиранных простынях знакомый запах. По утрам я не хочу просыпаться, вечером ложусь рано. Наверное, надеюсь, что мне приснится Дмитрий?

Я не хочу ни взаимной выгоды, ни договора. И помощь мне больше не нужна, а вот Дмитрий — очень.

Я хочу невозможного. Того самого, которое абсолютно не-чтоб-его-возможно.

Я отправила Дмитрию сообщение. Одно слово — «спасибо».

Он не ответил.

Я переписываюсь с Ари, но он не упомянул пожар. Прислал фотографии отдыха с бабушкой и дедушкой, я ответила и в конце письма попросила его заботиться о папе. И быстро отправила, пока не передумала.

Я хожу к психологу, это помогает, но…

Запах пустоты не выветрить, он остаётся внутри, отзывается сухим кашлем.

Через три недели у Дмитрия свадьба, и после неё мне станет легче. Тяжелее, но легче. Тяжелее, потому что меня тянет к Дмитрию со страшной силой, но легче, потому что свадьба подведёт черту под нашей связью.

Хозяйка ненадолго вернулась, чтобы проверить квартиру, похвалила за чистоту и порядок и отнеслась ко мне очень сердечно. Она позволила мне и дальше использовать гостиную, намекнув, что её за это щедро отблагодарили.

С работы меня не уволили. Более того, Матвей Борисович отправил секретаря на курсы и вернул меня на прошлое рабочее место. О моей предшественнице он отзывается вполне радушно, но меня не оставляет ощущение, что её сместили в мою пользу. Надеюсь, она не в обиде. Уж я точно не в обиде, потому что Матвей Борисович — добрый и забавный экстраверт, и работать на него одно удовольствие.

— Виктош, я сегодня завтракал? А то чёт в животе бурчит.

— В девять утра вы выпили кофе с булочкой.

— Точно с булочкой? — начальник копается в мусорной корзине.

— Вы её доели, я выбросила крошки. Если хотите, могу сбегать в буфет.

— А ты сама-то не голодная часом?

Качаю головой, еле сдерживая фырканье. Начальник ни за что не отправит меня за едой, если не стану есть сама.

— Голодная.

— Раз пойдёшь себе еду брать, то и мне возьми. Давай тогда уж пообедаем.

— В одиннадцать утра?

— А что? Раньше начнёшь, больше съешь!

Иногда мы с Матвеем Борисовичем обедаем в его кабинете. Мы говорим о чём угодно, но не о пожаре. Больше меня никто не допрашивал, наверняка Дмитрий им запретил.

В этот раз мы говорили о работе, о погоде, а потом начальник повернул ко мне экран компьютера с очередными фотографиями внуков.

— Смотри, какие, а? — сказал гордо. — На день рождения матери вырядились! — Стряхнув крошки со стола, он бросил на меня изучающий взгляд. — Внучка-то умница, а два балбеса в моего сына пошли. Мать с ними бьётся, учителя ругаются, а они ни в какую. За лето вообще позабудут, как считать. Мой сын точно таким был. С русским нормально, а вот с математикой хоть о стену бейся.

Я сочувственно промычала в ответ. Матвей Борисович часто рассказывает о детях и внуках, так что я не предвидела подвоха, пока не получила вопрос в лоб.

— Я вот что подумал. Если у тебя есть время на выходных, позанимаешься с балбесами? Я тебе заплачу, само собой. А то сноха с девчушкой занята и с пацанами не справляется.

За недели нашего знакомства Матвей Борисович ни разу не затрагивал тему моего прошлого, хотя обо всём знает.

— Дело в том, что я не работаю с детьми… больше не работаю.

Начальник ответил спокойно, даже отвлечённо.

— А жаль! Я учителей героями считаю, особенно тех, кто с маленькими детьми занимается. Хороших учителей найти очень сложно, таких, чтобы нашли подход к ребёнку и проявили терпение.

Я угрюмо ковырялась в начинке бутерброда.

— Я вот что тебе скажу, Виктош! — начальник склонился ко мне. Глубокие борозды морщин на лице собрались в добрую улыбку. — В жизни много дер+ма случается. И, к сожалению, именно хорошим людям приходится его разгребать.

— Я ничего не разгребаю. Я… просто живу.

— И с детьми больше работать не хочешь?

Во рту печёт сухостью.

— Хочу, — отвечаю шёпотом, — но от такой ассоциации разве избавишься?

— Ассоциации?! Слово-то какое умное выучила! Знаешь Васильковскую улицу?

— Нет.

— Та, которая от рынка к реке идёт.

— Которую сейчас ремонтируют?

— Да. Видела на ней коричневое здание почти в квартал длиной?

— Тюрьму?

— Её самую. Я мимо неё каждый день на работу езжу и обратно тоже. И на рынок мимо неё хожу. Это что, делает меня преступником? Вот тебе и ассоциация! Не закатывай глаза, Виктош, я твой начальник, как никак. Старый и мудрый мужик, между прочим. Так что наплюй на свои ассоциации! Уважь меня, помоги моим балбесам, а то они до старости считать не научатся.

Я согласилась.

Я не просила дать мне шанс, никому ничего не доказывала. Я сделала начальнику любезность и вернулась к работе, от которой сердце ноет сладким счастьем. В первую же субботу я заигралась с мальчишками допоздна, пока их не отправили спать.

Я брела по вечернему городу, напевая таблицу умножения. Дома запишу эту песенку для старшего ученика, так легче запомнится. Я пела своё творение по пятому кругу, дошла до «шестью восемь», когда зазвонил телефон.

— Виктория, добрый вечер, это Кристина Малинина, невеста Дмитрия Волинского.

Мужчины зачастую говорят, что признались жене или невесте в том, что у них есть любовница. Но это не всегда правда.

За спиной сигналит машина, но я застыла посреди дороги и не могу сдвинуться с места. Палец зависает над кнопкой телефона, чтобы прервать разговор.

— Прошу вас, не отключайтесь! — просит Кристина, в её голосе спокойная вежливость. — Нам давно стоило поговорить. Я хочу вам помочь.

У меня появилось столько помощников, что хоть отмахивайся, как от комаров.

— Спасибо, но я не нуждаюсь в помощи. — Мой голос холоден, но я заставляю себя улыбнуться. Говорят, улыбку слышно по телефону, а я хочу звучать уверенно.

— Прошу вас, Виктория Михайловна! — Кристина называет меня по имени-отчеству, как в школе, но тут же просит: — Можно я буду называть вас Тори? Если не ошибаюсь, вы сокращали своё имя именно так.

Не я, а мой муж. Я больше не Тори и не Гера. Я Виктория Дмитриевна Лаврова, новая женщина, созданная Дмитрием.

— Меня зовут Виктория. О чём вы хотите поговорить? — спрашиваю строго.

— О Дмитрии и Аристархе, о моей будущей семье. — Кристина улыбается. Действительно, улыбку слышно по телефону.

В этот момент я ненавижу её, эту успешную, красивую, умную женщину, и Дмитрий тут ни при чём. Я ненавижу её, потому что она не приехала за Ари, не подарила ему тепло.

— Я не отниму у вас много времени, но нам стоит поговорить о будущем, — продолжает Кристина. — Завтра утром я возвращаюсь из командировки и могу прилететь к вам, только назначьте время. И ещё одна просьба: не говорите Дмитрию о моём звонке, сначала выслушайте моё предложение.

Я соглашаюсь на встречу, назначаю время и место. Я не боюсь Кристину, не после того, как увидела её беспомощный взгляд в утренних новостях. Я хочу понять, что она за женщина. Ничто не убедит меня в её любви к Ари, но мне любопытно узнать, в какую сумму она оценит своё договорное «счастье». В том, что Кристина предложит мне деньги, я не сомневаюсь.

* * *

Кристина и Дмитрий идеально подходят друг другу. Она как статуэтка, стройная и совершенная, без возраста и недостатков. Ни один волос не выбился из причёски, а ведь только что с самолёта.

У неё серые глаза, как и у Ари. Она могла бы заменить ему мать, они даже немного похожи. Могла бы, но не захотела.

От этой мысли негодование проносится сквозь меня порывом ветра.

Кристина же, наоборот, выглядит неприлично счастливой.

— Хочу поделиться с вами замечательной новостью! Только прошу вас, сохраните её в секрете до следующей недели, когда узнают остальные.

С этими словами она садится за столик кафе и открывает меню.

Сейчас Кристина скажет, что беременна, и мне станет плохо. Я воскликну что-нибудь глупое в ответ, типа: «Тогда отдайте мне Ари!»

Кристина разглядывает меню. Ей нравится моя растерянность, и она тянет время, рассуждая о пользе овощных коктейлей. Она играет со мной, но я сильнее, потому что мне игра не нужна. Да и ей она не поможет.

Пусть она выйдет замуж за Дмитрия, но манипулировать мною я не позволю.

— Вы впервые в нашем городе? — спрашиваю светским тоном и улыбаюсь.

Кристине не нравится моё спокойствие, она недовольно щурится. Из нас двоих волноваться должна я. Должна, но не волнуюсь.

Я рассказываю о стройке, о дамбе и о реке. Честно говоря, в этом городке больше и рассказывать не о чем. Не о тюрьме же! Кристина сначала притворяется, что слушает, но потом невежливо прерывает мой рассказ.

— Вы хотите узнать мою новость?

— Честно говоря, предпочитаю не знать чужие секреты.

Подходит официантка, и мы делаем заказ. Я беру эспрессо, потому что не собираюсь здесь задерживаться.

Кристина разочарована моей реакцией.

— А я всё же скажу… мне предложили вести собственное ток-шоу! Дмитрий в восторге. Как только вернусь домой, мы отпразднуем это событие. Вдвоём.

Я выдавливаю из себя слова поздравления, но думаю только об одном: отмечать они должны втроём, а не вдвоём. Хорошо, что Кристина не беременна, иначе Ари станет совсем грустно.

— Дмитрий счастлив за меня. — Кристина пристально смотрит, проверяет мою реакцию. — И Аристарх тоже рад.

Я смотрю на улицу, на серое марево над асфальтом. Жарко, завтра первое июля.

— Дмитрий замечательный человек, — продолжает Кристина, — хотя вы и сами об этом знаете. Ведь он помог вам, и я рада, что ему удалось.

Её улыбка кажется искренней.

Скорее всего, источник её информации — охрана, Дмитрий не стал бы настолько откровенничать.

У Кристины красивый маникюр, красный с белым рисунком, но сейчас её ухоженные ногти царапают столик. Это происходит неосознанно, Кристину раздражает моё равнодушие.

На самом деле я далеко не равнодушна к её словам, хотя и не показываю этого. Приносят наш заказ, я подношу обжигающий кофе к губам, и боль отвлекает от ревности.

Красно-белые ногти впиваются в полированное дерево стола.

— Дмитрий вам помог, теперь ваша очередь! — говорит Кристина с нажимом.

— Моя очередь?

— Ваша очередь ему помочь.

— Ммм… как интересно. А по телефону вы сказали, что собираетесь помочь мне.

Кристину нервирует мой ироничный взгляд, настолько, что её идеальный образ даёт трещину. Она нервно потирает шею, под пальцами выступают розовые пятна.

— Что вы знаете о Дмитрии? Знаете ли вы, что ему нужно для счастья? — спрашивает с осуждением.

— Нет, не знаю.

— Власть. Для счастья Дмитрию нужна власть. — Кристина пришла в себя, и в её голосе звучит спокойное, уверенное превосходство. Она знает своего мужчину, а я — нет. — Дмитрий — многообещающий и уважаемый политик, один из лучших и самых популярных мэров страны. Чтобы быть счастливым, ему понадобится ваша помощь.

— Какая именно?

— Отпустите его.

— Я его не держу, — отвечаю ровным тоном.

Самообладание вернулось, и Кристина говорит так буднично и спокойно, словно речь идёт о досадной ерунде, о вросшем ногте.

— К сожалению, мой жених испытывает к вам порочную привязанность. Это весьма пагубно для его карьеры. Мне известно, что он заплатил за ваше лечение и за охрану в больнице и следил за вами всё это время. Он навещал вас, помог вам найти работу и жильё, но в интимные отношения вы вступили недавно. Дмитрий — рациональный человек, но ваша связь влияет на него крайне неблагоприятно. Поэтому я и решила с вами поговорить.

На секунду мне показалось, что передо мной не Кристина, а Дмитрий. Своё первое предложение он делал мне так же официально и странно. Порочная привязанность.

Какое-то время мы молчим, испытываем друг друга безмолвием.

— Вы любите его? — Я действительно хочу знать ответ.

— Безусловно, — моментально отзывается Кристина, — а Дмитрий любит меня.

— Вы позволили своему мужчине завести любовницу?

По лицу Кристины пробежала тень, такая мимолётная, что её можно было пропустить. Но я заметила. Губы под ровным слоем помады побледнели и скривились в снисходительной улыбке.

— Мы с Дмитрием давно знакомы и медлили со свадьбой только потому, что он хотел… мы хотели дать Аристарху возможность ко мне привыкнуть. Нас связывают прочные отношения, несравнимые с мимолётной влюблённостью, которую он испытывает к вам. Влюблённость у таких мужчин, как Дмитрий, проходит очень остро, как тяжёлый грипп с помутнением рассудка. Но этот кризис проходит, и мужчина возвращается в норму и приходит в ужас от того, что натворил во время болезни. Не сочтите мои слова за грубость, но вы стали острой болезнью Дмитрия, и он это понимает. Поэтому, несмотря на мою привязанность к жениху, у меня нет оснований ревновать.

— И вы не ревнуете? — спрашиваю с любопытством.

У Кристины красивые светло-каштановые волосы, пушистые, как и говорил Ари. Она нервничает, дёргает за пряди, портя причёску. Тут же спохватившись, приводит себя в идеальный порядок. Её идеальность наносная, я вижу это так чётко, как будто знала её другой, симпатичной, раскрепощённой женщиной. Что сделало её идеальной? Вернее, кто? Мне кажется, я знаю ответ.

— Мы поженимся, — с нажимом говорит она. — Порочные связи недолговечны, а вот принципы, устои и взаимная поддержка — это основа прочных, долгосрочных отношений.

— Порочная связь против взаимовыгодного договора… — отвечаю глубокомысленно. Это жестоко с моей стороны, но увы, я не сдержалась.

Кристину перекосило, ведь очевидно, что я могла узнать об их отношениях только от Дмитрия.

— Не имеет значения, как мы познакомились. Важно то, что наши отношения развились в нечто большее, прекрасное…

Голос Кристины ослаб. Шаря руками по столу, она отодвинула тарелку с нетронутым бутербродом. Пальцы смазали горчицу, и она посмотрела на них удивлённым, почти беспомощным взглядом. Словно всё остальное в жизни легко и решаемо, но пятно горчицы на её пальцах — это не досадная мелочь, а трагедия мирового масштаба. Последняя капля, переполнившая чашу.

И в этот момент я её разгадала.

Кристина не такая, как Дмитрий, отнюдь не идеальная, хотя и пытается соответствовать всем его требованиям. Она согласилась на его условия, потому что влюблена в него. Другого пути не было, и она обманула Дмитрия согласием на деловой договор. Он диктовал правила, и она вписывалась в них. Стала такой же идеальной, как он. Дело не в деньгах и не в почёте, ведь она из состоятельной и известной семьи. Может, их отношения и начались, как взаимовыгодный договор, но стали чем-то намного большим для Кристины. Она ненавидит «нужду» Дмитрия, ненавидит его правдивость. А особенно она ненавидит то, что он влюблён в другую женщину. Потому что она пыталась раскачать Дмитрия на чувства, но смогла добиться только сухого партнёрства. Сухого, но честного. И когда уже решила, что на другое он не способен, появилась я.

— Дмитрий очнётся, это случится очень скоро. — Кристина откашляла хрипотцу в голосе. — Намного быстрее, чем вы думаете, месяца через два-три, не больше, ведь он уже получил желаемое. И тогда вы станете камнем на его шее. Сейчас за Дмитрием стоит его город и власти области. За ним стою я, мои связи, рабочие и семейные. Его ждёт блестящая карьера. Я знаю, как его поддержать, как вести себя с политиками и денежными воротилами. Я блистаю в обществе, налаживаю связи и создаю для Дмитрия выгодный фон. А вы? Что умеете вы? Если изъять из ваших отношений эмоциональную и физическую составляющую, то ничего не останется.

Ари. Останется Ари.

Я комкаю салфетку, еле сдерживаюсь, чтобы не вцепиться в идеальные волосы Кристины и не закричать: «Почему ты, дьявол тебя дери, всё время забываешь об Ари!!»

Но я не кричу на Кристину, потому что, когда она произносит имя Дмитрия, её голос дрожит. Её глубокий, хорошо поставленный голос.

— Вы правы, всё так и есть, — честно отвечаю я.

Её лицо заметно светлеет, но она продолжает приводить доводы.

— Не забывайте о недоброжелателях, их у Дмитрия достаточно. О вашей связи скоро узнают, и это поставит крест на его карьере. Вы не сделали ничего плохого, но люди не простят напоминания о прошлом, а если в Дмитрия не вложат деньги, то его карьера…

Я махнула рукой, останавливая Кристину. Я и сама могу привести все эти доводы.

— Вы сказали, что сделаете мне предложение, так давайте, не тяните время. Подкупайте, угрожайте, что там ещё…

— Я не собираюсь вам угрожать! — Кристина возмутилась, но неубедительно. — Судя по состоянию и нелепому поведению Дмитрия, вы поссорились, но это не значит, что он о вас забыл. Проблема в том, что он знает, где вас найти. У вас нет способностей и средств, чтобы исчезнуть. Я могу вам помочь.

— Исчезнуть? — повторила я по слогам.

— Вы любите детей, но до сих пор не вернулись к работе. Я помогу вам начать сначала. У моей знакомой частный детский сад в Мурманске. Я дам вам денег, у вас будет хорошая квартира и любимая работа. С документами я тоже помогу. Единственное условие — никакого контакта с Дмитрием. Если вы не будете маячить перед глазами, он вскоре вас забудет. Мы с ним будем счастливы…

— Не только с ним, — не сдержалась я.

Кристина на секунду задумалась и, догадавшись, о чём я, покраснела.

— У нас хорошие отношения с Аристархом, — сказала немного виновато.

— Тогда почему вы не приехали за ним? Почему не помогли? Мальчик одинок.

Кристина долго сдерживалась, но после этого обвинения вспыхнула гневом.

— Это вас не касается! Мы все одиноки, и чем раньше он это поймёт, тем стабильнее будет его психика. В школе вы казались мне рациональной женщиной, не подверженной иллюзиям.

Мне жалко Кристину и не только её. Это будет семья из трёх одиноких людей.

— Вы правы, это меня не касается.

— Уезжайте!! — вот теперь передо мной настоящая Кристина — влюблённая, отчаявшаяся женщина с сияющей ненавистью в глазах. Интересно, знает ли жених о её чувствах? — Дмитрий вернулся от вас больным. Он сломается, неужели вы не понимаете?! Вместо того, чтобы мучить моего мужчину, лучше бы дали шанс вашему!

Эти слова оседали во мне несколько долгих секунд.

— Моему мужчине?

— Да, вашему, — Кристина отвернулась. Похоже, сейчас я услышу информацию, на которую Дмитрий наложил запрет. Кристина не собиралась нарушать его правила, но, ничего не поделаешь, пришлось воспользоваться последним козырем. — Ваш молодой человек не сдаётся, он ищет вас, несмотря на то, что Дмитрий ему угрожал.

— Мой молодой человек?

— Виталий ищет вас уже два месяца. Дмитрий увёз вас от него? — Я не ответила, но Кристина и не ждала ответа. — Виталий сказал, что вы внезапно исчезли, а потом ему угрожали, чтобы он вас не искал. Он не сдался, нашёл информацию в старых газетах, ездил в наш город, но долго не мог вас разыскать. Но когда в новостях показали пожар, а потом репортаж из мэрии, он узнал ребят из охраны. Он приехал в город и настроен очень решительно. Явился в мэрию, устроил скандал и обвинил Дмитрия в вашем похищении. К счастью, пресса слишком занята скандалом с озером.

Таль?!?

— Вы встречались с Виталием?

— Я была дома, когда он явился, чтобы скандалить с Дмитрием. Виталий искренний и эмоциональный, он подходит вам намного больше, чем мой жених. И он предан вам. Если согласитесь на моё предложение, он поедет с вами.

Подавшись вперёд, Кристина схватила меня за руку. Красно-белые ногти впились в кожу.

— Вам может показаться, что я держусь за Дмитрия из корыстных целей, но это не так. У меня свои деньги и отличная карьера. Мы просто… мы очень подходим друг другу. Пока вы здесь, Дмитрий будет возвращаться, и это плохо закончится. Прошу вас, уезжайте!

— Удачи вам, Кристина!

Оставив на столике деньги, я направилась к выходу. Слишком о многом надо подумать, и обсуждать свои планы с Кристиной я не стану.

— Жду вашего звонка! — Она смотрела мне вслед.

Свернув в парк, я села на качели. Неуместная улыбка задрожала на губах.

Таль меня искал.

Я в нём не ошиблась, он хороший человек. Порывистый, слишком эмоциональный, но хороший.

Он заботился обо мне, отвозил на работу, охранял по ночам. Мысли о Тале дарят приятное тепло, несмотря на то, что он причинил мне боль. Ту боль, от которой меня избавил Дмитрий.

Прошло два месяца, и я стала другим человеком. Я не боюсь встречи с Талем и разговоров на сложную тему. Сейчас я бы сказала ему правду по-другому. Я бы не спешила, не боялась и уж точно не откровенничала в постели.

Накрапывает дождь, окуная город во влажную, душную серость. Я слизываю с губ капли дождя и улыбаюсь.

Таль не сдался, он ищет меня. Это хорошо.

Дмитрий не сказал мне об этом. Это плохо.

Таль борется за меня, один против Дмитрия и охраны. Это хорошо.

Дмитрий не позволил мне сделать выбор. Это плохо.

Кристина говорит, что Таль мне предан. Это хорошо.

Дмитрий не сказал, что ему нужно.

Он требует, ругает, берёт, но не чувствует.

Он совершает невероятные поступки и не объясняет, почему.

Через две недели он женится.

Всё это плохо.

Я покачиваюсь в такт множественным «плохо». Качели согласно скрипят.

Дмитрий мешает мне думать о Тале. Мешает, хотя и не должен, потому что мы зашли в тупик или вообще никогда из него не выходили.

Я пытаюсь думать о Тале. Его забота и внимание должны были стать моим спасением.

Чтобы думать о Тале, я должна запретить себе думать о Дмитрии. Это хорошо или плохо?

Плохо.

Плохо заставлять себя думать о мужчине.

Но я хочу дать этому «плохо» шанс, потому что никогда не знаешь, откуда появится твоё «хорошо».

* * *

Дмитрий появился на следующий день. Ему, конечно же, доложили о встрече любовницы и невесты, и он посчитал, что звонка недостаточно. Я увидела его в окно в конце рабочего дня. Он стоял у кромки леса, глядя на деревья, но, словно почувствовав мой взгляд, обернулся и посмотрел на моё окно. Матвей Борисович уехал на объект, поэтому я быстро выключила компьютер и побежала вниз. Мои колени дрожали.

Дмитрий снова в джинсах и в футболке, но это напоминает не о пожаре, а о том, как мы гуляли около дамбы.

Я выбегаю из здания, постепенно замедляю шаг. Дмитрий суёт руки в карманы, это нервный жест, ему не характерный.

Он сразу переходит к делу.

— Кристина тебя обидела?

— Нет.

— Точно?

— Да. Не стоило приезжать в такую даль, чтобы задать этот вопрос. Мог и позвонить.

Дмитрий изучает моё лицо так внимательно, словно на нём запечатлены кадры нашей с Кристиной встречи.

— Да, я мог позвонить. Ты идёшь домой?

— Да.

— Я провожу.

Как ни стараюсь, не могу представить Дмитрия в автобусе, поэтому мы идём пешком.

— Я слышал, ты согласилась заниматься с внуками Матвея?

— Ты навёл его на эту мысль?

— Нет, но я рад, что так получилось.

— Я тоже.

Я хочу заговорить об озере, но не знаю, как. Такие темы не затрагивают вскользь, идя по шумной улице. Поэтому я ограничиваюсь очередным «спасибо».

— За что в этот раз? — усмехается Дмитрий.

— За озеро.

Он хмурится и качает головой.

— Не будем об этом.

— Спасибо, — повторяю ещё раз.

— О чём вы говорили с Кристиной?

— О жизни.

— Она тебе угрожала?

— Нет.

— Что она сказала?

— Почему бы тебе не поговорить со своей невестой?

Дмитрий поджал губы и отвернулся. Значит, уже поговорил и не слишком удачно.

— Я задал вопрос тебе.

— Я ответила.

Дмитрий злится, не иначе как из-за очередного отклонения от его жизненного плана.

— Я запретил Кристине с тобой разговаривать.

Он запретил невесте разговаривать с любовницей. Говорят, браки заключаются на небесах, но идеальный союз Дмитрия Волинского — явное исключение.

— Кристина тебя любит.

Это был неожиданный порыв, который я не смогла сдержать. Вспомнилось, как Кристина царапала идеальными ногтями стол кафе, и мне стало её жалко.

Или это была жестокость с моей стороны, потому что ожидать человеческой реакции от Дмитрия глупо.

— Не меряй чужую жизнь своими мерками! — резко ответил он, поморщившись.

Что ж, он прав. Он, чёрт возьми, прав, я не имею права влезать в жизнь их семьи.

Какое-то время мы шли молча.

— Ты когда-нибудь была на Дальнем Востоке?

От неожиданности я споткнулась, чуть не распластавшись на асфальте. Кристина хочет отправить меня в Мурманск, а Дмитрий — на Дальний Восток. Есть ли в мире место, где я не буду мешать семье Волинских?

Дмитрий поддержал меня, но тут же отдёрнул руки, словно наш телесный контакт был ему неприятен.

— Собираешься заслать меня подальше? Не бойся, я не помешаю вашим планам. — Мне удалось усмехнуться.

— В Приамурье проблемы с наводнениями. — Дмитрий остановился около жилого дома. Отвлечённо, задумчиво осмотрел кладку кирпичной стены, провёл пальцем по швам. — Им нужны инженеры, специалисты по гидротехническим сооружениям.

— По дамбам?

По безжизненной маске лица Дмитрия невозможно понять, о чём он думает, и какие бесы управляют его чувствами.

Если они у него есть, эти самые чувства.

— Существуют разные… способы… борьбы с наводнениями. — Голос Дмитрия неузнаваем. Морщась, он говорит что-то про дожди, прибрежные сооружения, глобальное потепление, потом внезапно меняет тему: — Ты любишь детей.

— Люблю, — подтверждаю, хмурясь.

— В Приамурье нехватка учителей.

— И что?

Дмитрий разворачивается ко мне, сверкая злым взглядом. Я не понимаю причину его гнева, еле сдерживаемой ярости.

— Мы уже выяснили отношения в прошлый раз, но я решил снова проверить. На всякий случай, если ты вдруг изменила мнение.

— Насчёт чего?

— Насчёт меня. Вдруг ты подумала и решила, что я тебе… могу быть ещё чем-то полезен.

— В каком смысле полезен?

— В любом, — ответил зло.

Понимание капля за каплей стекает мне за шиворот ледяной водой. Приамурье, дамбы, Дмитрий и я.

— Правильно ли я понимаю, что ты собираешься ехать в Приамурье строить дамбы?

— Если ты тоже туда поедешь. Со мной.

По надменному лицу Дмитрия невозможно понять, о чём он думает. Он чемпион мира по напускному равнодушию.

— Ты предлагаешь мне поехать с тобой в Приамурье?

Дмитрий изгибает бровь и молчит, поэтому я повторяю вопрос.

— Ответь, пожалуйста! Я должна понять, что ты имеешь в виду.

— Я надеялся, что это очевидно и не требует дальнейших пояснений. — Его едкий, холодный тон — это форма защиты, но от этого не легче. Он предлагает мне уехать на Дальний Восток. Вместе. Я должна ликовать, что Дмитрий хочет меня, хочет уехать со мной и быть вместе. Но наоборот, мне грустно. Всё во мне кричит, что, делая это предложение, Дмитрий идёт против своих правил и планов. Против своей мечты и самого себя.

То, чего он хочет, сделает его несчастным.

— А что будет, если я откажусь?

Дмитрий раздражённо повёл плечом.

— Я не повезу тебя на Дальний Восток насильно! — закатил глаза.

— Мне интересно, что ТЫ будешь делать, если я откажусь? Поедешь с Кристиной или останешься дома?

— Это не имеет значения!

Для меня — имеет. Я догадываюсь, что будет, если я откажусь: он ничего не изменит в своей жизни. Свадьба, политическая карьера… правильное прямоугольное счастье Дмитрия Волинского. Всё, как он и планировал.

Рамки его жизни слишком тесны, его ломит, рвёт во все стороны, так зачем терпеть? Но он не сойдёт с задуманного курса. Я не должна его осуждать, но соблазн велик.

Но если я соглашусь на безумное предложение, то Дмитрий сломает свою жизнь. Ради меня.

Это очень многого стоит. Невообразимо многого для такого человека, как Дмитрий Волинский. Если я соглашусь, он бросит всё, что заработал с таким трудом.

— Это предложение безумнее прошлого.

— Почему? — недовольно насупился Дмитрий. — Я разбираюсь в гидротехнических сооружениях.

Как это типично: он думает, что я волнуюсь о его профпригодности, а не о том, что он предлагает мне разрушить его жизнь!

— А как же пост мэра и политическая карьера?

Дмитрий снова повёл плечом.

— Подам в отставку, — ответил небрежно, словно речь идёт о мелочи.

— Просто так возьмёшь и подашь в отставку? Бросишь всё, о чём мечтал?

— Ты так хорошо разбираешься в моей жизни?

Лучше бы он не лгал. Признался бы, что на данный момент хочет меня сильнее, чем карьеру. Сказал бы хоть пару слов о том, что у него ко мне больше, чем нужда. Но Дмитрий не станет говорить о чувствах, а я не могу не думать о том, что произойдёт, когда новизна нашей связи потускнет. Справлюсь ли я с глубиной его сожалений?

— Ты замечательный мэр. Ты обожаешь свой город и живёшь своей карьерой. Ты бросишь всё это и уедешь на Дальний Восток? — Я говорю громко, с нажимом, надеясь пробудить Дмитрия к реальности.

— С тобой, — ответил он, напоминая о поставленном условии.

Дмитрий хочет меня сейчас, но разочарование неизбежно. Однажды оно придёт, даже если не сразу. Вползёт в душу змеёй, оставляя мазки смертельного яда.

Дмитрий тоже об этом знает, но обсуждать не станет.

— Не делай мне одолжений и не усложняй! — говорит командным тоном. — От тебя требуется простой ответ, да или нет.

— Для чего тебе это?

— Какой ответ тебя убедит? — спрашивает с надменной ноткой в голосе.

— Честный.

— Ты ведь не вернёшься в город?

— Не вернусь.

— Поэтому мы уедем. По-моему, это вполне логично и не требует дальнейших пояснений.

— Но твоя работа и Кристина…

— Хватит, Виктория! Не предполагай, что ты что-то обо мне знаешь. Я сделал тебе предложение и жду твоего ответа.

Дмитрий предлагает мне разрушить его жизнь одним словом без объяснений и условий. Я не знаю, что толкнуло его к этому безумному шагу — нужда, больная тяга или нечто большее, светлое. Он не скажет, а я не рискну. Потому что вижу, как эта жертва заставляет Дмитрия кровить внутри, и от этого мне больно.

Нельзя так прятать чувства, это разрушительно.

— Я не могу так, Дмитрий! Мне нужны объяснения. Что произошло с Кристиной и со свадьбой, какую карьеру ты хочешь, что у тебя на уме, что ты чувствуешь… Ты прав, я совсем тебя не знаю, так объясни…

— Я жду твоего ответа, Виктория! Объяснения не изменят сути, а слова только всё усложняют. Уговаривать тебя я не стану, твоё вынужденное, неуверенное «да» мне не нужно.

— Что ж, тогда мой ответ — нет.

Я ранила себя этим словом, но не могу принять жертву Дмитрия. Жертву, которую он ненавидит и не может объяснить.

Его лицо осталось бесстрастным.

— Как я и предполагал, ответ нашёлся без труда. Полагаю, причины всё те же — я тебе не нравлюсь, у нас плохое прошлое и так далее.

Вдох дался мне с трудом. Воздух режет грудь.

— Нет, это не так…

Дмитрий рассмеялся, запрокинув голову.

— Ай да я, ай да молодец! Умудрился предоставить тебе новые причины для отказа?

— Дмитрий, ты не понимаешь…

— Брось! — махнул рукой. — Всё я понимаю. Меня интересовало только уверенное «да», всё остальное — это «нет». Если Кристина снова с тобой свяжется, сразу сообщи мне. — Дмитрий держится официально и строго. Он уже отстранился, отрезая меня и наше прошлое. — Это тебе! — протянул маленькую карточку.

На ней номер телефона без имени.

— Это номер твоего строителя, Виталия. Он тебя ищет. Осаждает мэрию, скандалит, даже в полицию заявил. Возможно, я ошибся, и из него со временем выйдет что-нибудь путное.

Дмитрий развернулся и ушёл, оставляя карточку в моих руках.

Он… нельзя так.

Он сам не свой. Кристина права, он болеет рядом со мной. Даже не назвал Таля сосунком, а раньше не упустил бы такого шанса.

Он даже не признался, зачем я ему, хотя, наверное, это к лучшему. Я не могу принять его жертву. Что бы ни двигало Дмитрием, эта сила слишком разрушительная. Он не простит ни себе, ни мне, если пойдёт у неё на поводу. Я хочу Дмитрия, но ещё больше я хочу ему добра.

Глава 9

Знаете ли вы, что первые плотины были построены древними египтянами? Или что бобры строят плотины, чтобы сделать заводи, в которых живут? Или что плотина Гувера — известная достопримечательность Америки?

Инженером мне не быть, но за последние дни я узнала много нового, как о гидротехнических сооружениях, так и о Дальнем Востоке. Зря я лишила их талантливого инженера. И учителя там тоже нужны. А мне нужен Дмитрий Волинский, причём так сильно, что груз сожалений давит на плечи. В школе я учила детей ответственности, но забыла сказать им, что нельзя брать на себя слишком много, нельзя решать за других. Надо было согласиться на безумное предложение Дмитрия. Даже если он разочаруется во мне, я нужна Ари.

Дмитрию нужно либо всё, либо ничего. «Всё» — это слепое согласие следовать за ним, не задавая вопросов.

Лежу на диване, на котором не осталось запаха Дмитрия, и смотрю на блики ночных фонарей. Что за дрянь такая, эта наша нужда? Я желаю ему счастья, так сильно желаю, что отказываюсь ломать ему жизнь, а от этого делаю плохо и ему, и себе. Дмитрий нужен мне, весь целиком, с его правилами и рамками, с абсолютной неспособностью выражать чувства, да и вообще разговаривать. Тоже мне, красноречивый мэр! Рядом со мной он едва складывает простые фразы и выкрикивает их приказами.

Я его не знаю, видите ли! А он меня?! Я, между прочим, заняла второе место на конкурсе «Выпечка года», умею считать по-китайски, и у меня есть родинка в форме сердечка. На левой… ладно, о родинке Дмитрий, возможно, и знает.

Вот прямо сейчас позвоню ему и спрошу, заметил ли он родинку. Пусть сейчас два часа ночи, и у него под боком спит невеста, но если Дмитрий не заметил мою родинку, то это плохо. Ещё одно «плохо».

Заодно пусть объяснит, что за нужда такая связала наши жизни. Как говорит Ари, его папа мэр, он всё знает.

Вздохнув, я отворачиваюсь от телефона и засыпаю. Я вообще очень много сплю в последние дни, только жаль, что Дмитрий мне больше не снится.

В воскресное утро меня будит звонок в дверь, и сердце делает олимпийское сальто.

Дмитрий вернулся?

Я скатилась с дивана и, натянув халат, посмотрела на себя в зеркало, прежде чем открыть дверь. Где-то далеко заворочались воспоминания, но я отбросила их и улыбнулась.

Пригладив волосы, я щёлкнула замком.

— Привет, беглянка!

Таль?!

Моё удивление неуместно, ведь я знала, что Таль меня ищет. Я так и не позвонила ему. Наше с Дмитрием расставание сочилось свежей раной, и для мыслей о Тале не осталось места.

И теперь, увидев его на пороге, я пережила неподдельный шок.

Глядя на улыбчивое лицо, слегка напряжённое от волнения, я пыталась разгадать, кто дал ему мой адрес, Дмитрий или Кристина. Наверняка Кристина. Дмитрий дал мне свободу выбора, а его невеста решила устранить соперницу накануне свадьбы.

Таль притворяется расслабленным и весёлым.

— Ты рождена, чтобы стать шпионкой! Я полстраны перевернул в твоих поисках.

Возможно, Таль действительно влюблён или просто чувствует себя виноватым. Мало кому нравится быть плохим человеком. Может, Таль просто хочет извиниться и помочь мне, чтобы отбелить своё прошлое. Уж кто-кто, а я его понимаю.

Надо что-то ответить, и я спрашиваю о главном.

— Как твоя дочь?

— В порядке. — Таль бурчит себе под нос, даже добавляет что-то странное, типа «что с ней станется». Он волнуется и поэтому переигрывает. — Впустишь? — криво улыбается.

Я отступаю, чтобы пропустить его в квартиру.

— Кристина дала тебе мой адрес?

— Да, — сразу сознаётся он. — Твоего телефона у неё нет.

Мой номер у Кристины есть, но она надеется, что, появившись в моей квартире, Таль «возьмёт» меня нахрапом, тем самым устраняя соперницу.

— Кристина сказала, что с тобой надо действовать решительно! — усмехается Таль, подтверждая мои догадки.

— Тогда давай! — улыбаюсь ему через плечо, проходя на кухню. — Действуй!

Улыбка Таля — опасное оружие. Ямочки на щеках, задор в глазах и обещание удовольствия — всё в одном движении губ. Он очень хорош собой.

— Не-а… — тянет томно. — Не могу действовать, сначала придётся поговорить, а то у тебя сковорода под рукой, — посмеивается, но глаза остаются серьёзными.

— Тогда говори! — предлагаю миролюбиво. Во мне ни капли обиды ни на Таля, ни на судьбу. Я совершенно свободна от прошлого.

Пока я вожусь с чайником, Таль молчит. Я ставлю перед ним чашку кофе, и он заглядывает мне в лицо.

— А как говорить, если нет слов? Никаких слов, понимаешь, Гера? Гера… — рассмеялся, потирая ладонью лоб. — Я хотел узнать твоё настоящее имя, а потом…

— Если хочешь, называй меня Гера.

— Волинский называет тебя Викторией.

— Это потому что я и есть Виктория, — отвечаю тоном терпеливой учительницы.

— Вик-то-рия. Победа. И как, ты победила своё прошлое? — спрашивает серьёзно.

— Победила.

— Без моей помощи.

— Почему же, ты сыграл свою роль.

Таль фыркнул.

— Скажешь тоже! Поэтому и нет слов, чтобы описать, какой я мудак. Никогда не прощу себя за глупость. После того, как ты рассказала мне о муже… — Таль нахмурился, подбирая слова.

— Ты сбежал от меня, как от прокажённой, — не сдержалась я.

— Вот и говорю, что мудак, а почему сбежал — сказать не могу. Нет тому объяснения. Хрен знает, что на меня нашло. Брезгливость, но не к тебе, а ко всей ситуации. Не знаю, с какой стати я подумал о дочери, она-то к той истории вообще никаким боком! Крышу снесло, короче. Очнулся — а я на байке на шоссе километрах в тридцати от города. Вернулся к себе домой, и там меня нашли люди Волинского. Тогда я, конечно, не знал, чьи они люди. Они в деталях пересказали наш с тобой разговор, поэтому я решил, что они пришли по твоей просьбе. Они угрожали мне, чтобы больше к тебе не приближался. Но я никак не мог успокоиться. Если бы у тебя были связи с такими ребятами, разве бы ты жила так, как жила? Поэтому я стал тебя искать. В полицию не пошёл. Ты их избегала, вот я и подумал, что к властям лезть не стоит. А потом увидел новости про пожар, узнал парней из охраны и понял, кто их прислал. Ты так и не появилась, вот и я решил, что Волинский тебя прячет. — Таль, сощурившись, следил за моим лицом. — Ничего этого не случилось бы, если бы я остался рядом с тобой. Прости, Виктория, я не знаю, как за такое извиниться.

— Мне было очень обидно и страшно, когда ты уехал, но сейчас это уже не важно.

— Почему не важно? Из-за Волинского?

— Он помог.

— Но вы не вместе?

— Нет, мы не вместе.

Таль вздохнул с облегчением, и от этого болезненно кольнуло внутри.

— Я подпортил мэру репутацию, — усмехнулся недобро.

— Говорят, ты устроил дебош.

— Было дело! — Таль по-мальчишески захихикал. — Видела бы ты, как Волинский мучился. Пытался меня уболтать, он же политик, но я не слушал, только что в горло ему не вцепился!

Уболтать? Похоже, Дмитрий способен разговаривать с кем угодно, только не со мной.

Таль вздохнул и опустил голову.

— Вроде рассказал тебе, что случилось, а легче не стало. Могу только пообещать, что такого больше никогда не случится. И давай, тогда уже признаюсь в остальном. — Таль положил руку поверх моей. У него сильные, красивые рабочие руки, мускулистые и перевитые толстыми венами. Воистину мужские. — Я не посмотрел ни на одну женщину с того дня, когда встретил тебя, — признался чуть хрипло.

— Это неправда, — ответила тихо, глядя на наши соединённые руки. — Ты смотрел на Кристину, когда вы разговаривали.

— Эй! — Таль игриво шлёпнул меня по предплечью. — Я ей в любви признаюсь, а она издевается!

— Сразу так и в любви? — я изогнула бровь. Рядом с Талем нет никакого смущения, и волнения тоже нет. Он свободно говорит о чувствах, даже слишком свободно, и обещает тоже быстро и много.

— Какое же сразу?! Я влюблён в тебя уже три месяца! Я не идеальный, но ты это и так знаешь. Ты видела мои самые плохие стороны, зато теперь остались только хорошие, — обещает весело, но от волнения голос чуть дрожит. — Дай мне шанс, Вик! Я думал, с ума сойду, пока тебя искал.

Таль мне сразу понравился, ещё на стоянке, когда закрыл меня в забегаловке и приказал запереться изнутри. И сейчас он мне нравится. Никто не идеален, но как же это замечательно, когда мужчина способен выразить свои эмоции! Таль не выступает передо мной, как перед высоким собранием, не сводит своё желание к физиологической нужде, а наши отношения — к проблеме наводнений на Дальнем Востоке.

— Ты удачно выбрала город, здесь для меня полно работы, и платят хорошо. Или, если хочешь, можем вообще не работать. Попутешествуем, я тебе страну покажу. Если ездить на байке, она совсем другой кажется.

У Таля приятный, музыкальный смех. Когда он счастлив, он показывает это. Он не боится нежности, поглаживает меня по руке, прислоняется к плечу.

— Не отвечай сразу, ладно? Дай мне шанс тебя убедить.

Вот так делают предложения. Вот так ухаживают, разговаривают, просят шанс. Вот так. Слышишь, Дмитрий?! Ты это слышишь, чёрт тебя побери?!

Таль проводит рукой по моему плечу, по спине, но старательно избегает шрамов. Он помнит, теперь помнит.

Я разливаю кофе по чашкам, и мы садимся за стол. Я спрашиваю его о знакомых, о бабе Зине и друзьях на стройке. Потом я переодеваюсь, и мы катаемся по городу. Я показываю достопримечательности, даже тюрьму. Всё, что угодно, только не дамбу.

— Знаешь, я хотел его убить, — вдруг говорит Таль.

— Кого?

— Волинского. Он сказал, что пытался тебе помочь, и Кристина это подтвердила, но я не верил. Думал, он держит тебя где-то против твоей воли, поэтому грозился его убить. А зря. Не знаю, как он этого добился, но тебя не узнать. Ты смеёшься, шутишь. Я не знал тебя такой. — Таль говорит обиженно, почти сердито. Он хотел мне помочь, и ему обидно, что лавры достались другому.

— Хочешь, я притворюсь, что мне плохо, и ты мне поможешь? — посмеиваюсь над его мальчишеской обидой.

— Смеёшься надо мной? Я рад, что тебе лучше.

— Ты прав, Дмитрий мне помог.

— Когда ты говоришь о нём, ты улыбаешься.

— Я ему благодарна, — я не вру, просто не договариваю.

— Никогда не знал более чёрствого и холодного человека!

— Сначала у меня тоже сложилось такое впечатление, но потом я поняла, что для холодного человека у него внутри слишком много огня.

— Какого огня?

— Не всегда хорошего, но мне он подарил тепло.

— Я должен был стать человеком, который тебе поможет, — упрямо повторил Таль.

— Ты многое сделал, чтобы мне помочь. Не вини себя, твоя реакция была честной.

— Ну да, я честный му+ак, — хмыкнул недобро.

После обеда Таль учил меня управлять мотоциклом. Ученицей я оказалась бездарной, но смеялись мы от души. Таль забавно возмущался, подшучивал надо мной и даже не обратил внимания на вмятину и две царапины, появившиеся на его красавце байке, когда я поцеловалась с деревом.

— Хорошо здесь! — Таль мечтательно осмотрелся по сторонам. — Город растёт, места много. Но если тебе не нравится, можем переехать ближе к моей семье. Отец давно мечтает, чтобы я занялся семейным бизнесом.

— Тебе же не нравится офисная работа?

— Хватит с меня свободной жизни и скитаний, пора повзрослеть, — подмигнул Таль. — Вик, ну ты ж понимаешь, что я не просто так тебя искал, не из-за блажи. Была бы блажь, я бы давно плюнул. А между нами есть что-то настоящее. Хотя начало было самое кривое из кривых, но вина в этом только моя…

— Я тоже отличилась, мучила тебя несколько недель подряд.

— Я не в обиде! — добродушно махнул рукой Таль. — Сначала ты меня заинтриговала, я держался на азарте, но быстро понял, что не играю. И до сих пор тянет к тебе.

— Нам надо серьёзно поговорить.

— Ну не в парке же! — смеётся он и снова сажает меня на мотоцикл.

Когда начинает смеркаться, Таль пристально смотрит на меня и говорит с намёком:

— Мне пора искать гостиницу.

— Да, пора. Могу посоветовать хорошее место.

На лице Таля почти детское разочарование от того, что я не пригласила его к себе.

Приятно, когда человек открыто выражает эмоции. С Дмитрием я забыла, каким бывает нормальное общение.

Я улыбаюсь в ответ.

— Можешь остаться у меня на диване в гостиной. Это будет кстати, нам с тобой надо серьёзно поговорить. Но обещай, что не будет никаких поползновений!

Таль нахмурился при упоминании серьёзного разговора, но его лицо сразу же разгладилось в задорную улыбку.

— Поползновения?! Я порядочный мужчина, как ты можешь! Смотри сама не покушайся на мою честь!

Таль шутил, пока мы поднимались в квартиру, пока раскладывал свои вещи в гостиной.

Потом я готовила ужин, а он болтался под ногами, как подросток. Залезал в каждую ёмкость, пробовал, смаковал. Он праздновал моё приглашение остаться, оно показалось ему хорошим знамением, и он не скрывал радости.

Я тоже очень рада, что он приехал. Что бы ни случилось дальше, мы восстановили дружеский баланс, и это правильно. Так должно было быть с самого начала.

После ужина Талю позвонил друг и пригласил съездить в августе на Кавказ. Таль рассказал мне о прошлых поездках, нашёл в сети фотографии и видео. На них он в обнимку с разными девушками, но, заметив, что я разглядываю их, Таль махнул рукой.

— Не обращай внимания, это было до тебя, — объяснил просто.

Мне нравится энтузиазм Таля, его искренность. Его ничто не сдерживает, как и меня.

Почти.

Потом Таль повёл меня к дивану в гостиной и включил новости. Я села рядом, морщась от неправильности момента. Это наше с Дмитрием место, наш ритуал.

Откинувшись на спинку дивана, я закрыла глаза. Уже который день я без сил, засыпаю на ходу, но откладывать разговор нельзя. После всего, что Таль сделал, я хочу расстаться друзьями.

Я не замечаю, как Таль склоняется ко мне. Его губы сладкие после яблочного пирога. Он осторожен и нежен, боится отпугнуть меня излишним напором, как в прошлый раз, поэтому касается моих губ и сразу отступает.

Я отодвигаюсь на другой конец дивана.

— Я не стану тебя торопить, — мягко говорит Таль, скрывая досаду.

— Нет, Таль, извини. Хорошо, что мы снова встретились, но между нами ничего не выйдет…

— Нет, подожди! — Таль прижимает пальцы к моим губам. — Не руби так сразу, не на ночь глядя! Поговорим завтра.

— Я не изменю мнения.

— На тебе лица нет! Ты вообще спишь по ночам?

— Не переводи тему, Таль. Пойми, ты…

— Завтра, Вик! Прошу тебя, поговорим завтра на свежую голову!

— Завтра я на работе.

— После работы.

Пожав плечами, я ухожу в свою комнату, и Таль смотрит мне вслед с сожалением.

Таль замечательный.

Может, я и смогла бы однажды его полюбить. Вернуться к нему на диван прямо сейчас, помочь ему стать любовником, который мне нужен. Который усыпит во мне нужду в Дмитрии, в его больной, неправильной страсти.

Потому что с Талем будет легко.

Я должна хотеть этого «легко», но я думаю о Дмитрии. Он изменил меня, тело и душу, и теперь в мой мир не помещается никто другой.

Таль замечательный, но он не Дмитрий.

* * *

«Не Дмитрий» — это необратимый приговор. С утра мы попрощаемся навсегда, и к моему возвращению с работы Таль уедет.

Однако утро меняет мои планы.

Я просыпаюсь задолго до будильника и несусь в туалет, едва открыв глаза. Тошнота густой волной поднимается к горлу, холодным потом выступает по телу. Падаю на колени перед унитазом, и меня выворачивает наизнанку. Снова, снова, и только когда кажется, что пытка никогда не прекратится, становится немного лучше.

Я перебираю в памяти недавние симптомы — сонливость, усталость, тошнота. Где я это подхватила?

С трудом поднявшись на ноги, я умываюсь и чищу зубы. Тошнота не прошла, лежит в желудке холодным камнем.

Придерживаясь за стену, я иду на кухню. Таль стоит спиной ко мне, смотрит в окно. Он полностью одет, руки в карманах джинсов.

Непонятное волнение в воздухе наполняет меня дрожью.

— Доброе утро! — мой голос осип.

Таль не оборачивается.

— Если тебе так хочется, назовём его добрым. Я сделал тебе чай с мятой, нашёл в шкафчике.

По отстранённому голосу Таля определить настроение не удаётся.

— Спасибо!

Сажусь за стол и осторожно нюхаю чай. Вроде приятно, поэтому делаю маленький глоток. Тошнота тут же накатывает снова, и я хватаюсь за живот. В желудке ничего нет, но спазмы не отступают.

— Ленка пила чай с мятой целыми пачками, ей помогало. Ещё ей крекеры помогали, но я не нашёл у тебя никакого печенья.

Пока я вспоминала, кто такая Ленка, тошнота отступила.

— Лена — это мать твоей дочери?

— Да.

— Она любит чай с мятой?

— Терпеть не может мяту, но, когда её тошнило во время беременности, пила чай с мятой раз пять в день.

Таль оборачивается и пристально смотрит на меня. Вид у меня самый что ни на есть шокированный.

— При чём тут беременность… — я не спрашиваю Таля, а говорю сама с собой. Он скептически изгибает бровь. — Откуда она… как… но мы же…

Глупые вопросы. Во время нашей пятидневной секс-терапии Дмитрий выходил из меня, прежде чем кончить, но этот метод предохранения надёжным не назовёшь.

Про цикл вспоминать нет смысла. Со стрессами последнего года, похуданием и плохим питанием цикла у меня, как такового, нет. Даты не помогут.

Кладу ладонь на живот. Внутри под холодными пальцами бьются ответы.

— Мне выйти в аптеку за тестом? — Таль садится рядом и берёт меня за руку. Кажется неправильным то, что он рядом, если я беременна ребёнком Дмитрия.

— Нет, спасибо. Я сама.

Аккуратно высвобождаю руку. Кладу вторую ладонь поверх первой, прячу ребёнка от Таля и от всего мира.

Но Таль не сдаётся, обнимает меня за талию и целует в волосы. Его успокаивающий, мягкий голос смущает.

— Нет, детка, в таких ситуациях нельзя оставаться одной. Начнём с того, что ты выпьешь чай. Если не хочешь с мятой, сделаю тебе обычный, с сахаром. Нужна жидкость и калории, иначе ты ослабнешь. Я сбегаю в аптеку, а ты позвони на работу и скажи, что заболела.

Заболела. Да, это правильно, так и есть. Тошнота, сонливость и усталость — это вирус, вот что это, а никакая не беременность.

Я допиваю чай с мятой. Таль удовлетворённо кивает и уходит в аптеку.

Большинство мужчин кинулись бы прочь, зачем им чужой ребёнок? Но Таль ошибся один раз и теперь старательно разыгрывает невозмутимость.

Я благодарна ему за это.

Беременна.

Это слово постепенно прорастает во мне. Ещё не полностью осознав новость, я уже знаю, что расстроюсь, если тест будет отрицательным.

Чуть больше месяца назад, до появления Ари я бы впала в панику от подобной новости. Причин много. Смогу ли я защитить ребёнка? Стоит ли приводить его в мир, где жил мой муж, и где за грехи наказывают невиновных?

Уверена, мне ещё предстоит пережить эти страхи, но сейчас моя ладонь прижата к животу, и, кажется, из-под неё идёт жар. Я излучаю счастье.

Таля долго нет. Его побег меня бы не удивил, но оказалось, что наша аптека закрыта, и ему пришлось ехать в круглосуточную.

Я встречаю его у дверей, выхватываю тест и иду прямиком в туалет.

Таль остаётся в прихожей, но окликает меня перед тем, как я закрываю дверь.

— Вик, скажи правду, ты надеешься, что тест будет положительным?

— Да.

Ровные строчки инструкции плывут перед глазами.

За последнее время я плакала рекордное количество раз, и в глазах снова слёзы, счастливые. Даже сквозь влагу чётко видны две полоски.

А ведь было время, я считала себя бесплодной.

Счастье окутывает меня восхитительным теплом, и я оседаю на пол и наслаждаюсь моментом. Во мне рождаются силы, уверенность и целое море радости. Так и сижу, раскорячившись и глупо улыбаясь в никуда.

Страх придёт потом. Осознание ответственности, одиночества и прочее, но сейчас я — самая счастливая женщина в мире.

Спустя десять минут я поднимаюсь на ноги и решительно выхожу в коридор. Таль так и стоит в прихожей, прислонясь к входной двери. Он смотрит на тест в моей руке, и я киваю, подтверждая результат.

— Спасибо тебе за заботу, Таль. У начальника сегодня много дел, мне пора на работу. Простишь меня?

Этот вопрос относится к гораздо большему, чем мой уход на работу. Прежде всего, к моей неспособности полюбить Таля.

Он кивает.

Я оставляю ему запасные ключи и улыбаюсь напоследок.

— Когда будешь уходить, брось их в почтовый ящик. Спасибо тебе за всё.

Таль морщится.

На работе я не могла сосредоточиться на делах, как ни старалась. В голове мелькал образ маленького Ари, и восторг окатывал с ног до головы. Домой спешила изо всех сил, стремясь запереться наедине с моим счастьем. И страхом. Не чёрным и изматывающим, а обычным страхом матери, волнующейся о будущем ребёнка.

Но одной остаться не удалось. Дома меня встретили музыка и запах еды.

— Извини, я не знал, что ты ешь на ужин, но решил не беспокоить тебя на работе. Купил разного в ресторане, ничего острого. Надеюсь, ты найдёшь что-то по вкусу. — Таль вышел мне навстречу, непринуждённо улыбаясь.

Стол на кухне заставлен пластиковыми контейнерами с едой. Особого аппетита нет, и я молчу, жду объяснений Таля. Он достаёт тарелки, ворчливо подталкивает меня к раковине, чтобы вымыла руки.

Таль ест с аппетитом и болтает о мелочах, как будто мы не простились этим утром. Будто между нами не стоит мой отказ и чужой ребёнок. После еды, когда я убираю грязную посуду, Таль говорит:

— В вашей строительной компании несколько вакансий. Я могу устроиться либо на временную работу, либо на постоянное место, если мне разрешат взять отпуск в августе.

Выключив воду, я поворачиваюсь к Талю и кладу мокрую руку на живот. Но он меня опережает.

— Если на байке нельзя, поедем в отпуск на машине. Тебе ведь понадобится отдых, а я в это время смогу поездить с друзьями.

Он всё продумал. Мужчина, который сбежал от моего прошлого, заботится о безопасности чужого ребёнка.

Я качнула головой.

— Я думала, что не застану тебя. Мы уже попрощались.

— Нет, — Таль упрямо поджал губы.

— Нам стоит поговорить о ребёнке.

— А что о нём говорить? — Таль встретился со мной прямым, серьёзным взглядом. — Тут не говорить надо, а кормить, одевать, в парк с ним ходить. Или с ней.

В неосознанном жесте я снова положила вторую ладонь на живот, защищая ребёнка, не желая делиться им с Талем. Он не спросил об отце, и сам наверняка догадался. Однако такие тайны лучше не обсуждать вслух. Кто знает, что делает Дмитрий с теми, кто имеет на него такой компромат?

— Да, так ухаживают за своим ребёнком. — Я выделила слово «своим».

— Со своим у меня не получилось, — напрягся Таль. — Я был молодым идиотом, вот и пропустил Галино детство. Дочку вырастили без меня, но я могу помочь с твоим ребёнком.

«Твоим» резануло слух, но Таль и сам это заметил.

— Я не могу сказать «нашим», пока ты не позволишь.

Это очень щедрое предложение, хотя внутри роятся сомнения, что Таль представляет, какую ношу берёт на себя. Даже в грядущем отпуске он будет ездить с друзьями в горах, пока я «отдыхаю». Не то, чтобы это было неправильно, но Таль не готов к оседлой жизни. Он порывистый, добрый и привязан ко мне, но… я ему не верю.

Хотя дело даже не в этом. Он не Дмитрий. Наша с ним встреча — это прощание, а не начало. Это отпущение грехов.

— Я попрощалась с тобой ещё вчера, до того, как узнала, что беременна. Ты об этом знаешь. Я не готова вступать в отношения.

Таль выдохнул с такой силой, словно всё это время задерживал дыхание.

— Не совсем так, — криво усмехнулся. — Ты не готова вступать в отношения со мной.

— Ты должен уехать.

Таль отошёл к окну, долго стоял, сжимая и разжимая кулаки в карманах.

— Ты сказала, что с Волинским тебе тепло. Только глубоко влюблённая женщина может сказать о нём такое! Думаешь, он всё бросит и приедет к тебе? — спросил глухо.

— Нет, я так не думаю.

— А если он приедет, ты будешь с ним?

— Не знаю, с чего ты решил, что Дмитрий имеет ко мне отношение… — осторожно начала я. Мэру не нужны осложнения и слухи, особенно перед свадьбой.

— Не надо, Вик! Не ври! Ты скажешь ему о ребёнке?

— Таль, предупреждаю тебя: не вмешивайся!

— Вмешиваться? Каким образом? — усмехнулся.

— Любым. Проболтаешься о моей беременности или нарочно скажешь кому-нибудь… поверь, я сделаю так, что ты пожалеешь. Ты очень пожалеешь.

— Будешь мне мстить?! — Мне удалось ошарашить Таля. — Я предлагаю тебе пожениться, дать своё имя твоему ребёнку, хочу стать ему хорошим отцом, а в ответ ты мне угрожаешь?!!

— Я пытаюсь быть с тобой честной.

— Честной?! А кто сказал, что я хочу честности? Я прошу не о честности, а о шансе! — в его голосе злость и печаль. Таль знает, что проиграл.

Здравомыслящий человек, возможно, согласился бы на предложение Таля. Почему нет? С Дмитрием мы так и не сложились вместе, а Таль добрый, нежный и хочет стать отцом моему ребёнку.

Но я не здравомыслящий человек, а безнадёжно влюблённая женщина. И беременная к тому же.

Отвернувшись, Таль потёр ладонью лицо.

— Волинский предложил мне деньги.

Холодная молния пробежалась по спине, замирая между лопатками.

— Чтобы ты не приезжал ко мне?

Таль хмыкнул.

— Нет. Мы виделись в мэрии, когда я устроил скандал, а потом он явился ко мне в гостиницу и спросил о намерениях в отношении тебя. Я сказал… правду, и он обещал дать тебе мой телефон. Видимо, так и не дал, раз ты не позвонила, — Таль обиженно посмотрел на меня. — Тогда же Волинский предложил мне деньги. Решил, что нам будет не на что жить, и хотел помочь устроиться. Ну и угрожал потом, как же без этого. Велел не отходить от тебя. Сказал, будет следить за мной, и, если я тебя обижу, отрежет мне… важные части тела.

— И что ты ответил?

— Дал ему по морде.

— А он?

— Он позволил, даже не попытался меня остановить. — Таль потянулся, глядя на меня с кривой улыбкой. — Не думаю, что есть смысл спрашивать тебя, передумаешь ты или нет. Раз уж стала мне угрожать, то не похоже, что ты в меня влюблена. С посудой сама справишься? — ухмыльнулся.

— Да уж как-нибудь.

— Ну, тогда…

Таль подался ко мне, собираясь обнять на прощание, но, передумав, отступил.

— Спасибо, — просто сказала я.

— Да за что? — фыркнул.

— Удачи тебе!

— Со мной всё будет хорошо, Вик. Зачем растить чужих детей, если гораздо интереснее делать своих?

Таль вышел в прихожую. Стараясь выглядеть весёлым и беззаботным, он сунул ноги в ботинки и, не завязывая шнурки, вышел на лестницу.

Мы остались вдвоём, я и малыш. Малыш и я. Мой собственный маленький Ари.

Вот они, самые идеальные отношения, кристально чистые, стопроцентное доверие без червячка сомнений. Вот она, концентрированная любовь с полной отдачей. Она уже бежит по моим сосудам, как свежая вода по высохшему руслу. Я сдерживаю чувства к Дмитрию, да и к Ари тоже, но моё сердце готово взорваться от любви к моему ребёнку. Тройная любовь, вылитая в одну.

Глава 10

Я со всем справлюсь, нужно только продумать план. Необходимо скрыть беременность от сотрудников, даже если токсикоз будет сильным. Никто не должен знать о побочном ребёнке Дмитрия, кроме него. Если он захочет принять участие в жизни сына или дочери, нам придётся скрываться.

Прежде всего я должна поговорить с Дмитрием, но как и когда? Звонят ли мужчине накануне свадьбы с новостью, что любовница беременна? И не просто любовница, а потенциальная репутационная катастрофа. Выслушает ли он меня, уважит ли моё мнение, или всё будет как в прошлый раз?

Я раздумывала об этом весь вечер и даже во сне. Утром на работе я всё ещё взвешивала варианты. День выдался тихий. Матвей Борисович уехал на объект, и дел было мало. Погружённая глубоко в свои размышления, я оказалась не готова к неожиданностям.

Зазвонил телефон.

— Где сосунок?! — от резкого голоса Дмитрия я вздрогнула, сметая на пол ворох бумаг.

— И тебе доброе утро! — ответила после паузы, с трудом придя в себя. Я собиралась поговорить с Дмитрием, но его нетерпеливый крик напомнил мне, почему я медлила.

— Где сосунок?! Почему он не отвечает на звонки?!

— Полагаю, ты имеешь в виду Виталия, но я не его секретарь.

— Виктория… — Дмитрий, тяжело дышит, пытаясь совладать с гневом, — мне не до шуток. Просто ответь, где шляется этот сукин сын?

— Про мать Виталия ничего сказать не могу, как, впрочем, и про него самого. Но мне любопытно, зачем он тебе понадобился?

Дмитрий ведёт себя грубо и бесцеремонно, но я рада слышать его голос. Это нелогично.

— Я должен поговорить с ним о твоей безопасности.

— В связи с чем? — я напряглась.

— Где он?

— Я не знаю, где Виталий. Может, снизойдёшь до того, чтобы поговорить со мной, раз уж тема мне очень близка? — я враз выплюнула все запасы яда.

Дмитрий молчит.

— Вы, господин мэр, вообще когда-нибудь работаете или всё время проводите в поисках неприятностей?

— Ты считаешь себя неприятностью?

— Безусловно.

— Виктория, мне срочно надо поговорить с сос… с Виталием. Этот сукин сын обещал сдувать с тебя пылинки.

— Оказалось, я не такая уж и пыльная. Послушай, Дмитрий, давай начнём сначала: ты поздороваешься, как нормальный человек, и объяснишь мне, что случилось.

— Где Виталий?

— Я попросила его уехать.

— Когда?

— Вчера.

— Сосунок приехал к тебе, извинился и предложил быть вместе?

— Зачем задавать вопросы, если ты и так обо всём осведомлён?

— Ты попросила сосунка уехать?

— Его зовут Виталий.

— Смысл тот же.

— Наши отношения тебя не касаются.

— Ошибаешься. Ты на работе?

— Да.

— Вызови такси и запрись дома. Я пришлю Геннадия, он привезёт еду на несколько дней.

— Ты по моему голосу определил, что я голодная, или как? Либо объясни, что происходит, либо не лезь в мою жизнь! — Я злюсь не на шутку. После всех эмоций и перипетий меня отнюдь не радуют приказы Дмитрия и его категорический отказ что-либо объяснять.

— Виктория, не упрямься! Я позвоню Матвею.

Дмитрий отсоединился.

Объяснения заняли бы всего несколько секунд. «Возникла проблема с…» Но нет, никаких объяснений, только команды.

Дмитрий невыносим.

Начальник позвонил через пять минут.

— Виктош, сиди на месте и жди Пашку!

Похоже, сегодня кому ни попадя охота мной командовать.

— Что случилось?

— Поговорила бы с Димкой нормально, тогда и узнала бы.

— Он отказался объяснять. Иногда с Дмитрием невозможно разговаривать.

Начальник вздохнул.

— Да заметил я… Он вроде и политик, обычно так болтает, что потом уши не прочистишь, но с тобой у него проблема. Пожалела бы парня! Рядом с тобой ему язык отмораживает.

— Недостаточно отмораживает, раз он плюётся приказами.

— Это потому что он разозлился на твоего сосунка.

— Его зовут Виталий.

— Да хоть как! Похоже, скоро о сосунке узнает вся страна. Пока ждёшь Пашку, посмотри новости в сети, я кину тебе пару ссылок.

— Какие новости… что он сделал… Виталий что-то выложил в сеть?

— Димка не знает, кто выложил, но сама смотри. А Паша решит, что с тобой делать.

Я даже не обиделась на «что с тобой делать», потому что судорожно вбивала слова в поисковик.

Первые две ссылки привели в никуда, видео уже изъяли, но третья сработала. Здание мэрии я узнала по плашке у входа. На крыльце бьётся Таль в руках охраны. Очевидно, это было до нашей встречи, потому что он обвиняет Дмитрия в похищении и жестокости. Видео любительское, телефон прячут под одеждой, и качество очень плохое.

Перед тем, как открыть остальные ссылки, я сделала глубокий вдох.

В истории горящего озера случился новый поворот.

Отдам должное правдоискателям, нужные факты они раскопали и даже разобрались, о какой «Виктории» идёт речь. Более того, они построили правильную логическую цепочку:

мэр похищает вдову педофила,

мэр оказывается ночью около горящего озера, в котором её пытались утопить,

заезжий строитель обвиняет мэра в похищении.

Мэр, вдова педофила и горящее озеро. Горящее озеро, мэр и вдова педофила. Эти слова везде в разных комбинациях. Осталось только соединить нити в одну теорию, и здесь фантазия правдоискателей разыгралась не на шутку.

Меня топили однажды, так почему бы не попробовать снова? А потом замести следы поджогом.

Вот такая логика.

Когда Павел зашёл в приёмную, я успешно совмещала невозможное: смеялась и плакала.

Критически оглядев меня, он сказал в телефон:

— У неё истерика, спрошу попозже. Да знаю, что тебе надо сейчас, но говорю же, истерика у человека. Ладно-ладно, не злись, Оль, сейчас спрошу… Виктория! Моя жена собралась в магазин, и ей надо знать, нужна ли вам какая-нибудь особая диета.

Меня снова пытаются накормить.

— Зачем?

— Самый лучший выход на данный момент — это отсидеться у нас на даче, поэтому моя жена интересуется вашей диетой.

Ошарашенная новостями, я не стала спорить, просто покачала головой.

Павел опустился на стул и сложил руки на груди.

— С чего веселимся? — кивнул на экран.

Я развернула монитор к нему.

— Вы понимаете, на что они намекают? На то, что Дмитрий утопил меня в озере и поджёг его, чтобы скрыть убийство. Напрямую его не обвиняют, не посмеют, но активно мусолят факты, торчащие бок о бок.

Павел даже не поморщился.

— Да уж я начитался! Занимательная теория. Будем надеяться, что и Димка тоже над ней ухахатывается.

— У него послезавтра свадьба, так что думаю, ему не до смеха.

Павел пристально смотрит на меня. Он снова вежлив и сдержан, мы снова на «вы».

— Да, я думаю, что Дмитрию не до смеха. Надеюсь, Виктория, вам не надо объяснять, что пресса вас разыскивает?

— Они меня не найдут, если только вы им не скажете, где я… простите, это вышло грубо.

— За меня не волнуйтесь, а вот ваш молодой человек…

— Виталий никогда на такое не пойдёт!

— Если не ошибаюсь, вы ему отказали.

— Это не имеет значения. Он хороший человек и желает мне добра.

— Пусть так, но кто-то выложил видео в сеть, и произошло это вчера, после того, как вы отказали Виталию.

Это не Таль. Я должна верить, что это не Таль. Потому что, если он расскажет про мою беременность… это не должно случиться.

— А полиция?

— С полицией проблем не будет. Им известно, где вы и чем заняты. Виталий забрал заявление, когда поехал к вам. Вам не о чем волноваться, Дмитрий не позволит, чтобы вас беспокоили.

— Но мои документы… — я вспомнила о новом паспорте, предоставленном Дмитрием, и от страха захватило дух.

— Ваши документы в полном порядке. Неужели вы думаете, что мэр города нарушил закон? -

Я плохо знаю Павла, и хотя чувствую иронию в голосе, лицо его кажется серьёзным. А ещё очевидно, что теперь ему известно намного больше, чем раньше. — Дмитрий разберётся с клеветой и нападками, но если вы знаете, как найти Виталия, то прошу вас, помогите!

— Простите, но я действительно не знаю, где Виталий. Если что-то узнаю, сразу сообщу Дмитрию.

Павел кивнул. Кажется, он не поверил мне до конца.

Досада горчит на языке. Дмитрию нужна моя помощь, а я ничего не могу сделать.

Или могу?

— Я бы хотела помочь… я могу сделать заявление, поговорить с прессой. Где угодно и как угодно, — добавила решительно.

Не ожидала от себя такой смелости, но всё во мне рвётся защитить Дмитрия. Если понадобится, я поеду в родной город, и мысль об этом не вызывает отторжения. Это просто город, просто люди, порой слабые и несправедливые.

Павел приподнимает брови и хмыкает.

— Где угодно? Даже в вашем городе?

— Да.

Ради Дмитрия и Ари я способна на то, что не смогла сделать для себя. Защитить. Мне не страшно. Да и Дмитрий не допустит, чтобы со мной что-нибудь случилось. Свадьба или нет, но он меня защитит. Пусть Дмитрий и принадлежит другой женщине, пусть мы не вместе, но он подарил мне ощущение надёжного тыла.

— Если хотите помочь Дмитрию, то сделайте, что я прошу, — Павел впервые мне улыбается. — Не вмешивайтесь пока. Заедем за вашими вещами, и я отвезу вас к себе на дачу на несколько дней, пока скандал не затихнет. Это страховка на тот случай, если за всем этим стоит Виталий, и он скажет, где вас искать. На даче моя семья, они не дадут вам скучать. Если что-то узнаете про Виталия, сразу сообщите, а с остальным Димка справится. Будем надеяться, что обойдётся без вашей помощи.

— Но я не могу так… уехать.

— Почему не можете? Вы работаете на меня, и я отправляю вас на дачу.

Неудивительно, что они дружат с Дмитрием с детства. Манеры похожи до смешного, в том числе командный тон голоса. И хочется поспорить, но понимаю, что он прав, и что надо поблагодарить его за помощь.

— Разве ваша семья не поедет с вами на свадьбу?

— Нет, не поедут, но не волнуйтесь, это нисколько не связано с вашим приездом, — ответил с усмешкой. — А я скоро вернусь. Всё будет в порядке!

— Скоро пресса отвлечётся на свадьбу мэра, и обо мне забудут. Наверняка Кристина позаботится о достойном пиаре, ведь она и есть пресса. Надеюсь, их не станут спрашивать о пожаре во время свадьбы.

— Не станут, это я вам обещаю!

Я собралась за рекордный срок, чтобы Павлу не пришлось слишком долго меня ждать. Он мерил шагами мою прихожую, рассматривал гостиную, словно пытался найти следы пребывания друга.

Ехали мы долго и, по большей части, молча. Полагаю, что Павел пообещал Дмитрию не мучить меня расспросами. После прибытия он уединился с женой, симпатичной женщиной под сорок, а потом зашёл попрощаться со мной.

— Оля о вас позаботится, но и вы её не обижайте.

Женщина фыркнула и ткнула мужа в бок.

— Я сама кого хочешь обижу!

— И то правда! — Павел повернулся ко мне. — Если будет время и желание, позанимайтесь с моими бездельниками, а то у них за лето мозги атрофируются. Матвей в восторге от ваших способностей, говорит, что после пары уроков его внуков как подменили. Если что, в садоводстве есть охрана, но не волнуйтесь, вас здесь не найдут. Считайте это отпуском.

Павел уехал, а его жена смерила меня настороженным взглядом.

— Спасибо, что приютили меня! — хотелось бы настроить дружеские отношения с хозяйкой.

Кивнув, Ольга отвернулась и ушла в комнату.

* * *

С чужими людьми жить непросто, но в деревенской жизни есть свой приятный ритм. Светская, ухоженная женщина, Ольга часами возится в огороде, выращивает цветы и овощи. Со мной она ведёт себя отстранённо, по вечерам закрывается в своей комнате, но я подружилась с детьми. Оба чуть старше Ари, с ними проще и веселее, чем со взрослыми. Сначала они отнеслись ко мне настороженно, так как знали, что я учительница, но поняв, что на игры меня легче развести, чем на занятия, не отходят ни на шаг. Мы купаемся в реке, строим замки из песка, однажды даже спали в палатках в саду. Между делом я подсовываю им обучающие игры. Поселили меня в пристройке с отдельным входом, поэтому я существую отдельно от семьи, что хорошо. Тошнота по утрам остаётся моим секретом. Да и с усталостью я справляюсь без проблем, сплю днём, часок, а то и два, и вечером ложусь рано.

В голову постоянно лезут мысли о свадьбе Дмитрия. Сколько ни повторяй, что так лучше, что я сама отказалась ломать ему жизнь, но эгоистичное сердце хочет забрать Дмитрия с Ари для себя, сделать их семьёй, о которой я мечтала. Но мучает вопрос: что это за нужда такая, если при первом отказе мужчина как ни в чём не бывало женится на другой? Раз за нужду не борются, то это не любовь.

Мой телефон не работает в деревенской глуши, единственная связь с миром — это компьютер Ольги, на котором мы по утрам проверяем новости. О похищении больше не пишут, этот глупый слух удалось развеять, но кое-где по-прежнему упоминают пожар.

— Надеюсь, что Ари не очень расстроен из-за скандала, — сказала я, уже не надеясь на задушевную беседу с Ольгой.

— Ари? — Ольга рассмеялась. — Неужели кому-то наконец разрешили сократить его имя?

— Это была длительная борьба, но я победила.

У Ольги карие глаза с лучиками морщинок. Когда она улыбается, у неё удивительно добрый взгляд.

— Похоже, что так.

Пользуясь моментом, я снова задала вопрос, который мучил меня все эти дни.

— Почему вы не поехали на свадьбу? Вы не дружны с Дмитрием или это из-за Кристины?

Ольга помедлила с ответом, потом состроила весёлую мину.

— Мне Димка никогда особо не нравился. Мы с ним вместе росли, так он в детстве весёлый был, шальной даже. Его отец работал на нефтяных разработках, а как вернулся домой — и всё, Димку как заморозили. Он во всём старался походить на отца, а тот строгий до жестокости. Никаких слабостей не позволял и говорил сыну, что настоящие мужчины должны быть именно такими. У бедняги основательно покосились представления о жизни. Мы сами выбираем себе кумиров, но иногда мы ошибаемся… Что-то я заболталась, извини!

Спохватившись, Ольга выключила компьютер и поспешила в сад.

Прошёл день свадьбы, а объявлений в сети не появилось. Я недоумевала, но на любые попытки поговорить об этом Ольга пожимала плечами.

— Паша скоро вернётся и обо всём расскажет.

Я не верила напускному равнодушию Ольги и её притворству, но выпытать у неё информацию не представлялось возможным.

После завтрака мы с детьми решили построить форт. Мы расчищали место между двумя рябинами, когда за спиной раздался ревнивый и очень любимый голос:

— Мы заберём у вас Викторию! Она наша!

Отряхнув колени от земли, я поднялась на ноги, и Ари бросился мне на шею.

— Виктория-Виктория-Виктория, мы приехали! А что вы тут строите?

Пока дети обсуждали форт, я с опаской смотрела на дом. После свадьбы должен быть медовый месяц, и, если молодожёны забросили сюда Ари по пути в отпуск, мне здесь не место. Совсем не место.

Я хотела спрятаться в пристройке, но увидела в окне Дмитрия, и ноги сами понесли меня в дом.

Ольга. Павел. Дмитрий. И… больше никого.

Все трое смотрят на меня, и от этого я нервничаю вдвое сильнее.

— Что случилось? — я не выдерживаю первой.

— Она не знает? — Дмитрий обращается к Ольге.

— Нет. Павел запретил о тебе разговаривать, он мне угрожал, — усмехнулась та. — Сказал, что если я скажу Виктории хоть слово, он затопчет огурцы в парнике.

— Сам бы и пострадал!

— Я так ему и сказала, но всё-таки послушалась. Сугубо из уважения к тебе, Дим. Учти и гордись!

Дмитрий распластал ладонь по столу, посмотрел на прилипшие к ней крошки.

— Виктория, тебе не о чем волноваться, всё в порядке, скандал почти исчерпал себя. Прости, что так получилось!

Живенько вскочив на ноги, Ольга встала передо мной, загораживая от Дмитрия.

— А передо мной извиниться не хочешь? Вы хоть задумались, какого мне было молчать несколько дней?

— Оль, не вмешивайся! — шикнул Павел.

— Сам не вмешивайся! Вы хоть понимаете, как мы с Викторией мучились?! Две женщины в доме, а толком поговорить нельзя. А я ещё смотреть должна, как она расстраивается! Где мой орден за терпение?!

— Пойдём, Оль, оставим их одних! — Павел поднялся.

— Нет уж! В качестве компенсации за мои мучения я сама покажу Виктории интервью.

— Ольга!!

— Никаких Ольг! Только интервью, ничего больше! Клянусь!!

Воинственно нахохлившись, женщина потащила меня в свою комнату.

За спиной раздался голос Дмитрия:

— Как ты справляешься со своей женой?

— Похоже, что я с ней справляюсь?

— Нет, не похоже.

Ольга закрыла за нами дверь и включила компьютер, как делала каждое утро. От волнения она перешла на «ты».

— Ох… с ума сойти можно! Я думала, не выдержу. Пять дней наблюдала, как ты переживаешь. Ходишь вся бледная, расстроенная. Я своему заразе мужу пообещала, что ничего тебе не скажу, пока не приедет Дмитрий. Я бы не послушалась Павла, но Дмитрия уважаю. Он нам помог, спас, можно сказать. Но теперь хоть оттянусь! Но я только видео тебе покажу, а остальное тебе Димка сам объяснит, хотя на знаю, справится ли. Паша сказал, что рядом с тобой у него в голове короткое замыкание происходит. Боится он тебя.

— За что меня бояться?!

— Димка долго артачился, но сказал-таки Паше правду. Он уверен, что ты его не любишь, поэтому и боится, что в очередной раз ему откажешь.

— В чём откажу?

— В чём-чём, в том самом! Он же политик, обычно соловьём заливается, а как тебя увидит, капец полный. Только и может, что рычать и ругаться. Пусть сам тебе всё объясняет, но уж про Кристину я скажу. Ох, как же замечательно наконец посплетничать! — С улыбкой блаженства Ольга закатила глаза. — Терпеть не могу Кристину! Когда Аристарх к тебе сбежал? Ещё в мае?

— Да, в конце мая.

— Когда Дмитрий привёз Аристарха домой, он сразу расстался с Кристиной и сказал, что свадьбы не будет. Но ты ж её знаешь…

— Нет, не знаю.

— Она избалованная и упёртая, не понимает слова «нет». Сказала, что всё это блажь и глупость. Димка улетел с Ари в отпуск, а Кристина продолжила приготовления, будто ничего не случилось. Димка дал ей время придумать историю о том, почему она, дескать, его бросила, но предупредил, что, в конце концов, объявит новость сам. Кристина так и тянула время до последнего в надежде, что Димка передумает. Отказалась съезжать с его квартиры, хотя у неё своя в два раза больше, так он сам съехал. Но потом, когда поняла, что Димка вот-вот объявит, что свадьбы не будет, сломалась и дала интервью. Они и приглашённым только в последний момент сказали.

Значит, когда Кристина приезжала ко мне, она уже знала о решении Дмитрия, но притворялась, что свадьба состоится. Она надеялась, что моё исчезновение вернёт ей жениха, поэтому и вела себя так отчаянно.

— Кристина ко мне приезжала.

— Мы с Пашей только на днях обо всём узнали, когда, наконец, отменили свадьбу. Вот смотри, её интервью!

На экране красивая и улыбчивая Кристина, немного бледная под слоями пудры. За её спиной виден плакат с рекламой нового ток-шоу.

Светясь от восторга, Кристина рассуждает о карьерном взлёте и новых возможностях.

— Как к этой новости отнёсся ваш жених? Вернее, если не ошибаюсь, уже не жених? — спрашивает ведущий.

— Увы, — Кристина кокетливо поправила волосы, — я решила, что сейчас не время связывать себя обязательствами. В данный момент я хочу полностью посвятить себя карьере, и Дмитрий отнёсся к этому с пониманием. Нас связывают глубокие чувства, и я уверена, что наша связь сохранится.

Кристина посмотрела прямо в камеру. На секунду серые глаза сверкнули льдинками, и счастливая улыбка покосилась. Последняя фраза предназначалась мне.

Ольга коварно хихикнула.

— Ей тоже в политику надо, вон как заливается соловьём! Её новое шоу подоспело вовремя, тут без Димки не обошлось. Он дал ей возможность сохранить лицо. Об остальном пусть расскажет тебе сам.

Дмитрий? Расскажет? Сомневаюсь.

Ольга выключила компьютер.

— Из-за новостей о пожаре пресса не особо интересовалась свадьбой, да и помогло то, что Кристина их коллега. Ей удалось уйти красиво.

— Мне её жалко.

Ольга смерила меня внимательным взглядом:

— А мне нет. Она жутко меня раздражает, из-за неё я даже новости перестала смотреть.

— Мне кажется, она любит Дмитрия.

— Не знаю, Вик, — с неохотой призналась Ольга. — В начале было понятно, что для обоих это союз по расчёту, другого Дмитрий и не искал. Он и первую жену толком не знал. Выбрал себе хорошую, тихую девушку, чтобы не спорила с ним и не мешала. У него и мать такая, ни слова не говорит против отца. Димка служил, жена сидела дома, даже в компании больше двух слов не говорила. Потом родился Ари, а она погибла в аварии. Кристину Дмитрий выбрал сугубо по расчёту. Она знала, на что идёт, и её всё устраивало, но потом захотела большего. Тогда-то я потеряла к ней уважение. Любит? Не знаю, не уверена. Скорее, заигралась в попытке получить недоступное. Как она только не пыталась манипулировать Дмитрием! Особенно противно было, когда она пыталась заставить его ревновать. В прессе появлялись её фото с разными мужчинами, она заигрывала с кем не попадя. Ничего серьёзного вроде не заводила, просто надеялась, что в Дмитрии проснутся чувства. А он… — не выдержав, Ольга захихикала, — он прочитал ей лекцию о надлежащем поведении и сохранении репутации. Даже выписал несколько пунктов и подчеркнул. По линеечке. У Кристины чуть дым из ушей не повалил.

В памяти возникла давняя сцена на школьной стоянке, когда Кристина флиртовала с моим мужем. Теперь, проигрывая её в памяти, я вижу то, что не заметила раньше: как Кристина тянула Дмитрия за рукав, чтобы он обернулся и приревновал её к красивому незнакомцу.

Мне жалко Кристину Малинину с её счастливой улыбкой и завидной карьерой.

— Насплетничались? — в комнату заглянул Павел.

— Что ты понимаешь в сплетнях?! Мы только начали! — Было странно и смешно видеть, как Ольга показывает управляющему моей компании язык.

— Никакого «начали»! Закончили! Дмитрий, вообще-то, не к нам приехал, а к Виктории, так что отпускай её! Он во дворе с детьми. — Последние слова были предназначены мне.

Кивнув, я повернулась к выходу, но Ольга схватила меня за рукав:

— Чего бы Дмитрий тебе не наговорил, не обижайся, ладно? Сделай скидку на то, что у него из-за тебя мозги переклинило. Придёшь потом ко мне, и я переведу на человеческий язык! — быстро зашептала она.

— Кыш, женщина! Не вмешивайся! — завопил Павел, но его возмущение затопило смехом.

Ольга вырвалась из хватки мужа и крикнула мне вслед:

— Но если вкратце, то любит он тебя. Лю-бит! Всё! Выговорилась и легче стало.

Из комнаты донёсся задорный визг Ольги и смех её мужа.

* * *

Я нашла Дмитрия в саду. Он объяснял скучающим детям азы проектирования зданий. Когда он предложил сделать чертежи для планировки форта, дети посмотрели на меня с мольбой.

Нет уж, мне не удастся настолько изменить Дмитрия, да и не хочу пытаться. Мне нравится тот факт, что мы разные. Мне вообще слишком многое в нём нравится, и сейчас, когда я стою рядом, впитывая его тепло, остальное не имеет значения. Я согласна жить где угодно. Дмитрий будет строить дамбы, а я буду любить его так сильно, чтобы он не пожалел о прошлом. О том, что изменил ради меня свою жизнь.

Но сначала мы должны поговорить, без этого никак. Дело не в красивых словах, а в умении слышать и доверять. Почему Дмитрий сразу не сказал, что отменил свадьбу? Я должна услышать правду от него, сплетен Ольги недостаточно. На мне лежит тройная ответственность: я защищаю себя, Ари и будущего малыша.

Заметив меня, Дмитрий напрягся.

— Нам с Викторией надо поговорить, — объяснил он детям, и они посмотрели на меня с благодарностью, как на героиню, которая спасает их от лекции о чертежах и планировке.

— Папа! Папа! — Ари прыгает вокруг отца и оттаскивает его подальше от меня. Но говорит он таким громким шёпотом, что слышно всем. — Ты скажешь Виктории, что она теперь наша, да?

Дмитрий кивает.

— Тебе помочь? — Ари — бесхитростное чудо.

— Я справлюсь, — сдержанно обещает Дмитрий и смотрит на меня, поджав губы. От него не укрылось, что я едва сдерживаю смех.

Мы выходим за калитку. Дмитрий держит руки в карманах и почти не смотрит на меня.

— Вопросы есть, или слов Аристарха достаточно? — спрашивает сухо.

И зачем он отказался от помощи Ари? Тот справился бы намного лучше, чем отец.

— Не откажусь от твоих пояснений.

— По какому вопросу?

Вот опять официальный тон мэра! Для Дмитрия разговоры о чувствах — это пытка, лучше бы он доверил дело Ари.

— Почему ты сразу не сказал, что расстался с Кристиной?

— Это бы что-то изменило?

— Да. Может быть. Не знаю. Мы провели вместе пять дней, выбрали тебе торт на свадьбу, но ты ни разу не обмолвился, что свадьбы не будет, а Кристина хватается за соломинки и отрицает неизбежное.

— Если бы я сказал, что расстался с Кристиной, ты бы испугалась и выгнала меня. Ты позволила мне остаться, так как решила, что я помогаю тебе из благодарности за сына. Я надеялся, что за пять дней что-то изменится, но увы. Тебя не интересовало, свободен я или нет. Чтобы чего-то хотеть и требовать от человека, нужны чувства, а у тебя их не было.

— Уверен в этом?

Дмитрий фыркнул. ФЫРКНУЛ!

Повторю ещё раз: Ари справился бы с этим разговором намного лучше отца.

— Ты предложил мне поехать на Дальний Восток, но и тогда не сказал, что отменил свадьбу.

— Это было более чем очевидно из моего предложения.

Не скрою, я испытываю к Дмитрию очень сильные чувства, но порой они не самые положительные. Особенно после таких слов, сказанных высокомерным тоном.

— Тебе очевидно, а мне — нет. Вот такая я неправильная и непонятливая. Сказать напрямую было слабо?

— Мне трудно с тобой разговаривать.

Надо же, а я и не заметила!

— Почему?

Дмитрий поморщился и с надеждой посмотрел на небо. Нет уж, помощи оттуда ожидать не стоит, придётся говорить самому. Или позвать сына.

— Не знаю. — Он снова злится. — Я дал тебе телефон сосунка. Потом я узнал, что Кристина дала ему твой адрес, и он к тебе поехал, а ты его выгнала.

— Никого я не выгоняла, и его зовут Виталий.

— Почему ты его выгнала?

— Я его не выгоняла.

— Но вы не вместе?

— Нет.

Дмитрий остановился и пристально посмотрел на меня.

— Раз так, то запомни: я дал тебе шанс выбрать другого мужчину. Больше никаких шансов не будет. Это понятно?

Ари, спеши сюда, помоги своему папочке, иначе я откручу его высокопоставленную голову.

— Я предпочитаю сама выбирать свои шансы. Скажи, ты узнал, кто выложил видео в сеть и наболтал гадостей прессе?

— Узнал.

— Таль этого не делал!

Дмитрий колебался всего пару секунд. Соврать — это верный способ навсегда избавиться от Таля.

— Нет, это не сосунок. У меня достаточно врагов и без него.

— Таль тебе не враг.

Дмитрий посмотрел на меня с таким звериным оскалом, что я на секунду усомнилась, жив ли Таль.

— А почему твои противники не использовали клип сразу?

— Когда Виталий напал на меня около мэрии, мы замяли скандал, поэтому о нём мало кто знал. Он забрал заявление, когда узнал, где ты, и Кристина дала ему адрес. Но потом запись попала в руки моих противников, и они стали искать Виталия. Видео отвратного качества, и они надеялись, что он даст интервью. К тому времени Виталий уже уехал к тебе. Я разыскал его на днях, и он предложил принести публичные извинения.

— Вот видишь!! Он хороший человек! Надеюсь, ты его поблагодарил.

Дмитрий заскрипел зубами.

— Сосунок сказал, что ты назвала меня тёплым.

— Все мы теплокровные млекопитающие.

— Я серьёзно!

— Я тоже. Талю не следовало с тобой откровенничать.

— Я бы не назвал его слова откровением. Он сказал, что никогда не поймёт, как такой кусок де+ьмового льда, как я, можно считать тёплым. Ты считаешь меня тёплым?

— Снова объяснить про теплокровность млекопитающих?

— Виктория!!

— Да, я сказала, что с тобой мне тепло.

— Это говорит о том, что ты ко мне неравнодушна, — безапелляционно заявило хладнокровное млекопитающее.

— Уверен в этом?

— Нет, не уверен, но приходится довольствоваться малым. То, что ты ко мне неравнодушна, обнадёживает. Со временем ты ко мне привыкнешь, я помогу.

— Как?

— Пока не знаю, но постараюсь найти способ. Я буду… постараюсь быть терпеливым. Уверен, у тебя много вопросов, мы всё обсудим. У нас много времени, мы с Аристархом приехали к тебе.

— Ты забил на работу?

— Июль — хороший месяц для отпуска. Если хочешь, можем поехать на Кавказ. В горы.

Кавказ? Это не случайный выбор, Дмитрий ревнует к Талю.

— Что ещё Таль тебе рассказал?

— Мы с ним не говорили по душам, если ты об этом.

— Но ты знаешь про Кавказ.

— Знаю. Решай, что будем делать?

Я отошла от Дмитрия на пару шагов. Я больше не уверена в его теплокровности. Он, несомненно, волнуется, поэтому использует рабочий тон. Так случается каждый раз, когда он мне что-то предлагает, и это невыносимо.

— Что будем делать?! Когда? С кем?

— Ты, я и Аристарх. Или, если хочешь, то мы поедем с тобой вдвоём. Аристарх может остаться здесь или поехать к моим родителям.

— Да я скорее возьму с собой Ари, чем тебя! Дмитрий, либо я сошла с ума, либо не понимаю, что именно ты предлагаешь?!

— Я ничего тебе не предлагаю. Не смотри на меня так, словно ждёшь, что я упаду на колени и закидаю тебя розовыми лепестками. Я сделал тебе достаточно предложений, от которых ты отказалась. И не надо сверкать глазами, не все мои предложения были плохими. Однажды я предложил тебе всё, что у меня есть, в обмен на твоё доверие. Большего уже не предложишь. Поэтому я просто говорю тебе, что будет дальше. Это не предложение, а констатация факта.

Сложив руки на груди, я ждала продолжения. Да, однажды Дмитрий предложил мне всё, что у него есть, но в тот момент я спала, а когда проснулась, великий оратор не пожелал пояснить сказанное.

— Продолжай! — сказала натянуто.

— Я уже всё сказал. Я собирался просто приехать и забрать тебя, но в последний момент взял с собой Аристарха. Думал, он тебя смягчит, и ты дашь нам шанс.

— На что?

Вздох Дмитрия был таким тяжким, что стало его жалко. Почти.

— Шанс быть вместе. — Дмитрий поморщился. — Неужели надо всё обсуждать в деталях? Мне стоило принести цветы и конфеты? Красивые слова и жесты все ещё имеют для тебя значение?

— Нет, я больше не верю в красивые слова и жесты.

Дмитрий повернулся ко мне. Жёсткий, цепкий взгляд, суровые черты лица, он не походит на счастливого человека. Видимо всерьёз разозлился, иначе не объяснить, с чего его вдруг пробило на тираду.

— Почему не веришь? Они существуют. Охапки цветов, романтические свидания, обещания достать луну с неба — всё это существует для некоторых людей. Но не для тебя. И не для меня. Вокруг полно людей, живущих лёгкими, почти невесомыми жизнями, полными розового пуха. Что ты хочешь услышать? Что я достану тебе луну с неба? Что буду вслух читать Байрона перед сном? Что я на седьмом небе от радости от того, что подыхаю, когда тебя нет рядом? И не надейся, ничего такого я не скажу, потому что это бред. Я не в восторге от моих чувств, а особенно от того факта, что, если я исчезну из твоей жизни, ты сможешь жить без меня. Ты уже живёшь без меня! А я нет, у меня не получается. После пяти дней вместе я, на х+ен, разучился без тебя жить! И не надейся, что наступит день, когда я буду рад своей слабости. Поэтому подотри свои романтические надежды и прими, как факт, что я больше не подпущу к тебе слащавого сосунка. И любого другого мужчину тоже. Я дал тебе выбор. Это был щедрый жест, очень для меня не характерный. Ты упустила шанс связать себя с, как ты его назвала, отличным парнем, а теперь всё. Похорони свои розовые идеи, теперь ты со мной, и это не обсуждается.

Вот и очередное предложение! То ли плачь от счастья, то ли звони в полицию.

— Я с тобой? — повторяю, качая головой. Это предложение — самое безумное из всех, сделанных Дмитрием. Следующее, если оно будет, я не переживу. Я, наверное, не в себе, потому что сухие и грубые слова Дмитрия проникли в самую душу, и кажется, что именно их я и жаждала услышать. Именно так, зло и через силу, в духе Дмитрия.

— Да, ты со мной, а со всем остальным разберёмся. И не начинай причитать про мою карьеру. Я взрослый мужчина и знаю, что мне нужно, и я готов приложить усилия, чтобы это получить. На случай, если до сих пор что-то непонятно, поясню — мне нужна ты. Поэтому диктуй условия, я буду стараться. Я не безнадёжен, только не сдавайся при первой же осечке, а помоги понять, что тебе нужно. Я всё сделаю. Помнишь, ты сказала, что иногда необязательно понимать человека, надо просто дать то, что ему нужно?

Я сказала, что так поступают ради любимых людей, но Дмитрий не из тех, кто разбрасывается избитыми словами.

— Помню.

— Так помоги мне дать тебе всё, что нужно.

«Ты уже дал мне всё, что нужно», — крутится у меня в голове, и рука непроизвольно тянется к животу. Дмитрий не замечает, и я поспешно отвожу руку. Кто знает, какие требования он выдвинет, когда узнает о беременности. Выслушает ли меня или всё решит сам. Я скажу ему чуть позже, не наспех. Сначала мы договоримся о будущем.

Я доверяю ему, но… молчу.

— Остальное решим по ходу — где жить, чем заниматься, — продолжает Дмитрий. — Про Дальний Восток я уже объяснил, но есть и другие места.

— Какие?

— Разные. — Дмитрий догадывается, о чём я волнуюсь, — что он станет диктовать условия, — и поэтому обещает: — Мы решим вместе.

— Ты будешь строить дамбы?

— Тебя это не устраивает?

— Ты политик.

— Это прозвучало как ругательство.

— Человек, попробовавший власть, никогда от неё не откажется.

— Власть можно получить в разных местах и в разной форме.

— Ты мэр. Хороший мэр.

Дмитрий отмахнулся от моих слов.

— Пусть меня таким и запомнят, потому что я подаю в отставку.

— Дмитрий, ты сошёл с ума!

— Вполне возможно, но этот факт ничего не меняет. Ну так как, ты согласна?

— Я думала, ты ставишь меня в известность, и тебе не нужно моё согласие?

Мы шли вдоль заборов по ухабистой дороге. Кусты малины и репейник цеплялись за одежду, останавливая нас, чтобы не уходили далеко от дома. От Ари.

Дмитрий остановился и притянул меня к себе. Его осторожный жест контрастировал с уверенными словами.

— Да, я ставлю тебя в известность. — Он нежно провёл большим пальцем по моей щеке. — Прости, Виктория! Что я ни говорю, всё неправильно, не так, но по-другому не получается.

— Всё так!

Дмитрий грустно улыбнулся, не принимая мой ответ.

— Если ты согласишься на моё предложение, я… буду рад. — Прикоснулся губами к моему лбу.

— Ты предлагаешь мне уехать на Дальний Восток? — улыбаясь, трусь носом о его подбородок, потом не сдерживаюсь, прижимаюсь к Дмитрию всем телом. В самом низу живота, там, где растёт наш ребёнок, щекочет счастливое тепло.

— Я предложил себя. И Аристарха.

— Ари я беру точно, без вопросов, — посмеиваюсь, целуя Дмитрия. Крохотные поцелуи по линии челюсти. Он на секунду прикрывает глаза.

— Мы с Ари — неделимый комплект.

— Ну… тогда придётся брать обоих! — притворно вздыхаю.

— На большее я и не рассчитывал. — Дмитрий улыбается, его тёплое дыхание гладит мой висок. Мимо протискиваются дачники, мы загораживаем дорогу, но не двигаемся с места. Дмитрий обнимает меня, и в каждом жесте, в каждом поцелуе столько эмоций, что… лучше бы он вообще не разговаривал, а обнял меня с самого начала.

— Это самый лучший комплект, — шепчу я.

— Уверена?

— На сто процентов. Надо было сразу меня поцеловать, а переговоры оставить Ари.

— В следующий раз так и сделаю.

— Что ещё за следующий раз?!

— Когда я напортачу, и ты обидишься, я буду тебя держать, а Аристарх пусть объясняется.

— Не держать, а целовать.

— И это тоже. Только не говори Ари, что берёшь меня в придачу к нему, а то он зазнается.

Плакать и смеяться я уже пробовала, а вот одновременно целуюсь и смеюсь впервые. Это забавно и получается плохо, но мы настойчиво продолжаем попытки.

— Ты прав, я к тебе неравнодушна.

Дмитрий выдохнул мне в губы и прижал сильнее, но голос не выдал эмоций.

— Это очень кстати, легче будет привыкать.

— К твоему гнёту?

— Гнёту?! — возмутился. — Это кто из нас кого угнетает!

— Если начнём ругаться, я могу и передумать.

— Нет уж!

— Нам стоит вернуться, Ари наверняка волнуется.

— Никогда не думал, что стану ревновать женщину к собственному сыну, — пробурчал недовольно.

Мы шли обратно, держась за руки. Время от времени Дмитрий останавливался и целовал меня, требовательно глядя в глаза. Словно нуждался в подтверждении, что я согласилась. На что, пока непонятно, но успокаивает, что принимать решения мы будем вместе. Наше будущее в руках мальчишки, преступного политика и женщины, при беседе с которой у психолога пересохло во рту. О чём тут волноваться?

Я остановила Дмитрия на подходе к дому. В окнах первого этажа мелькают силуэты — Ольга и Павел ждут нашего возвращения.

— Какой срок тебе остался, как мэру? Извини, я забыла.

— Полтора года, — ответил с задержкой. — Почему ты спрашиваешь, Виктория?

— Не знаю.

Вру, знаю. Когда Дмитрий спросил меня, смогу ли я вернуться домой, я ответила необратимым «нет». Однако, когда встал вопрос о помощи Дмитрию, всё изменилось. И теперь для меня нет ничего важнее, чем узнать, чего хочет он сам.

— Чисто гипотетический вопрос: что, если я вернусь домой?

Мне страшно услышать ответ, потому что Дмитрий не соврёт, не припорошит правду приятной ложью.

До калитки четыре шага. Мы стоим за кустами малины и гипнотизируем друг друга безмолвными вопросами.

— В этом, чисто гипотетическом случае возможны разные варианты, — осторожно говорит Дмитрий через долгие секунды, — но их объединяет одно: моё обещание, что я никому не позволю к тебе прикоснуться.

— Какие… варианты? — через силу выдавливаю я.

— Благоприятные и нет. Трудно предсказать людское поведение. Однако в этом чисто гипотетическом случае всегда останутся запасные варианты.

— Если возникнут проблемы, ты подашь в отставку, и мы уедем?

— Да.

Я получила ответ: Дмитрий хочет рискнуть. Сам бы он не предложил и уж точно не стал настаивать.

Теперь я знаю правду.

Ари встретил нас около калитки.

— Что вы так долго?! — возмутился он. — Мы идём купаться. Виктория, у тебя купальник есть? — Он перехватил мою руку у отца и потащил меня в дом.

Ари даже не поинтересовался исходом разговора, для него и так всё понятно. Абсолютная детская уверенность не признаёт сомнений.

Взрослые так не умеют.

Ольга и Павел встретили нас у дверей, взволнованные словно в ожидании судебного вердикта. Дмитрий объяснил лаконично, как всегда — обнял меня и поцеловал в висок. Павел кивнул и полез в холодильник за пивом. Ольга часто заморгала, справляясь со слезами, но, посмотрев на Ари, взяла себя в руки. «Поздравляю!» — сказала она одними губами. Похоже, её выводы зашли намного дальше, чем наш с Дмитрием разговор.

Жаркая июльская погода ввела сонную меня в счастливую дрёму. Я заснула в тени на берегу реки. Рядом ворчливый Дмитрий спорил с детьми о размерах крепости, которую они строили из песка. Ольга и Павел сидели на солнцепёке и бросали на нас радостные взгляды.

Ари фотографировал крепость, озеро, песок и даже траву, чтобы потом загрузить снимки на свою страничку в соцсети и получить множество лайков.

Меня нет в соцсетях и не будет, поэтому я закрылась полотенцем, чтобы случайно не попасть в кадр.

Потом мы купались. Дети катались у Дмитрия на спине, а он бросал на меня выразительные взгляды: «Вот видишь, что я терплю из-за тебя!»

Потом и я залезла ему на спину, и Дмитрий заплыл на середину реки, дальше, чем он плавал с детьми.

Кроме тошноты и сонливости, беременность принесла с собой ещё один симптом — желание. Постоянное, ну, или почти постоянное. Раньше приходилось его подавлять, а теперь, ощущая тепло Дмитрия и сильные мышцы его спины, я облизываюсь. Память подкидывает пикантные сцены из прошлого, и я не сдерживаюсь — провожу языком по его шее. Дмитрий останавливается так внезапно, что я падаю с его спины, но не успеваю погрузиться под воду, меня перехватывают сильные руки.

— Виктория?

От его жадного взгляда желание обжигает меня горящими розгами. Поблизости никого нет, мы на середине реки, а дети играют на берегу. Сдерживаться нет сил, поэтому я обхватываю Дмитрия ногами.

— Ммм…

— Ты меня… облизала?

— Да-а-а, — я прижимаюсь к нему и залезаю обратно на спину.

Вцепившись в широкие плечи, я ёрзаю на спине Дмитрия и целую его затылок.

— Что ты делаешь? — он теряет голос. Сканирует берега в поисках укромного места.

— Ммм…

Снова перехватывает меня и смотрит в мои глаза, в которых нет ничего, кроме поволоки желания. Хочу объяснить Дмитрию, что это всего лишь гормоны, но, вовремя спохватившись, молчу. Сейчас уж точно не время говорить о ребёнке.

Дмитрий разворачивается спиной к пляжу, закрывая меня своим телом. Хорошо хоть один из нас думает о приличиях! Хотя до берега далеко, им даже не разглядеть лица.

А потом он целует меня, и я всерьёз боюсь, что сейчас мы утонем, потому что в поцелуе теряемся мы оба. Я напрягаю бёдра, вжимаясь в Дмитрия, царапаю его спину.

— Всё так неотложно?! — довольно улыбается он.

— Да-а-а…

Он снова целует меня, ласкает мой язык и щурится от удовольствия. Знаете, что? За такой поцелуй не грех и утонуть.

— Дмитрий, я должна тебе кое-что сказать, — признаюсь, когда он с трудом отстраняется. — Я к тебе очень неравнодушна.

— Да уж похоже на то! — посмеивается.

— По-моему, ты тоже не совсем холоден, — провокационно двигаю бёдрами, и Дмитрий шипит.

— Не в воде же… пляж… люди… Виктория… Виктория!!!

Отдыхающим видны только головы в воде, мы далеко от берега.

— Нет, конечно, не в воде, что ты! — постанываю ему в рот. — Только если чуть-чуть…

— Как ты себе представляешь «чуть-чуть»?! — возмущается Дмитрий, но уже высматривает подходящее место, где река раздваивается вокруг небольшого острова.

Дмитрий с олимпийской скоростью плывёт к острову, а я болтаюсь на его спине. Хорошо, что Павел и Ольга следят за детьми.

Наверное, мне должно быть стыдно, но мне безумно хорошо.

— На этом острове сплошные заросли!

— Разберёмся! — бурчит Дмитрий.

Он выползает на берег, как огромный ящер, и стряхивает меня со спины. Оставив меня на песке, врубается в заросли, вырывая с корнями высокую траву и бросая её между деревьями. Мой мужчина взведён до предела, сейчас он способен повалить деревья или повернуть русло реки вспять.

— Всё так неотложно?! — мурлычу я и зарабатываю негодующий взгляд.

Закончив, Дмитрий придирчиво осматривает травяной матрац. Я любуюсь его телом. Речная вода, смешанная с песком, стекает по нему ручейками. Не выдержав, подхожу ближе, провожу ладонью по животу, завожу палец под край плавок.

Дмитрий с силой хватает меня за запястье и сверкает взглядом.

— Ты не сможешь лечь, слишком жёстко, — показывает на мою спину. — Я лягу на землю.

— Если не ляжешь прямо сейчас, я тебя повалю! — обещаю, и Дмитрий отвечает глубоким гортанным рыком. Хватает ворот туники, в которой я купалась, и собирается разорвать.

— Нет! — отвожу его руки. — Мне ещё обратно возвращаться. — Стаскиваю промокший материал через голову. Я не хочу, чтобы дети видели мои шрамы.

Дмитрий качает головой, осторожно поворачивает меня и касается губами спины. Проводит ими между шрамами. Он не торопится, он нежен, но при этом прижимается ко мне бёдрами, чтобы показать, что его желание не пропало. Он хочет всю меня, со шрамами и уродствами, снаружи и внутри.

Развернувшись в его руках, я нападаю на него. По-другому и не скажешь. Где-то под ногами путается втоптанная в песок туника. Язык Дмитрия глубоко во мне, его руки срывают купальник, и мы в спешке опускаемся на ворох травы.

Дмитрий ложится, приспускает плавки.

— Это будет быстро! — предупреждает хрипло.

— Наконец-то! А то я всё жду, жду… — Я не могу перестать дурачиться, потому что счастье сделало меня пьяной. Всё, что мне задолжали за последний год, отдали сразу и сполна.

Дмитрий рычит что-то грубое и насаживает меня на себя, с силой сжимая бёдра. Запрокидывает голову назад, трётся затылком о сорванную траву, о песок, перемешанный с хвойными иглами. Он совершенного не похож на отполированного политика, с которым я знакома уже два года.

Мы замираем, привыкая друг к другу заново.

— Дмитрий Олегович! Что вы себе позволяете? В общественном месте, в грязи… На вас это не похоже! — посмеиваюсь я.

На секунду мне кажется, что он прикопает меня прямо на острове и никогда об этом не пожалеет. Но он приподнимается, утыкается лбом в мою грудь и смеётся.

Так уж получилось, что с самого начала наши отношения были слишком серьёзными, слишком на краю, и теперь мне хочется дурачиться. И смеяться. И быть очень, очень счастливой.

— Виктория, я… — он вот-вот скажет что-то важное, очень ему нехарактерное, и я задерживаю дыхание в ожидании этих слов.

— Ты моё наказание, — со вздохом признаётся Дмитрий.

— Не может быть! — возмущаюсь я. — Ты самый честный мэр страны, за что тебя наказывать? Ну… только если за поджог или…

Дмитрий не даёт договорить, целует меня. Отстраняется, тяжело дыша, приподнимает за бёдра и снова насаживает. Он пахнет страстью и солнцем. На вкус он как соль, мята и счастье.

— Я тоже к тебе неравнодушен, — шепчет он, и я двигаюсь на нём, зажмурившись от удовольствия.

— Это очень кстати, а то используешь меня и бросишь на острове, а мне одной не доплыть обратно.

Между нами песок, он хрустит на зубах и сушит губы. Это далеко не романтично, но сейчас нам плевать. Мы гонимся за разрядкой беспорядочными толчками, моими и его, навстречу друг другу. Меня хватает не больше, чем на пять минут. Хватаюсь за Дмитрия и срываюсь в полёт, упираясь коленями в песок. Удовольствие плывёт во мне горячими волнами. Дмитрий удивлённо хмурится. После прошлых раз он не ожидал такого лёгкого взлёта, думал, что придётся отвоёвывать у меня мой оргазм. Потом я объясню ему про гормоны, всё потом. Скажу, как его ребёнок захватил мои тело и душу, сделав меня бесстрашной и непривычно сильной. А ведь я должна была испугаться, но всё наоборот.

Я выберу правильный момент и объясню всё это Дмитрию.

А сейчас он отстраняется, чтобы выйти из меня и кончить, но я не позволяю. Обнимаю его за шею и прижимаюсь ближе. Он не спорит, наоборот, его лицо зажигается таким счастьем, что сердце делает кувырок. Он кончает в меня, выстанывая моё имя.

— Мы об этом поговорим, — обещает, помогая мне подняться.

Кажется, мы только что решили вопрос контрацепции, но Дмитрий даже представить себе не может, насколько радикально! Наши отношения продвигаются с заоблачной скоростью. Я должна сказать ему о беременности прямо сейчас, Но Дмитрий тянет меня к воде, и я послушно следую за ним.

Мы возвращаемся на пляж под понимающими взглядами Ольги и Павла. Они приглашают нас остаться на пару дней, и, переглянувшись, мы соглашаемся. Возвращаться в город не хочется, да и весёлая компания дарит отсрочку от реальности. Вечером мы делаем шашлыки, отбиваемся от комаров и играем в игры, пока Ари не засыпает у меня под боком, намертво вцепившись в мою руку. Ольга предлагает уложить его в детской на втором этаже, но, когда Дмитрий поднимает сына на руки, тот ворчит и упорно хватается за меня во сне.

В пристройке две комнаты и душевая. Дмитрий ставит раскладушку для Ари во второй комнате, а мы с ним укладываемся в спальне. Это правильное начало для нашей семьи. Для меня важно, чтобы, проснувшись утром, Ари знал, что он с нами. Что нас трое. Важно, чтобы это случилось до того, как он узнает, что нас четверо.

Я падаю на кровать без сил. Сегодня не удалось поспать днём, а уже поздно. Дмитрий выходит из душа и разглядывает моё распростёртое тело.

— Ольга на тебе воду возила? С чего ты так устала?

Я неразборчиво мычу в ответ и сквозь сон ощущаю, как Дмитрий ложится рядом, подгребая меня под бок. Бедром я чувствую его возбуждение и вяло ворочаюсь, но он прижимает меня ближе и велит спать.

Я не спорю.

Просыпаюсь посреди ночи, потому что Дмитрий что-то бормочет во сне. Он лежит ничком, прижимая меня к постели. Его дыхание щекочет шею.

Мы прыгнули в совместную жизнь, не испортив наше «вместе» штампованными словами и планами. Мы ещё поговорим о будущем, но пока можно игнорировать прошлое, преграды и сомнения и остаться у друзей на пару тёплых июльских дней.

Я поглаживаю спину Дмитрия, забираюсь ладонью под ткань боксеров. Его тело отзывается даже во сне, бёдра двигаются, ища вход в моё тело.

Дмитрий просыпается с глубоким стоном, вбиваясь в мой кулак.

— Я тебя не раздавил? — сдвигается с меня, смотрит настороженно. Несмотря на тягу, мы плохо друг друга знаем, и это сказывается.

Рука Дмитрия смыкается на моей, он пытается понять, что происходило во сне. Я отвожу его руку, раскрываюсь и направляю его член внутрь, туда, где бьётся сердце моего желания.

Дмитрий медлит всего пару секунд, один взгляд на закрытую дверь спальни, а потом обрушивается на меня моментальной страстью. Меня хватает всего на пару минут, а потом я выгибаюсь дугой в его руках. Ох, уж эти гормоны!

— Снова неотложная ситуация? — улыбается Дмитрий мне в губы, хотя его самого трясёт не меньше меня. — Я кончу в тебя! — предупреждает и, когда я не отвечаю, повторяет снова, пока я не подхватываю его фразу, меняя её на просьбу.

— Кончи в меня! Пожалуйста!

Дмитрий повинуется, уткнувшись в мою шею, чтобы заглушить хрипы. А потом мы лежим молча, сросшиеся общей тягой и единым дыханием. Я не позволяю Дмитрию сдвинуться с места. Сжимаю внутренними мышцами изо всех сил, так, что через несколько минут он снова начинает твердеть.

Ребёнок заставляет меня хотеть его отца. В этом есть нечто настолько природно-правильное, что я предвкушаю момент, когда расскажу Дмитрию о беременности. Предвкушаю и не понимаю, почему сдерживалась до сих пор. Это остатки прошлого недоверия, маскирующиеся, как поиск подходящего момента. И как страх, что новость пошатнёт наше с трудом добытое счастье.

* * *

Я проснулась от пристального взгляда.

— Что мы будем сегодня делать?

На моей постели сидит Ари.

— Доброе утро! — сонно осматриваюсь по сторонам.

Дмитрия нигде нет, и я подтягиваю одеяло к подбородку. Нервничаю. Он обещал с утра поговорить с сыном о наших отношениях. Как Ари отнёсся к тому, что мы спали в одной постели? Именно Дмитрий должен обсудить с сыном эту тему.

— Уже десять утра. — Ари недовольно цокает языком. — Вы сплюшка.

— А где папа?

— Разговаривает с дядей Пашей.

— А ты почему ты здесь?

— Кто-то должен вас разбудить! — отвечает важно. — Я сделаю вам чай!

— Сейчас я оденусь, и мы пойдём на кухню. Ты иди вперёд, я скоро приду.

Еле дождавшись, когда Ари выйдет за дверь, я бегу в туалет и склоняюсь над унитазом в уже привычной позе. Каждое утро одно и то же: выворачивает пустой желудок. Перед глазами темень, бисерины пота выступают на лбу — ещё то удовольствие.

Не подумайте, я не жалуюсь, но… Меня тошнит. Каждое утро.

Был бы Дмитрий рядом, мне бы не пришлось объяснять про беременность, сам бы догадался.

Умываюсь прохладной водой, смотрю в зеркало на покрасневшие глаза. Не на всякой даче такие роскошные условия, мне очень повезло.

Почистив зубы, открываю дверь и встречаюсь с хмурым взглядом Ари. Будем надеяться, что он только что вернулся и не слышал, как меня тошнило.

Я сажусь на постель и смотрю на Ари, пытаясь понять, что его расстроило.

— Я вернулся сказать, что папа принесёт вам чай с булочками.

— Спасибо.

Насупившись, Ари царапает ногтем покрывало, потом забирается с ногами на кровать.

— Папе было без вас плохо, — говорит с укором и тут же поясняет: — не сейчас, а когда мы были дома.

— Я… тоже скучала.

— Это хорошо, — заключает Ари, поразмыслив. — Но папа думает, что вы его не любите.

— Он так сказал?

— Нет, но вы же не говорите ему, что любите? Я не слышал, чтобы вы сказали. Если не скажете, то он не узнает, и тогда ему будет плохо. Вы даже не сказали ему, что вас тошнит.

— Я не успела, — морщусь от вранья. — Я же только что вышла из ванной.

— Мои друзья говорят, что вам каждый день плохо, они слышали. Почему вы не сказали папе? Когда меня тошнит, я зову папу. И вы должны позвать. Если любите человека, надо звать его, когда вас тошнит. Иначе так не честно, он не знает о вас важного.

Ари прав. Боже мой, как он прав!

— Вам плохо? — серые детские глаза смотрят прямиком в душу.

— Нет… наоборот.

— Как это, наоборот? Вы что, любите, когда вас тошнит?

— Нет, не люблю. Но сейчас мне хорошо, потому что ты мне помог.

— Чем помог? Я ничего не принёс! — удивлённый, Ари растопырил пальцы и посмотрел на свои руки. — Папа делает вам чай, а не я.

— Ты помог, потому что ты рядом, и ты солнышко.

— И я никогда вас не разочарую, да? — хитро улыбнулся.

— Никогда.

— А папа?

— Твой папа хороший.

— Да, хороший. — Ари задумчиво поскрёб царапину на коленке. — Скажите ему, что он хороший, ему будет приятно. Обязательно скажите папе, ладно?

На крыльце раздались шаги и голос Дмитрия.

— Сказать мне что?

Ари смотрит на меня исподлобья, и я сдаюсь. Пытливый детский взгляд эффективнее детектора лжи. Киваю ему, и он радостно поворачивается к отцу.

— Папа! Викторию тошнит! — объявляет весело.

Дмитрий на секунду задерживается в дверях, потом ставит чай и тарелку с выпечкой на стол и спешит ко мне.

— Что с тобой?

Ари ободряюще улыбается. Вспомнилось, как я помогала ему говорить по телефону с Дмитрием после побега, только в этот раз мы поменялись ролями.

— Меня тошнит, — подтверждаю сказанное Ари.

— Почему? Температура есть? — Дмитрий склоняется, прижимаясь губами к моему лбу.

Ари толкает меня в бок, требуя продолжения.

— И другое тоже скажите! — шепчет громко.

— Ты хороший.

Дмитрий смотрит на Ари, потом на меня и кивает.

— Значит, температура точно есть. Что здесь происходит?

— Ничего! — отвечаем хором.

Я отворачиваюсь от еды. Запах свежей выпечки отзывается в желудке тошнотой.

Дмитрий оглядывается на принесённый завтрак, потом пристально смотрит на меня. Моя тайна наверняка написана на лице неоновыми буквами, потому что он быстро выпроваживает Ари из комнаты.

— Если хочешь на пляж, то иди собирай своих друзей и поговори с тётей Олей! Виктория позавтракает, и мы пойдём купаться.

Ари выбегает из пристройки, и Дмитрий закрывает за ним дверь и подходит ко мне.

— Тебя тошнит, потому что… — вопросительно изгибает бровь.

— Я беременна.

Дмитрий не двигается и не говорит ни слова, только кадык на его шее дёргается.

— Это твой ребёнок, — поясняю на всякий случай. — За последний год ты единственный… ты… единственный. Ты вообще… единственный… во всём.

Слова пропадают, но я сказала главное.

Мне нужно хоть что-то — улыбка, жест, слово. Малейшее проявление радости со стороны Дмитрия. Вчера я убедила себя, что он хочет детей…

Он шагает, но не ко мне, к окну. Протягивает руку, трёт потрескавшуюся краску оконной рамы.

— Беременна.

Это слово, но его мне мало.

— Да.

— Мы провели пять дней вместе… это случилось тогда. — Дмитрий наконец поворачивается ко мне и смотрит с таким волнением, словно ждёт приговора. — И как ты к этому относишься?

Я смотрю ему в глаза.

— Я счастлива, как никогда в жизни. Никогда.

Дмитрий опускается на корточки и берёт меня за руку. Перебирает мои пальцы, водит по мне невидящим взглядом.

— Виктория, я не знаю, что сказать… как… я так… — Сглатывает. Ему трудно говорить.

— Ты рад?

Дмитрий вскидывает на меня обиженный взгляд.

— Я и подумать не мог, что ты когда-нибудь согласишься… а ты… сейчас… — в отчаянии машет рукой.

В груди томится счастье, ворочается, урчит, готовится вылиться слезами.

— Извини, что сразу не сказала. Твой ребёнок сделал меня сильной и счастливой, несмотря на токсикоз…

Внезапно глаза Дмитрия потемнели, между бровей появились морщины.

— Когда ты узнала об этом? — его голос изменился за пару секунд.

— Недавно.

— Но не сегодня утром.

— Нет.

— Ты знала об этом, но не сказала мне сразу.

Вчера эта недоговорка казалось простительной. Произошло слишком многое и слишком быстро, и я ждала подходящего момента. Но сейчас под испытующим взглядом Дмитрия я сжимаюсь от стыда.

Да, я должна была признаться вчера. Или ночью. Или ещё раньше, в тот день, когда узнала.

— Я ждала подходящего момента. Чтобы мы были наедине…

— Как, например, на острове? Или в постели? Или в любой другой момент, если бы ты мне позвонила?

— Да, но сначала я не хотела мешать твоей свадьбе, а вчера всё произошло слишком быстро… Извини, это просто отговорки. Вчера был очень счастливый день для нас с тобой и для Ари. Я не хотела нарушать баланс. Ребёнок должен был стать отдельной новостью.

Дмитрий молча смотрел на меня, и я бы многое отдала, чтобы узнать его мысли.

— Сосунок уехал, когда узнал о ребёнке? — этот вопрос был неожиданным.

— Нет. Наоборот, он предложил жениться на мне и стать отцом ребёнку. Он догадался, что ребёнок твой, но я не подтвердила и пригрозила ему, чтобы не болтал.

Напряжение на лице Дмитрия сменилось гримасой гнева. Никогда ещё я не видела столько эмоций на его лице, и я прочитала каждую из них.

— Сосунок предлагал стать отцом моему ребёнку?!!

Я в который раз испугалась за безопасность Таля.

— Успокойся, Дмитрий! Я не собиралась прятать от тебя ребёнка! Я бы сказала тебе, что беременна, но не перед свадьбой же! Я же не знала, что ты её отменил…

— Кто такой «сосунок»? — раздалось за спиной Дмитрия. Слишком погружённые друг в друга, мы не заметили возвращения Ари. Он приоткрыл дверь в пристройку и стоял на крыльце, слушая наш разговор.

Дмитрий повёл себя на удивление спокойно.

— Сосунок — это фамилия, — невозмутимо ответил он. — Ты не знаешь этого человека.

— Смешная фамилия! — хмыкнул Ари. — Виктория беременна, значит, у вас родится ребёнок?

Ари услышал слишком многое. Возможно, даже до того, как открыл дверь. Дмитрий говорил громко, а тонкие стены не дают достаточную звукоизоляцию, раз уж дети знают о моём токсикозе. Удивительно, что Ольга до сих пор ничего не сказала.

Ари внимательно смотрит на мой живот, и мои мысли мечутся с дикой скоростью. Ари злился при мысли, что Кристина с отцом заведут ребёнка, и вот, он услышал новость, не предназначенную для его ушей. Следовало подготовить его и пообещать, что для нас с Дмитрием он всегда будет на первом месте. И лишь потом сказать о беременности.

Дмитрий вздохнул. Разговор не отложить. Ари знает о ребёнке, и наше будущее зависит от того, что мы скажем друг другу сейчас. Найдём ли слова, пробьём ли стену детских страхов и недоверия.

— Да, Виктория беременна. — Дмитрий, сам ошарашенный новостью, опускается на одно колено, чтобы быть на одном уровне с сыном. — Иди сюда, Аристарх!

Мальчик неохотно подходит к отцу, встаёт рядом, но не касается его.

— А зачем сосунку твой ребёнок? — спрашивает хмуро. Дмитрий с силой трёт подбородок костяшками пальцев, он ещё не отошёл от вспышки ревности.

Я пытаюсь помочь.

— Твой папа неправильно понял, я плохо объяснила. Виталий… сосунок хороший человек, он просто хотел помочь. — Я улыбаюсь Ари, надеясь, что наша дружба поможет ему открыться и рассказать о своих страхах. — Это правда, я беременна, но это не меняет того, что ты — моё самое лучшее и самое главное солнышко…

Я не готова к этому разговору. Не в тот момент, когда наши отношения с Дмитрием снова накренились.

Дмитрий касается плеча Ари, но мальчик не обращает внимания, о чём-то сосредоточенно думает.

— Я видел беременных женщин, вы на них не похожи, — Ари пристально смотрит на мой живот.

— Это потому что ребёнок ещё совсем крохотный и родится очень нескоро.

— Когда?

— Следующей весной.

Дмитрий так и стоит на одном колене и смотрит на сына. Мне кажется, он вспоминает о его побеге, о бездне непонимания между ними. Он поглаживает Ари по плечу, потом притягивает к себе и обнимает.

Ари не возражает, но и не обнимает отца в ответ.

— Весной у вас будет большой живот? — его интересует только беременность.

— Да.

— А кто родится, мальчик или девочка?

— Пока не знаю, но скоро мы сможем сходить к врачу и узнать. Или можем не узнавать до того момента, когда ребёнок родится, и тогда будет сюрприз. Ты хочешь узнать заранее?

Ари не отвечает. Отстранившись от отца, он подходит ко мне.

— Можно его потрогать?

Я позволяю Ари положить руку на плоский живот. Он щупает, прислушивается, потом оборачивается к отцу и качает головой.

— Слишком маленький, я ничего не чувствую! Наверное, он спит, тоже сплюшка, как Виктория.

Дмитрий растерянно кивает.

Ари садится рядом со мной. Я беру его за руку, надеясь, что телесный контакт поможет в этой сложной беседе.

— Даже когда малыш родится, ты всё равно будешь главным для папы!

Ари с сомнением смотрит на отца.

— И для меня тоже, — добавляю я.

После этих слов Ари уверенно кивает.

— Я знаю.

Он уверен во мне больше, чем в отце.

Дмитрий откашливается.

— Ты всегда будешь старшим, главным и… любимым, — говорит хрипло.

Ари тщательно взвешивает каждое услышанное слово.

— Спасибо, папа! — отвечает серьёзно.

Я не знаю, что сказать дальше, но Ари решает всё за нас.

Он берёт меня за руку, цепляется за пальцы, перебирает их.

— К моему другу в школу приезжала сестра, она совсем маленькая. Она ползала по полу и хотела съесть грязь. Никто не заметил, кроме меня. Я позвал её родителей, но они были далеко, поэтому я сам ей помог. Я сказал ей не есть грязь, и она послушалась.

— Ты молодец!

— А потом она заплакала, и я заметил, что она уронила игрушку. Я сам догадался, почему она плачет, мне никто не подсказал.

— Очень здорово!

— Вам понадобится моя помощь, да?

— Конечно.

— Вы ещё в школе сказали, что я всегда вам помогаю.

— Боюсь, и в этот раз я без тебя не справлюсь.

Ари уверенно кивнул.

— Я вам помогу. Папа мэр, у него нет времени вам помогать. Зато у вас есть я. Мы будем заботиться друг о друге и о нём, — показал на мой живот.

Я запрокинула голову, сглатывая слёзы. Ари, как всегда, непредсказуем. Маленькое взрослое чудо. Он не ревнует и не боится, он принял нашего с Дмитрием ребёнка как своего, свою личную ответственность.

— А можно я тоже буду о вас заботиться? — раздался хриплый голос Дмитрия.

Ари недоумённо посмотрел на отца.

— Но ты же мэр, у тебя нет времени о нас заботиться!

— А если я найду время?

Как истинный сын своего отца, Ари всерьёз рассмотрел предложение. Мы очень долго ждали ответа.

— Ну… если найдёшь, тогда да.

Дмитрий так и не поднялся. Он настолько потерян в эмоциях, что, кажется, не может встать.

— А вы будете заботиться обо мне? — спрашивает тихо. Я ёжусь от значимости и глубины этого момента. Это не просто начало для нас с Дмитрием. Он заново строит отношения с сыном, прямо сейчас, с этой минуты.

Ари хмурится.

— Но ведь у тебя есть секретарь, а домработница Вилена Максимовна готовит еду и стирает…

— Нет, — Дмитрий прерывает сына, — я хочу с вами.

На секунду мне кажется, что Ари откажет отцу, и мне безумно хочется вмешаться. Но я знаю, что должна молчать и не вмешиваться в новое начало для моих мужчин.

Ари тщательно обдумал просьбу, и за эти секунды можно было поседеть или сойти с ума.

— Хорошо, папа! — сказал наконец, и только тогда я выдохнула.

Дмитрий протянул сыну руку, Ари ответил твёрдым мужским рукопожатием. Улыбнувшись, я присоединилась к ним, и мужчины впустили меня в тепло своих рук. Маленькая мягкая ладошка Ари и сухое тепло Дмитрия.

Как три мушкетёра, мы держались за руки и думали каждый о своём.

— Я хочу узнать, кто будет, мальчик или девочка, потому что мне надо подготовиться, — важно заявил Ари. — Если будет мальчик, я научу его, как быть мужчиной. А если девочка, буду защищать её, как Викторию.

— Тогда попросим врача сказать нам заранее.

— Да, попросим. Хорошо, пап?

— Обязательно.

Дмитрий говорит с трудом, сдавленно.

— Пора идти на пляж! — вдруг вспомнил Ари. — Я пришёл сказать, что остальные уже готовы.

Дети переключаются с невероятной скоростью, я так не умею. Я всё ещё поглощена нашим разговором и эмоциями Ари. Моего Ари.

— Пап! — он дёргает отца за руку. — А Виктория будет моей мамой?

Глаза Дмитрия расширяются. Он смотрит на меня, ждёт моего знака. В который раз сын парализует его хвалёное красноречие.

— Я постараюсь быть взрослым, как ты хочешь, — продолжает Ари, глядя на отца, — но можно Виктория будет моей мамой?

— Мне бы очень этого хотелось, — я всхлипываю. У меня всплеск гормонов, мне можно.

— У меня никогда не было мамы, — деловито поясняет Ари.

Я не знаю, что на это ответить. И Дмитрий тоже. Он быстрым шагом выходит из пристройки и останавливается посреди сада спиной к нам.

Ари не помнит свою маму, поэтому так и сказал.

— Если я твоя мама, то называй меня на «ты», — говорю я, чтобы отвлечь Ари.

Тонкие детские руки обвивают мою шею.

— Хорошо, что я сбежал из школы, — хитро шепчет он мне на ухо.

Учительница во мне протестует, но я согласна с Ари. Хорошо.

— Больше никаких побегов!

Он фыркает и забирается ко мне на колени.

— Я не могу сбежать, потому что я вам… тебе нужен.

— Да, очень нужен.

Мы долго молчим. Ари перебирает мои волосы, а я смотрю в окно на Дмитрия. Один посреди сада он выглядит потерянным.

— Я же говорил, что ты позволишь мне трогать твои волосы! — хихикает Ари. — Кристина не разрешала, а ты добрая.

Я целую его в нос.

— Ари, ты солнышко! Пойдём, обнимем папу, а то ему без нас плохо.

Он с готовностью соскакивает с моих колен, и мы идём в сад. На крыльце Ари оборачивается и смотрит на меня серьёзным серым взглядом.

— Может быть только одно солнышко, правда?

— Конечно! — заверяю я.

Мы подходим к Дмитрию и обнимаем его со спины. Он оборачивается, подхватывает Ари на руки и обнимает меня за талию. Ладонь кладёт на мой живот, и этот жест сильнее и трогательнее всех несказанных слов. На его лице потерянность. Полное сотрясение чувств.

Я не знаю, как мы пришли к этому моменту. Странными путями, неправильными словами и чувствами, противоречивыми и сильными. Поступками, порой ужасными, порой светлыми, как утреннее небо. Мы столько раз прощались, что наконец сложиться вместе — это чудо.

Из нас троих только Ари знал правду, только он видел путь и истину. Он провёл нас к началу того, что станет будущим.

А всё, что было раньше, — стылая вода подо льдом.

Любить Дмитрия не входило в мои планы, но он не оставил мне альтернатив. Он перекроил меня, создал заново. Протащил меня за волосы по всем эмоциям, не пропуская ни одной. Он вобрал в себя тьму из моего сердца. Я боролась с собой, до сих пор борюсь, хотя и знаю, что проиграла. Или выиграла, это как посмотреть.

Любить меня не входило в планы Дмитрия. Он не скажет этих слов, но если это не любовь, то что? Ради чего ещё ломают свою жизнь и планы. Он боролся с собой, до сих пор борется, потому что боится своей глубины.

Любовь сложных людей, плохих ли, хороших, — это природная сила, сравнимая с ураганом и цунами. Кто знал, что любовь такая? Предупредили бы меня заранее, чтобы не тратила время ни на что другое. Я хотела простой жизни, прямоугольных чувств. Кто знал, что я способна на большее, на максимум, в котором душа рассыпается на части, а потом собирается снова, соединённая с другими. Раньше я была одним инструментом, и моя мелодия звучала, как счастье. А теперь нас четверо, вместе мы звучим как оркестр, и это невероятно. Счастье в стерео.

ЭПИЛОГ

Что, если мир сойдёт с ума и обернётся против вас? Кто встанет рядом с вами, закроет собой или хотя бы не отвернётся? Найдутся ли такие люди?

Раньше я думала, что да, что друзья, коллеги и близкие дружной толпой ринутся на помощь.

Я ошибалась. А теперь я ничего не жду, а судьба разложила всё по местам.

На следующий день после разговора с Ари я снова задала Дмитрию вопрос:

— Что, если я вернусь в город?

— Зачем тебе это? — спросил он после долгой паузы.

— Ты мэр города, ты должен вернуться, а я не хочу быть без тебя.

Дмитрий собирался оспорить необходимость его возвращения, но моё признание отвлекло его.

— Не хочешь быть без меня?

— Ни за что не хочу, поэтому вернусь с тобой в город. Ты не из тех, кто бросает дела незаконченными. В принципе, мы можем подождать полтора года и жить порознь…

— Нет! Нет, Виктория!

— Поэтому я и спрашиваю: что будет, если я вернусь в город? Выслушай меня! Я думала об этом все эти дни. Мне кажется, я хочу вернуться. Сам посуди: я могла с самого начала поднакопить денег и уехать на другой конец страны, но я держалась поблизости. Это мой родной город, как бы он со мной ни поступил. Наверное, я надеялась на прощение или на то, что люди одумаются. Но ты стёр прошлое, и я хочу вернуться. Если ты не против, конечно. Ты сказал, что проблемы решаемы, а в худшем случае ты подашь в отставку, и мы уедем. Если ты рядом, я не испугаюсь того, что скажут люди, не позволю несправедливости проникнуть под кожу. Я волнуюсь только о тебе и об Ари, не хочу, чтобы у вас возникли проблемы. Если ты с этим справишься, то… давай попробуем.

Это был далеко не последний разговор на эту тему, мне пришлось уговаривать Дмитрия. Дело не в его карьере и репутации, об этом он не волновался. Но он убедил себя, что при первом гадком слове я сломаюсь и сбегу и буду потеряна для них с Ари навсегда.

Однако я знала, что этого не случится. Связь, возникшая между нами, необратима, и она удержит нас вместе.

В начале августа Дмитрий вернулся в город, чтобы обговорить ситуацию с начальством и охраной. Начальство выразило поддержку, на словах, но что такое слова? Тополиный пух в пламени общественного мнения.

Мы с Ари остались с Ольгой. На работу я не вернулась. Это были непростые дни, когда невозможно было не бояться, что наше счастье ещё слишком хрупкое, и мир ополчится, чтобы его разрушить.

Ари почувствовал мою тревогу и сказал с укором:

— Папа знает, как всё сделать правильно, он же мэр! Нам надо подождать.

Убеждённость Ари повлияла и на меня, и мы провели вместе чудные летние дни. Пляж, купание, отдых, походы в лес и вечера в весёлой компании. Как и ожидалось, Ольга догадалась о моей беременности, поэтому меня опекали всем домом. Три раза в неделю я ездила к психологу. Дмитрий на этом настоял, да и я не спорила. Не скажу, что мне было легко. Каждая мелочь, каждая минута людского общения требовала сил. Я отвыкла от нормальной жизни, от людей, но поддержка Ари не давала мне сдаться. Стыдно признаться, но я черпала из него уверенность. Для детей всё так просто, все проблемы решаемы, а я нарисовала для себя мир, полный невозможностей и угроз. Медленно, но верно я разматывала накопившийся за год клубок.

Дмитрий приезжал каждые выходные. Сколько я ни уговаривала его поберечься, он не слушался. Каждое субботнее утро я просыпалась в его руках. Он ехал всю ночь, чтобы добраться к нам к утру и разбудить меня неотложной страстью. Потом он засыпал, обхватив меня, его ладони на моём животе, и только тогда на его лице разглаживались морщины и виднелась тень улыбки. Он спал до полудня, а я нежилась в его руках и мечтала.

Мы ещё плохо знали друг друга, постепенно узнавали привычки, натыкались на подводные камни. Но семьёй мы стали с первого дня. Неумелой, молодой семьёй, но с такой сильной привязанностью друг к другу, что остальное казалось фоном.

Мы не скрывали от Ари проблем, ведь он знал о том, как несправедливо со мной поступили. Мы честно объяснили ему, что и в этот раз злые языки могут болтать гадости.

Вопреки ожиданиям, его это не обеспокоило.

— Но ты же не виновата, что твой муж оказался плохим? Не волнуйся, если кто-то об этом не знает, я им объясню! — пообещал мой маленький защитник. — А папа разберётся с плохими людьми.

Я знала, что Дмитрий нас защитит, и вдруг поняла, что во мне не осталось желания что-то доказывать. В какой-то момент долгого мучительного пути мне вдруг стало наплевать на ложь и злые языки. Не только потому, что Дмитрий бескомпромиссно обещал их выдернуть, а ещё и потому, что… мне просто стало всё равно. Мои мужчины вернули мне веру в себя.

Мы с Ари приехали в город в середине августа, когда нельзя уже было откладывать решение о его школе.

К нашему приезду были готовы. Фотографы, репортёры, куда же без них. Они приготовили десятки вопросов в поисках зацепки, из которой можно вытянуть сочный скандал.

Нас с Ари окружала охрана, Дмитрий не отходил ни на шаг. Казалось, малейшего недовольства или испуга будет достаточно, чтобы он послал всё и всех к чертям и увёз нас с Ари из города навсегда.

Тогда же я впервые задумалась: может, он действительно хотел уехать? Может, сжигая символ города, Дмитрий избавлял себя от разочаровавшей его ноши?

Ари с любопытством смотрел по сторонам. Его не пугало внимание и порой грубые крики незнакомцев и натиск репортёров. Как и его отец, он следил за мной и держал меня за руку. Мой маленький мужчина волновался за меня.

А я не узнавала родной город, отвыкла от него за прошедший год. Просто город, просто люди. Оценив прошлое заново, они не знали, что обо мне сказать. Официальных обвинений против меня не было, доказательств моей причастности тоже. Год назад из шокированной толпы выбились одиночки, свершившие слепую месть. А сейчас осталась только болезненная ассоциация, неприятный привкус, в том числе и от того, как поступили со мной.

Мало кто захочет признавать свои грехи и несправедливые поступки, надеяться на это глупо. Некоторые игнорировали слух о моём возвращении, другие по привычке возмущались, а остальные покорно ждали, когда кто-то решительнее и сильнее подаст пример толпе. Они ждали команды, громких голосов, за которыми слепо поплетётся большинство.

Дмитрий тоже ждал, напряжённый, как пружина.

— Ты ведь скажешь мне, если что-то случится? — спрашивал постоянно.

Мы с Ари гуляли, ходили в магазины, покупая всё необходимое для учебного года. Если ищешь недобрые взгляды, то найдёшь, мнительность сыграет с тобой жестокую игру. Я ничего не искала и старалась не замечать охрану. Со мной никто не заговаривал, хотя в первые дни выкрикивали гадости на улице. Но это не случайные прохожие, а те, кто ошивался около дома Дмитрия специально с этой целью.

«Уезжай отсюда!»

«Зачем ты вернулась, тебе здесь не место!»

Дмитрий предупредил, что его противники станут нарочно подогревать скандал, и да, они пытались. Упражнялись в сарказме насчёт великого мэра, вернувшего в город «сокровище». Реакция Дмитрия была моментальной и острой. Он был готов к борьбе, к тому, чтобы задавить клевету. Защищая меня, он превратился в зверя.

Дмитрий похудел, осунулся. Он переживал больше, чем я. Звонил по нескольку раз в день, чтобы убедиться, что я не сбежала. Возвращаясь вечером, почти вбегал в детскую, где мы играли с Ари и, скинув пиджак и галстук, садился рядом. Мы прижимались к нему с двух сторон. Ари закатывал левый рукав рубашки отца, а я правый. Болтали, рассказывали о нашем дне, потом в обнимку шли ужинать. И так каждый день.

Несмотря ни на что, мы были счастливы.

Я волновалась только о Дмитрии. Он заключил меня в кокон тёплого счастья, и никакой внешний шум не мог пробиться в мою душу. У меня был ребёнок, который напоминал о себе каждое утро, и Ари, с которым мы играли целыми днями. А ещё был Дмитрий, страсть которого, неотложная, не знающая штампов, захватывала дух. Каждую ночь после того, как Ари уходил спать, мы измеряли её глубину и так и не находили дна.

Но счастье Дмитрия не было безмятежным. Он пытался создать для нас идеальный мир, и у него это не получалось. Это мучило его, угнетало, и я предчувствовала, что вскоре он сорвётся и увезёт нас из города навсегда.

Начало школьного года стало для нас поворотным во всех отношениях.

Первого сентября мы приехали в школу. Дмитрий предлагал мне остаться дома, но я ни за что не пропустила бы этот день. Первое сентября вместе с Ари. В школе, где я преподавала.

Чувство, с которым я приехала в школу, не передать. Чёрно-белая палитра со вспышками воспоминаний, плохих и хороших. Дмитрий специально запарковался в самом конце стоянки, подальше от того места, где мы прощались перед прошлым летом. Мы вышли из машины, и он взял меня за руку. Ари тут же подошёл с другой стороны. Мой идеальный джентльмен, вылитый маленький Дмитрий.

Ари определили в его бывший класс, и на стоянке к нам сразу стали подбегать дети.

— …Аристарх, ты вернулся в школу!

— …Тебе не понравился интернат?

— … Ты так вырос!

Ари посмотрел на нас с Дмитрием сияющими глазами.

— Я правда вырос?!

Улыбаясь, мы кивнули. Ари примерился взглядом к росту отца и вздохнул. Расти ещё долго.

— Виктория Михайловна! А почему вы пришли с Аристархом? — к нам подбежала Анфиса Леонтьева. Её мать топталась поодаль, упорно глядя в сторону. Интересно, это из-за неприязни или от стыда?

Ари выступил вперёд, пытаясь закрыть меня маленьким телом.

— Виктория — моя мама!

— Неправда, он не может быть твоей мамой! — насупилась Анфиса. — Она была нашей учительницей!

— Была учительницей, а теперь моя мама.

Мы с Дмитрием не обсуждали оформление наших отношений, но для Ари всё, как всегда, просто. Я принята на должность мамы, и штампы его не интересуют.

— Правда, что ли? — Анфиса с сомнением посмотрела на меня.

— Правда.

Девочка поразмыслила, хмыкнула и побежала сообщать новость подружкам.

На подходе к школе вокруг нас образовалось подобие вакуумной подушки. Никто не подходил слишком близко. На меня смотрели исподтишка, а когда я поворачивалась, натянуто улыбались и сразу глядели в другую сторону. Дмитрий сжимал мою руку с такой силой, что трещали кости.

— Надо было перевести Аристарха в другую школу! — пробурчал он.

Мы обсуждали это много раз. Ари очень хотел вернуться в любимую школу, и мы решили попробовать. Здесь его поддержат друзья и знакомые учителя.

— Дай людям время. Мы даже не знаем, с чего они так реагируют, из-за неприязни или из-за стыда.

Как так случилось, что я успокаиваю Дмитрия, а не он меня?

— Я не буду долго ждать! — отрезал он. — Если кто-то скажет хоть слово против тебя…

— Шшш! — я обняла его за пояс. — Не горячись! Дело не во мне, а в Ари. Главное, чтобы у него не возникло проблем.

Стояла хорошая погода, поэтому утреннюю линейку провели в школьном дворе. Я ловила на себе взгляды учителей и директора школы и улыбалась в ответ на их любопытство. Спокойствие — вот, что я ощущала. Дмитрий и Ари вытравили из меня болезненное и гнетущее чувство вины, я даже казалась себе выше ростом. Было легче дышать, видеть, слышать.

Я снова стала собой — это главное. Остальное решится само. Если не сразу, то подождём. Если не в этом городе, найдём другое место. Легко не будет, но… как же я счастлива!

Дмитрий вернулся с работы пораньше и по пути домой забрал Ари из школы.

— Всё хорошо. Меня спрашивали про Викторию, но не говорили ничего плохого. Все знают, что она лучшая! — сказал Ари.

— Чем вы занимались в школе?

— Писали сочинение. «Как ты провёл лето»!

— И о чём ты написал? — мы с Дмитрием переглянулись.

Ари игриво подмигнул.

— Увидите!

Он принёс сочинение домой через пару дней.

— Раиса Максимовна сказала, что сочинение не совсем по теме, но всё равно поставила мне пять, потому что я написал о главном, что случилось этим летом.

Мы с Дмитрием склонились над страницей, исписанной ровным почерком с парой красных учительских поправок.

Этим летом у меня появилась мама. Это Виктория Михайловна, вы её знаете. Она была нашей учительницей, а теперь стала моей мамой.

Она самая лучшая. Помните, она обещала построить крепость из мороженого? Мы построили её летом. Было здорово. Мы сделали три башни — ванильную, клубничную и шоколадную. Папа тоже помогал, потому что он инженер.

Мы с папой любим Викторию и защищаем её, потому что мы мужчины. Виктория хорошая и добрая. Ей сделали очень больно, и это несправедливо. Она желала всем добра. Виктория помогла, когда мне было плохо. Мы дружим, хотя она моя мама.

Весной у меня будет брат или сестра. Если сестра, мы с папой хотим назвать её Ариадна. Тогда она тоже будет Ари, как я.

Я хорошо провёл лето, потому что теперь у меня есть лучшая мама на свете.

Дмитрий смотрел на меня.

Я смотрела на Ари.

Ари смотрел на Дмитрия.

Первым заговорил Ари.

— Мам, у нас осталось шоколадное печенье? Я съем немножко, не испорчу аппетит, обещаю.

Для него это сочинение было констатацией факта, а для меня — горячим клубком счастья.

Я кивнула, и Ари убежал на кухню.

Справившись со слезами, я повернулась к Дмитрию.

— Ариадна?!

Оказывается, они с Ари уже обсудили имя для девочки. Да ещё какое! И с чего они убеждены, что будет девочка?

Когда Ари вернулся, я сгребла его в охапку и усадила себе на колени.

— Ты солнышко, Ари. Самое яркое и тёплое солнышко!

— Сочинение очень хорошее, — похвалил Дмитрий. — Ты всё правильно сказал, мы любим Викторию и защищаем её.

Он посмотрел на меня взволнованным, ранимым взглядом.

Что за магия в этом дурацком слове? Люблю. Ведь избитое, опошленное, но всё равно мурашки бегут по спине. Мы уже доказали друг другу намного большее, однако слова… они нужны.

— Я тоже очень вас люблю, — сказала я, глядя на Дмитрия.

— И мы… и я… очень. — Дмитрий говорит так торжественно, словно даёт присягу.

— Можно ещё печенье? Всего одно? — Ари прерывает нас, подпрыгивая на моих коленях. Взрослые заскоки его не интересуют, как и трогательные моменты. Он давно всё для себя решил.

С разрешения родителей школа повесила фотографии сочинений в закрытой группе в сети.

Вот тогда и началось потепление. Неожиданное и приятное, как ранняя весна.

Под сочинением Ари появились комментарии, сначала робкие, с одиночными лайками, потом всё больше и больше. Писали не только одноклассники Ари, но и дети постарше, которых я учила. А также их родители.

Сначала я не верила, потом удивлялась, потом улыбалась.

Оказалось, что обо мне помнили, за меня болели. Даже те из родителей, кто осудил и подозревал меня, откликнулись. Не все и не сразу, но добавили свою лепту. Иногда прямую: «Рады вашему возвращению, Виктория Михайловна!»

Иногда относящуюся только к Ари: «Отличное сочинение!»

Но я читала эти комментарии, все до одного, и улыбалась.

Это изменило нас. Дело не в добрых словах и не в том, что на школьном дворе ко мне снова подходили другие мамы, заговаривали и приглашали на чаепития. И не в том, что директор спросила, собираюсь ли я работать. Обязательно собираюсь, но не сейчас, когда я могу думать только о моей семье. И дело даже не в том, что город принял меня. Он затоптал свой стыд за содеянное и стал жить дальше, обожая идеального мэра, защитившего меня от клеветы.

Всё дело в Дмитрии, в осторожной радости на его лице, в расслабленных плечах. В том, что он ослабил свою хватку, защищая меня, потому что поверил, что я не сбегу.

Или почти поверил.

Однажды за завтраком, пока Ари собирался в школу, Дмитрий спросил:

— Ты будешь менять отчество обратно на «Михайловна»?

— Эээ… не знаю, не думала об этом. Наверное, буду, когда вернусь на работу.

— Тогда сразу сменим и отчество, и фамилию. Виктория Михайловна Волинская. Так устраивает или хочешь двойную фамилию со своей девичьей?

— Ты мне что-то предлагаешь? — усмехнулась, допивая чай.

— Не предлагаю, а ставлю в известность, — Дмитрий улыбнулся. Он не изменился. Он старается, но в некоторых вещах остался таким же прямым и категоричным, как и раньше.

Иногда мне кажется, что наши споры доставляют ему удовольствие.

— Ты подделываешь мне новый паспорт?

— Я не подделываю паспорта и не нарушаю законы. Я самый честный мэр страны! — Морщинки вокруг глаз и губ Дмитрия сложились в улыбку. — Подадим заявление в ЗАГС, всё сделаем, как обычные люди, никаких поблажек. А потом поменяем твой паспорт. У Ари двойная фамилия в память о матери, а у нас с тобой будет одна. И у второго ребёнка тоже.

Ариадна Волинская. Даже не знаю, что сказать…

— Я готов! — на кухне появился Ари.

Дмитрий направился в кабинет, а мы с Ари — в школу.

Дмитрий окликнул меня у дверей.

— Ты согласна?

— Ты же не спрашиваешь моего мнения?

Дмитрий подавил улыбку.

— Это я так, для проформы.

— Ну, если для проформы… Критических возражений не имеется, господин мэр!

Мы расписались осенью, ровно черед два года после нашего первого спора в школе. Тогда Дмитрий заявил, что Хэллоуин является праздником язычников, и первоклашек незачем о нём знать.

Свадьбу отпраздновали тихо, с нами были только Геннадий и Ари. Ну и Ариадна, к этому времени врач уже подтвердил, что у нас будет девочка. К родителям Дмитрия мы решили поехать после её рождения.

Когда раздался звонок в дверь, мы недоуменно переглянулись.

На пороге стояла моя тётя. Двоюродная. Мы никогда не были близки, виделись всего пару раз. Стоящий рядом охранник развёл руками.

— Говорит, что родственница!

Тётя неуверенно топталась на лестничной площадке и смотрела поверх моего плеча на Дмитрия.

— Я просил вас подождать! — с упрёком сказал он.

— Прошло две недели, а вы не перезвонили, вот я и решила… — Охватив нас взглядом, женщина спохватилась: — Ой, вы что-то празднуете, простите, что помешала! — Она пыталась заглянуть в комнату и напроситься на праздник к мэру.

— Поэтому я и просил вас подождать!

— Что вы хотели? — вмешалась я.

Я не держу зла. Мысли о прошлом, как вязкий кисель, и я держусь от него подальше.

Тётя нервно теребила лямки большой кожаной сумки.

— Да я, собственно, на минутку. Только отдать тебе… вот это… — достала из сумки тонкую стопку писем. — Твоя мать просила передать лично в руки, если я тебя найду. Они в порядке, но не знают, где ты. Они ищут тебя, Тори, очень хотят увидеться. Твои сёстры очень скучают. Жаль, что им пришлось уехать, и они не смогли тебя поддержать!

Казалось, руки парализовало. Я не могла пошевелиться, чтобы взять письма. Я уже простила и забыла, и второго раунда мне не надо. Вчитываться в чужие сожаления, воскрешать обиды — нет.

Дмитрий шагнул вперёд, забрал письма и обнял меня за талию.

— Прошу прощения, что не приглашаю вас, может быть, в другой раз.

— Да что вы, что вы! — всполошилась тётя и, глянув на меня, направилась к лифту. — Я там написала мой телефон и адрес. Заходи как-нибудь, Тори, ладно?

Дмитрий унёс письма и спрятал их. Не знаю, где.

Мы вернулись за стол, все смотрели на меня в ожидании реакции.

Я с усмешкой повернулась к Дмитрию.

— А ты говорил, что я не умею прятаться! Вот, пожалуйста, очередное доказательство, что меня было трудно найти!

— От меня не спрячешься! — пробурчал он, не скрывая радости от того, что визит тёти не испортил мне настроение.

Я вернусь к письмам от родных, обязательно вернусь. Прочитаю… или просто узнаю их адрес и приглашу в гости. Мне не нужны извинения. Магией Дмитрия и Ари мне удалось прыгнуть в новую жизнь незапятнанной, и я не хочу портить карму.

Я не держу зла и никого не осуждаю, в том числе Кристину. Она очень талантлива, ведёт действительно стоящее шоу, и оно имеет грандиозный успех. Иногда мне кажется, что они с Талем подходят друг другу, оба склонны к игре и порывам. Если так, то судьба обязательно столкнёт их лбами. Рано или поздно.

Кристина прислала нам подарок на рождение дочери и через месяц попросила о встрече. Она выбрала время, когда Дмитрия нет дома. Он волновался, но я не возражала. Бояться нечего, меня охраняют, как королевские драгоценности.

Кристина прошлась по квартире, которая когда-то была её домом, осмотрела детскую, на секунду задержалась около спальни.

Её вежливая улыбка казалась искренней, как и всегда. Однако слова удивили.

— Ненавидишь меня? — спросила, пристально меня разглядывая.

— За что? — Я не осуждаю Кристину. Она боролась за то, что считала своим. Боролась так, как могла, изо всех сил. Многие скажут, что она боролась лучше, чем я.

Кристина хмыкнула.

— А я тебя ненавижу… иногда. Глупость, конечно, потому что я никогда не хотела домашней жизни. Ты сидишь с детьми, вы редко выбираетесь на приёмы. Дмитрий тоже стал домашним, как щенок. — Кристина усмехнулась. — Если это то, чего он хотел, то я должна тебя благодарить. Спасибо, что забрала его у меня.

Я могу поспорить, что Дмитрий никогда ей не принадлежал, но не стану.

— Надеюсь, ты счастлива.

— Правда? — Кристина рассмеялась. Она не верила, что я могу желать ей добра. — Естественно, я счастлива! У меня есть всё, о чём я мечтала, — высокомерно заверила она.

— Я рада.

— Правда? — Кристина покачала головой. — После того, как я пыталась отправить тебя подальше от Дмитрия?

— Ты защищала то, что считала своим.

— И ты не разозлилась, когда я раскопала видео с Талем и кинула его в сеть?

— Я не знала, что это сделала ты.

— Дмитрий не сказал? Благоро-о-одный… — недобро усмехнулась Кристина. Потом скользнула взглядом по спящей малютке, и её лицо посветлело.

— Девочка очень похожа на Дмитрия.

— У него гены сильнее! — улыбнулась я.

Она смотрела на Ариадну, долго, пристально. Маска спала с лица Кристины, всего на секунду, но этого было достаточно, чтобы увидеть под ней обычную женскую зависть.

Желание простого женского счастья. Оно у неё внутри и однажды вырвется наружу, сметая амбиции и планы.

Встряхнувшись, Кристина перестроилась на деловой тон.

— У меня к тебе предложение. Ты смотришь моё шоу?

— Иногда.

— Я хочу взять у тебя интервью. Назовём его «Замужем за обманом». Никаких табу, вся правда, вся грязь от начала и до конца. Если согласишься, мои юристы с тобой свяжутся… и с Дмитрием тоже. Уверена, он захочет всё проверить. Меня интересует вся правда о том, как с тобой поступили. — Кристина саркастически хмыкнула. — Как все мы с тобой поступили, в том числе я. Я же видела, какая ты с Аристархом и с другими детьми, ты не могла быть заодно с мужем. Но я ничего не сделала, чтобы тебе помочь. Даже не сказала Дмитрию, чтобы он вмешался. Я сделала это из ревности, потому что видела, как он на тебя смотрел. Но в такой ситуации приличный человек переступил бы через себя. А я не переступила, продолжала молча наблюдать. Никто из нас не переступил, потому что молчать легче. Знаешь… может, мы назовём интервью «Молчать легче». Посмотрим. А потом ты расскажешь о возвращении в город.

Заметив, как я замерла, обняв себя руками, Кристина коснулась моего запястья.

— Подумай об этом, поговори с Дмитрием. Не отказывайся сразу. Люди должны услышать твою историю и заглянуть в себя. Задаться вопросом, как бы они поступили в такой ситуации. Встали бы на твою защиту или промолчали, потому что не уверены… а вдруг?

Кристина больше не была женщиной, влюблённой в моего мужа. Теперь передо мной сидела журналистка, не боящаяся сложных тем.

— Ты хочешь, чтобы я раскритиковала тебя на твоём собственном шоу?!

— Тебе не нужно меня критиковать, — усмехнулась Кристина, — я сделаю это сама. И приглашу других свидетелей скандала, которые не побоятся сказать правду. Подумай об этом, Виктория!

— Зачем тебе это?

Кристина колебалась, но потом всё-таки ответила.

— Если ты смотришь моё шоу, то знаешь, что я люблю сложные темы. А ещё… несколько лет назад мы с Сергеем… с твоим бывшим мужем познакомились на приёме. Он как раз только основал свой бизнес. Я как увидела его, потеряла дар речи. До чего был красивый мужик! — Кристина передёрнула плечами, словно ей вдруг стало холодно. — Но меня отвлекли, а он ушёл рано, поэтому мы не успели договориться о встрече. А потом я познакомилась с Дмитрием. Так вот… я не могу отделаться от мысли, что если…

— Если бы ты оказалась на моём месте?

— Да.

Казалось, Кристина хочет сказать что-то ещё. То, что сломает барьер между нами, откроет путь опасным откровениям. Но она промолчала, и я ей за это благодарна.

Я обещала подумать о её предложении. Может быть, я и соглашусь. Мне есть, что рассказать. О городе, переменчивом, как погода. О людях, хороших и разных. Или о том, что настоящая жизнь почти неотличима от поддельной, и это страшно. Однако проходит время, и ты находишь то, во что веришь безоговорочно. В счастливый серый взгляд Ари и его хитрую улыбку. В яркую страсть Дмитрия и его ненасытное внимание. В то, как до сих пор, несмотря на море сказанных слов, он боится, что я исчезну. Никогда в этом не признается, но боится. Только когда я рядом, на его лице разглаживаются морщины, а плечи расслабляются. Из командировок он возвращается взвинченный и усталый, и я знаю, что он плохо спал. Хотел домой. Иногда он срывается и возвращается домой раньше времени. Просто потому, что хочет побыть с нами.

Он всё чаще упоминает Дальний Восток. Говорит, что Приморский край — самое красивое место в мире и хочет отправиться туда летом. Не удивлюсь, если смотреть мы будем не на природу, а на гидротехнические сооружения и на рабочие вакансии.

Но это летом.

А пока…

Если у любви есть цвет, это карие глаза Дмитрия, серые — Ари и голубые — нашей дочки, Ариадны Волинской.

Если у любви есть запах, это тепло Дмитрия и детская сладость Ари и… Ари.

Если у любви есть смысл, я поняла его только теперь. Иногда мы ошибаемся. Иногда у любви рваные края, и она бьётся на ветру радужными лентами. А потом срастается, заживает, и ты вдруг понимаешь смысл своей жизни. Видишь то, к чему судьба готовила тебя всё это время.

Конец.

Content

Лара Морская
Только бы не

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

ЭПИЛОГ