Елена Арифуллина

Взгляд сквозь пальцы

© Елена Арифуллина, текст, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Тебе – как все и всегда

Я осталась бы человеком, живи я этажом ниже.

Все было как всегда: в руке огромный пакет с продуктами, на плече сумка, ноги подкашивались после приема на полторы ставки. Еще чуть-чуть – и я открыла бы свою дверь, сбросила туфли и поставила чайник.

На лестничной площадке лежала груда грязного тряпья. Бомж. От резкой вони защипало в носу. Стараясь дышать неглубоко, я обогнула его и только поставила ногу на ступеньку, как из груды выстрелила грязная рука и цепко ухватила меня за щиколотку.

– На! – тявкнул металлический бесполый голос.

Ощущение было такое, словно я попала в капкан. Задыхаясь от вони и чувствуя, как к горлу подкатывает комок, я рванулась так, что вся груда засаленного тряпья поехала за мной. Хватка мгновенно ослабла, я вырвалась, через две ступеньки взлетела на этаж выше и выдохнула, только когда захлопнула за собой железную дверь.

Первым делом я бросилась в ванную и старательно оттерла щиколотку спиртом, потом долго стояла под душем. Казалось, едкая вонь пропитала кожу, въелась в волосы. А противная внутренняя дрожь отпустила только после двух чашек чая с лимоном, куда я щедро плеснула коньяка.

По коридору процокали когти, и Макс явил мне улыбающуюся заспанную морду.

– Дрыхнешь, дармоед, – сказала я, стараясь выразить голосом начальственное недовольство. – Хозяйку тут черт знает кто за ноги хватает, а ты хоть бы гавкнул.

Но умудренную жизненным опытом таксу на бобах не проведешь. Макс завалился на спину и подставил мне пузо. Когда я попыталась не отреагировать, он заколотил по полу хвостом и звучно чихнул от поднявшейся пыли. Угрызения совести (вторую неделю полы не мыты!) растаяли от собачьей улыбки, и я взялась чесать подставленное пузо, приговаривая: «Вот за что его любят?»

И тут меня осенила мысль: Дашка! Через час она должна прийти из школы, а этот… все еще тут? Может быть, ушел? Я сунула ключи в карман махрового халата, поправила полотенце на голове и вышла на лестничную площадку.

Как всегда, я выдавала желаемое за действительное. «Этот» все еще был тут. Мало того, он лежал все в той же позе, и рука так же торчала из лохмотьев.

Ощущая, как в желудке наливается холодом тяжелый ком, я положила в карман мобильник и перцовый баллончик, натянула хирургические перчатки и оставила дверь приоткрытой, чтобы успеть захлопнуть ее за собой, если что.

Если – что?

Пульса на тощем грязном запястье не было. И на сонной артерии тоже. И зрачки уже расширились, поглотив почти всю темно-коричневую радужку.

Все.

Грязное смуглое лицо, широкие скулы, глаза с эпикантусом. Кореец, узбек, китаец? Какая разница. Человек… был.

Я поднялась домой, набрала 03, услышала знакомый прокуренный голос диспетчера и сказала:

– Валя, это Ольга Андреевна. Пришлите труповозку. Бомж, у меня в подъезде. Нет, сейчас. Дочка должна из школы прийти.

– Пипец… – меланхолично резюмировала Валя и отключилась.

Труповозка подъехала неожиданно быстро. Фельдшер Михаил Васильевич сноровисто проверил отсутствие признаков жизни и махнул санитарам. Зататуированный Славик, которого я полгода назад выводила из белой горячки, и кто-то новенький – коренастый, с тяжелым неподвижным взглядом – стали разворачивать древние брезентовые носилки.

– Может, чаю, Михаил Васильевич? – сказала я. – И писать у меня за столом удобнее.

– Нет, Андреевна, спасибо, – хмыкнул фельдшер. – Доктор Вернер приедет, шепнут ему, что я тут у вас чаи гонял, и что? Заревнует и пришибет!

Ах ты старый пень! Мышиный жеребчик хренов! Охота тебе лишний раз намекать на мое соломенное вдовство и забывать о субординации! Такие вещи спускать нельзя.

– Пришибет, – медовым голосом согласилась я. – И как же мы без вас, Михаил Васильевич? На кого нас покинете? На всех этих, без году неделя, прошлого года выпуска, что в вену с третьего раза попадают? А с вами как за каменной стеной. Так что чая не будет.

Васильич слегка притух. Он-то, конечно, имел в виду, что муж пришибет меня. Но представил себе другой вариант развития событий и поскучнел.

Со двора засигналила труповозка. Славик и новенький уже засунули носилки внутрь, перекурили и не желали ждать, пока шеф изощряется в остроумии.

– Спасибо, что быстро приехали, Михаил Васильевич. А то жара какая стоит… – закрепила победу я.

– Да, достала, блин, жара, – ответствовал Васильич и ссыпался вниз, в догорающее пекло сентябрьского дня, к раздраженно сигналящей труповозке.

Когда я выглянула в окно, пятно тени от старой акации уже накрыло скамейку с развалившимся под ней рыжим котом, а в арке дома напротив показались две фигурки: одна в клетчатой юбке с красным ранцем, другая в синих шортах и тельняшке, с кислотно-оранжевой обезьяной Анфисой под мышкой.

И что Катька нашла в этой уродине? Нет же, вцепилась как клещ. Пришлось купить. И теперь она спит с ней, ходит с ней в садик и вообще редко выпускает из рук… Симптоматика настораживает…

А Дашка молодец, забрала сестру из садика без напоминаний. И по дороге вроде не поцапались.

Раскатилась двухтактная дрель звонка, заглушенная басистым лаем Макса.

– Ты что, ключи забыла? Катька, Анфису надо постирать. Макс, место! Плохая собака! Гавкучий пес!

Как об стенку горох. Две пары ног и две пары лап пронеслись по коридору, хлопнула дверь детской, и там начался обычный вечерний бедлам с визгом, лаем и топотом.

Вечер потек по обычной колее: накормить, загнать в ванную, путем сложных дипломатических переговоров добиться твердого Катькиного обещания постирать Анфису в выходные.

– Как только встанешь, сразу ее стирать!

– Не стирать, а купать!

– Хорошо, купать, только быстро, и сразу на балкон, по такой жаре она уже к вечеру высохнет, и ты будешь с ней спать!

– Ну ла-а-адно…

Когда Макс чуть не волоком тащил меня на вечернюю прогулку, я была при последнем издыхании и, вяло болтаясь на другом конце поводка, могла только тупо размышлять, почему десятикилограммовая такса волочит мои пятьдесят пять килограммов, почти их не замечая. И что было бы, будь на противоположном конце поводка прицеплен ротвейлер. Или дог. Или алабай. С тем же успехом меня мог бы заменить воздушный шарик.

Я была готова думать о чем угодно, лишь бы не о том, почему нет писем от Генки.

На кухне нас ждали горячий чайник, полная Максова миска и понурая Дашка, притулившаяся на краю кухонного уголка.

– Ты чего надулась как мышь на крупу? – спросила я, наливая себе чай.

– Да так…

Тишину нарушали только жизнерадостное чавканье Макса и капающая из крана вода.

– Элька на день рождения пригласила, – безразлично сказала дочь.

– И когда?

– В воскресенье.

– Сколько тебе надо на подарок?

– Я не пойду.

– Что, будут гламурные?

Гламурными Дашка называла группу одноклассниц, которые на уроках делали маникюр, дотошно изучали «Космополитен» и слушали музыку. Путем титанических позиционных боев с участием директора и двух завучей их удалось обязать пользоваться наушниками. И то хлеб. А то учителя не было слышно.

Если это гимназия, в которую Дашку взяли по конкурсу, что же делается в обычных школах. И каково будет учиться Катьке?

– Нет, Элька весь класс пригласила, – сказала Дашка все так же безразлично.

Похоже, безразличие ей дорого давалось. Хорошенькая и веселая, умница Элька Дашке нравилась. Любящие родители-греки назвали дочь Элладой, но никто ее иначе как Элькой не называл. Пробовали называть Ладой, но за этим именем стоял образ русой голубоглазой славянки в цветочном венке. Смуглая, кареглазая, курчавая Элька этому образу никак не соответствовала. Дашке он подходил больше, но та стала Дашкой еще в моем животе. Не Дарьей, не Дашенькой. Дашкой – скрытной, упрямой, сильной и надежной. В этот класс они пришли одновременно, два года назад. Элька вписалась в стаю легко, она была своя, местная. А Дашка – нет. Она и сейчас оставалась в классе сама по себе, и это ей, похоже, давалось все тяжелее и тяжелее. Еще бы, пятнадцать лет, переходный возраст…

– Я сказала, что не могу. Что ты на дежурстве, а Катьку не с кем оставить.

Я быстро прикинула в уме. Из родителей Дашкиных одноклассников больше никто в больнице не работает. Будем надеяться, что ложь не выплывет.

– Не хочешь идти – не ходи, а врать-то зачем?

Я уже понимала – зачем.

– Элька говорит, ей гостевой домик построили – гостей там принимать. И купили двух павлинов, они по участку ходят. С ними можно будет фотографироваться. И нужно принести с собой купальник: кто хочет, может купаться в бассейне. Будут шашлыки и живая музыка. Научат танцевать сиртаки. И Катьку, говорит, приводи, ее мама разрешает. У Эльки тоже младшие: сестра и брат. Няня за ними и за Катькой присмотрит. А домой потом ее папа отвезет.

Н-да-а-а… Гламурненько. Да нет, просто щедрое южное гостеприимство, праздник, на котором Дашкина ровесница может почувствовать себя взрослой девушкой, хозяйкой бала. Вот только потом нужно будет приглашать ее на Дашкин день рождения. А приглашать некуда.

– А ты что?

– А я сказала, что ты не разрешаешь Катьку таскать по гостям, она соскучится и будет всем мешать, потом станет плакать и проситься домой.

Ага. А еще она не выпускает из рук Анфису, на которую уже смотреть страшно. И постирать проклятую обезьяну удастся, дай бог, только в то самое воскресенье. И эта истеричная привязанность к Анфисе мне нравится все меньше и меньше.

Мои мысли сразу оборвались, когда я увидела, что Дашкины глаза полны слез.

– Мам, – сказала она полушепотом, – когда у нас будет своя квартира? Ведь была же у нас квартира в Красноярске, зачем мы сюда переехали? И когда вернется папа?

Из-за вас с Катькой мы сюда переехали, хотелось мне закричать благим матом. Из-за вас, из-за того что у тебя формировалась астма, а Катьке поставили тубинфицирование! Из-за того что ты не могла вынести загазованного черт знает чем родного красноярского воздуха, надрываясь от сиплого кашля! Ингалятор стоял на тумбочке в прихожей и еще один такой же в школьном медпункте! А впереди маячили гормоны и инвалидность!

И из-за того что в нашем подъезде, оказывается, жил-поживал больной с открытой формой туберкулеза. Он не собирался тратить остаток жизни на лечение, а не на водку. И это его плевки украшали лестницу, по которой ходили мы все, но самой слабой оказалась Катька.

Древняя рекомендация: смените климат, езжайте к морю, если хотите спасти детей.

Мы так и сделали. Бросили все: Генкину диссертацию, мои перспективы на заведование отделением, «группу поддержки» – друзей-однокурсников. А здесь нас развели как лохов. И сейчас эта ободранная съемная двушка – на необозримо долгий срок. Если не выпрут. Если заработаю достаточно, чтобы за нее заплатить.

Я обняла Дашку за плечи и прижала к себе – упирающуюся, шмыгающую носом. Макс понял, что в его владениях что-то не в порядке, поднялся со своей подстилки и с шумным вздохом положил голову Дашке на колени.

Только тут она наконец разревелась. А я шептала ей в мокрое ухо:

– Ты же знаешь, построят дом, и там у нас будет своя квартира. Папа вернется, когда денежку заработает. Через полгода – может быть, через год. Черный весь приедет, загорелый, только зубы белые. Ты же знаешь, ты ведь у меня совсем большая, взрослая. Что бы я без тебя делала, не знаю. Катька полностью на тебе. Ты и приготовить можешь, и Макс вон какой ухоженный, весь блестит, шерсть атласная. Да погладь ты его, видишь же, как он набивается… Погладь хорошую собаку…

Услышав кодовую фразу, Макс заколотил хвостом. Мокрая Дашкина ладонь легла на собачий загривок, сжала атласное ухо.

– Мам, а папа сможет нам обезьянку привезти?

Господи, какая она у меня еще маленькая.

– Не знаю, может быть. Как таможня пропустит. Давай спать, поздно уже. Завтра я во вторую смену.

Дашка всхлипнула последний раз, взяла Макса в охапку – он тут же лизнул ее в нос – и отправилась в их с Катькой комнату.

У меня не хватило духа рекомендованным твердым тоном рявкнуть: «Макс, место!» Все равно потом к Дашке залезет, а она сейчас нуждается в утешении. Он бы и к Катьке залез, но не может взобраться на второй ярус кровати. Да и место занято, там Анфиса.

Катька с Анфисой, Дашка с Максом, а я – я опять одна. Кто бы меня утешил. Утешителей-то кругом как собак нерезаных. Рентгенолог Кирилл с маслеными глазами. ЛОР Женя тоже не прочь, я же чувствую. Васильич, и тот туда же, старый хрен. Куда конь с копытом…

Пошли все вон. Куплю себе плюшевого медведя, как жара спадет, и буду с ним спать.

Спала я плохо. Невыносимо чесалась щиколотка. Это какой же комар-мутант прорвался через газовую завесу «Комбата», хоть бы не малярийный, с-с-сволочь…

Когда я проснулась, комната была залита солнцем. Скользящий график работы хорош тем, что вторая смена может выпасть на пятницу. Это и возможность выспаться за неделю, и законная отмазка от осточертевших пятиминуток, которые все больше и больше напоминают передачу «Слабое звено». У нас в отделении больные ее очень любили.

И вообще я по натуре сова.

Полоса удачи не прекращалась. Медсестра, веселая хохотушка Оксана, отпросилась уйти пораньше и умчалась, довольная, на свадьбу какой-то из бесчисленных родственниц. Вскоре после ее ухода очередная жертва бюрократии в пароксизме счастья от того, что хождение по кабинетам закончилось, получив мою подпись на справке, широким жестом поставила передо мной банку «Якобса» со словами: «Вот, пожалуйста, хоть кофе выпьете!»

Да не пью я кофе! А вот патологоанатом и судмедэксперт Валера пьет…

Так что, пользуясь отсутствием свидетелей, банку я прикарманила.

За два часа лихорадочной писанины я подчистила все хвосты в амбулаторных картах за неделю. «На свободу – с чистой совестью!» Зайти к Валерке – и домой. И пусть будет письмо! И еще пару детоксов на выходных!

Валера сидел в кабинете, курил и смотрел в пространство. Меня он заметил не сразу.

– Привет, – наконец-то отреагировал он. – Какими судьбами? Ты ж на вскрытия не ходишь. От Генки есть что-нибудь?

– Привет. Ты же знаешь, я потому и пошла в психиатрию, что мои больные, как у дерматолога, не выздоравливают и не умирают. По крайней мере от того, от чего у меня лечатся. От Генки давно ничего нет. Кофе угостишь?

– У меня нет. – Он продемонстрировал банку из-под «Пеле», набитую окурками.

– Хороший гость со своим приходит, – и я водрузила на стол эффектную банку «Якобса».

Валера быстро вскипятил крохотный чайник, поставил передо мной щербатую чашку, буркнув: «Не кривись, чистая…» Разлил кипяток и после первого глотка сказал, выдержав паузу:

– И что хорошему гостю надо?

– Информацию. Ты ж у нас лучший диагност. Помнишь, вчера Васильич бомжа привез? Это из моего подъезда. Ты уже вскрыл?

– Спохватилась, – хмыкнул Валера. – Наверное, уже и похоронили. Сейчас узнаем. Прохоровна-а-а!

На пороге появилась старушка из позапрошлого века. Это тогда носили халаты с завязками-тесемками сзади и фартуки из рыжей компрессной клеенки, давно уже полинявшей и растрескавшейся. И нарукавники из нее же.

Старушка выглядела лет на сто с гаком: пергаментная морщинистая кожа в «гречке», черепашьи складчатые веки и шея. И темные глаза, видевшие, казалось, столько, что больше уже и незачем.

Запах, который сопровождал старушку, был хорошо знаком – от него между лопатками поползли мурашки и захотелось бежать отсюда сломя голову.

Я схватилась за чашку и принялась цедить кофе, чтобы перебить запах тления, формалина и еще чего-то страшного.

– Что, Валерий Иванович? – между тем спросила старушка.

– Горкомхозовские приезжали?

– Приезжали, забрали всех своих. Вчерашнюю и тех двоих. Сейчас только хозяйские остались.

– Вот и ладно, а я уже думал, опять надо звонить, лаяться. Кофе будешь?

– Спасибо, я потом. Одного завтра забирают, одежду привезли, пудру, румяна…

– Ну как хочешь.

Старушка безмолвно ушла.

Мне захотелось открыть форточку и постоять у окна, но я продолжала давиться кофе.

– Ну вот видишь, и концы в воду. Ты, что ли, грохнула?

– Конечно я, а то как же. Ты же знаешь, у меня сезонное обострение. Вою на луну и выхожу на охоту. И вообще я чучела бомжей коллекционирую.

– А серьезно?

– А серьезно меня интересует причина смерти. Нет ли там тубика или чего похуже. Ты же знаешь наши проблемы. Если хоть что-то, хоть подозрение, я лучше сама надену респиратор и весь подъезд залью хлоркой. Пока еще СЭС приедет. А если телегу в СЭС напишешь, чтоб они это сами проделали, с меня коньяк к кофе.

– Успокойся, мать, – сказал Валерка, неожиданно очень серьезно. – Ничего там нет. Просто старость. Такая старость, что непонятно, как она вообще на второй этаж залезла. Не моложе Прохоровны, – он кивнул на дверь, – а она здесь с пятидесятого года работает.

– Она? – обалдело повторила я. – Так это женщина?

– Была, – поправил Валерка. – Да, а что такого? В такой старости уже все на одно лицо, и мужики и бабы. Так что будь спокойна, старость вещь неизбежная, но не заразная.

– Спасибо, утешил. Только хотела о ней, проклятой, забыть. Но все равно спасибо. Ты у нас точно лучший диагност.

– Работа такая, – ответил Валерка с пафосом.

Я чмокнула его в щеку, на что он пообещал: «Генка приедет, все ему расскажу», – и даже улыбнулся. Валерка всегда был веселым и отзывчивым на шутку – несмотря на свою работу. Пока не вляпался в ту же беду, что и мы.

Я вышла из прокуренного Валеркиного кабинета в коридор, наполненный запахом, который принесла с собой Прохоровна. Когда за мной захлопнулась ободранная дверь, показалось, что я вышла из могилы.

Хотя я вышла всего-то из больничного морга.

На скамеечке у входа сидела Прохоровна. Ее наряд теперь дополняли оранжевые хозяйственные перчатки. Она курила, рассеянно поднося ко рту сигарету, зажатую в хирургический зажим. На скамейке ярко горела в солнечном пятне красная пачка «Примы». При каждой затяжке солнце вспыхивало в наборном целлулоидном мундштуке, древнем, как сама Прохоровна. Точно такой остался у нас после Генкиного деда, прошедшего с ним от Тулы до Берлина.

– До свиданья, – сказала я Прохоровне. – Извините, имя не расслышала.

Прохоровна уставилась на меня неподвижным черепашьим взглядом.

– Анной крестили… – после паузы отозвалась она.

– До свиданья, Анна Прохоровна.

– До свиданья.

Я пошла к воротам, ощущая между лопаток взгляд Прохоровны, как ружейное дуло.

Когда из сумки грянула выходная ария Кармен, стало ясно, что полоса удач продолжается. Это был позывной анестезиолога Романа. Генка несколько раз оперировал с ним, видел его в деле и посоветовал согласиться, когда Роман предложил первый калым. Никто из нас троих об этом ни разу не пожалел. Роман был надежен, профессионален и молчалив. Что немаловажно, он весил девяносто кэгэ и имел первый разряд по дзюдо. А еще его двоюродная тетка держала частную гостиницу. Начинали мы там, а сейчас Романов телефон известен всему гостиничному сообществу. Со мной он связывался сам. Видимо, меня считали медсестрой у Романа на подхвате. И хрен по нему… Свои деньги зарабатываю, а там хоть горшком назови, только в печку не ставь.

Как всегда, Роман был немногословен:

– Приезжай в «Якорь».

– Один?

– Нет, с женой.

– Буду подъезжать, позвоню, пусть она спустится на ресепшен.

Я опрометью добежала домой, схватила «тревожную» сумку, на ходу проверила ее содержимое. Чуть не споткнулась о Макса, вообразившего, что его сейчас поведут гулять, и под его оскорбленный лай слетела по лестнице, набирая номер такси.

Уже из машины я позвонила Дашке:

– Катьку заберешь сама. Я в ночь, когда вернусь, не знаю. Макса выведи.

– Калым?

– Да.

– Глюк ауф.

Оттого, что она повторила обычную Генкину фразу, которой он всегда провожал меня на «задание», унаследованную от прадеда – силезского шахтера, у меня навернулись слезы.

Глюк ауф – счастливо подняться. Счастливо подняться нам всем из этой ситуации, в которой мы оказались. Из бездомности, из неуверенности в завтрашнем дне, из работы «на унитаз», а не на перспективу.

Рынок, поворот к универмагу – пора набрать Романа.

– Я подъезжаю, пусть спускается.

– Угу.

Немногословный ты наш… А чего ожидать, у анестезиолога-реаниматора пациенты обычно не разговаривают.

Роман ждал в гостиничном холле. Рядом с ним стояла полноватая крашеная блондинка, судорожно тискающая сумочку.

Та-а-ак… Красноватый неустойчивый загар. Осветленным волосам солнце и морская вода не пошли на пользу. Турецкий сарафан явно с базара. Лицо чуть одутловатое, глаза красные – не спала ночь, плакала. Явно вариант «мать моих детей». Золушка. Любовниц и партнеров по бизнесу возят не сюда. А с этой и Черного моря достаточно.

– Рассказывайте, что у вас случилось.

Почему у них у всех такой одинаковый сценарий? Приехали отдохнуть. Два дня спал. Потом пил десять дней подряд. Что пил? Все: пиво, водку, вино, коньяк. Сколько? Не знаю. Много. Последние два дня не пьет. Не спит. Заговаривается. Озирается, от кого-то прячется. Ночью пытался убежать, еле поймала на лестнице. В номере – ну, сами увидите. Нам уезжать скоро. Помогите. Я заплачу сколько надо.

Я посмотрела на Романа, стоящего чуть сзади Золушки. Он молча опустил веки – финансовые вопросы улажены.

– Раньше была когда-нибудь «белочка»?

Голубые глаза дернулись влево-вниз, но она тут же восстановила контроль.

– Нет, никогда. Он вообще очень мало пьет. Только пиво.

А врать-то зачем? Никому от этого легче не будет.

– Ну, пойдемте в номер.

В двухкомнатном люксе все было вверх дном. Пахло по́том, перегаром и страхом. Мы втроем едва помещались в крохотном тамбуре. От одного взгляда в полуприкрытую дверь у меня защемило сердце. Здоровый мужик с отечным застойно-красным лицом и налитыми кровью глазами сидел на полу, привалившись к балконной двери, и тянул изо рта невидимую нитку, «сматывая» ее в клубок. Сзади не подойти… Балкон, черт его возьми, – выпрыгнет, и привет!

Я аккуратно прикрыла дверь и, не чувствуя ничего кроме злобы на эту лживую курицу, прошипела:

– Сколько раз была «белочка»? По-настоящему? Ну?

– Три за последние два года.

– В больнице лежал?

– Нет, дома. Нам бы только добраться, там у нас свой нарколог.

– Подшивался?

– Давно еще, мы только поженились. Потом убрал ампулу. Уже пять лет без нее.

– Травмы головы были?

– Три года тому назад разбился на машине, в неврологии лежал.

– Что ставили?

– Закрытую черепно-мозговую.

Час от часу не легче. Ладно, что есть, от того никуда не денешься. Только бы его выманить из комнаты с балконом.

– Оружие у него есть?

– Нет. Ножи я убрала к себе в сумку.

Я оглянулась, ища что-нибудь подходящее, и сунула ей в руки мыльницу.

– Позовите его сюда. Скажите, что ему звонят – ну, кто-нибудь из знакомых. Дайте ему в руки это. Пока он будет говорить, захлопните дверь в комнату с балконом. Дверь сюда не закрывайте. Да, что он ночью говорил?

– Говорил, что тут провода протянуты из стены в стену, как сеть. Ползал по полу под этими самыми проводами. Будто по ним ток идет и они гудят. Меня сукой обзывал, говорил, что у меня кругом любовники…

Тут она все-таки расплакалась. Я дала ей на это несколько секунд и повторила инструкцию.

Роман подобрался. Сейчас был его ход.

– Сережа, тебе Пашка звонит, иди сюда!

– Принеси! – отозвался мужик.

– Он на городской звонит!

– Ёптыть, ни одна сука ничего сама не может… Иду!

Мы с Романом, не сговариваясь, шагнули в туалет и прикрыли за собой дверь, она пошла навстречу мужу, сжимая дурацкую яркую мыльницу.

Сквозь две незакрытые двери мы слушали, как пациент матерно объясняет Пашке, какой он бестолковый мудила, долболоб, и еще много чего – пока не услышали, что дверь в комнату с балконом захлопнулась.

Первым пошел Роман. Увидев его, клиент оторвал от уха мыльницу, по которой общался с неведомым Пашкой, рявкнул: «Еще один Валькин е…рь!» – и попер на него как танк.

На меня он внимания не обратил. А зря. Когда он замахнулся на Романа, я в лучшем стиле Таськи-санитарки прыгнула на него сзади: наволочку на голову и концы крест-накрест рывком, хлесткий удар по сонным артериям.

Роман нырнул ему под руку и провел свою фирменную подсечку. Клиент рухнул, как свергаемый памятник, и Роман тут же оседлал его, вытаскивая из кармана вязки.

Мощный, налитый медвежьей силой клиент и весил за центнер. Так что наволочку я сняла, лишь когда мы надежно прификсировали его к кровати.

– Он что, занимался чем-то? – пропыхтел Роман, затягивая узлы-констрикторы.

– Борьбой… давно еще… – ответила Золушка.

– Идите в аптеку, купите все по списку, – вмешалась я.

Когда ее босоножки простучали вниз по лестнице, капельница была уже подвешена к форточке, клиент перестал мычать и дергаться. Роман еще раз проверил давление и пульс и устроился в кресле.

– Ну, вроде процесс пошел, – удовлетворенно констатировал он. – Только объясни: на черта ты ей сунула эту мыльницу? Не проще было дать мобильник?

– Проще, но это параллельная диагностика. Симптом Ашаффенбурга положительный.

– И что это дает?

– Плохой прогноз, тяжелое течение делирия. Органика уже есть: борьба, втыкание головой в пол, с его-то массой, ЧМТ, стационар. Не первый делирий. Вторая стадия алкоголизма. Вся картина, которую мы увидели. И Ашаффенбург положительный. На кафедре нам говорили, что он сейчас почти не встречается, а я чем дольше работаю, тем чаще его вижу. Хреновое у мужика будущее, если пить не бросит. Но это уже не наши проблемы. Ты же слышал, у него свой нарколог есть. Наше дело маленькое: вывести из психоза. Твоя задача – держать давление. Моя – чтобы он получил свою дозу всего, чего нужно. И все.

– И зачем тебе это? – задумчиво сказал Роман. – Зачем тебе эти алкаши и психи?

– Каждый по-своему с ума сходит. Зачем тебе твои полутрупы? Недобитые, резаные, после автодорожек? Почему Генка пару дней не пооперирует и начинает стонать: «Ох, давно я руки в животе не грел!»? И вообще, в медицине нормальные люди не работают.

Роман кивнул и ловко заменил капельницу.

– Подожди, я седуксен добавлю. Три «с»: седуксен, сон, санитары – классическая схема при «белочке».

– А санитары-то кто? – хмыкнул Роман.

– Да мы с тобой, кто же еще. Тебя в любой дурдом возьмут вне конкурса. Хочешь, замолвлю словечко? Здоровенный, узлы вяжешь, как старый боцман…

– Нет уж, только после вас.

– А я уже оттрубила свое в приемном покое, хватит.

– Это там научилась прыгать с наволочкой?

– Да уж, Таська учила будь здоров… Мне до нее далеко.

Таська, маленькая, сухонькая, прокуренная насквозь, с колким взглядом почти бесцветных глаз и грубыми татуировками на цыплячьих ручках. Мой первый учитель, поставивший мне навыки поведения с душевнобольными – жесткими методами, зато навсегда.

– Разуй глаза в затылке!

– Спиной гляди!

– Не вякай под руку!

– Не крутись, не в койке!

– Подвякивай!

Это в переводе с Таськиного означало: смотри боковым зрением, не выпускай больного из вида, не противоречь ему, не поворачивайся к нему спиной, подстраивайся к бреду.

Вычлененные из мата, составлявшего в основном Таськину речь, эти максимы работали. Я их усвоила быстро, потому и жива до сих пор.

Вот такую же «нитку» тянул изо рта, сматывал в клубок Михеев на моем первом сестринском дежурстве. Тянул-тянул – и вдруг потерял… – и, отвлекшись от этого занятия, увидел знакомую обстановку приемного покоя – и меня с ампулой в дрожащих руках. Он начал разворачиваться ко мне всем телом, не двигая головой, как дикий кабан, с таким же слепым бешенством в глазах…

И тут его окликнула Таська:

– На! – и протянула ему пустую руку с оброненным «клубком».

Я, не дыша, мечтая стать невидимкой, скользнуть за плинтус, словно таракан, следила за тем, как из кабаньей морды снова проступает отечное, красное лицо Михеева. Вот он вновь деловито пощупал у себя во рту – и потянул невидимую нитку, завертел в здоровенных лапах поданный Таськой «клубочек». Я потянулась к шприцу, но сухонькая Таськина ручка вцепилась в мой халат. И только через пару минут, когда Таська ослабила хватку и чувствительно пихнула меня в плечо, я взяла-таки шприц и всадила Михееву в трицепс, чуть повыше упитанной русалки, обвившейся вокруг якоря.

Он был так занят клубком, что почти не обратил на это внимания. Только потом, когда его, осоловелого, вели в наблюдательную палату, он попытался заехать в ухо санитару, но с Димой-афганцем эти штучки никогда не проходили.

Через полгода Таськина наука первый раз спасла мне жизнь.

Я так и не узнала, кто за ним гнался, что за чудовища роились в его мозгу. Но фельдшер со скорой оставил меня с ним одну в приемном покое, а Дима с Саньком-напарником замешкались где-то в коридоре приемника. Невысокий и жилистый, он был охвачен тем отчаянием, с которым человек дерется за свою жизнь до последнего. А я, судя по всему, оказалась на стороне его врагов.

Где он спрятал хорошо заточенную отвертку? Почему ее не нашла скорая? Через несколько секунд эти вопросы задавала бы уже не я, а для меня больше ничего не имело бы значения.

Но я успела заорать: «Смотри!» – и ткнуть рукой в воздух за его спиной. Ужас даже и изображать не потребовалось. Он оглянулся – и мне этого хватило, чтобы повернуть трехгранку в замке и захлопнуть дверь за собой. Я увидела бегущих ко мне Санька с Димой, крикнула: «У него отвертка», – и удивилась, почему старая плитка на полу со всего размаха врезала мне по лицу.

Все получили по полной программе: я – нашатырного спирта под нос и пятьдесят граммов этилового в чай, фельдшер со скорой – выговор и лишение «колесных», Дима с Саньком – ведерную клизму от завотделением, он сам – то же самое от главврача…

Борец с чудовищами тоже получил свое, строго по назначениям. И жизнь потекла дальше.

Для Таськи она закончилась через пять лет.

Таська жила в стареньком деревянном домишке недалеко от диспансера, вдвоем с парализованной матерью. Как рассказали потом старожилы отделения, она к нам и пришла потому, что здесь могла работать сутки через трое. На эти сутки за бабкой присматривала соседка – пьющая, но умеренно, за что ее и уважала вся улица.

Таська пережила мать на полтора месяца. Похоронив ее, она отправилась в отпуск – и в запой, из которого уже не вышла. Помянув мать на сорок дней, она заснула с сигаретой во рту. Высушенный летней жарой дом вспыхнул, как поставленная за упокой свечка.

Обугленный, скорченный в позе боксера манекен – все, что осталось от Таськи, – мы хоронили в складчину.

Спать первым выпало Роману. Он бросил: «Если что – буди», – и мгновенно отрубился. Золушка изредка возникала на пороге, посматривала на мужа, на меня – и вновь исчезала за дверью. Ближе к полуночи уснула и она, а я осталась следить за капельницами, давлением и пульсом. Ну, и за узлами тоже. Ночь стала сереть, когда я потрясла Романа за плечо. Проснулся он мгновенно.

– Опять кровит? Фу-у-у, приснилось… Все нормально?

– Все путем, давление держит. Чайник только закипел. Давай, я пошла спать.

Лучшее средство от бессонницы – работа сутками, жаль только, что в аптеках этого не купишь. Я заснула, едва положив голову на подушку. Показалось, что прошло несколько минут до того, как меня разбудил Роман, но за окном стоял полдень. Клиент мирно спал. Роман оброс щетиной и осунулся, да и у меня вид был не лучше – разве что без щетины. Серое лицо, мешки под глазами – это в двадцать лет после ночного дежурства достаточно умыться и причесаться. Впору бежать в салон красоты, чтобы привести себя в приличный вид. Интересно, попаду ли туда хоть раз до пенсии…

– Ну, что скажешь?

– Нормально. Я пошел посплю. С Антониной созвонился, к шести она придет.

Клиент выглядел куда лучше и продолжал спать. Я добавила в капельницы все, что полагалось, проверила пульс и давление. Ну и сердце у мужика, только позавидовать можно. Скоро должен проснуться.

Моя схема кормила нас не первый год, модифицируясь со временем. Генка обкатал ее в своем «виварии», как он его называл, и однажды вечером вызвал меня на разговор.

– Оль, ты все-таки умница. Твоя методика работает, результаты есть. Что, если будешь ездить на дом, делать детокс? Сестру я тебе подберу.

– К алкашам поеду, к наркоманам – нет. Мне голова дороже. И как ты себе это представляешь? В газету объявления давать?

– Сарафанное радио. У алкашей свои средства оповещения.

Генка всегда держал слово. Нина Ивановна, опытная и молчаливая, с одного раза попадала в любые вены, не пререкалась и не задавала вопросов, а инициативу проявляла в разумных пределах. Именно она, после того как мы еле унесли ноги с одного детокса, нашла Пашу – вольника-полутяжа, временно не выступающего после травмы. Нет, Паша не походил на трехстворчатый шкаф, как некоторые наши санитары из психиатрической неотложки. Но захват у него был железный, пальцы как клещи, а удушающие приемы он быстро освоил после консультации у дружка-дзюдоиста и применял их скупо, но эффективно. Мастер-класс по узлам преподала ему лично я. Слишком часто мы, приехав на похмельный синдром, натыкались на начало белой горячки. Присутствие Паши придало нашему «экипажу машины боевой», как его называл Генка, необходимую стабильность. Работай себе да работай – сутками, из отделения прямиком в неизвестность, черт знает куда, черт знает на сколько, но утром как штык на пятиминутку, потом на обход… Ничего, в могиле выспимся. Как там говорил Соломон Премудрый: «и могила лучше бедности»? А если бедность плавно и неотвратимо сползает в нищету?

Нет, что угодно, только не это!

– Доктор, можно вас спросить? – прозвучал голос Золушки.

– Да, конечно.

– Мы хотели улететь послезавтра…

Я на секунду потеряла дар речи.

– Куда ему лететь? Он еще из психоза не вышел! Вы представляете, как он может отреагировать на перепады давления? И что он может устроить в самолете? Ехать, только ехать, чем позже, тем лучше – для него и всех окружающих. По правилам, его бы сейчас в стационар положить – на две недели как минимум. Я вас предупредила.

Она вздохнула и ушла.

Клиент проснулся часа через три. Меня из дремы выдернул тихий голос:

– Мамочка…

Золушка мгновенно оказалась рядом с ним:

– Что, что, Сереженька? Что болит?

– Мамочка, что – опять?

– Опять, Сереженька, ты только не волнуйся, все будет хорошо, скоро домой поедем…

Ну что ж, они нашли друг друга, и ни мне, ни кому-либо другому сюда вмешиваться не стоит. Эта жизнь их устраивает. Он может почувствовать себя любимым капризным ребенком, она – жертвенной матерью. Не мне им объяснять, что для взрослых людей это не самые удачные амплуа.

– Как себя чувствуете? Что сейчас беспокоит?

Антонина, опытная и испытанная нами в деле медсестра, явилась минута в минуту. Мы с Романом сдали ей клиента, оставили расписанные по часам назначения, предупредили, в каких случаях стоит немедленно звонить, и потащились по домам, как остатки разбитой армии. На улице Роман скрупулезно разделил на две части полученные от Золушки деньги. С Антониной рассчитаемся позже – и тоже пополам.

– Ну так что, в санитары пойдешь?

– Только с тобой в смену, – серьезно ответил Роман. – Давай, до понедельника.

– Давай.

Залезая под душ, я мечтала только об одном – поскорее добраться до постели. Можно будет выспаться, если не случится экстренных. Или калыма. И проснуться, когда проснется…

Внимание, размытое усталостью и предвкушением сна, вдруг сконцентрировалось на чем-то непривычном, странном и невероятном.

Правая лодыжка была покрыта густыми короткими рыжими волосками. Ощущая, как сердце сжимается от предчувствия такого, о чем лучше не думать, я повернула стопу и на внутренней стороне лодыжки увидела полоску таких же волосков, только узкую и разорванную посередине.

Несколько секунд я тупо глядела на золотящееся под ярким электрическим светом пятно. Потом, старательно оборвав мелькнувшую мысль, достала Генкину пену для бритья, одноразовый станок и выбрила щиколотку. Порывшись в настенном шкафчике, достала ватные палочки и зеленку, аккуратно обвела выбритое место. Дала зеленке высохнуть и обхватила себя за щиколотку.

Моя ладонь заполнила зеленый контур. Да, конечно, пальцы не сошлись на внутренней стороне, это же не запястье.

Отпечаток руки. И я знаю чьей… Кажется, я знаю, что это такое, и не хочу знать.

Завернувшись в махровый халат, пошатываясь, я вышла из ванной. Меня колотила крупная дрожь. В тесном коридоре я чуть не споткнулась о Макса, лежащего точно поперек прохода и с упоением грызущего теннисный мячик.

– Другого места не нашел, скотина, – привычно пробормотала я.

Мне в ответ постучали хвостом по полу.

Я рухнула на кровать прямо в халате, натянула на себя одеяло и провалилась в сон, желая только одного: проснуться поздним солнечным утром, и пусть это невозможное, необъяснимое – нет, объяснимое только одним, таким же невероятным, о чем дико даже подумать, – окажется только сном.

Утро действительно было солнечным. В квартире стояла тишина, и на грецком орехе у балкона ворковали кольчатые горлицы. Вот одна – розово-палевая, с черным «ошейником» – взлетела, блеснув на солнце, села двумя ветками выше и наклонила головку набок, словно ожидая аплодисментов. Казалось, она смотрит на меня и ждет моей реакции.

– Ну, красавица, красавица… – сказала я, удивляясь сама себе.

Ну и что? Ведь с собакой же разговариваю, почему бы и с птицей не поговорить?

Горлица с шумом сорвалась с ветки, мелькнула среди пронизанной солнцем листвы и скрылась из виду.

Улыбаясь от беспричинного счастья, я вылезла одновременно из халата и из постели, набросила любимый фартук-халатик с голой спиной – и тут вспомнила про вчерашнее. Запуталась в завязках и поясе, зло дернула и только затянула все еще сильнее.

Ощущая противную слабость в коленях, я неловко села на край кровати и застыла на несколько минут. Посмотреть так и не решилась. В конце концов провела ладонью по щиколотке – и не ощутила ничего, кроме прохладной гладкой кожи. Даже в ярком солнечном свете было видно только полоску поблекшей зеленки.

Вот это самое чувство, наверное, испытывают те, кто наконец после перепроверки сомнительного результата получают бланк со штампом «ВИЧ (–)».

Я мгновенно распутала завязки, надела халатик и почувствовала себя молодой, красивой и невероятно счастливой. Это счастье распространялось на все вокруг: на закипающий чайник, солнечное пятно на облезлом полу, любимую гжельскую чашку.

Выпив чаю, я включила ноутбук. Писем не было, но даже это не потушило ощущение беззаботного счастья. Я не хотела его терять, ведь так долго жила без него.

В детской все было ожидаемо. Дашка спала. Макс клубочком свернулся у нее в ногах, а при моем появлении вызывающе медленно встал, потянулся так, что задние лапы потащились вверх подушечками, зевнул во всю пасть и неуклюже спросонок соскочил на пол. Только тут, осознав, что пойман с поличным, завилял хвостом чуть не от самых лопаток и подобострастно плюхнулся в солнечное пятно на полу, подставляя под хозяйскую руку пузо. Весь его вид говорил: «Ну… было, что поделать, было! Не сердись! Почеши!» Сейчас я простила бы ему куда худшие грехи: погрызенную простыню, например. Или замусоленную игрушку, спрятанную в хозяйской кровати. Он мгновенно это просек и, поняв, что гроза миновала, процокал когтями на кухню, к миске.

Слыша, как он шумно лакает воду, я принялась тихонько будить Дашку. Выполнив обязательную программу: почесать спинку, погладить шею, помять плечи, – я отправилась жарить оладушки, а Макс, недвусмысленно принеся поводок, увел Дашку гулять.

Завтрак готов, будим Катьку. В детской по-прежнему было тихо, только с верхнего яруса кровати теперь свисал длинный оранжевый Анфисин хвост – не блистающий чистотой, надо сказать. Я подергала за него и спросила:

– Есть кто дома?

Наверху завозились, хвост убрался, вместо него свесилась заспанная Катькина физиономия.

– А папа приехал?

У меня больно сжалось сердце.

– Нет, ты же знаешь, он еще долго не приедет. Тебе приснилось, наверное.

Катька молча слезла вниз, зажав под мышкой Анфису, обследовала спальню, кухню и ванную и вернулась обратно расстроенная.

– Приснилось, – согласилась она, залезая ко мне на колени.

Господи, хоть теперь она наконец оставила Анфису на Дашкиной кровати!

Я тискала уютно угнездившуюся на моих коленях Катьку, дула ей то в одно, то в другое ухо, покусывала за седьмой шейный позвонок, четко выделявшийся на тощей шейке, – все это называлось в нашем доме «собачьи нежности», – а мысли текли сами по себе.

Нечего прятать голову в песок, даже страус так не делает. Ты же видишь, после отъезда отца ребенок чувствует себя беззащитным. Добрые, сильные, знакомые с первых дней руки не вытаскивают из-под одеяла в воскресное утро, не делают массаж под наизусть выученные приговорки. Нет ощущения справедливой и доброй силы, которая всегда рядом, – а оно должно быть у нормального любимого ребенка.

Вот Анфиса и заполнила эту пустоту. И это еще очень легкий вариант развития событий. Кто-то начинает заикаться, кто-то писаться в постель, кто-то боится темноты или еще чего-нибудь.

Да я никак ревную к Анфисе? К ослепительно-оранжевой, лопоухой, с дурацкой физиономией и несимметрично наклеенными где-то в Китае глазами?

На кого мать променяла – на эту уродину?

Смех и грех…

– Катерина, сегодня Анфису будем купать – помнишь, договаривались?

И – чудо! – она согласилась.

Анфиса немедленно отправилась в таз с моющим средством, дико таращась из пены. А я бросилась вытеснять соперницу из Катькиного сердца. И пока Дашка делала английский, мы ели оладушки, читали «Золотой ключик» и играли с Максом в перетягивание собаки. До тех пор пока возмущенные заливистым лаем соседи не застучали в стенку.

Перед началом учебного года мы торжественно условились, что пойдем на море. Все вместе. На целый день.

Как давно такого не было. Последний раз мы всей толпой выбирались на пляж еще вместе с Генкой…

Когда муж сказал, что собирается на заработки в Африку, я решила, что это шутка. Но нет. Фирма-посредник обещала опытному полостному хирургу от трех до пяти тысяч долларов в месяц. Здесь на полторы ставки, со всеми дежурствами и калымом на «скорой» он едва мог выколотить десять тысяч – и уж, конечно, не долларов.

– А психиатры там не нужны?

– Кому вы вообще нужны… Вот инфекционист и оперирующий гинеколог требуются. А тебя бы я вообще никуда не отпустил.

– С чего бы это?

– Посмотри на себя в зеркало. Белокожая голубоглазая блондинка – сразу очутишься в борделе.

– В сорок-то лет? Это комплимент…

– Там все равно, лишь бы белая. А ты у меня просто красивая.

– Может, я всю жизнь мечтала о чернокожих атлетах…

Генка звонко щелкнул меня по носу.

– Это пустое сотрясение воздуха. Ты остаешься с девчонками. Загранпаспорт я уже заказал. Тест по английскому прошел. Будем ждать результатов.

Тест оказался сдан с хорошим запасом. И началось: прививки, упаковка всего, без чего не обойтись, вплоть до собственной аптечки, увольнение…

Ночь за ночью мы лежали без сна, глядя на колышущиеся тени от веток, шепотом обговаривая все возможные варианты событий.

Паспорт – всегда при себе… телефон консула… Как к нему добраться… деньги переводить на карточку… Воду пить только кипяченую… Все протирать спиртом… Шляпа… Солнцезащитный крем… очки…

И вот настал тот день, когда мы все поехали провожать его на вокзал. Все, кроме Макса. Генка попрощался с ним как мужчина с мужчиной: долго чесал пузо и рыжее пятно на груди, теребил атласные уши. Макс, вне себя от счастья, стучал по полу хвостом и прихватывал зубами хозяйскую руку. Когда мы присели на дорожку, он тоже сел, преданно глядя то на хозяина, то на поводок. При виде этой картины я чуть не сломалась.

– Может, возьмем его с собой?

– Ты что, он же устроит скандал на вокзале, будет рваться в вагон. Я специально оставил старую тельняшку, не стал стирать. Вернетесь, положи ему на место.

И мы оставили Макса дома, заперли за собой дверь и спустились под неумолчный обиженный лай и скулеж.

Стоя в толчее на перроне, крепко держа за руки Катьку и Дашку, мы почти не разговаривали. Перебрасывались отрывистыми фразами-инструкциями: «Перед тем как улетать – позвони». – «Если вдруг что, аппендицит, не дай бог, – беги к Нестерову, я с ним говорил. Он пообещал, что все сделает. К Мхитаряну – ни в коем случае, у него вечно все нагнаивается».

Мы не знали главного: в какую страну отправит Генку фирма-посредник. Это должно было решиться уже в Москве.

Последний раз обняться, помахать вместе с Катькой и Дашкой вслед поезду. Вернуться домой, к оскорбленному до глубины собачьей души Максу. Взять его на поводок и выйти в сырую беззвездную ночь, послав девчонок спать.

Только теперь я осознала, что Генка уехал, уехал надолго. Ведь по вечерам выгуливал Макса всегда он: «Нечего женщинам по темноте шастать!» Вернувшись домой, я достала ножницы, разрезала оставленную Генкой тельняшку пополам и положила одну половину себе на подушку, а вторую – на Максову подстилку. Ночью пошел дождь. Это к успеху начатого дела, и вообще, дождь в дорогу – это хорошо. Под шум дождя я и уснула, положив голову на Генкину тельняшку.

Утром оказалось, что Макс спал точно так же: положив морду на хозяйскую одежку. Интересно, приснился ли ему Генка, как приснился мне? Во сне мы шли куда-то вдвоем, держась за руки, как подростки, болтали и смеялись.

Как долго это будет только сном?

Генка позвонил вечером. Сказал, что на рассвете улетает на Берег Слоновой Кости – ни больше ни меньше. Ему обещали три с половиной тысячи долларов в месяц плюс бесплатное жилье и питание при больнице, при необходимости – переводчика с английского на французский. Это было меньше, чем он рассчитывал, но, с другой стороны, крыша над головой и отсутствие бытовых хлопот… Фирма-посредник выставила счет за свои услуги. Удалось выбить рассрочку на три месяца. Тратить на себя он будет по абсолютному минимуму, остальное переводить нам. Мы должны быть здоровы и благополучны. Он нас любит.

Через неделю я получила первую электронку: «Vse normalno». А через месяц на мою карточку пришли первые деньги и аккуратно приходили до сих пор.

Ничто на свете не заставило бы меня тронуть их. Это был шанс выбраться из трясины, в которой мы увязли, вновь обрести собственный кров, хотя до него оставалось еще очень далеко. Продав трешку в Красноярске и унаследованную Генкой однушку в райцентре, здесь, у моря, мы могли купить только скромную двушку. И купили бы, если б не то, что случилось в первый месяц после переезда. На общем собрании больничного персонала главврач озвучил замечательный план. Предлагалось вложить деньги в постройку кооперативного дома в двух кварталах от больницы. Нам предъявили все: проект, договор с фирмой-подрядчиком и документы на земельный участок. И назвали стоимость квартир в будущем доме. На наши деньги мы могли купить огромную трешку с лоджией, может, даже с видом на море.

Авантюрист Генка загорелся сразу. А я уперлась как ишак. Уж слишком играли обертоны в бархатном голосе главврача, слишком честными были его глаза, слишком било в глаза амплуа благородного отца. Мой профессиональный нюх кричал: «Беги! Врут!» Но убедить Генку я не смогла.

– Ну посмотри же ты, как у него глаза сразу дергаются во внутренний контроль!

– Ты зациклилась на своих энэлпистских штучках! Когда еще представится такая возможность! Потом сама же будешь локти кусать!

После недели споров я сдалась. Генка отнес деньги, предъявил мне договор долевого участия и гордо сообщил, что он едва успел – квартир было куда меньше, чем желающих.

Лучше бы он опоздал.

Минуло два года. На огороженном забором пустыре яма под фундамент заросла бурьяном, на сваленных бетонных блоках кучковалась местная алкашня. Нескольких врачей, попытавшихся расторгнуть договор и получить деньги, «ушли» из больницы. Остальные поняли, что надо молчать, если хотят работать дальше. А идти было некуда.

Генка почернел и похудел за это время. Я не упрекала его – нам и без того приходилось нелегко. Оба мы пахали на полторы ставки, хватались за любую подработку – и жили, считая каждую копейку. Между тем главврач поменял «Тойоту» на крутой джип, обставил итальянской мебелью особняк и, по слухам, строил гостиницу неподалеку от моря.

Ситуация была патовая. Тайком от Генки я сходила к юристу. Шустрый грек невнимательно, как мне показалось, просмотрел договор, вздохнул и сказал, что видит его не в первый раз и может сказать только то, что говорил моим коллегам и товарищам по несчастью: надо было приходить до, а не после того, как его подписывали. Договор составлен очень грамотно – и не в нашу пользу. Шансов вернуть деньги ничтожно мало. Рычагов воздействия на фирму-застройщика нет. Надо надеяться, что дом все-таки построят. Когда-нибудь.

Тут он оборвал фразу и предложил мне воды.

Давно я не была так близка к тому, чтобы упасть в обморок. Но сил хватило, чтобы заплатить, поблагодарить и выйти из кондиционированной прохлады кабинета в раскаленный вечер, не чувствуя ног, словно на протезах.

В зеркальном стекле витрины я увидела свое отражение – и не узнала себя в белой маске со стиснутым в линию ртом и прищуренными как от ветра глазами. Генке не сказала ничего: он и так казнил себя за то, что поддался соблазну. Ему, с его характером, было невыносимо знать, что он дал себя провести. Если сейчас приняться выяснять, кто первый сказал «э» и кто виноват больше, положение станет совершенно невыносимым. Что бы с нами ни было, мы вместе. И выползти из этой ситуации можем только вместе.

– Выход через полчаса! – объявила я и положила Максу утреннюю порцию каши с мясными обрезками.

Собрались мы быстро. Вернее, собиралась Дашка. Катька выполняла ее немногочисленные толковые распоряжения, Макс поскуливал от предвкушения Большой Прогулки, а я стирала-купала Анфису. Управились мы почти одновременно. Как только я прицепила Анфису на четыре прищепки (потом подумала и добавила пятую – на хвост) и надела купальник, весь багаж был составлен у двери. Я привычным солдатским движением вскинула на плечо лямку здоровенного пляжного зонта, подхватила тяжелую сумку с остальными шмотками и оглядела свою команду.

Дашка в специальной пляжной футболке до колен, на груди Джек Воробей, на спине Кира Найтли в обрамлении волн, пальмовых листьев и якорных цепей. Катька в синих шортах и тельняшке с аппликацией – дельфин, просунувшийся в спасательный круг. Макс, улыбающийся во всю морду. Ну, и я, конечно.

Когда мы спускались к морю, оступаясь на горячей гальке, утреннее ощущение счастья накрыло меня опять. Сияющий день бабьего лета, пустынный пляж, куда выбираются только местные, знающие про эту укромную бухточку. Мобильник оставлен дома, и впереди целый день. Все, кого я люблю на этом свете, – здесь, рядом.

Кроме Генки.

Уже привычным усилием я прогнала тень тревоги. С ним все хорошо. Если бы что-то случилось, я бы почувствовала. Не смей распускаться. Девчонки заслужили беззаботный день на пляже рядом с матерью – пока ты им еще нужна.

Налетевший ветер облепил бесформенную футболку вокруг Дашки, и я вдруг увидела, что нескладного подростка больше нет. А есть девушка с небольшой, но безукоризненной формы грудью и модельными ногами. Талия могла бы быть потоньше, но через год-два бедра станут шире, округлятся – и талия будет что надо.

Почувствовав мой взгляд, Дашка оглянулась, и я, как пойманная, торопливо отвела глаза.

Когда я последний раз видела своих детей? Видела, а не просто смотрела на них сквозь усталость и ежедневные заботы? Еще тогда, когда я вынашивала их и рожала, я знала, что они вырастут и уйдут от меня в собственную жизнь. Но уж очень быстро прошли эти пятнадцать лет, превративших пухлого младенца в стройную девушку, а общего у них – только имя, да я, их мать.

– Мам, ты чего?

Катьке всегда выпадало выводить меня из рефлексии в «здесь и сейчас».

– Задумалась что-то…

– О папе?

– А что о папе думать? У него все хорошо, работает.

– А я о нем часто думаю…

– И что же ты думаешь, позволь узнать?

– Да ничего, скучаю… Когда он приедет?

– Кать, ну я же сто раз говорила. Заработает денежку и приедет. Помоги мне лучше зонт вкопать.

Катька просияла: это всегда делала Дашка. А вот теперь она такая взрослая, что ей это можно доверить.

Мы спустили с поводка изнемогающего от нетерпения Макса, и он тут же помчался к линии прибоя: лаять на волны и отскакивать от них, припадая на передние лапы. Привычно разбили лагерь: вкопали зонт, укрепили его камнями, расстелили два старых покрывала, надули матрас… И блаженный солнечный день потек своим чередом. Мы с Дашкой буксировали Катьку на матрасе. Дашка и Катька плавали вдоль берега по мелководью вместе с Максом – короткие лапы яростно гребут, уши стелются по воде. Я заплыла подальше от берега и лежала на воде, закрыв глаза, покачиваясь на зыби под легким ветром. Потом мы съели почти все, что принесли с собой, и улеглись на горячую гальку – горячую, а не раскаленную, как летом! – предварительно вытерев Макса его собственным полотенцем – старым, заслуженным, из которого давно выросла Катька.

Кажется, я задремала, пригревшись на солнце. Мне даже что-то приснилось – такое же радостное, как весь этот день, и тут же забывшееся, едва я открыла глаза.

Проснулась я от лая и смеха. Не поднимая ресниц, слушала, предвкушая, как увижу море, солнце, дочерей, обросший водорослями валун у кромки воды – все, что складывалось в мозаику сегодняшнего дня. Девчонки явно бросали палку в море, а Макс плавал за ней: занятие, которое всем троим никогда не приедалось. Я открыла глаза – и солнечный день на морском берегу оказался еще прекраснее, чем я ожидала. Море покрыто легкой рябью, словно «гусиной кожей» от прохладного ветра. В воде пляшут солнечные зайчики, повторяясь на галечном дне.

Тут в голове что-то щелкнуло, и чужой голос внутри произнес:

Счастье ловится

Сетью из солнечных бликов

На мелководье.

Удовлетворенный смешок, и голос умолк.

Никогда в жизни я не сочиняла стихов. Любила их, легко и надолго запоминала – да. Но этих стихов никогда не читала и не слышала. Хайку – но откуда оно взялось? И этот смешок… В нем звучало довольство, почти торжество. Но смеялась не я. Тембр голоса, интонации – все было не мое.

Любой начинающий психиатр проходит через это. Сначала просто боится заболеть тем, от чего лечит других. Потом ищет и находит у себя отрывочные симптомы, вспоминая Корсакова, который сам вел свою историю болезни, повторяет изречение: «Если долго смотреть в бездну, бездна взглянет на тебя». А потом забывает об этом, выздоравливает от детской болезни. «Перерастет!» – говорят старые опытные педиатры – и обычно они правы. Я давно это переросла. И сейчас прогнала тень давнишнего страха, встала и, подкравшись к девчонкам, перехватила и зашвырнула в воду надувной мячик, раскрашенный под арбуз. Изнемогший от беготни и лая Макс тут же бросился за ним, а мы к нему присоединились.

Выгнать их из воды удалось только тогда, когда я обнаружила, что Катька стала синей и пупырчатой, как курица второй категории в советском гастрономе.

Метров через десять от линии прибоя галька заканчивалась, шел песок, заполняющий пространство между здоровенными валунами. Вот туда мы с Дашкой и отволокли Катьку – за руки и за ноги. При этом раскачивали ее из стороны в сторону и пели:

Наверх вы, товарищи, все по местам,

Последний парад наступает,

Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,

Пощады никто не желает!

Процессию замыкал Макс. Время от времени он останавливался и начинал яростно отряхиваться, хлопая безупречно породистыми ушами.

Катьку мы закопали в горячий песок – отогреваться. Макс тут же устроился рядом, а мы с Дашкой отправились ополаскиваться. Вытираясь, я снова увидела золотящуюся под солнцем рыжую шерстку – только теперь на обеих щиколотках. Что за черт? И почему я называю неизвестно откуда взявшуюся поросль шерстью?

– Мам, ты что?

– Ничего, Дашкин. Наверное, перегрелась немного.

Дашка бросилась наперерез Катьке – та с индейским боевым кличем неслась к морю, а Макс со всех коротких лап мчался за ней, захлебываясь лаем. А для меня солнечный день померк, словно на него упала тень чего-то непонятного и угрожающего. Я устроилась под зонтиком и пролежала там, пока не пришло время собираться.

Мы устало тащились домой по вечерней улице: девчонки с Максом впереди, я замыкающим. Чтобы отвлечься от гложущего беспокойства, я рассматривала их смешные тени. Тень Макса с длиннющими лапами, которые подошли бы немецкому догу под девяносто сантиметров в холке. Сзади налетела волна громкого рэпа из мелькнувшей мимо легковушки. Я обернулась на шум и обнаружила, что тени у меня нет.

Это было таким потрясением, что я продолжала идти, как продолжает бежать смертельно раненный. Пусть недолго, но он бежит, не понимая, что это все, что ему осталось сделать на земле. Тени не было. Этого не могло быть, но было именно так.

Мы ввалились в прихожую. Макс понесся на кухню – пить. Слыша, как он громко лакает воду, я погнала девчонок в ванную, поставила зонтик в угол и подошла к зеркалу. Моего отражения в нем не появилось. Не веря своим глазам, я зачем-то прикоснулась к чуть запыленному стеклу. Помахала рукой перед лицом, поморгала. В зеркале было пусто. В нем отражалась стена, оклеенная дешевыми обоями в цветочек, край подоконника. Все, чему полагалось отразиться по законам физики, – кроме меня.

– Мам, ванная свободна!

– Хорошо, сейчас.

Зеркало над раковиной меня тоже не отражало. В голове стоял странный гул – может, я и правда перегрелась на ласковом сентябрьском солнце?

– Даш, мне что-то нехорошо, а завтра на работу. Поешьте, что там найдете в холодильнике, а я попробую уснуть.

– Хорошо, мам.

Я улеглась в кровать, но долго не могла заснуть, глядя в потолок и ощущая, что случилось что-то невозможное, невероятное, с чем придется жить дальше. Но как? В конце концов я все же уснула, и снилось мне что-то путаное, невнятное, имеющее свою логику, которую я никак не могла постичь.

Проснулась я на рассвете и сразу же бросилась к зеркалу. Оно оставалось пустым, и я не знала, как с этим быть дальше. Пока предстояло жить: поднять девчонок, отправить Катьку в садик в сопровождении Дашки, успеть на работу.

– Даш, у меня с лицом все нормально, нос не сильно обгорел?

– Совсем не обгорел. А почему ты спрашиваешь?

– Со стороны лучше видно. Придешь – позавтракай и сразу за уроки.

– А нам ничего не задано!

– Ну-ну…

Обычная суматоха приема дополнялась тем, что Оксана ушла в отпуск. Вроде никто ничего необычного во мне не замечал, а работа за двоих не располагает к рефлексии. К концу рабочего дня я замоталась так, что едва не забыла написать заявление на подработку – за медсестру. Хоть какая-то копейка за то, что все равно придется делать…

Бойкая Вика из регистратуры принесла журнал консультаций. Привычно скользнув взглядом по строчкам, нацарапанным на плохой бумаге разными почерками, я прочла: «психиатр – в отделение раннего возраста», и настроение сразу испортилось. Я расписалась, Вика упорхнула в облаке приторных духов, а я предалась горьким бесплодным размышлениям, параллельно, на автомате, дописывая карточки.

Какая умная голова в Минздраве додумалась назначать осмотр психиатра грудным младенцам? Как они представляют разговор врача с бессловесным пациентом? У них что, своих детей нет? Или они не изучали детские болезни? Ну да, понятно, отказники, дожидающиеся места в Доме ребенка, должны быть осмотрены абсолютно всеми – но хоть какой-то здравый смысл…

О чем вы, доктор? Займитесь своим делом. Выполняйте должностные инструкции. Сказано «люминь» – значит, «люминь», как в армии.

Времени как раз хватило, чтобы дописать карточки и собрать сумку. В шкафу, надетая на литровую банку и прикрытая от пыли полиэтиленовым пакетом, именно для таких случаев хранилась шапочка, вываренная в крахмале по институтскому рецепту. Уже привычно не заглядывая в зеркало, я надела ее и отправилась в отделение раннего возраста – благо идти недалеко, через двор.

Сияющий, по-летнему теплый вечер напомнил мне другой, недавний – тот, в который моя жизнь переломилась надвое. Все, что было объяснимо, привычно и понятно, осталось позади. Впереди ждала полная неизвестность.

Я позвонила в дверь, произнесла привычное заклинание: «Психиатр, консультация», – и поймала себя на мысли, что мне ответят: «Потяни, деточка, за веревочку, дверь и откроется».

Конечно, этого не случилось. В проеме двери, почти полностью его закрывая, возвышалась массивная фигура Лидии Ивановны.

Она трудилась в больнице всю жизнь, давно ушла на пенсию – и продолжала работать, прихватывая еще процент за санитарку. Да и то сказать, кто бы еще остался здесь за такие гроши? По возрасту она годилась мне в матери, по габаритам превосходила раза в два. Невольно я почувствовала себя провинившейся девчонкой и быстро убрала волосы под шапочку, тут же мысленно обругав себя за недостойную торопливость.

– Проходите, доктор, – неожиданно миролюбиво сказала Лидия Ивановна, – сейчас я их принесу.

Она повернулась и прошлепала по коридору куда-то в недра отделения, о которых не хотелось думать. Я переобулась в розовые пластиковые тапки и прошла в знакомую дверь, вторую справа, где стояли пеленальные столики и старая клеенчатая кушетка, застеленная простыней со штампом «ОРВ».

Лидия Ивановна возникла на пороге, ловко держа в охапке три свертка, профессионально упакованных во фланель.

– Сейчас истории принесу, – сообщила она, укладывая свертки на пеленальный столик.

Минздрав, чтоб тебе провалиться! Что я могу еще написать, когда диагноз подтвержден генетически? Что мне скажет пациент, который, скорее всего, никогда ничего не произнесет, кроме нечленораздельных звуков? Да и до этого еще надо дорасти…

Ну что ж, осмотр психиатра – так будет им осмотр. В полном смысле этого слова.

Я растеребила пеленки, высвободила ручку, еще сведенную мышечным гипертонусом, и разжала кулачок. Вот и результат осмотра. Линия, перечеркнувшая ладонь и три жизни: ребенка и его родителей. Чего им стоило принять это решение? Что бы я сделала на их месте? При одной мысли об этом у меня свело брюшные мышцы. Нет, нет, нет! Эта беда нас обошла в свое время, но живо воспоминание о том, как мы с Генкой ждали результатов анализа, – а вдруг? А что тогда?

Я проделала эту процедуру еще дважды. С каждым разом руки все быстрее справлялись с туго намотанной фланелью, вспоминали те отработанные движения, которыми я – как давно уже! – распеленывала-запеленывала своих девчонок. Нет, настолько туго я их не пеленала, и ползунки надевала рано, и ручки оставляла свободными…

Успокойтесь, доктор, это не ваша епархия. И не ваши дети, слава богу. Лучше поблагодарите Того, в Кого вы не верите, что тогда танец хромосом прошел по всем правилам. А почему в этих трех случаях произошло не так, не ваше дело.

Отвлекшись от интересного и продуктивного диалога с собой, я обнаружила, что дисциплинированная Лидия Ивановна давно принесла истории, но не мешала сложному диагностическому процессу, для которого вовсе не нужно было семь лет учиться и восемнадцать – работать.

Сдерживая накипающую злость на абсурд ситуации, я кротко сказала: «Спасибо, Лидия Ивановна», – и уселась в коридоре за столом постовой медсестры заполнять документацию. Привычно проверив, что истории те, что и требовались: девочка, два мальчика… ага, Веткина, Шульгин, Мотовилов… заключения генетической экспертизы… есть, подклеены, – я записала в каждой: «Осмотр психиатра. Диагноз: неуточненная умственная отсталость, обусловленная хромосомным заболеванием (синдром Дауна)» – шифр, подпись, дата, печать.

Каждый раз в таких случаях мне казалось, что я подписываю приговор. Хотя умом я понимала, что приговор подписан задолго до этого и не мной, все равно было тошно, хотелось быстрее сбежать отсюда.

Вот и сейчас, закрывая последнюю историю, я громче обычного сказала в сторону открытой двери:

– Лидия Ивановна, истории на посту, я пошла.

– Хорошо, доктор, дверь захлопните, я пока тут деток заодно перепеленаю.

Застегивая босоножки, я присела на корточки и, вставая, нечаянно скользнула взглядом по висевшему на стене зеркалу.

Человек – животное, которое привыкает ко всему. Я успела привыкнуть, что не отражаюсь в зеркалах, и наловчилась в них не смотреть. Но сейчас на меня из глубины зеркального стекла глядела рыжая лисья морда с желтыми глазами и пышными баками. К такому повороту событий я оказалась не готова.

Очнулась я от знакомого запаха нашатыря. Опираясь на испуганно квохчущую Лидию Ивановну, доковыляла до той самой кушетки – жесткой, обитой клеенкой еще в незапамятные времена. И там-то, на этой кушетке, со мной и случилась первая в моей жизни истерика. Икая и захлебываясь от слез, я рассказала испуганно притихшей Лидии Ивановне обо всем, что со мной случилось. И о лисьей морде в зеркале – тоже.

Как всегда после истерики, в палате было очень тихо. Лидия Ивановна с неожиданно посуровевшим лицом пробормотала: «Полежите пока…» – и вперевалку устремилась в коридор. Мне было все равно, что она думает и что собирается сделать. Держать все это в себе я уже не могла. В голове и во всем теле стояла странная звенящая пустота. Было легко и бездумно.

Тут я услышала, как булькает закипающий электрочайник. Через пару минут в палату вплыла, словно авианосец, Лидия Ивановна с двумя чашками чая.

– С кагорчиком! – предупредила она, суя чашку мне в руки. – Смотрите только не облейтесь, пятна будут.

Я глотала крепкий сладкий чай со знакомым привкусом кагора, и мне казалось, что это бабушка пришла ко мне откуда-то издалека. В детстве она тоже, тайком от родителей, давала мне кагор, все малокровия боялась. Когда я подросла, она рассказала, как ее, чудом выжившую в блокаду, родня пичкала кагором.

– Потом тетка меня попрекала: такая молодая, а уже все серебряные ложки пропила… – говорила бабушка.

– Баб, ты обижалась?

– А чего обижаться, она ж это шутя. Они и правда серебряные ложки променяли на кагор, рыбий жир, шоколад американский. Спасли они меня, тетя Стася и дядя Дима. Если б не они, я бы так и загнулась, ни твоего папы на свете не было бы, ни тебя. Ты их помни смотри, а я их никогда не забуду.

– Хорошо, баб.

Я вернулась из прошлого и вновь услышала голос Лидии Ивановны:

– Вам, Ольга Андреевна, теперь одна дорога, к Прохоровне. Если кто и может помочь, так только она.

– Какая Прохоровна?

– Да та, что в морге работает.

– А чем она может помочь?

– Не знаю, может, присоветует что. Она же сама… ну, это… тоже такая. Вторую сотню лет живет на свете неспроста. У нас тут давно еще, я только училище закончила и сюда пришла, тетя Сима работала. Как-то она подпила на День медработника и рассказала нам, девчонкам, про Прохоровну, что она здесь с пятидесятого года работает, и все санитаркой в морге, с того времени, как из лагеря вышла.

– А за что она сидела?

– За людоедство, – просто сказала Лидия Ивановна и незаметно перекрестилась. – Про голодуху поволжскую слышали? Вот она тогда тоже… того… ребеночка съела. И теперь будет жить, пока не отживет за него и его детишек, что на свет не родились. Когда-то она тете Симе проговорилась, а та нам. На другой день, помню, все спрашивала, чего она наболтала по пьяному делу, и просила, чтобы мы это всерьез не принимали и никому не рассказывали, мало ли чего спьяну набрешут. Сима-то померла давно… Вот я и думаю, что вам одна дорога – к Прохоровне. Она «Приму» курит ленинградскую. Вы ей купите блок-другой, она вам и посоветует что полезное… Я-то никому ничего не скажу, но и что вам делать – не знаю.

– Спасибо, Лидия Ивановна, – только и смогла выдавить я.

Чай с кагором помог. Я сумела встать на ноги, умыться и дойти до двери без посторонней помощи.

– Лидия Ивановна, я не сильно зареванная?

– Да так, ничего… – дипломатично ответила она. – Бледненькие только и глаза наплаканы. Сами-то доберетесь?

– Доберусь, – заверила я и неожиданно для себя самой чмокнула ее в пухлую, пахнущую «Красной Москвой» щеку.

Когда дверь отделения захлопнулась у меня за спиной, я спустилась на один пролет и, воровато оглянувшись, одну за другой приподняла штанины. Щиколотки покрывала густая рыжая шерстка. И ее уровень был несомненно выше, чем пару дней назад.

Приступ внезапной слабости заставил меня схватиться за перила. Я постояла, отдышалась, сунула в рот квадратик шоколада от «экстренной» плитки, лежащей в сумке специально для таких случаев. Когда же я соберусь к эндокринологу? Тяну третий месяц. Любого из своих вменяемых пациентов я при такой симптоматике погнала бы туда пинками, ну а меня пнуть некому. Правду говорят, что врачи – самые проблемные и недисциплинированные пациенты. Вот хоть Чехова взять…

Слабость заставила меня сесть на ступеньку, но источником этой слабости был страх – сейчас это четко осознавалось. Так же четко, как и то, что ни к какому эндокринологу я не пойду. Он, конечно, пошлет меня обследоваться – и что покажут анализы моей крови? Насколько я еще человек? Какие биохимические показания у оборотня? Как его лечить и надо ли его вообще лечить?

Короче говоря, сколько мне осталось?

Я поднялась, цепляясь за перила, не чувствуя ног, доковыляла до выхода и только теперь обнаружила, что шапочка так и осталась на голове. Подниматься в кабинет сил не было совершенно, так что я привычно сложила ее, сунула в сумку, нацепила темные очки и кое-как дотащилась до скамейки под старой ивой. Обычно здесь кишели мамаши из детского отделения, но сейчас, на мое счастье, там никого не оказалось. Я вызвала такси из той компании, где у меня была максимальная скидка, и поехала домой.

Ночью я уже привычно лежала без сна и раздумывала, как жить дальше. Что бы ни приходило в голову, я все яснее осознавала, что выход один: идти к Прохоровне и смиренно просить ее помощи… если она еще захочет помочь. А если не захочет? Или не сможет? Что тогда?

В безрезультатных сомнениях прошли два дня. За это время шерсть на щиколотках поднялась еще на пару сантиметров.

По дороге на работу я купила два блока ленинградской «Примы» и после приема отправилась в морг. Мне повезло: Прохоровна сидела на той же скамейке, что и в прошлый раз. Не курила, просто грелась на осеннем солнышке. Но допотопный халат был тот же, с завязками на спине. В таком мой прадед сфотографировался на ступенях санитарного поезда в Первую мировую…

Пока я шла к ней по залитому солнцем двору, Прохоровна не пошевелилась. Она сидела, опустив плечи и вытянув шею вперед, как нахохленная птица. Не привычная ворона, а кто-то из тех, кто сидит на кургане или парит над степью, высматривая падаль. Морщинистая шея, неподвижный взгляд… Гриф? Орел-могильщик? Никогда не была сильна в зоологии.

– Добрый день, Анна Прохоровна, – сказала я и положила на скамейку рядом с ней пакет с «Примой».

– Чего надо?

– Поговорить.

– За что?

– Беда у меня. Посоветовали к вам пойти.

– Кто?

– Ну, люди… – обтекаемо ответила я.

– Те люди, что могли такое сказать, давно в земле лежат. А вот меня она не примает… Да что говорить, раз пришла, значит, про меня знаешь. Так, что ли?

– Что рассказали, то услышала, а правду или нет, не знаю.

– И что же ты услышала?

– Что с вами давно несчастье случилось. И с тех пор вы с ним так и живете.

Старуха издала какой-то странный звук: то ли хмыкнула, то ли хохотнула. Но от него у меня поджались пальцы на ногах.

Держись, держись, иди по лезвию ножа, не оступайся. Помни Таськины слова. Подвякивай. Вспомни Макарова: ты не доставала ему до плеча, и топор в его руках был отточен добела – блестящая полоска на лезвии. Ты уболтала его, он сам пошел садиться в машину, даже позволил тебе идти сзади, прикрывать его от агентов ЦРУ, ФБР, КГБ и кого-то еще. Будь искренней на девяносто пять процентов, а остальные пять контролируют степень искренности и отслеживают окружающее. От тебя исходят приятие и понимание… уважение и доверие… Исходят и возвращаются к тебе. Зеркаль. Дыши в такт…

– Хитрая лиса, – сказала старуха. – Хитрая, но не врешь. Ну, говори тогда – осуждаешь ты меня, винишь небось?

– Нет, – ответила я без колебаний. – Не мне вас судить, и не дай бог никому такого выбора.

– Не было там Бога. Ни там, ни в лагере. А судить меня уже судили. Ты вот умная, ученая, скажи – Он меня простит?

– Вас – да. Тех, кто вас до этого довел, – нет. Я так думаю.

– Я с тех пор ни разу досыта не наелась. Сколько бы чего ни съела – все как в провальную яму. Только мяса не ем… с того самого раза. Хлеб ем, буханку могу зараз съесть. Тогда-то он только снился. Проснешься и думаешь: лучше было б не просыпаться, во сне сдохнуть – с хлебом. Всегда голодная, курю вот, голод заглушаю. Мне Она так и сказала: ты тогда в последний раз досыта поела…

Мне вдруг стало зябко – словно я открыла дверь, и оттуда потянуло холодом, сыростью, тленом.

– А вы Ее… видели?

– Как тебя вижу.

– А какая Она?

– У каждого своя.

– Как Она выглядит?

– Моя – как Розка-комиссарша: в черной кожанке и сапогах. Я у нее, суки, в ногах валялась, сапоги эти целовала… Посейчас помню, как они салом пахли, все их облизать хотелось… Христом-богом молила: отпусти, скажи этим, с пулеметом, на околице, пусть зенки чуток прижмурят, мышью проскользнем: балочкой в степь, а там на станцию… хуже не будет… Нет, говорит, стране хлеб нужен, а вы враги классовые… А дети, спрашиваю? И дети, отвечает, кулацкое отродье… Не было там Бога.

Я Ее видела, когда в лагере доходила. Спросила у Нее про Розку. Не тужи, говорит, она свое получила – на допросах, на общих работах, да в общей яме. А меня вот и яма не примает и долго еще не примет. Все свой срок мотаю, уже третий пожизненный. Вот и думаю: неужто я Розки виноватее? Розка-то еще когда отмучилась, а я… Мне Она так и сказала: три жизни будешь на Меня работать, Мне служить и жить со Мной под одной крышей. Я ж тут и живу, при морге. Покойников мою, одеваю, в гроб кладу. И думаю: счастливые. Тогда-то без гробов в яму валили… Больше покойников вижу, чем живых, и ладно. Люди – зверье, а покойники – они не обидят. Ну так чего тебе надо, лиса?

Я поставила ногу на скамейку и приподняла штанину.

Старуха опять не то хмыкнула, не то хохотнула.

– Так вот кому Кицька все передала. Надо же… А саму-то похоронили хоть за казенный счет, под номером, но в гробу, честь по чести. Я же ее и обряжала.

– Кто это – Кицька? Что передала?

– Кицька, она лисой была. Старая, они подолгу живут, но им тоже век приходит. Звали-то ее иначе, да я и не выговорю, иноземное какое-то прозвание. Совсем старая, а помереть не могла, пока другому кому не передаст. Вот тебе и выпало. Теперь ты лисой будешь, она в тебе еще один лисий век проживет. Да не шугайся ты, они подолгу живут и много чего умеют. Повезло тебе. Она, бывало, как подопьет, как начнет рассказывать, так получше любых сказок… Болтала, что ей шестьсот лет, может, и врала, кто ж ее знает.

– А если я не хочу?

– Да кто ж тебя спрашивать будет? Я что, хотела себе такого? Кто на меня этот хомут навесил? Тяни и не жалуйся.

– Хорошо, пусть хомут. А как из этого хомута вырваться?

– А я почем знаю?

Мне показалось, что у меня остановилось сердце.

– Не там ты спрашиваешь. Не у того. Тебе к Таньке надо.

– К какой Таньке?

– К Таньке-моряне, помнишь, что утопилась летом-то.

Что-то я такое припоминала…

В конце июня в кабинет – как всегда, без стука – влетела пергидролевая блондинка из профкома, акушерка Алевтина, и объявила про очередной сбор денег: «Кто сколько может, на похороны». Оксана дала триста рублей, а я – я сказала, что занесу после приема. Мне было стыдно перед своей медсестрой, что я могу дать только сотню. «Грош у тебя есть, гроша ты и стоишь». От того, что я могла произнести эту фразу на латыни, я не стала стоить больше.

Профкомовские пили кофе с коньяком. При моем появлении бутылку попытались спрятать, но, увидев, что это всего лишь я, оставили стоять на столе, среди пирожных и бутербродов с сырокопченой колбасой. От запаха копченостей у меня заурчало в животе, оставалось надеяться, что среди гомона подвыпивших баб этого не было слышно.

Мне все же поднесли рюмочку – за упокой души – и бутерброд на закуску. Тщательно жуя, чтобы не разговаривать, я слушала и мало-помалу поняла, что же случилось. Таньку, Татьяну из физиотерапии, я знала только в лицо. Худощавая, остроносая, лет под пятьдесят – никакая. Тогда, на День медработника, профком организовал выезд на природу – то есть на пляж, с тамадой и танцами под магнитофон. Я оттуда быстро слиняла: терпеть не могу обязаловки, да и калым нарисовался, на мое счастье. Но я все равно успела увидеть и запомнить Татьяну в красном платье «в пол» – безвкусном до ужаса, с громадным бантом на плоской груди. В этом платье она и утопилась под вечер, обмотавшись специально привезенной собачьей цепью, которая могла бы удержать стокилограммового алабая. Парочка отдыхающих увидела, как она шагнула вниз с отвесного берега – недалеко от памятника десантникам, у которого фотографируются новобрачные, приезжие и кандидаты в городскую думу.

Похорон не было: тела не нашли. Собранные деньги пойдут ее дочерям-погодкам. С мужем она давно разошлась, девчонки сейчас у тетки. Болтают, что и утопилась-то она из-за того, что родственники попросили ее вместе с девками – здоровенные кобылы, хотя старшей восемнадцати еще нет – освободить для отдыхающих времянку во дворе и больше не отсвечивать. Ага, халупу-то свою она продала, хотела квартиры купить себе и девкам, в новом доме…

Тут все мгновенно замолчали. А я быстро свалила, сказав пару приличествующих случаю фраз.

Много узнает тот, кто не расспрашивает…

Я вернулась в «здесь и сейчас», поймала себя на том, что стою перед Прохоровной, словно школьница у доски, и услышала ее скрипучий прокуренный голос:

– …спроси у Таньки, может, она и ответит…

– А как с ней встретиться, Анна Прохоровна?

– Русалкин камень знаешь?

Да кто ж его не знает? По всей стране его фотографии в семейных альбомах, черно-белые, еще довоенные, с кружевным бордюром, более поздних времен, сделанные уже не ФЭДом, а «мыльницей», потом цифровые… Сколько женщин на нем снято: с развевающимися под ветром волосами, на фоне волны, разбивающейся о камень, опустивших в воду ноги – стройные и не очень, – на фоне сияющего неба, в сумерках, с «солнышком на ладошке»…

– Знаю.

– Приплыви к нему ночью – да смотри, плыви безо всего, в чем мать родила, – залезь на него, выпей воды морской и позови ее трижды: «Татьяна-моряна!» Скоро как раз луна полная будет, это тебе на руку. Придет, ты ее и спроси.

– А она точно знает?

– А кому же знать, как не ей? Она же теперь моряна. Море все на свете знает, на то оно и море, а она его часть. Как все, кто в море утоп и там остался… до Страшного суда господня…

– Вы в него верите, Анна Прохоровна?

– Я-то верю, да не так, как нам отец Анатолий проповедовал – давно, еще до германской войны. Будет суд, да только не Бога над людьми, а людей над Богом. Разве Он не сказал, что без его воли волос с головы человека не упадет? Значит, по Его воле не волосы, а головы сыпались? И все, что я видела, по Его воле было? Разве я одна такая? Только те, что помене, чем я, хлебнули, давно уж отмучились, а я все тяну свою лямку, срок мотаю – и все как есть помню, ничегошеньки забыть не могу! И в этом Он мне отказал. Ты говоришь, Он меня простит. Он-то, может, и простит, да я Его не прощу! Ну что, все вызнала, что хотела? Иди, лиса, иди, больше мне сказать тебе нечего…

– Спасибо вам за все, Анна Прохоровна, – только и смогла выговорить я.

Старуха не ответила, только подгребла поближе пакет с «Примой» и уставилась мне в глаза тем же неподвижным взглядом – словно сама бездна смотрела на меня, смотрела и не замечала.

Ускоряя и ускоряя шаг, я пошла прочь от живого мертвеца, доживающего чью-то чужую несбывшуюся жизнь, – к людям, в уличную вечернюю толчею, к девчонкам, к Максу.

Окончательно опомнилась я только в битком набитой маршрутке. Забрать Катьку из садика, выслушать жалобы воспитательницы на то, что дочь опять подралась с Аликом на прогулке, привычно обещать «разобраться и поговорить»… Полно, да была ли вообще эта беседа с Прохоровной? И рекомендация спросить совета у утопленницы… Моряны – так, кажется, она сказала?

– …ма-а-а-ам!

– Что, Кать?

– Мам, я тебе говорю, а ты не слушаешь!

– Извини, устала я сегодня, прием был тяжелый.

– Что, опять первичные?

Врачебный ребенок, м-да…

– Нет, просто народу много было. Да и твоя Нина Федоровна добавила… Ты почему опять с Аликом подралась?

– А он сам первый лезет! За волосы дергает, а Анфису за хвост!

Что тут можно сказать? Что именно так выражают в детском саду влюбленность и восхищение? И ревность – к Анфисе. Так я и сама готова вышвырнуть это оранжевое чудовище с балкона – и тоже из ревности.

– А договориться по-человечески нельзя?

– Да он тупой, слов не понимает! Когда я говорю, только таращится на меня и улыбается, как дурачок! Я ему сказала, что у меня мама психиатр, пусть его тебе покажут, чтобы ты его вылечила от тупости и чтобы он не дрался!

Час от часу не легче. Еще с возмущенными родителями разбираться. Как ей объяснить, что от любви действительно глупеют, а в детском саду в особенности.

– Кать, у нас диагнозами не бросаются. Ты лучше поговори с ним, а потом расскажешь, что обсуждали и как, мне тогда легче с ним работать будет. Только не дерись, а разговаривай спокойно и внимательно и все запоминай. Хорошо?

– Ага! А что вечером будем есть?

– Что приготовим, то и будем. Ты что хочешь?

– Картошку жареную!

– Ну тогда пойдем купим картошку. Вы с Дашкой почистите, я порежу и поджарю. Идет?

– Идет!

Девчонки чистили картошку (Катька – с привычно высунутым от старания кончиком языка), я мыла посуду и контролировала процесс, приговаривая: «Тоньше срезайте, тоньше», думая, что в моей речи проступают бабушкины интонации. Подумаешь, всего-то тридцать пять лет прошло с тех пор, как сама вот так же чистила картошку. Только я не высовывала язык, а подпирала им щеку изнутри.

Родители дома бывали мало. Растила меня бабушка, мать моего отца. Она гуляла со мной во дворе и в парке, учила всему, чему считала нужным, читала мне вслух и отвечала на бесконечные вопросы.

– Баб, а папа на работе?

– Ну а где еще, по-твоему?

– А давай к нему сходим?

– Не пустят, там стерильно.

– А как это?

– Очень чисто, чтобы все хорошо заживало.

– А мама с ним?

– Ты же знаешь, она ему инструменты подает.

– А они сегодня вернутся?

– Закончат операцию и вернутся – только поздно, если она сложная. Не болтай, чисть картошку давай… Шкурку потоньше срезай, сколько раз тебе говорить?

На бабушку я взирала с почтительным страхом. Она совершенно не походила на обычную, нормальную бабушку, как на картинках в книжке «Красная Шапочка». И на всех бабушек, которые гуляли с внуками во дворе, – тоже. Она не была полной, уютной, с румяными щеками и доброй улыбкой, с узелком седых волос на затылке, в цветастом халате и тапочках. Все было наоборот. Бабушка Стефа, маленькая, прямая – «как шомпол», говорила она о себе, – с черно-седой гривой жестких волос, подрезанных ниже упрямо вздернутого подбородка, с выпуклыми серыми глазами и горбатым носом, походила на сову. А еще на свою фотографию почти двадцатилетней давности. По крайней мере то платье, в котором ее сфотографировали, лежащее в стенном шкафу, она могла надеть и сейчас.

– Три пуда было, три и осталось, никакой усушки-утруски, – говорила бабушка.

– Баб, можно я твое платье надену?

– Бери, только на подол не наступай. Крепдешин хороший, прочный, но старый… как я…

– Баб, ты же совсем не старая!

– Ладно тебе… Бусы дать?

– Да! И шляпку!

Бабушка умела все, могла все, знала все. Родители были где-то далеко, на операции, на работе, а она всегда со мной, рядом.

Всю жизнь бабушка Стефа проработала акушеркой. Единственный сын – хирург – был для нее смыслом жизни, предметом гордости – всем на свете. А для него смыслом жизни оставалось его дело – хирургия. Это безоговорочно признавали мы все: мать, бабушка и я.

Я росла, зная, что работают – в больнице, госпитале, роддоме, клинике. О том, что бывает другая работа, я слышала, но не очень верила. Ведь даже тетя Крыся, закадычная бабушкина подруга, и та работала в роддоме. Его они и вспоминали, когда тетя Крыся заходила к нам. Они с бабушкой пили кофе, играли в «ведьму» или «пьяницу» и говорили про поворот на ножку, про тазовое и поперечное предлежания и про другие непонятные, но интересные вещи. Иногда они переходили на какой-то другой язык, который я не понимала, шипящий и поскрипывающий, хохотали как девчонки и толкали друг друга локтем в бок.

Тетя Крыся была бабушкиной ровесницей, но называла я ее только так («Все молодится, вот уже тридцать лет!» – пояснила мне бабушка).

Я оскандалилась, закричав: «Баб, там тетя Крыся пришла!», когда услышала это имя впервые.

– Стефа, ты слышишь, что дите говорит?

– Олька, надо говорить «тетя Кшися».

– Я и говорю «тетя Крыся!».

Они посмеялись и пошли пить кофе с печеньем. А мне потом бабушка прочла лекцию:

– Надо говорить «тетя Кшися». Ее зовут Кристина Яновна. Поняла?

– Кристина – значит Крыся!

– Лайдак, а не ребенок! Она полька, по-польски правильно так.

– А что такое «полька»?

– Есть такая страна – Польша, там живут поляки. Она полька, как и я.

– А папа?

– Он наполовину поляк, наполовину немец.

– А мама?

– Мама татарка.

– А я?

– А ты русская.

Все это с трудом уместилось в моей пятилетней голове. Тетю Кшисю я еще долго называла Крысей, но тут же исправлялась под бабушкиным взглядом. Некоторые слова из этих бесед я запомнила, но когда спросила у бабушки, что они значат, та поперхнулась и велела их забыть – не позорить семью и не позориться самой.

– Понимаешь, в роддоме, э-э-э… разные вещи случаются, и слова тоже разные бывают, плохие…

– «Пся крев» – тоже плохое слово?

– Олька, я же тебе сказала! Плохое, забудь и не вспоминай больше!

– Хорошо, баб.

Другие слова плохими не были, но оставались непонятными. Например, что такое «тазовое предлежание»? Что такое таз, я знала хорошо. Коричневый, эмалированный, он жил в ванной. Когда-то в нем купали меня, а сейчас замачивали белье и потом выносили развешивать на улицу. Я гордо шествовала рядом, с ожерельем из прищепок на шее, достававшим мне до колен, и чувствовала себя взрослой, необходимой, подавая прищепки отцу. «Прямо в руку, как мама», – говорил он.

Развешивать белье – это была его работа, одна из немногих, которые он выполнял по дому. Все определялось словом «руки!». Руки нужно беречь, их нельзя случайно порезать, повредить или сильно запачкать. Как-то мы втроем выбрались в зоопарк. У вольера с обезьянами отец наступил на обертку от мороженого, поскользнулся и упал, но, падая, успел сжать кулаки и сунуть их под мышки. Два ребра треснули, но руки остались целы и невредимы.

А третьей рукой для него была жена – моя мать. Такое бывает у хирургов, когда женятся на операционных сестрах, анестезистках, которых видели в деле, с кем скользили по кромке и выскальзывали обратно вместе с третьим – тем, кто лежал на операционном столе. Как было у них, я не знала. Просто видела, что они понимают друг друга с полуслова и полувздоха. Я воспринимала их как одно целое, да они им и были.

Когда я подросла и стала задумываться над тем, что меня окружало, то поняла: отец и мать совершенно разные. Он – высокий, худой, длиннорукий и длинноногий, с угловатым лицом и жесткими светлыми волосами, всегда торчащими вихрами. Она – невысокая, плотная, смуглая и круглолицая. Гладкие блестящие черные волосы она собирала в низкий узел, потом подстриглась под пажа. Отрезанная коса лежала в ящике туалетного стола, аккуратно уложенная в коробку из-под духов «Голубой ларец». Иногда мне разрешалось достать ее, подержать в руках. Я прикладывала ее к голове, перекидывала на грудь и воображала себя Василисой Премудрой.

А про тазовое предлежание я спросила у бабушки, когда уже пошла в школу. И получила исчерпывающий ответ с демонстрацией на модели, тут же сварганенной из моей куклы и кастрюли.

– Должно быть – так. А когда тазовое – тогда вот так. Понятно?

– Угу.

Так шла моя – наша жизнь. Спроси – ответят. Сделай как следует – похвалят. Попроси – дадут или объяснят, почему сейчас дать не могут. Скажи, что не умеешь, – научат. Правда, учили меня не только тому, чему я просила научить, но учиться я любила и делала это легко и охотно. А еще любила читать и читала все, что попадало в руки: от сказок до энциклопедий. Незнакомые слова легко запоминались, цепляясь одно за другое. Что-то похожее на слово «кицька» уже было, звучало когда-то… Я напрягла память так, что почувствовала, как сморщился лоб.

– Олька, гляди, какой кицик!

Бабушка держала на ладони крохотное рыжее существо, разевающее треугольный розовый ротик. Это из него потом вырос Филат – пушистый красавец с янтарными глазами, огромный и ласковый, полноправный член семьи и отрада моего детства. Но Прохоровна говорила про лису. Что-то оттуда же, из детских сказок…

Стоп. Вот оно. Истрепанная библиотечная книжка японских сказок, на обложке вытиснен рисунок: мальчик в широкополой плоской шляпе, с огромной вязанкой хвороста на спине, а сверху полная луна.

Кицунэ. Вот что это за слово. Кицунэ, лиса-оборотень, хитрая обманщица, умеющая превратиться во что угодно, даже в луну на небе.

После ужина я включила ноутбук и полезла в Интернет за информацией. Ее оказалось даже больше, чем нужно. Итак, кицунэ достигает совершеннолетия к пятидесяти или ста годам, тогда обретает способность принимать любой желаемый облик, менять пол и возраст, преследуя свои цели или цели своего клана. Может дожить до тысячи лет – ну-ну… Способна вселяться в чужие тела, выдыхать огонь и подчинять людей своей воле, приходить в чужие сны. Самые старые и опытные могут управлять временем и пространством, сводить людей с ума, прикидываться то скалой, то громадным деревом, то горным ущельем…

А еще она не отражается в зеркале, не имеет тени, боится и не выносит собак – как и они ее. Симптоматика совпадает.

Что за чепуха. Оборотни, слуги бога Инари, преданные жены, незабываемые и несравненные возлюбленные, матери полукровок с невероятными способностями, коварные и непредсказуемые противники, недоступные человеческому пониманию… Я-то здесь при чем? Как все это может касаться меня?

Я погладила обросшие рыжей шерсткой голени и поняла: оно меня уже коснулось.

Самым сложным было решиться. Или просто осознать, что это возможно: обратиться за советом к русалке, покойнице, моряне – к кому угодно, лишь бы найти выход из тупика. Я сказала себе: «Сегодня!» – и отправилась варить какао. Сварила в два раза больше, чем помещалось в наш видавший виды термос. И оказалась права, потому что на запах в кухню прибежали все. Даже Макс, хотя он, несмотря на свою всеядность, на какао не претендовал – просто не мог допустить, чтобы хоть что-то в доме происходило без его ведома и участия.

Я наполнила термос, плотно закрутила крышку и пошла собираться.

– Калым? – спросила Катька, наливая свою здоровенную чашку с клоуном, жонглирующим разноцветными шарами.

– Да.

Она не ответила «глюк ауф» – меньше прожила с нами, чем Дашка, и реже видела отца. Со времени ее рождения Генка работал на полторы ставки, набирал дежурств, сколько мог, подменял коллег, левачил на «скорой». Вот тогда и был куплен этот самый термос. И чего только в нем не перебывало: чай, кофе, какао, бульон…

– Слушай, у меня уже кличка есть, так и говорят: «А где доктор с термосом?» Может, хватит мне с ним таскаться?

– Клички есть во всех замкнутых коллективах, это естественно. И у меня была, пока в приемном пахала. А термос – ну, сколько ты язв желудка вырезал? Себе такое хочешь? Или уж лучше с термосом таскаться?

– Тебя не переспоришь… Только если бульон, то куриный, ладно? И сухарики. А какая у тебя кличка была?

– Не скажу!

Ох, Генка… Где он, что с ним? Почему нет вестей? Он предупреждал, что больница отправляет бригады в провинцию, в деревни, где нет не то что Интернета, но и электричества. Но сколько длятся такие выезды? Он молчит уже две недели…

Взрыв хохота заставил меня заглянуть на кухню. Макс поднял от миски довольную морду и смачно облизнулся.

А девчонки чуть не валялись от смеха.

– Ой, мам, он какао пьет!

– Вы что, сбесились? Собаке нельзя сладкого.

– Мам, ну чуть-чуть, за компанию, он так просил! И оно совсем не сладкое!

– Дарья! Таксы все попрошайки, ты же знаешь! Чтобы в первый и последний раз, договорились?

Дашка кивнула, но по хитрой Катькиной физиономии было ясно, чья это идея. Странно, почти десять лет разницы, а как нашкодить, так руководит младшая. Дашка всегда была взрослее своих лет, может, не наигралась в детстве? Последние два года она занималась Катькой столько же, сколько и я, если не больше. Но Катька сильная личность, и, когда в Дашке просыпается ребенок, Катька берет управление на себя.

А сахар я и правда везде кладу по минимуму. Извечная врачебная привычка: экономь поджелудку, она у тебя одна.

Макс напомнил о себе гулким басовитым брехом. Крохотная кухонька срезонировала так, что захотелось зажать уши.

– Фиг тебе, а не какао. Гулять! Сейчас выведу его, и на калым. А вы – спать. Все меня слышали?

– Мам, а почему в спортивном костюме?

– Алкашам плевать, а мне удобно.

Дашка наблюдательна, но, будем надеяться, не уловила фальши в моей интонации.

Собранную сумку я поставила у двери, чтобы не дать себе шанса запаниковать и отложить все на завтра – на «никогда». Два полотенца, зимние легинсы, теплая толстовка, термос с горячим какао – ничего себе набор для общения с потусторонним миром…

Макс ждал на коврике у двери, благовоспитанно сидя с поводком в зубах. Это его Генка приучил… Почему я его сейчас постоянно вспоминаю? Просто долго нет писем или… Или – что? Что могло случиться?

Я ему так и не сказала, какая у меня была кличка. В приемном покое меня прозвали Ведьмой. За способность предчувствовать неприятности и выкручиваться из них. Ну, и не только…

Бродя вслед за Максом по вянущей траве пустыря, глядя на прыгающий блик от «маячка» на его ошейнике, я пыталась не думать о том, что меня ожидает. С тем же успехом можно было не думать о белом медведе, о зеленой обезьяне… о чем там еще? Думать о том, о чем понятия не имеешь, – только тревожиться и беспокоиться, перегорая задолго до старта. Хватит, все равно скоро узнаю.

– Макс, домой! Домой, хорошая собака!

Макс еще раз задрал лапу на чахлый куст, начальственно гавкнул в темноту, показывая, что все происходит с его ведома и под его контролем, и потрусил к подъезду. Поднимаясь вслед за ним по лестнице, я вдруг заметила, что уже привычно огибаю то место на площадке, где лежала Кицька – то неведомое существо, встреча с которым разломила мою жизнь надвое. Будто что-то можно изменить… Если можно, то не здесь, на пыльной лестничной площадке. А в темном ночном море, у Русалкина камня.

Я впустила Макса в квартиру – он тут же рванул на кухню – и громко сказала:

– Макса покормите. Я пошла, когда вернусь – не знаю.

В ванной шумела вода.

– Глюк ауф, – ответили мне оттуда.

– Пока, Даш.

Я заперла за собой дверь и отправилась на встречу с неизвестным.

Мне повезло, удалось поймать автобус – последний, скорее всего. Трясясь на заднем сиденье, я старалась не думать, не бояться, ничего не ждать. Получалось плохо. Выходя на конечной остановке, я боковым зрением увидела озадаченное лицо водителя. Что он мог подумать о шальной бабе, которая близко к полуночи едет на окраину города и тащится на темный пляж, оставляя за спиной хоть и плохо, но освещенные улицы и людей, способных в случае чего помочь. Но в том-то и дело, что помочь мне никто не мог, кроме меня самой.

Со временем получилось удачно: до полуночи оставалось всего ничего. Полная луна стояла высоко и хорошо освещала Русалкин камень. Ветра не было, море сияло зеркалом. Я поставила сумку на сырой песок, хорошенько продышала легкие и стала раздеваться. Стоя в полосе прибоя, успела подумать, как глупо выгляжу со стороны – голая, с гусиной кожей, на осеннем ночном пляже, по щиколотку в холодной воде… Потом окунулась и поплыла быстрым кролем, чтобы согреться. Мерно вдыхая и выдыхая, с благодарностью, как всегда, вспоминала отца. Это он привел меня в бассейн, едва мне исполнилось пять лет. И он же оставил решение за мной, когда через три года меня пригласили в школу олимпийского резерва.

– Подумай сама. Данные у тебя хорошие: тонкокостная, худенькая, руки-ноги длинные. Выносливость отличная – ну, это у нас в роду. Спринт у тебя не очень, тренер говорил. Смотри, олимпийский резерв – это жить в интернате, две тренировки в день, а школа – как получится. И вот представь: доплаваешься до мастера спорта годам к пятнадцати – и оказывается, что это твой потолок, а время уже упущено. Куда ты потом сможешь поступить? Ведь тренировать таких, как ты сейчас, не захочешь?

Я молча потрясла головой. Тренировать я никого не хотела – хотела поступить в мединститут и быть врачом, как отец. Я его обожала, гордилась и восхищалась им и его работой и хотела быть как он.

– А еще там, где «быстрее, выше, сильнее», там всегда допинг. Знаешь, что это?

Я не знала. Он рассказал: и про допинг, и про «citius, altius, fortius!», и про Кубертена. Как всегда коротко, емко и информативно. Еще и потому я любила отца всеми силами души – он всегда разговаривал со мной как со взрослой.

– Ну что, как ты решаешь? Пойдешь в олимпийку?

– Нет.

– Тренеру сама скажешь, или мне подойти?

– Сама.

– Ну и ладно. Давай спать ложиться. Завтра операционный день.

Метров через пятьдесят я перешла на брасс, экономя силы. Ко времени меня там никто не ждет, а еще возвращаться.

Доплыла я быстрее, чем ожидала. Русалкин камень был таким, каким будет любой камень, торчащий из моря: холодным, осклизлым, обросшим водорослями. Залезть на него удалось только со второй попытки, ценой расцарапанных колен и порезанной ступни. Вот я и сижу на его вершине, где места только на одного человека: голая, мокрая, мгновенно замерзшая, с зябко напрягшейся грудью…

И чувствую себя дура дурой…

Не тяни. Делай то, зачем сюда явилась. Отступать некуда. Если сомневаешься, погладь голени, уже на треть обросшие рыжей шерстью, такой же мокрой сейчас, как и ты вся.

Я легла на живот, едва не свалившись, зачерпнула горсть морской воды, осторожно уселась снова и сделала большой глоток. Вода была холодной и горько-соленой – а какой же ей быть в осеннем море? Рот обожгло, я закашлялась до слез.

– Татьяна-моряна! Татья-а-ана-а-а-моря-а-ана-а! Татья-а-а-а-ана-а-а-а-моря-а-ана-а-а-а!

Ничего не случилось. Я сидела на холодном камне посреди осеннего моря, голая, мокрая и замерзшая, – чувствуя себя одинокой, брошенной всем миром и обманутой. И мучительно пыталась припомнить, можно ли позвать моряну еще раз.

Она возникла передо мной внезапно, словно сгустившись из темноты, чуть светлее и прозрачнее той тьмы, что окружала нас обеих, висела над ночным морем и была им самим. Пожалуй, я поняла бы, что это она, даже если бы не знала. Она не изменилась: то же худое остроносое лицо, куриная тонкая шея, плоская грудь, открытая глубоким вырезом того самого безвкусного платья, в котором она выплясывала на медицинском убогом корпоративчике под «Все будет ха-ра-шо!» неувядаемой Верки Сердючки. Но профессионально натренированная зрительная память говорила: то, да не то… И была права, как всегда. Другими стали ее глаза. Ни белков, ни радужки, ни зрачка не осталось. Между веками была та же тьма, из которой состояла вся она, только еще гуще, еще темнее, пронизанная точками света – как звездное небо, как море, в котором оно отражается.

Моряна казалась маской, сквозь прорези которой смотрит само ночное море, частью которого она стала. Если бы оно могло смотреть, то смотрело бы точно так же: холодно, отстраненно, безучастно. Что ему до меня? И что я по сравнению с ним?

Надо было заговорить, но обожженное соленой водой горло не подчинялось. Что сказать? «Здравствуй» – покойнице? «Доброй ночи» – а какая ночь может быть для нее доброй? В голову ничего не приходило. Я молчала, скорчившись, обхватив подтянутые к животу колени, чтобы мерзнуть хоть чуть-чуть меньше. И она молчала, стоя на водной глади в метре от камня, чуть покачиваясь на мелкой зыби – страшноватая Фрези Грант…

Но первой заговорила моряна:

– Зачем звала? Чего надо?

Вся заранее подготовленная речь вылетела из головы. Я сбивчиво заговорила, что становлюсь лисой, обрастаю шерстью, что стану оборотнем и переживу своих детей…

Что хочу остаться человеком.

– Лисой делаешься? Не хочешь, а делаешься?

Голос ее был таким же холодным, как море. И звучал размеренно, как прибой.

Я смогла только кивнуть.

Моряна гибко наклонилась, зачерпнула горсть воды, проглотила ее и неожиданно очень человеческим жестом утерла рот сгибом запястья.

– Хочешь человеком остаться – обрадуйся, что оборотнем становишься, – сказала она через несколько секунд молчанья. – Да не один раз, а трижды. А четвертый раз пусть обрадуется тот, кто тебя любит, – от всей души. И не тяни, время твое уходит.

– Как – уходит?

– У тебя на все про все сорок дней – с того дня, как лиса тебе свою суть лисью передала. Потом дорожки назад не будет.

Показалось, что ночное небо обрушилось на меня всей тяжестью. Сорок дней, и семь из них уже прошли! Как я могла откладывать и тянуть, почему не подумала, что если у превращения есть начало, то будет и конец, и он может быть так близко? Значит, сейчас надо узнать как можно больше.

– А вдруг недостаточно обрадуюсь? Как я узнаю?

– Кафе «Золотая рыбка» знаешь? Около него сидит паренек, сувенирами торгует – ну, всякой там дрянью. Он тоже из ваших. Купи у него кораблик с тремя мачтами, что даст, то и бери, да не торгуйся. Если обрадуешься как надо, одна мачта отвалится. А на четвертый раз кораблик и сам рассыплется. Так и узнаешь, что получилось – или нет. Поняла?

– Поняла, – ответила я, едва шевеля губами от холода и нарастающего чувства безнадежности. – Спасибо тебе. Поплыву теперь обратно.

– Рано собралась. Я тебе помогла, а ты мне?

– Чем же я тебе помогу?

– Мне-то нечем. А вот девкам моим помоги. Слышала небось, что бабы болтали?

Впервые ее интонации стали похожи на человеческие, когда она упомянула о дочерях.

– Слышала что-то, но толком не поняла, о чем речь.

– Домишко свой, что от бабки еще остался, я продала, хотела квартиры купить в том доме – себе и девкам. Уболтал Пахан-то наш, сука… Сестра пустила к себе пожить, пока дом не построится, а он еще и не начинался, сама знаешь…

Я молча кивнула. Уж кому и знать, как не мне…

– Ну, она терпела-терпела, почти два года, и в конце концов сказала, что пора и честь знать. Я к нему, к Пахану-то, пробилась на прием, просила деньги вернуть, а он в глаза мне засмеялся: будешь вякать, говорит, тебя и не найдет никто… Тут у меня резьбу и сорвало. Думаю, пусть не найдут, только я сама это сделаю, а не твои быки. Вот так, а дальше сама знаешь. Выбей из него, гада, мои деньги, купи девкам жилье. Такое тебе условие.

– Ты что, я и свои-то деньги выбить не могу. И юрист говорит, что дело дохлое.

– Пообещай, а то я тебе покажусь.

– Так ты и так показалась, пришла.

– Нет, это не то. Вот так…

И тут она мне показалась. Не тот, пусть потусторонний, но все же близкий к человеческому облик, который я видела до сих пор, а то, что лежало где-то на дне, обмотанное тяжелой цепью, во власти разъедающей морской воды, острых камней и крабов. Я едва успела зажать рот рукой, мучительно борясь со рвотой.

На судебке я никогда не падала в обморок, хотя там бывало всякое. Но первого утопленника, выплюнутого морем почти через месяц после смерти, увидела, когда мне не было пяти лет. Успела добежать к чему-то черному, лежащему в пене прибоя, чуть раньше, чем отец. Думала, что это дельфин ко мне приплыл, уж очень этого хотелось.

Месяц потом я не могла уснуть или кричала во сне, не в силах избавиться от мгновенно впечатавшейся в память картины: голова без лица, без глаз и волос, облепленная водорослями, как жутким зеленым париком, руки без кистей… Дальше отец сгреб меня в охапку и вдавил мое лицо себе в грудь.

– Нечего сказать, свозили ребенка на море оздоровить, того гляди заикой станет, – сказала бабушка.

Мать плакала и оправдывалась. Отец хмуро молчал. Кто из них троих нашел, выцепил во врачебной паутине однокурсников, коллег, учителей и учеников улыбчивого детского психиатра Льва Наумыча, лысого как колено? Я напрочь забыла, как он со мной работал, что делал и говорил. Только запомнилось, что позволял хлопать его по блестящей розовой лысине – почему-то это приводило меня в щенячий восторг. Так я узнала, что бывают врачи, с которыми можно играть. И еще одна гирька легла на весы, на которых взвешивалась моя судьба, – те самые, аптечные, прадедовские, купленные сразу после получения врачебного диплома в девятьсот пятом году. Прадед брал их на каждую войну: японскую, Первую мировую и Гражданскую. Мне давали с ними поиграть, если родители и бабушка были мной особенно довольны. Не за то, что я была послушной – это слово в лексиконе нашей семьи отсутствовало. Если толково отвечала на вопросы по прочитанным книгам, могла подтянуться или отжаться на раз-другой больше, чем на прошлой неделе. Если чисто вымыла полы или приготовила что-нибудь съедобное… Много было разных причин, по которым я получала в свое распоряжение весы в исцарапанном кожаном футляре.

Лев Наумыч оказался хорошим врачом. Только ко второму курсу мединститута я поняла, что тогда в доме не просто так появился рыжий кот Филат. И в бассейн той же осенью отец меня отвел не просто так.

Жаль, что Лев Наумыч не дожил до того времени, когда я смогла по достоинству оценить, как и что он для меня сделал. Он умер от инфаркта, когда я закончила девятый класс.

– Что-то хорошие врачи долго не живут, – горько сказала бабушка.

– Хорошие люди вообще долго не живут, – ответил отец.

– Типун тебе на язык, болтун чертов. А ты, Олька, помни Наумыча и будь ему благодарна. Потом поймешь, что он для тебя сделал.

– Хорошо, баб…

Я сглотнула желчь, наполнившую рот, взглянула еще раз на ЭТО и сказала:

– Попытаюсь, все, что смогу, сделаю, но обещать не буду.

– А ты не пытайся. Ты сделай. И не вздумай обмануть. Не сделаешь – твоих девок вода погубит.

– А если они к морю больше не подойдут?

– Да мало ли… Самолет в море упадет, поезд с моста в реку свалится. В собственной ванне захлебнутся, в бассейне утонут – рано или поздно.

– Не могу я пообещать. Из кожи вон вылезу, чтобы сделать, – это да, а обещать не могу.

– Смотри, до берега не доплывешь, – сказала моряна все так же равнодушно.

Я не успела заметить, как она исчезла. Только что стояла – и вот ее нет, а сияющая полная луна, отсветы и мелкая рябь на воде от легкого ветра – все это осталось. И еще осталось ощущение ее присутствия, словно море и ночь смотрели на меня ее немигающим взглядом, от которого некуда спрятаться.

Как бы то ни было, пора плыть обратно. Я почти не чувствовала замерзшего тела и принялась яростно щипать и разминать себе руки и ноги. Делать что-то ещё побоялась: сорваться со скользкого камня легче легкого. В конце концов боком слезла в воду, шипя от боли в исцарапанных коленях. Проплыть пятьсот метров для меня никогда труда не составляло, но после беседы с моряной я чувствовала себя выжатым лимоном. Я поплыла брассом, решив, что обдумывать и строить планы буду уже на берегу. А пока: вдох-выдох… вдох-выдох…

До берега оставалось совсем немного, доносилось шуршание гальки в прибое. Казалось, что в этом шуршании звучат какие-то слова. Я прислушалась.

– Не доплывеш-ш-шь…. не доплывеш-ш-шь.

Я прибавила темп и с ужасом почувствовала, что не продвигаюсь вперед. Берег не приближался.

А прибой нашептывал:

– Утонеш-ш-ш-шь… утонеш-ш-ш-шь…

И тут включилась другая сила. Я почувствовала, что меня мягко, но сильно несет в открытое море неизвестно откуда взявшееся течение. Ничего подобного здесь никогда не было: ни подводных ям и камней, ни отбойной волны-тягуна. Ровное, плавно покатое галечное дно – идеальное место, чтобы купаться с детьми. Местные старожилы не могли припомнить, чтобы здесь кто-нибудь утонул – ну разве что по пьяни, когда тонут даже там, где воды по колено.

А меня тащило прочь от берега, словно на ленте транспортера, и все мои усилия не давали ровно ничего. Я попыталась соскочить с этой ленты, взяв немного в сторону – куда там… Я проиграла уже пятьдесят метров и продолжала проигрывать еще. Паника нарастала во мне, разворачивалась как рулон шелка из шляпы фокусника. Если поддамся ей и начну судорожно рваться к берегу, срывая дыхание и пережигая последние силы, – мне конец. Моряна честно предупредила. Ее ли голос звучит в прибое – не важно. Она часть моря, и если она против меня, то море на ее стороне… значит, мне кранты, если не пойти на ее условия…

Я решила взять паузу – отдышаться, полежать на воде.

Откуда взялась эта волна? Наверное, оттуда же, откуда и нарастающий ветер с берега. Они были за нее – и против меня, а одной против всех мне не выстоять…

Волна ударила меня на вдохе, как опытный рукопашник. Захлебываясь, давясь соленой водой, я с головой ушла под волну, и сквозь ужас и боль пробилась ясная мысль: «Дашка не знает ПИН-кода моей карточки. Если я не доплыву, они останутся без гроша даже на первое время».

В два гребка я выскочила на поверхность, откашливаясь, – и увидела их. Они молча стояли на берегу, все трое. Ветер трепал длинные Дашкины волосы, еще более светлые в лунном свете. В темноте белым пятном виднелась ее пляжная футболка. Катька жалась к сестре, не выпуская проклятую Анфису. Дашкина рука лежала на Катькином плече, в другой она держала поводок. Макс сидел чуть впереди, готовый защищать их от чего угодно, и рыжее пятно на его груди казалось почти одного тона с Анфисой.

Они молча смотрели в море – на меня. Но, похоже, меня не видели.

А прибой шептал:

– Помниш-ш-ш-шь? Помниш-ш-шь?

И тут я совершила ошибку – рванулась к ним, выжимая остатки сил, но течение было сильнее.

А прибой допытывался:

– Поможеш-ш-ш-шь? Поможеш-ш-ш-шь?

Одним мощным гребком я чуть не по пояс выскочила из воды и закричала сквозь налипшие на лицо мокрые волосы морю, ветру, прибою – всему, чем была моя противница:

– Да! Да!

– Смотри ж-ж-жш-ш, смотри ж-ж-жш-ш…

Течение исчезло, словно кто-то нажал кнопку «стоп» на пульте управления транспортером. Ветер тоже притих. И я рванула к берегу – к своим детям, к жизни – так, словно за мной неслась акула. Я проламывалась сквозь вязкую, как густеющее желе, воду, уже зная, что доплыву – доплыву, доплыву! – готовая поверить, что воду сгустили специально для меня, и краешком едва работающего от усталости мозга понимая, что просто еле шевелюсь, что это не второе, а десятое дыхание.

Но что я все равно доплыву.

Ощутив, что цепляю животом прибрежную гальку, я разревелась. Меня вырвало желчью и морской водой. Встать я не смогла и ползла, оставляя за собой борозду, словно тюлень. Так, мучительно икая от усталости и холода, с лицом, залитым смесью слез и морской воды, я отползла подальше от черты прибоя, с трудом поднялась на ноги – и никого не увидела.

Берег был пуст. Моя сумка одиноко стояла так, словно я ее только что оставила.

Если бы они были здесь, они бы меня дождались. Они не бросили бы меня одну на пустом берегу. Если их здесь нет – значит, их здесь и не было. Неужели мне показалось? Если да, то очень вовремя.

Я доковыляла до сумки, с трудом расстегнула «молнию», негнущимися пальцами достала полотенце и принялась яростно растираться – до тех пор пока кожа не стала гореть. Потом натянула все теплые вещи, которые взяла с собой, доверху застегнула молнию ветровки и принялась методично наливаться какао. После третьей чашки я смогла сообразить, что надо выбираться отсюда на шоссе, вызывать такси и домой – в горячую ванну. Кое-как застегнув сумку, я повесила ее на плечо и заковыляла, затем с трудом потрусила, потом побежала в сторону шоссе, блаженно ощущая, как отогревается тело. Некогда болеть, время работает не на меня, и его все меньше и меньше…

Дальше мне стабильно везло. Машина пришла быстро, водитель не задавал вопросов и подъехал к самому подъезду. По лестнице я вскарабкалась, подтягиваясь за перила. Только закрыв за собой дверь, я почувствовала, что осталась жива.

В доме все спали. Сонный Макс вышел из детской, убедился, что это всего лишь я, пару раз вильнул хвостом и пошел досыпать – к Дашке в кровать, конечно. Совсем отбилась от рук собака… Поймав себя на этих привычных домашних мыслях, я с удивлением поняла, что лишь недавно я была на волоске от смерти, боролась за свою жизнь и победила. Пусть это только первое сражение, но оно выиграно мной.

Я написала Дашке записку: «Калым был тяжелый, не будите, завтра у меня профдень», прикрепила ее на холодильник и полезла в горячую ванну. Прогревшись докрасна, быстро обработала ссадины и порезы, заползла в кровать и уснула, едва положив голову на подушку.

Проснулась я в два часа дня и стала собирать себя по кускам. Болели все мышцы. Ссадины и порезы саднили, но не нарывали. Температура, слава богу, не поднялась. Я еще не до конца восстановилась, но уже была способна думать и принимать решения. Лицо вроде обошлось без синяков и порезов. Страшно хотелось есть – еще бы, после больше чем километрового заплыва в холодной воде. Тренер Сергей Иванович гордился бы мной, хотя, пожалуй, душе пришлось куда тяжелее, чем телу.

Я соорудила плотный белковый завтрак, то есть омлет из трех яиц с ветчиной, сварила какао, положив побольше сахару, проглотила все это, машинально отметив, что еще неделю назад не осилила бы и половины, подлила себе какао и задумалась. Еще один день почти прошел, а я ничего не сделала – и не представляла, что делать. Что за извращенная логика: обрадуйся, что становишься оборотнем, – и останешься человеком? Ни до чего не додумавшись, решила для начала сходить к «Золотой рыбке» за измерителем радости – корабликом из ракушек.

Перед выходом я тщательно сбрила рыжую шерсть на ногах, но все равно надела брюки – на всякий случай. Убедилась, что она растет быстро, и не хотела рисковать. Да и уровень шерсти опять поднялся на полсантиметра вверх, скоро дойдет до половины голени. Уже привычно не глядя в зеркало, подкрутила концы волос, на ощупь мазнула по губам блеском и отправилась.

«Золотая рыбка» нашлась неподалеку от рынка. Рядом примостился обычный развальчик с дешевыми сувенирами. Магнитики, деревянные украшения, якобы можжевеловые четки. Уродливые поделки из ракушек: лягушки, крабы, черепахи… А вот и кораблики. Еще более безобразные, чем все прочие произведения народного черноморского промысла, – может, из-за того что куда более трудоемкие и сложные в изготовлении. Надо же, столько возиться, чтобы изготовить такой ужасный пылесборник…

Продавец сидел тут же, под пляжным зонтом. Обычный приморский паренек, дочерна загорелый, в летней униформе: шлепки-майка-шорты. Покупателей не было, и он играл в какую-то игру на видавшем виды мобильнике.

– Дайте мне кораблик, пожалуйста.

По-моему, он с сожалением оторвался от игры и неторопливо поднялся с шезлонга.

– Какой вам, дама?

– Вот из этих какой-нибудь, на ваш выбор, – сказала я, тыча пальцем в эскадру трехмачтовых уродцев.

Парень растопыренной пятерней стал убирать со лба давно не стриженный чуб – и вдруг остро взглянул на меня сквозь пальцы. Когда он убрал руку, лицо его стало совсем другим. Вместо скуки и равнодушия, просвечивающих сквозь наработанную маску вежливого торговца, на нем были сочувствие… понимание… и, пожалуй, сожаление. Неужели понял, кто я такая и что со мной происходит? «Он тоже из ваших», – сказала моряна…

Между тем парень внимательно оглядел своих уродов, поколебался несколько секунд и движением рыбака, подсекающего Большую Рыбу, выхватил из ряда корабликов один – третий слева, тот самый, на который упал мой взгляд в первую очередь.

– Я вам в пакет положу.

– Сколько с меня?

– Триста.

Я протянула ему три сотенные бумажки, он мне – голубой пакетик с надписью «Спасибо за покупку!»

Наши глаза встретились.

– Ты кто? – прозвучало в голове.

– Ольга, – опешив, подумала я.

– Я Гурген.

– Ты… тоже?

– Да. Не бойся. Привыкнешь. Только стае не попадайся.

– Какой?

Тут к развальчику подошли покупатели – пожилая пара. Женщина стала выбирать деревянные серьги, прикладывать их к лицу, жеманно интересуясь: «Ну, как?» Ее спутник что-то бурчал в ответ, Гурген держал зеркало и предлагал еще ожерелье – в комплект…

Я свернула за угол кафе и, копируя жест Гургена, посмотрела на него сквозь пальцы. Возле пожилой пары у холщового прилавка стоял пес. Обычная уличная дворняга, тощий кобель с грязной бело-желтой шерстью и приметным коричневым пятном на морде. Я едва сдержала крик, вцепившись зубами в кулак.

– Ну что, полегчало? – прозвучало в голове.

– Я тебе чем-то повредила?

– Нет. Но так не делают. Я ведь сам сказал.

– Извини, я не знала.

– Ничего, теперь знаешь. Стаи берегись.

– Какой?

– Любой, особенно собачьей.

Он всучил-таки им ожерелье и четки в придачу.

Когда покупатели ушли, я вернулась к прилавку и стала рыться в куче деревянной бижутерии. Парень записывал что-то в растрепанную тетрадь в клеенчатом переплете – видимо, отмечал проданное.

– Гурген. Скажи мне еще что-нибудь.

– Что?

– Я ничего не знаю. Всего боюсь.

– Не бойся. Пробуй. Я только про своих знаю – таких, как я. Прежнюю-то не видел почти. Она одна такая была на все побережье. Теперь вот ты за нее.

– Почему надо бояться стаи?

– Дама, вам что-нибудь подобрать?

– В стае перестаешь думать. Перестаешь быть собой, делаешься ее частью. Чем больше стая, тем это сильнее. Даже если не хотел перекидываться, это само получается. А у стаи одно стремление: догнать и разорвать, особенно если кто-то убегает. Не попадайся…

– Я пока сама посмотрю.

– Перекидываться – это превращаться?

– Да.

– Спасибо тебе. Можно я буду заходить иногда?

– Смотрите, выбирайте, все ручная работа, натуральное дерево, можно к глазам подобрать, к волосам, комплекты есть.

– Заходи, конечно.

– В другой раз, сейчас времени нет выбрать.

– Приходите, мы здесь до конца месяца.

Я пошла к базару, стараясь идти по теневой стороне улицы и думая, что скоро буду находить дорогу по запаху. Базар выплескивался на квартал вокруг, благоухал чебуреками, копченой рыбой, персиками. Горластое левантийское племя стояло за прилавками, сидело на корточках над грудами барахла на тротуаре – досуха выжимало последних в этом году курортников.

Уже откочевали на севера перелетные дамы, шествующие по улицам в мокрых купальниках и наброшенных сверху парео, с мужем и детьми в кильватере. Почему-то в этом наряде, допустимом только на пляже, щеголяли матроны, которым куда больше пошла бы паранджа. Но они в полном осознании своих прав – а че такого! один раз живем! плевать, все равно знакомых нет! – демонстрировали свежеподжаренные телеса всем окружающим.

Сейчас наступает время старух. Путевки не в сезон – подешевле, китайские джинсовые капри как форма. И отчаянное щегольство – цепочка на щиколотке. Купленная за гроши на развальчике, придирчиво выбранная из груды китчевого барахла, в которой за лето перекопались сотни рук, привлекающая внимание к подагрическим стопам со вздутыми венами. За какие лишения в ушедшей нищей молодости пытаются себе воздать одинокие бабульки, ходящие по двое-трое в базарной сутолоке?

Летом здесь не протолкнуться. Но лето прошло, и я куда быстрее могу попасть в заветный тупичок, где можно затариться дешевыми овощами.

У газетного киоска несут вахту цыганки. Вот одна из них перестала грызть семечки и поплыла навстречу, колыхая велюровыми оборками, а вслед ей вторая.

– Красавица, порча на тебе, ой, порча!

– Девочки, я местная.

Цыганки мгновенно потеряли ко мне всякий интерес, а Рая-бригадирша, оставшаяся у киоска, зло прищурилась. Получат ромалы от начальства, ну и ладно. У меня достаточно своих проблем. Кораблик лежит в сумке, но как сделать, чтобы мачты у него отвалились? Обрадоваться тому, что перестаешь быть собой, – какая изуверская логика… И вообще, когда я радовалась в последний раз? Как в детстве, по-настоящему? Не помню…

Я запихивала покупки в холодильник, когда Макс залаял и бросился в прихожую. Дверь открылась, и Катька, едва увидев меня, выпалила:

– Ма-а-ам, а я такой сон ночью видела! Про тебя!

– И что же тебе приснилось, скажи на милость?

– Будто мы с Дашкой стоим ночью на пляже, смотрим на море и ждем тебя. Ждем, а ты никак не приплывешь!

Дашка застыла с кроссовками в руке:

– Все ты врешь! Это мне приснилось!

– Я первая сказала! – ощетинилась Катька. – Ты еще держала Макса на поводке, а он сидел впереди и ворчал!

– Не надо ссориться, – только и смогла сказать я. – Такое бывает.

– Поняла? – Катька показала Дашке язык и ловко увернулась от ее подзатыльника.

– Дарья! Руки не распускать! Лучше скажите, дождались вы меня тогда или нет?

– Не помню, – огорчилась Катька.

– И я не помню.

– Ну и ладно. Я здесь, и это главное. Мойте руки, ужин через десять минут.

Будем надеяться, что дочери не услышали дрожи в моем голосе.

Что вообще произошло? Доплыла бы я, если бы не увидела их на берегу? Что связало нас троих, когда речь шла о моей жизни?

Нет ответа. А девчонки так и не узнают, что спасли меня в ту ночь.

Спала я все меньше и меньше – может быть, стала меньше нуждаться во сне. Снотворные не действовали. Но кому я могла об этом сказать? И, загнав всех спать, ложилась в постель и часами смотрела на тени от веток, лежащие на потолке вперемешку с трещинами в штукатурке, – пока не впадала в странное забытье, иногда переходящее в сон.

Сегодня и это не удалось. Полная луна заливала комнату светом, лезла в окно, властно тянула к себе. Повинуясь этому зову, я вышла на балкон, уселась на порожек и бездумно уставилась на луну.

– Кха, кха, кхаа-у-у! Кха-кха-а-у-у-у! Кха-кха-кха-йу-у-у! Кха-кха-у-у-у-у!

– Пошла вон!

Звонко разбилась брошенная бутылка, захлопнулось окно.

Я пришла в себя и с ужасом поняла, что сейчас лаяла и выла на луну – странным кашляющим лаем и воем. Вроде бы так делают лисы…

Лунный свет заливает все вокруг, стирает границы между сном и явью, возможным и невероятным, отключает сознание…

Я обнаружила, что стою на улице неподалеку от дома – совершенно голая. Что все тело пылает, словно внутри полыхает костер, разгораясь все жарче и жарче. Легкий ветерок с моря был так приятен, что я побежала ему навстречу – сначала трусцой, а потом все быстрее и быстрее.

Никогда я не испытывала ничего подобного. Ночь была полна звуков и запахов, каждый из них, словно кубик смальты, ложился на свое место в мозаике, невероятно полной и четкой картине мира – и я была ее частью. Шелест листьев на ветке тополя где-то высоко над головой. Запахи вянущей травы, морской соли, остывающего асфальта. Сонный голубь переступает на ветке с лапы на лапу и опять засыпает, уткнув голову в перья. Жестяной жесткий запах – это еж доедает лягушку в кустах. Резкая вонь – пятно вокруг разбитой бутылки с пивом. Шорох где-то далеко справа – это метнулась кошка, почуяв меня. Цикады орут, перекрикивая друг друга.

Я плыла в этой ночи, и она текла сквозь меня вместе с лунным светом.

«Видишь, – говорила мне ночь, – видишь? Все это может быть твоим. Хочешь?»

Боковым зрением я увидела что-то движущееся рядом, повернула голову и чуть не споткнулась от неожиданности. У меня опять появилась тень – и это не была тень человека. Параллельно мне бежала тень лисы: острая морда, настороженные ушки, пушистый хвост на отлете, параллельно земле. Так вот кто вышел на прогулку под луной! Надоело сидеть в моем теле? Решила показать, каково быть ею, – чтобы я не боролась? Или просто наслаждается лунной приморской ночью?

Босые ноги, мягко топая по асфальту, несли меня вперед, сердце работало как мощный мотор, бег ускорялся и ускорялся. Я не представляла, куда бегу и зачем. Каждый миг был таким наслаждением, что ни одна мысль не приходила в голову.

Я добежала до сквера и свернула в аллею: остатки разума подсказывали, что здесь никто не попадется навстречу. Разум ошибся. Неподалеку раздался лай, к нему присоединился еще один голос, и еще один, и еще… Через несколько секунд они слились в хор, и стало ясно, что собаки взяли мой след.

«Стае не попадайся» – так, кажется, сказал Гурген? Неужели я попалась?

Бег оставался быстрым и плавным, но радость исчезла. Я просто старалась убежать от висящей на хвосте стаи и чувствовала, что не удается. Страх нарастал, сдавливал глотку, сбивал дыхание, повисал ледяной тяжестью на плечах. Вдруг что-то неуловимо изменилось, тротуарные плитки стали огромными и замелькали прямо перед глазами. Какой-то непривычный груз сзади мешал бежать. Я чуть опустила голову – и увидела лапы, покрытые темно-рыжей шерстью. Это были мои лапы. А сзади оказался хвост – пушистый рыжий хвост с белым кончиком. Едва дыша от ужаса, я скосила глаза и увидела свою тень – человеческую. Тень голой растрепанной женщины бежала рядом, яростно работая локтями.

Неизвестно откуда я знала: это моя человеческая душа несется тенью рядом со мной. Неужели мы не убежим?

Они показались на другом конце аллеи, захлебываясь лаем. А я безнадежно сбавила темп, да и лисьи лапы куда короче человеческих ног.

Четверка разномастных уличных псов мчалась ко мне, а я стояла, вывалив язык и тяжело дыша, вздрагивая всем телом. Бежать сил не было – подгибались лапы. И что-то еще происходило во мне, странное и непонятное: что-то клокотало в груди и горле, рвалось наружу.

Грязно-белый пес с коричневым пятном на морде вырвался вперед, стелясь над землей.

– А-а-а!

Я закричала, но крик прозвучал только в голове. Из моей пасти ударила струя огня, и в этой струе пес превратился в огненный клубок, с воем крутящийся на земле. Клубок огня рос, увеличивался с каждым ударом моего бешено стучащего сердца, и сквозь вой пробились те звуки, которые человек произносит первыми в жизни: «Ма-а-а-а!» Остальные псы кинулись наутек. А я застыла словно соляной столп, глядя на ревущее пламя. Только через несколько секунд я очнулась и бросилась прочь – куда угодно, прочь от живого костра, от запаха паленого мяса, от крика, который не умолкал, хотя делался тише и тише.

Пришла в себя я только в нашем дворе – и уже человеком. Страшно хотелось есть, ноги подгибались от утомления, в глотке першило. Оставалось попасть домой, но как? Дверь в подъезд не закрывается, но как открыть дверь квартиры? Кидать камушки в окно детской? И что подумают Катька с Дашкой, увидев меня нагишом в ночном дворе? Да и промазать могу.

Оставался один путь – через балкон. Слава богу, на первом этаже поставили очень удобную решетку: из шестиугольников, похожих на пчелиные соты. А хозяин нашей квартиры решетки не ставил и не собирается этого делать. Лезть – и немедленно, пока не успела испугаться…

Я зачем-то обтерла руки о бедра и полезла по решетке соседского балкона, стараясь не шуметь и не думать, что будет, если меня увидят. Скажу, что страдаю лунатизмом. Совру что-нибудь. Только бы не сорваться.

Когда я перелезла через парапет своего балкона, меня затрясло. Живот и руки расцарапаны, перемазаны ржавчиной, облеплены чешуйками отслоившейся краски. Я сидела на бетонном полу балкона и тихо скулила. Дрожь отпустила только под горячим душем. Завернувшись в полотенце, я прокралась на кухню, доела остаток тушеного мяса с картошкой и почувствовала, что голодна по-прежнему. Ничего готового больше не было, и я ополовинила кастрюлю с собачьей кашей, приготовленной Максу на неделю вперед. Заглатывая овсянку с редкими кусочками мясной обрези, старалась не думать, что такое ем и как эти обрезки выглядели в магазине Вартана. Мне было все равно, чем набивать черную дыру, неожиданно открывшуюся в желудке.

Утолив голод, я на цыпочках прошла в спальню и легла в постель, прикидываясь сама перед собой, что ничего особенного не случилось. Ну, подумаешь, меня чуть не разорвали собаки. Всего-то делов, превратилась в лису и вдобавок оказалась ходячим огнеметом… Стоило закрыть глаза, и опять передо мной крутился огненный клубок, надрываясь криком. Криком… собака не могла издавать таких звуков!

Обнаружилось, что я сижу в постели и тихо мычу сквозь зубы, вцепившись обеими руками в волосы, раскачиваясь, словно от сильной боли.

«Не попадайся стае», – сказал Гурген. Так, значит, это были не просто собаки? Или не только обычные собаки? Кого же я убила? Пусть не я, а оборотень, но мне-то от этого не легче!

«Ма-а-а!» – кричал клубок огня – человеческим голосом, не нужно себя обманывать.

Я жива. Пока что жива. Но что теперь будет? Что бы там ни было, а надо попытаться уснуть. Я уснула, и сон перенес меня далеко, очень далеко.

Вокруг простиралась равнина, поросшая высокой травой. Перед глазами была черная конская грива. Мои руки держали поводья – но я никогда не носила браслета из красной яшмы! И эти руки не мои: слишком маленькие, без привычного шрама на левом запястье.

На меня хлынул поток чужих мыслей и чувств, накрыл с головой, завертел, понес за собой как соломинку.

Господин давно хотел взять меня на соколиную охоту. Он восхищался тем, как я езжу верхом, и пожелал, чтобы я оделась как те принцессы-воительницы с Запада, о которых мы вместе читали в китайских романах. Пусть у меня нет рыжих волос и зеленых глаз, но легкая позолоченная кольчуга и усыпанный драгоценными камнями кинжал из княжеской сокровищницы напоминают, во что мы с господином играем сегодня. Сзади покачиваются в седлах служанки – юных сестер-близнецов я купила втайне от господина за огромные деньги. Дала им новые имена: Чунь-хун и Чунь-пин, Весенний Аромат и Весенний Ветер. Обучила их искусству яшмовых покоев и приобщила к нашим играм: в спальне и везде, ибо для моего господина жизнь – это игра. И сейчас они играют телохранительниц степной принцессы – это они-то, дочери рыбака из глухой деревушки!

Молодой дайме не наигрался в детстве. Отец умер рано, и властная мать растила сурового воина, честолюбивого и образованного, так и не заметив смешливого мальчишку, мечтающего о приключениях и чудесах. Он быстро понял, как угодить матери, и хорошо изображал такого сына, какого та хотела иметь и которого у нее никогда не было.

Господин прочел много книг, но предпочитал «Искусству войны» романы о странствиях магов и даосов, о тех землях, где странное, невероятное и загадочное встречается на каждом шагу. Он так и не повзрослел – и наверняка не успеет повзрослеть, живя в мире, который создал для себя из китайских хроник и романов. В этом мире он мог быть грозным полководцем, спасающим Срединную империю от нашествий и смут или потрясающим ее мятежами. А меня он хотел видеть то утонченной и прекрасной наложницей кого-нибудь из танских императоров, то воинственной принцессой эпохи Сражающихся Царств. Я привязалась к нему и жалею его. Ну, и запасаюсь впрок мощной ци, которой полно его сильное молодое тело.

Когда оказалось, что молодой князь привержен Пути юноши, сю-до, его мать тут же приняла меры. Она не могла разлучить сына с тем, кто завладел его сердцем, и решила применить третью стратагему: «Воспользовавшись чужим ножом, убить человека». Недаром ее книжный ларец полон китайских трактатов об искусстве управления и войны, как шепнула подкупленная служанка. Госпоже из Северных покоев куда больше, чем ее сыну, подошло бы водить войска и потрясать империи, но она родилась слишком поздно. Сейчас время интриг. И старая княгиня решила подарить сыну такую наложницу, которая раз и навсегда отвратила бы его от Пути извивающегося дракона.

Посредники показывали ей много девушек. Госпожа отвергла всех. Ее вело чутье, не уступающее моему собственному.

– Хино Томошиби смиренно молит о милости высокочтимой госпожи!

Я застыла в поклоне, успев разглядеть силуэт сидящей на помосте женщины с бритой головой. Мне говорили, что Госпожа из Северных покоев после смерти мужа приняла монашество, но осталась в миру, не выпуская из рук ни четок, ни единой крупицы власти. Если ее не прозвали Монахиней-сегуном, как великую Ходзе Масако, то лишь потому, что та играла в го на доске, которой была вся страна Ямато. А фишки старой госпожи расставлены лишь по небольшому северному княжеству…

– Пусть подойдет поближе!

Я скользнула по татами с подобающей непринужденной грацией.

Светильники расставлены так, чтобы лицо госпожи оставалось в тени, а мое – ярко освещено. Ну что ж, мне нечего скрывать. Волосы искусно уложены в модную прическу симада и блестят как черный лак. Лицо, белоснежное, с розовым оттенком, подобно лепестку вишни. Линия волос на лбу естественна и красива, черты лица без малейшего недостатка, глаза с изящным разрезом, густые брови слегка подведены. Маленький яркий рот. Стройная шея в меру приоткрыта воротом кимоно. «Луна в шестнадцатую ночь месяца не сравнится с тобой!» – говорил восхищенный посредник, предсказывая мне великолепное будущее.

Глаза старой госпожи горели так, что, казалось, это их свет рассеивает полумрак богато убранного зала. Неужели она тоже из наших? Нет… А жаль.

Ее голос звенел как боевой гонг, хотя она говорила очень тихо. Она задавала вопросы. О прошлом, о моей семье. О том, насколько я изощрена в изящных искусствах и в Дао любви. Говорю ли я по-китайски? Какие китайские книги прочла и насколько хорошо их знаю? Играю ли в го – игру стратегов? Занималась ли бу-до и как далеко продвинулась на этом пути? Я езжу верхом и одинаково хорошо владею тринадцатиструнной цитрой кото и алебардой-нагината? И кто же мои учителя? Так, значит, мне восемнадцать лет? (Двести семьдесят, улыбнулась я про себя.) Ее лицо ничего не выражало, но я чувствовала, что выигрываю партию. Назавтра ликующий посредник сообщил, что контракт подписан. Я стала наложницей молодого дайме на ближайшие три года.

Господин привязывался ко мне все сильнее. Его щедрые подарки позволяли платить слугам, чтобы узнать обо всем, могущем пойти на пользу или повредить. Так я узнала о словах господина: «Ее зовут Томошиби – Огонек, но ей лучше называться Изуми – Пламя!» После этих слов молодой красавец Тюдо Киннай возненавидел меня еще больше – настолько, что уже не мог этого скрывать. И о том, что Госпожа из Северных покоев уже подбирает достойную невестку…

Я посылаю гнедую кобылу вперед, и высокая пожухлая трава расступается перед ней, как море у берега. Сейчас мы доедем до места, где нас ждут выехавшие заранее люди с соколами.

Господин угадал мое настоящее имя, сам того не зная, но не понял, что оно обнажает мою суть – ведь Хино Изуми значит Источник Огня. Он привязан ко мне – возможно, даже любит меня. Служанки ни в чем не могут быть уверены: я совершаю свой туалет в одиночестве, и никто не видел меня перед зеркалом. Они думают, что это из-за страха перед возможными соперницами. Вдруг кто-то подсмотрит, какие тайные средства помогают мне хранить красоту… Старая госпожа смирится с чем угодно, лишь бы ее единственный сын вернулся к женщинам и подарил ей внуков. Несомненно, как только она договорится с семьей достойной невесты, меня отошлют к родным, в провинцию Мино. Мой паланкин встретят в условленном месте, я сяду на лошадь и передам для господина прощальную танка о любви, расставании и памяти.

Он меня и так не забудет. Лису-кицунэ не забывает ни один смертный мужчина, если ему выпадает счастье – или горе? – встретить ее в своей жизни, краткой, словно блеск молнии.

А там – побыть наконец самой собой среди таких же, как я, обменяться новостями, шутками, слухами и сплетнями… Игры под луной среди высоких колосьев. Крестьяне приносят рисовые колобки в святилище, которое давно облюбовал наш клан. Они молят об урожае бога Инари и чтут нас как его посланников.

Наверное, уже скоро…

И тут сзади долетает звук, которого здесь не должно быть. Собачий лай, голос идущей по следу своры. Я вцепляюсь в поводья, словно в ускользающую жизнь, пытаясь удержаться на краю пропасти, но ужас сильнее.

Закружилась голова… Я соскальзываю с седла и слышу собственный лай – тонкий, испуганный. Перед глазами мелькают стебли травы, сердце бьется так, словно хочет выскочить из груди, спастись. Я бегу, бегу, бегу изо всех сил, лапы сводит усталость, воздух обжигает глотку. Собаки настигают, вожак вырывается вперед… Я успеваю услышать, как хрустнули шейные позвонки, – и моя душа, улетая к Девяти истокам, видит свою оболочку: рыжее мохнатое тельце, от которого уже оттащили собак. И прекрасное лицо моего убийцы и врага, сияющее злобной радостью.

– Господин не хотел верить, что это лиса!

Красавчик Киннай, не обольщайся, это не твоя ненависть погубила меня, а мой страх. Ты знал, как испугать лису-оборотня, но любовника ты не вернешь. Мудрая старая госпожа сделала верный выбор. Тот, кто был с кицунэ, вечно будет ее искать и пытаться убедить себя, что уже нашел.

Я ухожу, улетаю… Но потом опять вернусь в этот изменчивый ветротекучий мир, мир ветра и потока, и буду помнить – бойся испугаться.

Я проснулась – мокрая от пота, с колотящимся сердцем – и долго лежала на спине, пытаясь выровнять дыхание, глядя на бегущие по потолку тени.

Оборотень хочет жить – и дает понять, чего стоит опасаться. Страх, вот что может меня погубить – и даже не страх, а покорность ему. Чтобы спасти себя, свою личность, душу, мне нужно обрадоваться. Чтобы спасти свое тело – для оборотня или для себя, все равно, – мне нельзя поддаваться тому безотчетному ужасу, от которого я спаслась только чудом. Бойся испугаться.

Кто предупрежден – тот вооружен. Теперь я знаю, чего мне бояться – собственного страха.

Рассветало, надо было жить дальше. По коридору процокали когти: Макс отправился на утренний обход своих владений. Больше всего хотелось укрыться с головой, уснуть – и, проснувшись, убедиться, что все это: и ночное превращение, и страшный крик из полыхающего огня – было только сном. А еще лучше – что мне приснилось вообще все невозможное, что произошло за последние недели.

Мечтать не вредно… Я привычным жестом, как кошку, погладила обросшие рыжей шерстью голени, надела самый длинный халат – по щиколотку – и прошмыгнула в ванную. И как только мужчинам не надоедает каждый день бриться?

Побрить ноги два раза: против шерсти и по направлению роста волосков. Ощупать лицо: вроде ни ссадин, ни синяков после ночи не осталось. Протереть тоником лицо и шею… Привычные действия успокаивали, хотя шерсть стала куда гуще, а отдельные волоски появились выше колен.

Хлопнула входная дверь: Дашка повела Макса на утреннюю прогулку. Под дверью ванной засопели.

– Мам, ты скоро?

– Сейчас! Поставь пока чайник, – ответила я, сплевывая зубную пасту.

Утренняя кутерьма шла своим чередом: покормить Макса, вовремя выпихнуть из дома Дашку с Катькой, успеть на работу. Обычный день, который постоянно перебивался воспоминаниями о ночи.

Налетающий собачий лай и ужас, от которого волоски на коже встают дыбом.

Хлипкая решетка соседского балкона и неожиданно близкий ствол грецкого ореха, растущего рядом.

И вопрос, ответить на который мог только один человек – если это существо можно назвать человеком. При одном воспоминании о нем душил страх, но отступать было некуда.

Мне повезло. Прохоровна сидела на той же скамейке, грелась на солнце и смотрела в пустоту.

– Добрый день, Анна Прохоровна.

– Добрый, если не шутишь.

– Какие шутки. Дело есть.

– Даром только птички поют. Неси курево.

Стоя в небольшой очереди у табачного киоска, я в который раз убедилась, что секретов не существует. Две потрепанные жизнью бабы, стоявшие передо мной, – одна из них, кажется, санитарка из хирургии – азартно обсуждали последнюю новость:

– Зверье, блин! Нет, ты подумай, живого человека сжечь! Говорят, бензином облили.

– По пьяни чего не бывает.

– Нет, ты как хочешь, а раньше такого не было.

– Эт точно.

Я слушала их голоса, будто через толстый слой ваты, и боялась, что сейчас упаду в обморок. Опять хотелось есть, голова кружилась, в ушах тонко позванивало. Сильнее всего было странно тупое удивление: неужели все это происходит со мной?

– Вам что, женщина?

– Два блока «Примы» ленинградской и пакет.

В соседнем киоске я купила пачку дешевого печенья и съела его на ходу, пока шла к Прохоровне с подношением.

Она молча взяла пакет с сигаретами.

– Что надо-то?

– Этот… горелый, он в морге сейчас?

– Ну.

– Кто он? Можете узнать?

– Стой здесь.

Прохоровна исчезла в дверях морга, а я осталась стоять: почему-то в голову не пришло сесть на скамейку. Это была вотчина Прохоровны – или граница ее владений?

Я стояла на солнце без единой мысли в голове, пока не услышала знакомый скрипучий голос:

– Вот. Армяшка из местных.

Она протягивала клочок бумаги, на котором было что-то написано. С трудом разбирая печатные каракули, я прочла: «Акопян Гурген Ашотович».

Хуже мне не стало – видимо, было некуда. Сквозь звон в ушах пробился голос Прохоровны:

– Обгорел весь, родня еле опознала: по часам да по цепочке. Ну, и по зубам тоже. Это ты его, что ли? Молчишь – вот и молчи. Молодец, так и надо. Это я в лагере поняла: нашел – молчи, потерял – молчи, убил – молчи. Ну, а тебя убьют, и так молчать будешь. Иди, лиса, иди и молчи. Иди…

– Спасибо, Анна Прохоровна, – выдавила я.

– Иди, сказано тебе! И поостерегись.

Я тащилась домой как побитая собака, глазея вокруг, чтобы хоть как-то отвлечься от того, о чем не могла не думать. Гурген был единственным, кто бескорыстно поддержал меня и предупредил, чего стоит опасаться. Это не помогло ни мне, ни ему, а вместо благодарности я его убила. Пусть не я, а оборотень, который живет во мне, но какая разница.

По другой стороне улицы брел бездомный пес грязно-коричневой масти. Время от времени он укладывался отдохнуть под скамейками, потом вставал и снова шел от урны к урне, методично обнюхивая каждую. Небось такой же голодный, как и я. Меня накрыло волной упоительного запаха от фургончика с курами гриль. Куплю сейчас окорочок, съем и с ним поделюсь… Но, когда я подошла к фургончику, пса не было видно.

Я потопталась у витрины с румяными курами, убедила себя, что это слишком дорого, лучше купить сырую и приготовить, и поплелась дальше, к базару. Стараясь не глядеть на груды смуглых пушистых персиков и винограда, сыров и копченостей, ввинтилась в пеструю рыночную толпу и свернула к будочке с вывеской «Срочный ремонт одежды». Смешливая Аида берет по-божески, а работает быстро. Вот и она: стоит у входа, сложив руки на могучей груди, озирает свое царство.

– Барев дзес![1]

– Барев! Что надо?

– Брюки ушить.

– На тебе штаны или с собой?

– На мне.

– Ну, пошли.

В будке пахло машинным маслом и кофе. Аида коротко бросила: «Задом повернись!» – и взяла подушечку с булавками.

Я ничего не могла надеть, кроме полотняных брюк, а они у меня единственные. Как тщательно ни брей ноги с утра, к вечеру шерсть опять пробивается густой рыжей порослью. Она поднялась уже до середины голени, не давая надеть платье или юбку. А еще я продолжала худеть, хотя ела как портовый грузчик. Все съеденное куда-то девалось, «как в провальную яму» – так, кажется, выражалась Прохоровна? Через полчаса после еды голод возвращался. Я потеряла почти три килограмма, брюки едва держались на бедрах, и я рисковала оказаться без штанов посреди улицы или на приеме.

Закончив свои манипуляции, Аида протянула мне старое покрывало и деликатно отвернулась, пока я заворачивалась в него и стягивала брюки. Стук машинки напоминал детство, бабушку Стефу. Вот она подрубает простыню, я выдергиваю наметку из готовой, а Филат ловит ткань, уползающую под лапку старого «Зингера»…

– Возьми примерь. Ай кэз бан! Курик-джан,[2] что ж так себя запускаешь, а? Смотри, видишь во-о-он тот прилавок? Там тетка моя торгует, у нее крема от во́лоса хорошие, и недорого, сама у нее беру. А волосы красишь, да?

– Крашу, – буркнула я, злясь на себя за невнимательность.

Покрывало распахнулось, и рыжая шерсть на голенях поблескивала в солнечном пятне.

Брюки плотно сели на талию – недели на две хватит, если ничего не изменится. Я расплатилась и пошла за провизией, на ходу прикидывая и тут же урезая траты.

Добравшись до дома, я почувствовала себя выжатой как лимон. Навстречу вышел Макс, небрежно махнул хвостом и убрался в детскую – наверняка опять будет валяться у Дашки на кровати. Но сил призвать его к порядку не было. С ним вообще творится что-то странное: всегда встречал нас всех радостным лаем, прыжками, беготней, а сейчас как номер отрабатывает… Или только меня так понизили в ранге? Он и подчиняется мне как-то неохотно и не сразу…

Я набила желудок гречневой кашей с грибами, совершенно не чувствуя вкуса, проверила почту и прилегла отдохнуть. Заснуть не удавалось: впечатления прошедшей ночи и дня вертелись в голове, складываясь в странный пазл. Оборотень не хотел погибать и не дал погибнуть мне. А то, что меня давит чувство вины за совершенное им убийство, так это мои проблемы…Через открытый балкон доносилась какая-то надоедливая попса. Наверняка этот урод из дома напротив опять оставил свою «девятку» под окнами, авось сейчас уедет…

Я все же уснула – и проснулась от громкого лая. Макс успел выбраться на балкон и почуял соперника за звание первого парня на деревне.

– Макс! Фу! Плохая собака!

Никакого эффекта. Что за безобразие… Я вышла на балкон. Макс заходился злобным лаем, просунув нос между прутьями балконного парапета. Шерсть между лопатками у него стояла дыбом.

– Заткнись! Фу, негодная собака!

Внизу, под акациями сидел тощий рыжий пес и, вывесив язык, смотрел на разоряющегося Макса.

– Фу, я сказала!

Показалось, что опытный боксер врезал мне в солнечное сплетение. Это ненависть, волна едва сдерживаемой ненависти… Чтобы не упасть, я вцепилась в балконные перила.

– Мы тебя достанем, сука! И тебя, и щенков твоих!

Рыжий пес встал и потрусил к выходу из двора, по дороге остановился, задрал лапу на ближайшее дерево и оглянулся. Показалось, что он злобно улыбается – почти не открывая пасть, растягивая губы. Он взглянул вверх, на нас с Максом, и исчез из виду.

Макс уже хрипел от лая. Я наклонилась, чтобы ухватить его за ошейник, и едва успела отдернуть руку. Белые зубы лязгнули в нескольких миллиметрах от моего запястья. Макс тут же прошмыгнул мимо – голова опущена, хвост поджат – и метнулся в коридор. Теперь заляжет под кроватью у девчонок. Будет там отсиживаться до вечера, наказывая себя за попытку тяпнуть божество.

Так ли? Может, именно собачья преданная любовь не дала ему разорвать лису, которую он во мне почуял?

Я вцепилась в подоконник так, что суставы побелели. Чуть не упущено главное: мне объявили войну. Ненависть и жажда мести заставили противника проговориться – и у меня появился шанс. Но как ударить первой, если не знаешь врага в лицо? Кто они? Сколько их? Где они?

Наверняка это те, кто гнался за мной вчера ночью. Гурген мертв – значит, их осталось трое. Меня выследили и «вели» от поликлиники до дома, наверняка передавая от одного другому. Рыжего я запомнила. Тот, что шел по другой стороне улицы, наверняка тоже из этой компании. Есть ли у них кто-то в резерве? Сколько у меня времени? Никто не ответит. И надеяться можно только на себя.

В затруднительной ситуации я всегда ищу подсказку в книге. Вот и сейчас принесла из кухни табуретку, влезла на нее и достала с самой верхней полки книжного стеллажа двухтомник Машковского. Сейчас мне мог помочь только этот давно устаревший справочник по фармакологии.

В углублении, тщательно вырезанном в блоке страниц первого тома, лежал пистолет – стандартный армейский «макаров». Во втором томе такое же углубление под обоймы. Все устроил Генка с обычной своей педантичной аккуратностью. И содержимое обоих томов тоже добыл он.

Тогда, в начале девяностых, мы только что не голодали. И не мы одни. Тетя Кшися стала навещать нас все чаще и чаще, подгадывая время то к обеду, то к ужину. Когда она, пряча глаза, попросила у меня «какую-нибудь старую Стефину кофточку – если тебе не нужно, Оленька…», я чуть не разревелась и отдала ей все вещи, что остались после бабушки. Кроме того самого лилового платья из неизносимого трофейного крепдешина и крохотной шляпки с вуалью, в которых я когда-то чувствовала себя настоящей принцессой. Давно, так давно, тогда все были живы и даже молоды.

Местные новости походили на фронтовые сводки, все в городе отлично знали, кто и какими методами делит между собой заводы и землю, дома отдыха неподалеку от «Столбов» и все остальное. А мы рассчитывали каждый рубль и везде ходили пешком. И я, и Генка хватались за любую подработку, но все это были гроши.

Поэтому я онемела, когда Генка протянул мне стодолларовую купюру.

– Откуда?

– Заработал.

– А подробнее?

– Оль, не допытывайся. Заработал – и все. Давай лучше подумаем, что купить в первую очередь.

Мне давно было известно, что означает такая интонация. Доктор Вернер принял решение. Dixi. Хау, я все сказал.

– Тебе в разведке служить надо, – попыталась я оставить за собой последнее слово.

– Я во сне разговариваю, ты же знаешь.

Да, я знала, что мой муж разговаривает во сне. И даже знала о чем. Во сне он продолжал оперировать. Если у меня и был повод ревновать, то к работе. И вообще, «кто не будет спрашивать, тому и не солгут». Нет, врать он не станет – просто не скажет ничего сверх того, что собирался. Шахтерское немецкое упорство… Он такой, какой есть, такого я и люблю.

– Хорошо, скажешь, если захочешь, а не захочешь, так и не скажешь…

– У всех жены как жены, а у меня психиатр…

– Сам выбирал. Сейчас поешь или после душа?

– После. Дашка спит?

– Да, еле уложила. Она хотела тебя дождаться. Я сказала, что ты на операции.

– И была совершенно права.

– Так ведь сегодня не операционный день. Что-то ургентное?

– Да. Подогрей мне что-нибудь, и давай поскорее ложиться. Завтра две грыжи, а меня ноги не держат.

Вечер потек по ускоренной программе: «мужа надо покормить и отдохнуть». Ну да, а меня «кормить и отдыхать» не надо, хотя эпилептичка Зайцева из четвертой палаты дала тяжелую серию, и я скакала вокруг нее еще три часа после конца рабочего дня. Но ведь я не принесла ста долларов…

Дальше – больше. Деньги проявлялись в непредсказуемых суммах, по непонятному графику. Генка продолжал молчать, молчала и я, потому что без них мы, пожалуй, просто сдохли бы от голода.

Финал наступил через три месяца. Генка не пришел домой и не позвонил, что задерживается. Впрочем, он и не задержался в отделении: когда я туда дозвонилась, его там давно не было. Дашку я уложила, но сама уснуть не могла. До полуночи обзванивала приемные покои, до двух часов ночи – отделения милиции. В морги звонить не смогла.

Чтобы не разбудить Дашку бесконечной топотней по квартире, я убралась на балкон, где мне полагалось бы нервно курить – да вот беда, я в жизни не выкурила ни одной сигареты и не собиралась начинать. Так что я просто сидела в старом кресле, скорчившись в позе эмбриона, бессмысленно смотрела в пространство и твердила про себя: «Был бы только жив, был бы только жив…»

В четвертом часу утра во двор въехала машина. Хлопок дверцы выдернул меня из ступора. В серой предрассветной мгле я углядела Генку, вылезающего из черного «мерса», и тут же обнаружила, что безуспешно пытаюсь открыть в другую сторону дверь собственного балкона. Наконец справилась и бросилась в прихожую. Страх перешел в ярость, и, когда Генка переступил порог, я чуть не кинулась на него с кулаками.

Мой муж едва стоял на ногах. Серое измученное лицо, мешки под глазами… И вместо вопля: «Где ты шлялся, черт возьми?» – я только и смогла сказать:

– Что случилось? Почему не позвонил?

– Оль, не было времени. Давай спать, утром все объясню. Сегодня же воскресенье или я совсем того?

– Еще не совсем. Воскресенье.

Уснул он мгновенно. А я еще долго вертелась, но в конце концов тоже отрубилась и спала без снов до тех пор, пока меня не подергала за руку Дашка.

Генка проснулся далеко за полдень и сразу схватился за телефон. Я слышала, что он требует отчета о том, как кто-то вышел из наркоза, – в своей обычной манере, четко по пунктам: пульс, давление, температура, объем мочи, объем введенной жидкости, контактный или нет… Интонации говорили, что он сейчас, скорее всего, подхватится и исчезнет – может, до вечера. Ну что ж, я знала, за кого выхожу. Будь он акушером, наверное, было бы еще круче.

Когда Генка вышел на кухню, к нам с Дашкой, он уже не походил на ту серую ночную маску усталости, но и до себя обычного ему было далеко.

– Оль, свари мне овсянку, желудок болит, последний раз ел вчера утром.

– Уже сварила.

– Не злись, сейчас заморю червячка и расскажу.

Замаривать ему, похоже, пришлось не червячка, а удава. Дашка лезла отцу на колени, требовала недополученного внимания – едва-едва мне удалось отвлечь ее предложением сыграть в лото.

– А папа? Я с папой хочу!

– Даш, папа всю ночь работал и устал, пусть поест спокойно, отдохнет, а потом сыграем все вместе.

– Операция, да? Грыжа?

Она совсем недавно научилась выговаривать звук «р» и с таким упоением произнесла «гр-р-р-рыжа», что я невольно улыбнулась. Генка улыбнулся тоже, но как-то криво.

Мне все же удалось загнать Дашку на послеобеденный сон. Будь жива бабушка… нет, прабабушка Стефа, Дашка давно бы улеглась – сама, без моих хитрых стратегических измышлений! – и мирно посапывала бы, обняв любимого плюшевого медведя. Пятясь на цыпочках из ее комнаты, я чуть не столкнулась с Генкой. Он молча сгреб меня в охапку, прижал к себе и обнял так, что стало понятно: все прошло, он здесь, жив-здоров, не хрен было дергаться, сама виновата, вечно тревожусь по пустякам…

– Ну, что это было, гр-р-р-рыжа? Ущемление?

– Нет. Множественные пулевые… проникающие, некоторые с повреждением внутренних органов – разных.

– Ты что, в БСМП взял подработку?

– Нет, у бандитов. Оль, ну что ты как ребенок. Думаешь, мне в БСМП столько бы заплатили? Кстати, вот, – он протянул мне тонкую стопку купюр.

– Чем ты думаешь? Нашел с кем связаться!

– Оль, чтобы заработать, я хоть с чертом свяжусь, хоть с дьяволом. Я не виноват, что бандюки платят лучше, чем государство. Мне все равно кого оперировать – бандита или работягу. Я вижу операционное поле – и все.

– А ты подумал, чем это может кончиться?

– Я им нужен. Их верхушку я не знаю, она под пули не лезет. Я «быков» оперирую, пехоту. Они ничего важного не знают, да и не могут проболтаться ни о чем: либо без сознания, либо под наркозом. Меня привозят, увозят. Операционная сестра – жена кого-то из них. Ничего, толковая. Ты не сердись, что я не позвонил, правда, не до того было. Четверо, один совсем тяжелый был. Умер.

– И?..

– А это не мои проблемы. Увезли, похоронят… Купят свидетельство о смерти, место на кладбище, памятник отгрохают – «от братвы». Все продается, Оль, все! А я вот только руки могу продать, ничего другого у меня нет. Ничего больше не умею: ни воровать, ни торговать. Кончится же это когда-нибудь! Только если я их латать не буду, до того времени, когда нам станут платить нормальные деньги, мы просто не доживем.

– А ты не боишься, что из-за этого мы не доживем?

– Не боюсь. Я же тебе говорю: это разменная монета. Только проще этих подремонтировать, пока смена подрастет. Вот тем, кто пластику одному местному дону Корлеоне сделал, – им стоит бояться. А эти все равно скоро от ширева перемрут. Не делай большие глаза, лучше подумай, как мне их вести после операции. Детокс, что ли, параллельно проводить – так почки могут не выдержать. Подумай, ладно? Ты же у меня умница.

– А ты гнусный льстец.

– Да, но ты-то все равно умница. Посмотришь, ладно? Я пошел, машина уже выехала. Когда вернусь – не знаю, если что – ложитесь без меня.

Те трое выжили, и Генкино положение укрепилось. Уложив Дашку спать, мы вполголоса обсуждали дальнейший план действий.

– Нужно срочно искать путевого анестезиолога. Олегу из травматологии я говорил, без подробностей, он сказал, что подумает.

– И лаборанта. Возможность делать рентген с описанием – пусть хоть в БСМП.

– Хотя бы двух постовых медсестер…

– Вот ты и завотделением.

– Не обязательно. Просто все должно быть ам шнюрхен.

– Лучше даст ист фантастиш…

– Сейчас…

Шутки шутками, но где-то на окраине в небольшом домике за двухметровым забором постепенно сложилось нормальное хирургическое отделение – пусть работающее по непредсказуемому графику и всего на пять коек. Генка называл его виварием, но снабжение там было безукоризненное: медикаменты, расходные материалы, оборудование – разве что без рентгеновского аппарата. Но рентгенологи в БСМП тоже хотели есть, а есть, как всегда, на ставку было нечего, на полторы – некогда. Да и те гроши платили раз в несколько месяцев. В своем кругу всегда точно известно, кто чего стоит, и Генка знал, где найти лучших. Ну, а про то, что нужно помалкивать, нам, потомкам ссыльнопоселенцев, напоминать не приходилось.

Хуже всего была непредсказуемость. Простояв у стола вечер и ночь, Генка выдерживал вслед за тем операционные дни только за счет своей двужильности. Хорошо еще, что это случалось нечасто. А второго хирурга он так и не нашел – может, и не искал.

Сюрпризы продолжались. Когда после очередного визита в домик на окраине Генка выложил на кухонный стол пистолет, я в очередной раз потеряла дар речи.

– Что это?

– «Макаров». Сказали, что чистый.

– Откуда?

– Все оттуда же.

– Ты соображаешь, что делаешь?

– Да. И давай не будем разговаривать в таком тоне. Оль, я вижу больше, чем ты, не обижайся. Иногда кажется, что работаю в прифронтовом госпитале. Колотые, резаные, стреляные – и это обычная хирургия в городской больнице. Глеб в травме работает, у них вообще помесь Бурденко со Склифом. Так что я не стал отказываться, когда ствол предложили, да еще даром.

– Твои бандюки?

– Мои пациенты.

– Здравствуйте, доктор Гааз!

– Оль, давай не будем ссориться. На эту тему уже разговаривали. А ствол – я просто хочу, чтобы мы пережили это время, и все. Я устал за тебя бояться. Вспомни этого, последнего – ну, что в бред-то тебя включил.

Я как наяву увидела могучего, словно Илья Муромец, мужика в разгромленной квартире, и по спине пробежал холодок.

– Ты что, хочешь, чтобы я ходила с пистолетом в кармане?

– Нет, хочу, чтобы ты умела с ним обращаться.

– А ты?

– И я. Нас научат. И предлагаю закрыть эту тему. Дай какую-нибудь коробку под него. Потом сделаю тайник.

Я покопалась в шкафчике и достала жестяную коробку из-под печенья. Расписанная яркими клубничинами, она настолько не сочеталась с вороненым металлом пистолета, что поневоле делалось смешно. Да и «все это было бы смешно, когда бы не было так грустно». Я подошла к мужу сзади и обняла его за плечи.

– Давай мириться.

– А я и не ссорился, – он обнял меня и прижал к себе. – Потом позвонят, скажут, где тренироваться.

Так я познакомилась с Толиком. Крепкий парень с невыразительным лицом, одетый в спортивный костюм, пуховик и шапочку-петушок, явно вырос на рабочей окраине, а завершил образование в ПТУ и армии. Чем он занимался сейчас, я старалась не думать. Просто приходила в школьный тир к назначенному времени и выполняла инструкции.

– Смотри, показываю. Сняла с предохранителя, навела на цель, нажала на спуск – вот так – выстрелила, перевела на другую цель – выстрелила, на третью – выстрелила. На цель направляй не рукой, а всем корпусом. И так полчаса без остановки. Завтра покажешь, что получилось.

Ничего не получилось. Уже через пять минут заболел сустав, стало невыносимо трудно фиксировать внимание на приколотой к стене открытке-мишени. Назавтра Толик сразу понял, что я не выполнила задания. Постучал мне по лбу пальцем и сказал:

– Дура! Зачем тогда тебе ствол, если ты из него и выстрелить не сможешь, а выстрелишь – не попадешь. Смотри, еще раз не сделаешь так, как говорю, больше учить не буду. Сказано – делай полчаса, значит, делай полчаса.

Так он гонял меня неделю, скупо хвалил и часто придирался. Потом, когда я научилась быстро доставать ствол, снимать с предохранителя, передергивать затвор и целиться, разрешил стрелять, командуя: «Лежа! Сидя! Стоя!» И когда я стала укладывать в мишень весь магазин из любого положения, объявил, что занятия закончены.

– Только дома разбирай-собирай, доставай, целься – все, как здесь. А можно спросить?

– Можно.

– С чего легче слезть, с герыча или с водки?

– Пожалуй, с водки. Только нужно ее чем-то заменить.

– Чем?

– Кому что интересно. Спортом, хобби. А лучше всего работой и любовью.

Он хмыкнул.

– Легко сказать… Ну, спасибо. И вот что. Запомни: оружие – для того чтобы убивать. Если не готова убить, не доставай его или вообще не носи, пусть дома лежит, душу греет. А если готова, то, может, и стрелять не придется – сами убегут. Ну давай, чтоб тебе реально не пришлось пострелять. Удачи.

– И тебе удачи. Спасибо за науку.

Я достала пистолет из книги, взвесила его на ладони, вспоминая забытое ощущение опасной тяжести в руке. Выщелкнула магазин, сняла затвор и заглянула в ствол. Чистый, только в пыли немного. Но все равно, как говорил Толик – оружие любит ласку, чистку и смазку. Почищу потом, а сейчас – восстанавливать навык. И, как когда-то, повернулась корпусом на цель, навела, удержала мушку, сделала неглубокий вдох, на секунду задержала дыхание, последней фалангой указательного пальца мягко нажала на спусковой крючок. Переводим на следующую цель – и по новой… Полчаса тренировки. Надела хирургические перчатки, разобрала и протерла пистолет со всех сторон. Протерла по одному патроны, снарядила оба магазина. Дослала патрон, вынула магазин и добавила в него еще один патрон. Поставила на предохранитель и положила «макарова» в сумку. Попробовала быстро открыть ее и достать ствол на ощупь. Не получается, под руку лезет всякая мелочь. Зеркальце, щетка, кошелек, три шариковые ручки, носовой платок, влажные салфетки, ключи, шоколадка, мобильник… Все долой. Мобильник, деньги, ключи – по карманам. Сумку – на плечо, пистолет рукоятью вверх, затыльником вперед. А теперь еще раз, и еще, и еще – пока пистолет не стал уверенно возникать в руке. Тело оказалось умнее меня, навыки вспоминались неожиданно быстро.

Так, с пистолетом в сумке, я и отправилась забирать Катьку из садика. По дороге позвонила Дашке и велела идти домой сразу после школы.

– Ма-а-ам! А тренировка?

– Пропустишь один раз. Давай галопом, никуда не заходи. Дома все объясню.

Пока дочь не вернулась домой, я не находила себе места. И, едва она пришла, сразу выложила карты на стол.

– Слушай и не перебивай. Завтра никто никуда не идет и вообще из дома не выходит. Меня включили в бред – помнишь, как тогда?

Зрачки у Дашки расширились, она медленно кивнула.

– Пока его не найдут и не… изолируют, у нас осадное положение. Твоя задача – занять Катьку, чтобы она не напугалась и ни о чем не подозревала. Испеките печенье, нарежьте теми формочками, которые на Новый год достаем. Придумай что-нибудь еще. Макса я выведу. За мной могут приехать в любой момент, когда – не знаю. Я тоже не выхожу без крайней необходимости. Если уйду или уеду, то позвоню. Все понятно?

– Мам, а он очень опасный?

– Очень. Его ищут, но пока не нашли. Макс, гулять!

Любая собака предпочитает гулять без поводка, и Макс обиженно трусил рядом. Но я не собиралась отстегивать карабин на ошейнике. Еще не хватало гоняться за черной таксой в густеющих сумерках. А слушается меня он все хуже и хуже.

Думай, думай, только это может тебе помочь… Что говорил Гурген, покойный – да нет, убитый тобой Гурген?

«В стае перестаешь думать, делаешься ее частью. Даже если не хотел перекидываться, это само получается. А у стаи одно стремление: догнать и разорвать, особенно если кто-то убегает…»

Люди опаснее собак, так пусть они станут собаками. Стая бросается за бегущей жертвой, и человеческий разум отключается, в стае перестаешь думать, – говорил Гурген. Он не успел или не захотел сказать мне больше, значит, надо выжать все из имеющегося. Учуяв бегущую жертву, оборотень, помимо своего желания, перекидывается в зверя и бежит, покуда ее не догонит… и не разорвет. Когда я побегу, те, кто «ведет» меня в темноте, бросятся следом – и у меня появится шанс. Оборотень в человеческом теле помнит о сожженном Гургене. В собачьем теле стая не даст ему использовать человеческий разум и память. Если оборотни будут нападать поодиночке, страхуя один другого, мне конец, не надо себя обманывать. Значит, надо сделать так, чтобы они напали стаей и чтобы вокруг не было людей. И делать это надо немедленно, пока можно перехватить инициативу. Защищаясь, войны не выиграть. Что говорит стратагема одиннадцатая – «Пожертвовать сливой, чтобы спасти персик»? Побеждает тот, кто использует свои сильные стороны против слабостей противника.

Стоп. Я не читала «Сунь-Цзы», только слышала об этом трактате. Кто вложил мне в голову эти мысли? Кицунэ, конечно. Блестяще образованный попался мне оборотень. Или я ему попалась? Что бы там ни было, сейчас наши цели совпадают. Я хочу остаться в живых, ему нужно сохранить шанс на перевоплощение. Мы на одной стороне фронта – к счастью.

– Макс, домой!

Я подкрепила команду рывком поводка, и Макс угрюмо повернул к подъезду. Напрочь игнорируя меня, он простоял в коридоре, пока его не позвала из кухни Дашка.

Доктор Вернер, на выход. В сумке пистолет, скотч и пластиковый пакет. Мобильник, ключи, хирургические перчатки, немного денег – по карманам ветровки. ПИН-код карточки забит у Дашки в телефоне, выучен наизусть – с обязательством никому никогда – никогда, никому! – его не сообщать. Наверное, стоит написать завещание, если вернусь живой. Вот только завещать нечего – кроме почти призрачных прав на деньги, вложенные в непостроенный дом.

Со двора я посмотрела на окно нашей кухни. Занавеска в красно-белую клетку пропускает свет, но больше ничего не видно. Там, за занавеской, все, кого я люблю, – кроме Генки.

«Мы тебя достанем, сука! И тебя, и щенков твоих!» – сказал рыжий. Наверное, он никогда не пробовал отнимать у суки щенков. Пока я жива, с Катькой и Дашкой не случится ничего плохого.

Я ушла, не оглядываясь. И на первом же перекрестке за мной увязался потрепанный грязно-рыжий пес.

Вся набережная от городского пляжа к парку была заставлена торговыми палатками. У памятника десантникам с бетонной эстрады мэр заливался соловьем о «бесценной родной земле, щедрой и прекрасной, омываемой морем». Слушать дальше я не смогла: затошнило, будто съела натощак банку меда. На мой взгляд, мэру был необходим другой спичрайтер, но кого интересовало мое мнение… Рядом с ним стояла вся городская верхушка: торжественно-постные лица, дорогие пиджаки… А вот и наш Пахан в белом льняном костюме. Голубая рубашка подсвечивает благородную седину – вкус у него есть, ничего не попишешь.

Лавируя в толпе, я вспоминала: что мне известно о нем? Неплохой когда-то хирург, оказавшийся сметливым администратором, грамотно рассчитывающим на много ходов вперед. Новый корпус больницы был построен пять лет тому назад, на открытие приезжал губернатор. Фотография в кабинете: красотка с ножницами на подносике, профессионально лучащиеся улыбкой мэр и губернатор – и он, в белом халате, на фоне красной ленточки. Тот же снимок, но с другим ракурсом – на первой странице местной газеты. Он же, но в меньшем размере – на третьей странице «Известий». Правда, треть палат платные, ну, это дело житейское. Потом благотворительный фонд для детей-инвалидов – «Милосердие», что ли? Лицо фонда – знаменитая теннисистка, увезенная отсюда в дошкольном возрасте. Потом много еще чего: в России по-прежнему все тайна и ничего не секрет. А потом дом-призрак, похоронивший нашу мечту о своей крыше над головой. Нашу и многих других – да, и Татьяны-моряны, отсюда она и шагнула вниз, обмотанная цепью. Как там она передавала его слова: «Будешь вякать – тебя и не найдет никто».

А вот я нашла.

Я вспомнила ЭТО и почувствовала, как желудок подступает к горлу. Пришлось купить маленькую бутылку минералки в ближайшем киоске – по цене полторашки, ради праздника.

Праздник кипел вокруг – закрытие сезона, День урожая, время подводить баланс, подсчитывать доходы. Все, кто обслуживал отдыхающих, сдавал им жилье, продавал всякую нужную и ненужную дрянь, – все толкались вокруг, покупали у таких же, как они, мороженое и сахарную вату по тройной цене, пели караоке, узнавали, как дела у приятелей и родни. Конец путины…

Я чувствовала себя совершенно чужой и одинокой в этой толпе. Одни люди приезжают сюда отдыхать и тратить деньги. Другие, местные, на них зарабатывают. Я не относилась ни к тем, ни к другим. Праздновать мне тоже было нечего. А сейчас я стала живцом, на который клюнет добыча.

Они должны быть здесь. Рыжий «вел» меня чуть ли не от самого дома, особенно и не скрываясь. Потом отстал – может, передал другому? Или начал лучше маскироваться?

Порой на глаза попадались бродячие собаки, но они, кажется, были просто собаками, такими же довольными и расслабленными, как и люди, щедро делящиеся жестким шашлыком и недоеденными пирожками в обмен на пару благодарных взмахов хвоста. Ешь, дорогой, сегодня праздник!

Темнота начинается в полуметре от фонарей, окаймляющих набережную, сразу же за подстриженными кустами самшита. От собачьего нюха не спрячешься. А если он соединен под собачьей шкурой с человеческим разумом? Оборотни где-то рядом. Я их не вижу, но мне этого и не надо – пока. Главное, чтобы они видели меня.

Я прослонялась в толпе почти три часа, старясь поменьше ходить и подольше сидеть на скамейках – с пончиком, сахарной ватой, мороженым. Нужно было сэкономить силы и протянуть время ближе к полуночи – началу фейерверка. Нарастало чувство, что из темноты смотрят на меня цепкие глаза, кто-то, экономно не делая лишних движений, перемещается вслед за мной.

Я тебя вижу, а ты меня нет…

Скоро узнаешь ты этот секрет!

Собаке не нужно меня видеть, чтобы следовать за мной по пятам. Но кто сейчас против меня – люди или собаки? Или они разделились на группы: одна на двух ногах, другая на четырех?

Где они? Кто они? Этот плотный мужик в несвежей майке, с полторашкой пива и пакетом сушеных кальмаров? Этот смуглый парень, поигрывающий бицепсами с татуировкой – кельтскими браслетами? Та невзрачная толстуха, безостановочно трещащая по мобильнику? Или сладко раскинувшийся под скамейкой уличный пес непонятной масти?

Я с трудом удерживалась, чтобы не смотреть вокруг сквозь пальцы. Оборотни не должны заподозрить, что я не просто шатаюсь в праздничной толпе, глазея по сторонам. Что я не жертва, а живец, который готов стать охотником.

С моря тянуло сырой прохладой, все сильнее хотелось домой, в тепло, к сонному дыханию Катьки и Дашки за стеной, закипающему чайнику, горячей ванне.

«Мы тебя достанем, сука! И тебя, и щенков твоих!» – так, кажется, сказал рыжий?

Я доверху застегнула ветровку и вновь ощутила тяжесть пистолета в сумке. Готовность тридцать минут. Пора есть шоколад.

Не чувствуя вкуса, я методично расправилась с плиткой горького шоколада, купила в ближайшем ларьке банку энергетика и стала потягивать его, стоя у парапета набережной. Мимо прошла компания подростков, галдящих на таком компьютерном новоязе, что я не понимала ни слова, потом пара средних лет – мужчина поддерживает женщину под руку, а она бережно несет живот, на котором не сходится куртка… Меня накрыло воспоминанием: Генка выгуливает меня – и Дашку в моем животе – по набережной Енисея, гордый и довольный, вот так же держа меня под руку.

– До того дерева и назад. Ты не устала?

– Нет!

– А то смотри у меня… Дышишь, как паровоз.

– Скоро живот опустится, легче будет. А пока диафрагму подпирает, никуда не денешься.

– Интересно, как это…

– Тебе это не грозит!

Что мы тогда так расхохотались? Наверное, от молодости, от счастья быть вместе. От предвкушения чего-то нового и легкого страха перед ним. Но мы были вместе и знали, что справимся.

Мы с Генкой и сейчас вместе – где бы он ни был, что бы с ним ни было. Мы справимся, он там, а я здесь.

Я смяла пустую банку, бросила ее в переполненную урну и направилась к кабинке биотуалета, выбрав ту, куда стояла очередь подлиннее, – благо она была ближе. Постояла пару минут, демонстративно переминаясь с ноги на ногу, и решительно направилась к темнеющему совсем рядом парку. Кто-то хихикнул мне вслед.

Парк был густой, старый и неухоженный. Пахло морем, солью, сыростью. Фонари горели по одному-два на аллею – лучше бы их вообще не было… Я определенно стала неплохо видеть в темноте, но к перепадам освещения зрение адаптировалось дольше. Ускоряя и ускоряя шаг, прошла до второго поворота налево, прижав локтем сумку. В конце аллеи стоит допотопная летняя эстрада-«ракушка». Когда побегу, стая бросится следом, теряя человеческий разум, заменяя его звериным желанием догнать и растерзать. Там, у самой эстрады, горит фонарь, я их увижу из темноты, а меня им сразу не разглядеть в глубине этого дощатого сарая. Пора…

Боковым зрением я увидела мелькнувшую в кустах серую тень, неожиданно для себя придушенно взвизгнула и бросилась бежать. Из кустов выскочили и кинулись наперерез две кошки, сзади донесся и тут же смолк возбужденный лай. Конечно, они давно взяли мой след, а погоня должна отключить у человека в собачьем теле способность думать. Если не добегу туда раньше них, мне каюк – значит, я обязана добежать! Сердце колотилось где-то в горле, в боку нарастала режущая боль, но я наддала еще, через две ступеньки взлетела на помост эстрады, пронеслась по скрипучим доскам и прижалась спиной к щелястой стенке. Натянув перчатки, достала из сумочки пистолет, сняла с предохранителя, обхватила рукоятку обеими руками – левой снизу, под магазин, как учили, – и стала ждать.

Я еще не успела отдышаться, а они уже вылетели из-за поворота – трое крупных разномастных дворняг. Атаку вел могучий серо-желтый метис овчарки, за ним кто-то тупомордый, мощный, непонятной масти, рыжий был замыкающим. Они не лаяли, и это делало ситуацию еще страшнее: молчаливо-остервенелая устремленность у собак… Но ведь они и не были собаками.

«Цель в корпус!» – говорил Толик. Я так и поступила. Вожака пуля отбросила назад. Он взвыл и пополз в темные кусты. В следующего промазала, но после второго выстрела он упал и остался лежать неподвижно. А рыжий успел остановиться на бегу – так, что задние лапы занесло. Петляя, он бросился назад, в темноту, и я, теряя голову от страха, что он уйдет, выпускала пулю за пулей, пока затвор, клацнув, не застыл в заднем положении – кончились патроны. И все же я успела достать рыжего – на границе тусклого света от фонаря и густой тьмы, уходящей в аллею.

Когда он упал и забился на асфальте, я съехала спиной по облезлым доскам стены, осев на корточки, и на несколько секунд отключилась. Из полуобморока выдернула мысль, что еще ничего не сделано. Нужно убедиться, что все мертвы, и уносить ноги. Я тупо взглянула на пистолет в руке – затвор так и был в заднем положении. Память не подсказала, что надо делать, но руки сами достали пустой магазин и вставили запасной. Затвор тут же резко скользнул вперед, пистолет дернулся, и я едва не выстрелила себе в ногу. Дура! Предупреждал же Толик – убирай палец со спускового крючка! Хороша была бы картина: три трупа и рядом я – с пистолетом и простреленной ногой! Дура! Дура! Дура!

Стоп, прекрати истерику, некогда!

На ватных ногах я спустилась с эстрады. Тупомордый лежал прямо возле нее. Здесь было достаточно светло, чтобы увидеть: передняя лапа заканчивается человеческой ладонью, пальцы застыли, вцепившись в выбоину асфальта, между большим и указательным на глазах проступают синие буквы «ВДВ». Подойдя еще ближе, я выстрелила прямо между глаз и только потом поняла, что и глаза тоже человеческие – остановившиеся, серые. Рыжий еще повизгивал, когда, подойдя сзади, я дострелила его в голову. А вожак уполз в кусты – правда, недалеко. Броситься не мог – я попала в позвоночник, и задние лапы бессильно тащились по земле, – но он полз навстречу, оскалясь, рыча, захлебываясь кровавой пеной, а в голове у меня звучало: «Сука! Сука!» Я вяло удивилась: собака ругает меня собакой… – и выстрелила два раза. А чтоб не ругался… Вожак уронил голову на передние лапы, вздрогнул и вытянулся. Голос в голове умолк.

В ушах звенело после стрельбы в резонирующей «ракушке». Я прислушалась, но вокруг было тихо. Все равно надо быстрее уходить. Вытащила из сумки приготовленные скотч и пластиковый пакет и быстро пошла по аллее к морю, на ходу упаковывая ствол. Еще метров двести – и спуск выведет к старой лестнице. Генка меня похвалил бы. Он-то аккуратист, всегда все просчитывает заранее… Где ты, Генка…

Лестница была удобная: пологая, с широкими ступенями. Соль и сырость давно облупили краску, заменили ее ржавчиной, но, если крепко держаться за перила и считать марши, все будет хорошо. Мне кажется, или я стала видеть в темноте? Не так давно ничего бы не различала впереди, кроме сплошной тьмы. А сейчас вижу черную воду, чуть более светлую гальку на берегу. Все же я отпустила перила, только ступив на сырой песок. Шагов через десять начнется полоса гальки, а там рукой подать до цели. Недалеко от уреза воды торчит груда обломков толстенного бетона, поросшая редким кустарником. Прошлым летом мы выбрались сюда всей толпой – и с Максом, конечно. Он упоенно лаял на ящериц, гревшихся на бетоне, а они бросались врассыпную, исчезая в щелях. Вот тогда я и заметила, что в расщелину, доходящую до самой земли, еле видную в серебристой листве низкого кустарника, можно просунуть руку. Катька запихнула туда свою Барби, а потом не могла ее достать и принялась реветь. И Генка, всегда решавший все Катькины проблемы, ничего не мог сделать, потому что его рука туда не пролезала. А вот моя – пролезла, и я кончиками пальцев подцепила Катькино лупоглазое сокровище. И заодно обнаружила, что в расщелине сухо и видно ее только с определенной точки.

Сюда, в эту расщелину, я и решила спрятать пистолет.

От сырости, холода и страха знобило. Казалось, что кто-то смотрит на меня тяжелым немигающим взглядом, отслеживает каждое мое движение, зная его наперед. Не этот ли взгляд заставлял меня ссутулиться, надвинув на лицо капюшон ветровки, держать руки в карманах? Хотелось свернуться в клубок, стать маленькой и незаметной, оказаться как можно дальше отсюда.

Когда я убила Гургена, то хотела только испугать собаку. Я понятия не имела, что способна извергать пламя. А сейчас хладнокровно убила троих, зная, что убиваю людей – пусть оборотней, но людей.

Стали убитые собаки человеческими трупами или еще нет? Если кто-то их найдет до того, как завершится превращение, то…

То ему никто не поверит. В гомонящей наверху толпе нет ни одного трезвого человека. Если он сразу не свалится в обморок, не успеет сфотографировать человеко-пса на мобильник…

Не думай о том, чего не можешь изменить. Помни: тебя там не было. Единственное, что может связать тебя с трупами, – пистолет. Любая экспертиза подтвердит, что пули выпущены из него.

Я оступилась на сырой гальке, подвернула ногу и зашипела от боли в лодыжке. Шум толпы и музыка сливались в далекий нестройный гул. В полночь будет фейерверк, а потом все начнут разбредаться по домам… Через полкилометра еще одна лестница наверх, нужно успеть туда, чтобы смешаться с толпой идущих с гулянья.

Бесформенная груда бетонных обломков была темнее моря. Я долго елозила руками по жухлой траве, пока нашарила узкую расщелину. Замок сумки негромко щелкнул, из ее темного нутра кисло пахнуло сгоревшим порохом – тревогой и бедой. Сверток глухо стукнул, словно брошенная в неполную копилку монета, – и тут небо разорвал такой ослепительный свет, что я инстинктивно упала ничком, вжалась в холодную гальку, прикрывая голову руками.

Словно кто-то громадный нажал на выключатель, и в темной промозглой ночи стало светло. С обрыва по морю и небу лупили мощные прожекторы. Край обрыва был оцеплен вспышками ярко-оранжевого пламени, будто по нему протянули гигантскую елочную гирлянду и ее лампочки беспорядочно вспыхивали, разрывая темноту. Груда бетона, за которой я притулилась, извергала такое же оранжевое пламя, только вспышки были чаще и мельче. А навстречу этим вспышкам выходили из воды, бежали по берегу согнутые черные тени. Лучи прожекторов, скрещиваясь в темноте, выхватывали в море черные громоздкие силуэты. Взлетали и рушились фонтаны воды, тени падали, поднимались, снова бежали, огрызаясь вспышками оранжевого огня.

Внезапно я поняла, что вокруг слишком тихо. Шелестел прибой, издали доносилась музыка. В этой маленькой бухточке кипела вода, разлеталась галька, но все беззвучно. В небе одна за другой повисли несколько осветительных ракет, и в их мертвом сиянии стало видно, что берег покрыт темными холмиками, а бегущих теней почти нет. Взлетела зеленая ракета, грохнул залп, и в небе вспыхнули красно-золотые гроздья – вспыхнули и рассыпались огненным дождем. Начался фейерверк.

Мои глаза, истерзанные чередованием слепящих вспышек и темноты, все же уловили тень, ползущую в прибое. Я словно увидела себя на берегу у Русалкина камня – и поползла навстречу. Надо мной почти параллельно береговой линии летели оранжевые вспышки, и я отстраненно подумала, что это из той самой груды бетона, за которой я все время пряталась, значит…

Значит – что? Мысль мелькнула и исчезла. Сейчас почему-то самым главным было добраться туда, где шевелилась тень. Нет, она уже не шевелилась – лежала, скорчившись, в пене прибоя. Я поползла быстрее – и в очередной вспышке света увидела мокрый черный бушлат, бескозырку и уставившийся на меня пустым глазом дула автомат ППШ. Уже начиная понимать, в чем дело, схватила лежащего за плечо – рука провалилась в пустоту, сжавшись в кулак. И вороненый ствол автомата, блестящий в луче прожектора, тоже был неосязаем, мои пальцы проходили сквозь него.

Мир вокруг сошел с ума. Я плеснула себе в лицо горсть морской воды, чтобы хоть немного прийти в себя, – и все погасло. Я лежала на мокрой гальке в темной осенней ночи. Грохнул еще один залп, в небо взвились огненные шары и разорвались россыпью медленно гаснущих звезд. Отведенное мне время истекало. Я с трудом поднялась на ноги и побежала по берегу в сторону центрального городского пляжа, на ходу сдирая перчатки и запихивая их в сумку. Ее потом придется выкинуть, но сначала надо успеть.

Все-таки я смогла, хотя по лестнице пришлось бежать через две ступеньки. Отряхнула джинсы, протерла руки и лицо влажной салфеткой. Перепачканную ветровку сложила подкладкой вверх и засунула между ручками сумки. Достала банку коктейля, воткнула в уши плеер и побрела домой. Вскоре меня стали обгонять такие же усталые от праздника горожане.

Только наверняка никто из них не убегал от рычащей смерти и не убил троих… людей, не обманывай себя, людей.

Я вспомнила собачью лапу, которая заканчивалась человеческой кистью, остановившийся взгляд серых человеческих глаз на собачьей морде – и почувствовала, что коктейль комом встал у меня в горле. Захотелось тут же выбросить банку, не насиловать себя, давясь сладкой газировкой с привкусом спирта, но это нарушало диспозицию. Сегодня здесь был весь город – кроме неходячих больных и грудных младенцев. Коктейль и плеер отгораживали меня от знакомых, показывали: не суйтесь, мне ха-ра-шо! Еще бы темные очки, но во втором часу ночи они смотрелись бы странно…

Тут до сознания дошло то, что звучало в наушниках:

Покуда есть оружие, мы все в порядке с вами,

Нам жизнь отнять – как плюнуть, – нас учили воевать!

Кругом и без войны война, а с голыми руками –

Ни пригрозить, ни пригвоздить, ни самолет угнать!

Я нажала на паузу. Кто-то ответил на вопрос, который я не задавала – нет, боялась задать. Странно, но мне полегчало, словно с плеч свалилась бо́льшая часть ноши, что гнула меня к земле, не давала о себе забыть.

Пошарив по плейлисту, я нашла современную аранжировку Баха и стала думать под прелюдию ре минор.

Что было потом, на пляже, под обрывом? С той же четкостью, как трупы оборотней, мне вспомнился тот, кого я толком и не разглядела в слепящих вспышках прожекторов, тот, кто так и не выполз из моря. Я прикрыла глаза, и в темноте под веками опять возникли мокрый черный верх бескозырки, рукав флотского бушлата и автомат ППШ – уж его-то силуэт, знакомый по хронике и бесчисленным памятникам, не узнать невозможно. Ответ напрашивался сам собой. Я своими глазами увидела высадку десанта, годовщина которой стала поводом расслабиться и гульнуть на всю катушку. Итак, я могу перемещаться во времени? Или в этот день на минутку отдергивается занавес – просто надо оказаться в нужное время в нужном месте, как всегда в этом мире? «Я увидела», или «мне показали»? Почему-то думалось, что вернее последнее. И показали не просто так. Кто-то чего-то от меня хотел. Кажется, это был он – тот, который полз из моря, не выпуская автомат, и остался там, уткнувшись лицом в прибрежную гальку.

Дом встретил меня сонной тишиной. Хотя бы здесь все было привычно и реально: пыльные Дашкины кроссовки в углу, поводок на вешалке, файлик с квитанциями за коммуналку, приколотый к стене под счетчиком. Я заперла за собой дверь, и показалось, что обшарпанная снаружи и обитая потрескавшимся дерматином изнутри деревяшка закрыла меня от безумного мира, где осталось все, что случилось ночью. Я вернулась домой, к детям. Я осталась жива. Ради этого мне пришлось убить троих: людей или оборотней, не все ли равно.

Серые человеческие глаза на собачьей морде. Вожак, ползущий навстречу черному дулу пистолета, волоча задние ноги, захлебываясь кровавой пеной и ненавистью. Да было ли это на самом деле? У меня подкосились ноги, и я почти упала на ящик для обуви. Только сейчас стало ясно, что осталось позади и чего я избежала. Если бы хоть одна деталь пазла не легла на свое место, все было бы иначе. Заполненный Валеркой протокол вскрытия: «причина смерти – многочисленные укушенные раны»… Потом статья в городской газете, полная гражданского пафоса: доколе, о граждане, мы будем терпеть засилье бродячих собак? Отписка из городской администрации… Похороны за счет профсоюза… Катька, Дашка. Я спасала не только себя – их тоже.

Я уже привыкла не смотреть в зеркала. Не видеть в них себя или видеть вместо своего лица лисью морду было одинаково страшно. Но я устала бояться.

Я взглянула в зеркало так, как смотрела, чтобы увидеть оборотня, – сквозь пальцы – и подавилась собственным криком. В зеркале отразилось лицо, но оно не было моим. И слишком красивое для человеческого.

Из глубины зеркального стекла на меня смотрела красавица с гравюр Утамаро. Черное кимоно с рисунком из золотистых и алых кленовых листьев. Золотой парчовый пояс-оби, затканный волнистым узором. Блестящая, как черный лак, сложная прическа с гребнями и горизонтально торчащими шпильками. Фарфорово-белая безупречная кожа. Черные глаза, искрящиеся оживлением, умом – и, кажется, предвкушением радости. Словно знает, что ей вот-вот преподнесут великолепный подарок, о котором она мечтала очень давно. Уголки маленького яркого рта приподнимаются в улыбке, будто вспархивает бабочка. Она словно светилась изнутри от радостного нетерпения.

Ее рука держала сложенный веер и постукивала им по другой руке. Вдруг она раскрыла веер – я успела увидеть, что на нем изображена полная луна над равниной, – и на миг прикрыла им лицо.

Когда веер опустился, над воротом кимоно была лисья морда. Рыжая пушистая шерсть, желтые глаза и острые ушки так контрастировали с безупречной красавицей, что мое сердце пропустило один удар. Веер снова поднялся, закрыл лисью морду – и опустился. На меня опять смотрела красавица. Только теперь она прикрывала лицо веером до самых глаз – узких, раскосых, сияющих.

Почему-то казалось, что там, под веером, она смеется. Заливается торжествующим смехом.

– Ты кто? – спросила я так же, как спрашивал меня Гурген.

– Хино Изуми, – прозвучало в голове.

Ее голос звенел как колокольчик.

– Что тебе нужно?

Смех. Только смех.

Я убрала руку.

Она коротко поклонилась и исчезла.

Уснуть я так и не смогла. Ни горячий душ, ни две таблетки реланиума не помогли. Голова оставалась ясной. Стоило только закрыть глаза, как перед внутренним взором вновь мелькали кусты в темном парке, взлетающие в ночное небо фонтаны воды и лезвия прожекторов.

Я включила ноутбук, проверила почту – от Генки опять ничего – и набрала запрос в «Яндексе».

За окном уже серело, начинали перекликаться птицы, когда усталость взяла верх над возбуждением. Я несколько раз подряд сохранила созданный файл, свернулась клубком в постели и провалилась в сон. Все-таки реланиум надежный препарат, если бы еще не адреналиновая буря…

Меня отключило мягко и незаметно. Когда я проснулась, был белый день. За стеной девчонки вполголоса распекали Макса: наверняка он гавкнул и разбудил меня, вот его и отчитывают. Даже мои интонации копируют…

Вот, кажется, я и дожила до того, что мои дети обо мне заботятся.

– Люди-и-и-и! – закричала я. – Принесите чаю! И еще чего-нибудь!

За дверью послышался шум короткой схватки.

– Катька, отстань! Я сама! Иди поставь чайник!

На Дашкином лице отражались тревога и любопытство.

– Мам, ну что?

– Все хорошо. Никому об этом не рассказывай. Я поем и еще отдохну. Может, посплю. Ночь была тяжелая.

Покончив с чаем и бутербродами, я перечитала то, что натаскала из Интернета ночью.

Попытка высадить десант провалилась. Никто из тех, кто брел к берегу по грудь – по пояс – по колено в воде, кто бежал по галечному пляжу, паля из автомата в темноту, не остался в живых. Дот – это в его развалинах, оказывается, я спрятала пистолет – был поставлен как раз там, где надо. Его крупнокалиберные пулеметы садили почти параллельно береговой линии, не оставляя атакующим ни одного шанса. А сверху, с обрыва, по десантным баржам работали пушки, прикрывая аэродром и стоявшие на нем самолеты. Десант сбросили в море, и не все корабли смогли оторваться от преследования.

Кто был виноват в провале операции? Азартный командующий? Несработавшая разведка? Штабисты, которые отмахнулись от полученной информации?

Тем, кто растворился в морской воде, чьи черепа обкатывали придонные течения, было все равно. Шестьдесят лет спустя мне, наверное, тоже должно бы быть все равно, но почему-то не было. Мой собственный конец приближался, плыл ко мне на уродском трехмачтовом кораблике из ракушек, и до сих пор не получалось обломить хотя бы одну мачту. Времени оставалось меньше и меньше, а доделать надо было все, что откладывалось «на потом» всю жизнь.

У бабушки Стефы было два старших брата. Один пропал без вести во время керченской катастрофы. Второй погиб под Варшавой.

– Тадек написал с фронта: «Скоро увижу Маршалковскую!» А потом пришла похоронка, – рассказывала бабушка.

– А какой он был, ба?

– Какой-какой… Молодой, веселый. Анджей, старший, тот серьезный был, не улыбнется лишнего разу. Но меня любил больше всех, и я его любила – чуть не больше отца. Маму-то я и не помнила, она молодая совсем умерла.

– А отчего, баб?

– От тифа.

– А тиф – это что?

– Болезнь такая, заразная… Да что ты не спишь, егоза?

– А ты рассказываешь интересно!

– Это тебе интересно, а мне больно. Никого нет, одна я осталась…

– Как одна? А я? А папа?

– И вы все, конечно. Это я сдуру сболтнула, прости меня, Господи. И вы, и Зуля – мало у кого столько счастья. А моих нет, и помнить их, кроме меня, некому. Ты помни, ладно? Я потому и отца твоего Андреем назвала, это Анджей по-польски. Хотела еще сына и дочку, да не получилось…

– А почему, ба?

– Ох, любопытная, ничего сказать нельзя. Много будешь знать, скоро состаришься. Спи давай, поздно уже совсем…

После гибели старшего сына прадед окончательно поседел и перебрался жить в госпиталь. Там познакомился с Войно-Ясенецким, часто ассистировал ему, и преподобный Лука хвалил стремительную четкость его работы.

Все это дошло до меня в бабушкиных рассказах. Я помню своих – а кто помнит тех, кого вычеркнули из списков личного состава после разгрома первого десанта? Город празднует годовщину его гибели, как день своего освобождения, и не знает, что был еще и второй.

Через два месяца, когда море давно уже отмыло от крови прибрежную гальку, в безлунной ненастной ночи возникли ангелы мести: старший лейтенант Колокольчиков и каплей Корзинкин. Их торпедные катера прокрались в бухту и за несколько минут превратили ее в пылающий ад. Залп «катюши» с одного катера накрыл аэродром и береговую батарею на обрыве. Две торпеды с другого оставили от дотов развалины. Подошли транспортные суда, и катера легли на обратный курс. Уличные бои шли два дня, герои второго десанта получили свои ордена…

Герои первого десанта получили мокрую соленую братскую могилу и забвение. День их гибели стал Днем города – гулянье до утра в ноябре не устроишь. Кто же это издевается над нами: время, история или бог?

У меня мало времени и денег, но я сделаю все, что смогу. А то что я после скажу тому, в насквозь мокром черном бушлате?

Где-то здесь, в этом море, лежат кости Анджея Зелинского. Тадеуш Зелинский вернулся на землю предков и стал ее частицей.

Баб, я это сделаю и для них тоже.

Я покрутила колесико мышки, увеличивая нечеткую фотографию капитан-лейтенанта Корзинкина. Напряженное квадратное лицо с широкими скулами, маленькие, глубоко посаженные глаза, а бровей совсем нет. У поморов бывают такие лица – словно бугристые валуны, отполированные морем и ветром. Ну да, он из-под Архангельска… В сорок третьем ему было двадцать пять. Через полгода после того рейда он погиб, а Золотую Звезду ему дали только посмертно.

У старшего лейтенанта Колокольчикова даже на фотографии из личного дела смеялись глаза. Наверное, его любили те, с кем он ходил на верную смерть, если за ним, выброшенным взрывной волной в море, два матроса прыгнули, не сговариваясь. Его тогда подняли на борт, и он довел катер на базу. Он получил Героя, довоевал до Победы и умер в сорок шестом, не дожив до тридцати.

В городе, за который они дрались, нет ни улицы, названной в их честь, ни мемориальной доски. Памятник героям-десантникам – это слишком абстрактно. Те, кто рисковал головой и сделал невозможное, достойны большего.

Почему их здесь никто не помнит?

«Я сделаю, – молча пообещала я, глядя в глаза каплею Корзинкину. – Вот увидишь, сделаю, слово даю».

Почему-то показалось, что меня услышали.

Пора готовиться к худшему: приискивать себе место на кладбище, раз уж лисы-кицунэ так любят там жить. Лисой быть – по-лисьи выть: тонко, захлебываясь, давясь кашлем. По крайней мере у меня до сих пор получалось только так. Может, через пару-тройку веков научусь получше, если доживу.

А пока надо оборудовать себе лежку-схрон. Когда мы вселялись в эту убогую двушку, в кладовке среди прочего хозяйского хлама я заметила саперную лопатку. Она и сейчас лежала там – защитного цвета, облезлая, с вырезанными на черенке буквами «С. К.». Должно быть, чьи-то инициалы…

Я обернула ее газетами и сунула в непроницаемо-черный полиэтиленовый пакет. После приема вернулась домой, переоделась в старые джинсы и кроссовки и отправилась на окраину города.

Кладбище не было таким беспросветно унылым, как то, которое мы с Генкой навестили перед отъездом. Юг есть юг, ранняя осень царила и здесь, жизнь играла у гробового входа. Невысокая ограда из блоков выветренного ракушечника была заплетена плющом, листья трепетали под теплым ветром, ящерки мелькали среди пятен света и тени, исчезая на глазах.

Я поймала себя на том, что стою и гляжу на это без единой мысли в голове. Зелень, солнце, ветер – когда я их замечала в последний раз? Юркие ящерицы – скольких из них я вижу? А они смотрят на меня черными бисеринками глаз и тут же обо мне забывают. Я для них – деталь пейзажа, как и они для меня. У них своя сложная, интересная и напряженная жизнь.

Ничего, буду здесь жить и на них охотиться. Макс однажды ухитрился изловить одну и слопать – и никак не мог понять, за что Катька напустилась на него с упреками.

– Ты зачем ее съел? Тебя что, дома не кормят?

– Что ты к нему привязалась? Он же хищник, у него охотничий инстинкт. Бегает что-то съедобное – значит, надо поймать и съесть.

– Мам, ну как ты не понимаешь? А вдруг это была Медной горы хозяйка?

– Так она же далеко, на Урале.

– Ну и что? Там же написано, что она может под землей пройти куда угодно! Вот она и пришла сюда, на море, погреться, а он ее съел! Отстань от меня, плохой пес, нечего лизаться!

Тогда у Катьки был период Бажова. Потом пришел черед греческих мифов, потом Андерсена.

А какой «период» у Дашки, я не знаю. Она все больше и больше замыкается в себе. Влюбилась, что ли?

Как они будут без меня?

Я вошла в ворота и побрела по разбитой асфальтовой дорожке. Как здесь тихо… Зелень скрадывала убогие кресты, сваренные из труб и покрашенные серебрянкой, ржавые оградки и рассохшиеся скамейки. Даже невероятно безвкусные, похожие на кремовые торты из гранита и мрамора памятники казались не такими уж безобразными в ажурной тени акаций.

Кладбище упиралось в склон высокого холма. Там я и решила вырыть себе пещерку. Это была старая заброшенная часть кладбища, оградки едва виднелись среди зарослей бурьяна. Я продралась сквозь него, чувствуя, как сухие стебли цепляются за джинсы, и остановилась осмотреться.

Нигде ни души. Тихо… как на кладбище. Перекликаются горлицы где-то высоко в кроне серебристого тополя. Пахнет прогретой землей и полынью – вон целые заросли неподалеку. Сейчас хорошо, а каково здесь будет поздней осенью или промозглой приморской зимой? Смогу ли я вообще найти логово, которое сейчас собираюсь обустроить, – до сих пор я твердо знала, что могу заблудиться в трех соснах? Что я буду есть и как смогу прокормиться, если уже сейчас жру как борец-тяжеловес?

Нет ответа.

Я развернула лопатку и принялась за дело. Приподняв несколько побегов плюща, врылась в склон, долбя спекшуюся под солнцем землю и с трудом перерубая корни кустарника. Часа за два удалось выкопать пещерку, где смог бы поместиться Макс. Вряд ли я в лисьем облике буду крупнее. Еще бы знать розу ветров, чтоб не задувало. Хороший хозяин занавешивает лаз в собачью будку – а мне кто мешает принести сюда старое одеяло? И, наверное, запас сухого собачьего корма на НЗ.

Могла ли я подумать, что придется заниматься такими вещами? Всего-навсего оказалась в нужное время в нужном месте – и жизнь переломилась надвое. Не переломилась. Просто кончается. Кончается моя собственная жизнь, а начинается нечто совершенно непредставимое.

И тут меня осенило – да так, что я застыла с лопатой в руке.

Если бы с лисой разминулась я, то на моем месте сейчас были бы Катька или Дашка. Вторая квартира на площадке стоит пустая. На первом этаже Кицьке просто негде было лечь, да и ей, наверное, хотелось покоя, как любому умирающему существу. Вот такая диспозиция.

Все могло быть еще хуже. Это всегда полезно вспоминать, когда кажется, что хуже уже некуда.

Я отряхнула джинсы, упаковала лопатку и стала продираться к дорожке. На полпути обернулась, поглядела на склон – вроде ничего не заметно, сверху маскирует плющ, а снизу бурьян и кустарник. Если не присматриваться, все выглядит так, как было. А кто будет присматриваться? От кого прятаться, кому я нужна? Рассудок не мог ничего подсказать, а инстинкт твердил: надо спрятаться, залечь, хотя бы на первое время.

Из-под ног прыгали кузнечики, мелькали перед глазами, чтобы вновь кануть в непролазный бурьян. Что-то подсказывало: хорошо, что их здесь так много, если кто-то подойдет, я увижу, услышу.

Лавируя между остатками оградок, незаметными в зарослях, спотыкаясь о надгробия, я выбралась на дорожку. Надпись на плите, вросшей в землю совсем рядом, почти не читалась, но фита в слове «Феодор» была ясно видна. Я протерла плиту ладонью. Того, кто под ней лежал, похоронили весной восемнадцатого года. Судя по виду могилы, с тех пор ее никто не навещал – видно, быстро стало некому. Да и весь этот участок выглядел заброшенным чуть ли не с того же времени. Будем надеяться, что сюда никто не забредет, разве что случайно.

Я еще вернусь – с одеялом, сухим пайком и хорошо наточенной лопаткой. А пока надо убираться отсюда: дел до черта, а времени все меньше и меньше.

Изрядно поплутав, я все же выбралась на главную аллею, ведущую к выходу. Здесь хоронили недавно, несколько лет назад, и могилы были ухожены. Шагая, я рассматривала памятники, читала надписи: «Помним. Любим. Скорбим», «От жены, детей и внуков», «Покойся с миром», «Поленька, зачем ты нас оставила?»

Я подошла к оградке и перечитала еще раз. Да, именно так. Кто задавал вопрос, на который нет ответа? Позолоченные буквы глубоко врезаны в белый мрамор. На узкой стеле выгравирован портрет. Лицо девочки-подростка в три четверти: точеные высокие скулы, стройная шея, глаза чуть прищурены, словно от солнца. В приподнятых уголках губ тень улыбки, будто ей шепнули что-то смешное, но сейчас смеяться нельзя – зато потом она будет хохотать во весь голос, встряхивать распущенными волосами, чувствуя, что кто-то ею любуется, не отводя восхищенных глаз… Как художник несколькими штрихами показал тяжелую гриву волос – кажется, что они уходят в толщу камня? Что-то подобное уже было когда-то… ну да, Бунин, «Легкое дыхание», Оля Мещерская. «Этот венок, этот бугор, этот дубовый крест… Возможно ли, что под ним та, чьи глаза так бессмертно сияют с этого фарфорового медальона?»

Ах, Иван Алексеевич, неужели вы надеялись, что вам ответят?

Ветер подхватил ветки плакучей ивы, посаженной у памятника, тени заиграли на камне, и лицо девочки стало совершенно живым – настолько, что я погладила рисунок. Камень обжег таким холодом, что я с трудом удержала крик, отдернула руку и принялась дышать на ладонь, как в детстве, когда стягиваешь с уже ничего не ощущающей руки мокрую от растаявшего снега варежку.

Когда чувствительность восстановилась, я осторожно прикоснулась к памятнику – не к портрету, а к полированному участку стелы. Гладкий прогретый камень, ни следа пронизывающего до костей холода – и откуда бы ему взяться? Памятник залит солнцем, и, похоже, не первый час. Позолоченные буквы продолжают задавать свой вопрос в никуда. Сколько же ей было? Я отняла одну дату от второй. До шестнадцати она не дожила. Почему? Какая теперь разница…

В этой же ограде второе надгробие – меньше и проще, из черного гранита. Та же фамилия, старше на двадцать шесть лет, и пережила девочку на год. Мать, конечно. Видно, все деньги вбухала в памятник дочери, на свой осталось куда меньше. В оградке хватит места еще на одного – кого? Кто-то остался, могилы ухоженные. Каково ему приходится?

Проницательная ты наша… Вернись на землю и займись своей жизнью.

– Здрасьте, Ольгадреивна, а че-то вы тут делаити?

Коля-Штых был известным и уважаемым человеком – в узких кругах, куда входила и я. Этому не мешали ни его молодость – всего двадцать пять лет, – ни то, что он с трудом читал по слогам и не знал таблицы умножения. В конце концов, вспомогательную школу-интернат он закончил без единой тройки. А еще он не пил и не курил, был надежен, порядочен, трудолюбив и аккуратен. Он уже успел стать мастером в своем деле и зарабатывал куда больше меня – с моим красным дипломом, первой категорией и стопкой свидетельств о повышении квалификации.

Коля-Штых был могильщиком, и его услуги ценились очень высоко. Они того стоили.

– Я всегда на штых глубже копаю! – говорил он. И это было правдой.

Несмотря на дефект речи и вспомогательную школу за плечами, Коля считался завидным женихом на барачной окраине города. «Настоящий мужик» – был вердикт тамошних старожилов. А то, что Колины мозги родители пропили еще до его зачатия, так это с каждым может случиться. Они пили и сейчас, поскольку ничего другого на людской памяти делать не умели. Коля держал их в строгости: в огородную пору запирал в сарае для вытрезвления, а потом сдавал посуточно в аренду по твердой таксе. Сам он пахал как трактор «Катерпиллер». Деньги ему были нужны: он купил в рассрочку домик и собирался жениться.

На этой почве мы с ним и познакомились. Сразу после приезда я калымила в той школе, которую Коля закончил и куда приходил на свидания с невестой. Круглолицая, миловидная, недалекая Яна страшно стеснялась своей эпилепсии, а мне удалось ощутимо снизить частоту приступов. Коля оценил мои усилия и пожелал «познакомиться и отблагодарить». Когда я отказалась от «благодарности» (пакет винограда и неподъемный арбуз), Коля слегка растерялся, но быстро нашел нужную линию поведения и предложил «обращаться, если что, за бесплатно». Я пообещала, скрестив пальцы в кармане халата – на всякий случай. Коля окончательно уверовал в мою мудрость и иногда приходил посоветоваться по житейским вопросам.

– Ольгадреивна, я че хотел спросить… Мать с отцом хотят со мной жить, а свой дом сдавать. Вы как скажити?

– Не надо, Коля. Живите отдельно, вы с Яной сами по себе, они сами по себе.

– А люди что скажут?

– А люди все равно что-нибудь скажут. Пусть себе говорят, что хотят. Вы умный человек, делайте по-своему, кому что не нравится – не ваши проблемы.

Коля польщенно засопел и отказал родителям наотрез, не объясняя причин. И не пожалел об этом.

Все это промелькнуло у меня в голове, прежде чем я услышала собственный голос:

– Здравствуйте, Коля. Да вот, искала, где памятную доску заказать, и загляделась, уж очень красиво сделано.

Коля расплылся в улыбке.

– Это старого Христо работа, к нему даже из этой, как ее… Армении едут. Лучше него никто здесь не сделает.

– А как к нему попасть?

– Да пойдемти, он в сторожке был, можить, еще не ушел… Вот вы мне скажити, Ольгадреивна, а Янка здорового родить сможет? Или только с припадками?

Он шел рядом, приноравливаясь к моему шагу, кивая в особенно значимых для него местах моей лекции об эпилепсии вообще и у беременных в частности. Я рассказывала, думала, что сама поймала себя в ловушку, – и осознавала, что на ловца и зверь бежит.

Христо обнаружился в старом пляжном шезлонге перед хибарой, сложенной из ракушечника если не до революции, то до войны точно. Рядом на врытой в землю скамье лежали нарды. Похоже, он играл сам с собой – по крайней мере, заслышав шаги, выбросил кубики из кулака на доску и оглянулся на нас с Колей.

Он походил на старого сатира, который для шутки вырядился в камуфляжные шорты, сетчатую майку и замызганную фуражку-капитанку. Сатир, конечно, мог отрастить такие толстенные полуседые усы и кустистые брови. И икры у него тоже были бы покрыты такой же густой шерстью, как у Христо. Вот только здоровенный золотой крест с «гимнастом» на цепи чуть тоньше моего мизинца сатир вряд ли бы нацепил. А больше всего походил он на Папу Сатыроса. Именно таким я его всегда представляла.

– Где ходишь, Коля? Я уже уходить собрался, думал, завтра доиграем.

– Заказ есть, Христо.

– А что надо-то?

– Мемориальную доску, – почему-то сипло сказала я и прокашлялась. – Только чтобы успеть до конца месяца. И установить на место.

– Куда установить?

– На Каменном берегу, на склоне.

– Хозяин – барин… А надпись какая?

– Могу прямо сейчас написать.

– Ну, сейчас так сейчас… Коля, дай что-нибудь.

Коля принес из хибарки потрепанную двенадцатилистовую тетрадку, выдрал из нее двойной листок и подал мне вместе с огрызком карандаша. Пока я корябала им по бумаге, Христо о чем-то тихо переговаривался с Колей. Когда протянула ему листок, старик выудил из кармана шортов очки, криво насадил их на нос и стал читать, собрав толстые губы трубкой.

– Вот, значит, как, – резюмировал он, закончив чтение. – А что еще будет? Рисунки какие? Материал какой?

– Там сыро и ветер, так что камень попрочнее, какой – сами знаете. Лучше красный. Рисунки на ваш вкус. Я вашу работу видела, мастеру грех указывать.

Старик остро глянул на меня сквозь очки.

– Вы из какой конторы?

– Я сама от себя.

– Дело, конечно, не мое, но зачем оно вам надо?

– Обещание дала, – сказала я, начиная злиться.

– Экс-вото, значит?

Я с трудом скрыла удивление. Ай да дед!

– Можно и так сказать. Сколько это будет стоить?

Старик назвал сумму, и мне стало нехорошо. Месяц работать на полторы ставки, не пить, не есть… Но я пообещала.

– Идет.

– Половину вперед.

– С собой нет, могу на днях занести.

– Ольгадреивна, я заплачу, а потом рассчитаемся, – сказал рыцарственный Коля.

– Хорошо, Коля, спасибо вам.

– Тогда завтра начну.

– А камень какой будет?

– Как сказали, красный гранит. У меня как раз подходящий кусок остался – помнишь, Коля, от Овсепянов.

Коля прикрыл глаза, вспоминая, и закивал.

– Не беспокойтесь, Ольгадреивна, первый сорт! Они такой склеп отгрохали, ни у кого такого нет! Христо, где они камень-то заказывали?

– В Карелии. А откуда вы все это узнали? Я местный, кое-что слышал про это, а вы вроде нездешняя?

– В Интернете нашла.

– У меня внуков из-за компьютера не выгонишь, но они все в игры играют. А сам я с этом делом не дружу.

– Хотите, распечатаю, принесу.

– Через Колю передадите. Ну ладно, пойду. Телефончик-то дайте.

Мы обменялись телефонами, и Христо ушел – грузный, коротконогий, мощный. Я украдкой глянула ему вслед сквозь пальцы: человек. Что за каменотес, который знает, что такое ex-voto[3]?

Коля проводил меня до ворот, и я отправилась домой, размышляя, откуда у человека с ай-кью меньше семидесяти баллов и начальным образованием такая воспитанность. Уж не от родителей, конечно. Коля не только «сделал», но и воспитал себя сам. Яне очень повезло. Хоть бы ребенок родился здоровым… Надо будет поговорить с гинекологами.

В витрине газетного киоска на остановке обнаружилась городская малотиражка. Кроме броского заголовка на первой полосе «Перестрелка в парке: девяностые возвращаются?», ничего не разглядеть. Сердце зачастило, и я купила дешевый журнал, «Известия» и «ну, еще вот это». Мой голос прозвучал так делано-безразлично, что самой было противно слышать. Но сонная киоскерша, казалось, ничего не заподозрила.

Газету я просмотрела в автобусе. Протокольное интервью с начальником РОВД, иллюстрированное фотографией необъятного полковника, снятого на фоне стены с портретом президента. Общественному порядку в городе ничего не угрожает… Оперативно-розыскные мероприятия проводятся в полном объеме… К расследованию будут привлечены лучшие силы… Оперативно-следственная группа работает… Неужели это все из-за меня?

Я брела по раскаленной улице и чувствовала, как давят меня усталость и отчаяние. «Не могу больше», – твердила я про себя кому-то, кто слышит все, знает все и не желает ничего изменить – или не может? Я больше не хочу убивать, чтобы не быть убитой. Я никогда не стремилась к этому – хотела лечить своих больных, любить мужа и растить детей. И все, ты слышишь? За что это мне? Это свыше человеческих сил…

Но ведь я и не человек. И не оборотень. Переходная форма…

В звенящей от жары и утомления голове всплыли давно знакомые строчки: ритмичный гул, из которого сгустились слова:

– …отпуска нет на войне…

Киплинг знал, о чем пишет.

Из открытого окна детской неслась громкая музыка: звенящие гитарные риффы и голос. Если немедленно не прекратить, скандальная бабка с первого этажа наверняка придет разбираться. И будет совершенно права. Кто угодно возмутится… Я прибавила шагу, надеясь погасить конфликт в зародыше.

Дверь открылась, и ярость неистового голоса, плеснувшая навстречу, едва не сбила меня с ног:

Холодное железо властвует над всем,

Холодное железо – решенье всех проблем.

И лишь когда получишь пять дюймов стали в грудь,

Холодное железо позволяет отдохнуть!

Я прислонилась к стене и простояла так несколько секунд, прежде чем рявкнуть:

– Дарья! Сделай тише! На улице слышно!

Похоже, в моем голосе прозвучала такая же ярость. Дашка повиновалась мгновенно и весь вечер поглядывала в мою сторону с опаской. А я чувствовала, что кто-то меня услышал – и ответил. Ну, а то, что ответ меня не устраивает, так это мои проблемы.

Работать без медсестры тяжело. Весь прием я вертелась как белка в колесе: выписать рецепты (часто в трех экземплярах), внятно объяснить, куда и к кому идти, выдать список обследований – пахала за двоих, постепенно наливаясь злобой и усталостью. Давайте, доктор, вкалывайте за себя и за медсестру: за себя – гроши, за нее – ни гроша. Не смогли выгрызть проценты – работайте даром. Не хрен быть тряпкой.

Через дверь, отворяемую каждым посетителем, я видела полный народа коридор поликлиники, словно стоп-кадр.

Два старика: он с палкой, она в нелепой соломенной шляпе, с ридикюльчиком и древним китайским зонтиком в цыплячьих ручках. Девочка-подросток в голубых джинсах, съежившаяся в углу коридора, – голова опущена, лицо закрыто длинными русыми волосами…

Дверь захлопнулась.

Необъятная матрона с двумя близнецами лет пяти – один в красной майке, другой в желтой. Девочка в голубых джинсах.

Хлопок двери.

Семеныч, всем известный сутяга и скандалист, опять вышел на охоту. Ну, это, слава богу, не ко мне, к окулисту… Девочка с длинными прямыми волосами. Пацан с воздушными шариками…

Дверь хлопает так, что удар отдается у меня где-то в грудной клетке.

Уборщица Аня с ведром и шваброй. Плечистый мужик, прижав мобильник к уху, что-то записывает в блокнот. Девочка в голубых джинсах в углу коридора сжалась на стуле в комок, голова низко опущена, лицо закрыто длинными волосами…

Сколько же она тут просидела? И зачем? Вечное девчоночье «Пойдем со мной, а то я одна боюсь»? Ждет подружку?

Дверь закрылась, и никто больше ее не открывал. Наступила тишина. Неужели все на сегодня? Можно выпить чаю и дописать карточки. На завтра оставлять опасно – захлебнусь в бумагах.

Я с трудом выбралась из-за стола и включила электрочайник. К чаю ничего не было – ну и ладно, не впервой. Выпью одну чашку, допишу первые пять карточек и спущусь вниз, в киоск с выпечкой.

Дверь отворилась, и я чуть не застонала про себя от разочарования. Кого еще черти несут? Прием уже закончен, работы еще часа на два – хоть бы ничего экстренного!

– Здрасте, Ольга Андреевна.

Это была шустрая регистраторша Полина с огромной рыхлой стопой амбулаторных карт. Она пристроила ее на стол и достала из кармана бумажку.

– Племяшкину справку в первый класс в школе потеряли, просили восстановить. Подпишите, пожалуйста.

С огромным облегчением я расчеркнулась где надо, автоматически припоминая: да, смотрела в середине лета, хорошая девочка, ничего тревожащего не было, – и шлепнула печать. Полина дежурно поблагодарила, подхватила стопищу карт, приоткрыла дверь, но не совладала с тугой пружиной. Стопа развалилась, и карты посыпались на пол. Полина, зло шипя себе под нос, собрала их и унеслась дальше. Я наконец заварила себе чай и только собралась взять паузу, как увидела за шкафом карту, которую та впопыхах не заметила. Лучше отдать сразу же, а то придет и обломает кайф…

Я выскочила в коридор и громко позвала: «Полина!» – прежде чем осознала, что в коридоре никого нет, кроме давешней девочки в голубых джинсах. Но она уже не сидела в углу. Она легко вскочила на ноги и шла ко мне такой же легкой, скользящей походкой.

– Вы ко мне? – спросила я упавшим голосом.

– Да.

Прием закончился, но рабочий день продолжается, а у меня еще столько писанины. Но отказывать первичным нельзя. Неужели она пришла ко мне и просидела все это время в коридоре, не решаясь зайти? Боялась, что увидит кто-то из знакомых? Поэтому и сидела, закрывая лицо волосами, не поднимая головы? А волосы роскошные: густые, тяжелые, блестящие…

– Проходите, присаживайтесь.

Движется легко и пластично… Художественная гимнастика, бальные танцы? Большие серо-голубые глаза под тяжелыми веками, точеные скулы, отличная кожа… только очень бледная… Стройная шея. Короткий прямой нос… пожалуй, чуть вздернутый, придающий нотку пикантности. На картинах старых итальянцев бывают такие лица. Неяркая, но долговечная красота, светящаяся изнутри. Будет казаться лет на десять моложе своего возраста, если доживет до моих лет. Почему «если»? «Когда»! Ни косметики, ни украшений. Рубашка из ткани того же оттенка, что и джинсы, но полегче, все равно немного не по погоде. Но удачно подсвечивает глаза. Хороший вкус – у нее или у матери? Сжатые кулаки – волнуется? Дыхание поверхностное, учащенное, едва определимо… Да, волнуется.

Умная, хорошо воспитанная девочка из любящей и дружной семьи. Значит, возможно все, любое «горе от ума»: тяжелая реакция на невнимание мальчика, зависть подружек, второе место на олимпиаде вместо первого.

Сколько я уже видела таких, как она, – красивых, умных и талантливых, с тонкой костью, прозрачной кожей, обнаженными нервами. Загнавших себя в погоне за родительской любовью – «ты должна быть лучшей, доченька!» Беззащитных перед подлостью, завистью, хамством – нет иммунитета… Им бы силы и стойкости, которых сколько угодно у других – растущих в семье, где никто не просыхает уже два поколения, в интернате для трудновоспитуемых.

– Слушаю вас, Полина. Что беспокоит?

– Почему вы меня так называете?

– Я так всех называю, кому больше двенадцати. А вы взрослая девушка. Сколько вам лет?

– Пятнадцать.

– Вот видите. Так что беспокоит? Если трудно сформулировать, можно посидеть и подумать, а я пока займусь другими делами. Надумаете – скажете.

Пусть сидит здесь, собирается с духом, пока не скажет. Ее нельзя отпускать, от нее тянет горем, тяжелой бедой, безысходностью. В пятнадцать лет так воспринимается слишком многое.

Боковым зрением я видела чашку, стоящую на подоконнике. Чай, конечно, уже остыл. Потом заварю новый.

Я открыла первую карточку из стопки отработанных, написала сегодняшнюю дату и услышала тихий шелестящий голос:

– Я из-за папы пришла. Ему сейчас очень плохо.

Почему у нее такой голос? Ее еле слышно. Ну правильно, она дышит редко, поверхностно… голос горловой, интонации скудные…

– Отчего ему плохо?

– Он сейчас… отдельно от нас с мамой живет… Очень скучает, спит плохо. Мама с ним совсем не общается, а я… изредка с ним… вижусь.

– Он вам жалуется? На плохой сон, на то, что скучает по вас с мамой?

– Нет. Он вообще никогда никому не жалуется. Он сильный. Военный, полковник.

– Полина, как раз сильный человек не думает о том, что он может показаться слабым. Он и так про себя знает, что он сильный, и чужое мнение его не волнует. Если нужно – попросит помощи, если не знает, где ее искать, – спросит.

Дыши в такт… присоединяйся… веди… Она совсем закрыта, глаза опущены, руки скрещены, сжаты в кулаки…

– Он же вас любит?

Наконец-то подняла глаза… почему зрачок такой широкий? Близорукая, что ли, и стесняется носить очки – так есть же линзы…

– Любит. Я однажды услышала, он маме говорил, что никогда никого не любил, только ее и меня.

Держи раппорт… разжала руку, положила на стол…

– Полина, если он вас любит, значит, он и себя любит тоже. Тот, кто себя не любит, и никого другого любить не сможет. Один умный человек сказал: «Любовь – это активная заинтересованность в жизни и активном развитии объекта любви». Отец чувствует, что вам тоже плохо, ведь семья – это одно целое.

– Я потому и пришла… не могу уже выносить, так ему плохо.

Рука разжалась на колене, обтянутом голубой джинсой… ох, какой дерматит! Опухшие пальцы потрескались до мяса, кожа красная, шелушится, наверное, жуткий зуд…

– Тогда скажите ему об этом. Что вам плохо потому, что плохо ему. Пусть придет, поговорим – вот как с вами. Он же сильный, сказали вы. А сильный человек может перетерпеть, но долго терпеть не будет. Видно, он перетерпел, сколько мог, а дальше терпеть не стоит. Может, он просто не знает, куда идти. Вы узнали и пришли. Скажите ему об этом. Захочет – придет, не захочет – не придет. График приема на двери.

– Хорошо, доктор, спасибо.

– Пожалуйста, Полина. До свидания.

Девочка одним гибким движением поднялась со стула. И слава богу, а то в голове уже звенело от недостатка кислорода. Как она не падает в обморок с таким дыханием? А у меня в чужом пиру похмелье… Что-то не так… Что?

Она шла к двери, когда я, повинуясь внезапному толчку изнутри, посмотрела на нее сквозь пальцы.

Ниже колен стройные ноги в голубых джинсах превращались в клубящийся белый туман, и она плыла к двери на этом тумане, словно вставшая на хвост русалка.

Дверь захлопнулась, и я, выскочив из-за стола, тут же распахнула ее вновь. В коридоре было чисто, солнечно, пусто и тихо. Я осторожно закрыла дверь и прижалась к ней спиной, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Это европейские привидения обряжаются в белые простыни, гремят цепями и скрипят паркетом. Японские привидения – юрэй – перемещаются беззвучно и плавно, потому что большую часть ног им заменяет белый туман. Стоп, откуда я знаю это слово? Но, как всякое привидение, оно пришло, когда его позвали по имени, и ушло, когда с ним попрощались… и тоже назвали по имени…

Пошатываясь, я побрела к окну. Каждый шаг давался с невероятным усилием, перед глазами все плыло. Я не чувствовала ни кончиков пальцев, ни пульса, когда попыталась его нащупать. Вот наконец один удар, но какой слабый… еще и еще… ритм правильный, но наполненность ниже плинтуса. Если бы мне сейчас померить давление, то верхняя граница от силы семьдесят. Срочно крепкий сладкий чай. А то тихо отъеду в мир иной в стенах родного медицинского учреждения.

С третьей попытки удалось включить чайник. Потом, отдышавшись, – открыть окно и методично продышивать легкие. Чайник забулькал и отключился. Двигаясь как в толще воды, я заварила чай и даже умудрилась не пролить кипяток мимо чашки. Глотая густой сироп с лошадиной дозой кофеина, я чувствовала, как отступает обморочная слабость, теплеют пальцы, уши и кончик носа.

Зеркало отразило бы сейчас лицо с серыми губами и иссиня-бледным носогубным треугольником. Лицо того, кто балансирует на грани. А чего же вы хотите, доктор? Ваш тренер по НЛП Костя предупреждал: нельзя присоединяться к дыханию умирающего. А это существо только воспроизводило последние вздохи, которые сделало когда-то.

Славик Чжу – у него клиника китайской медицины – сказал бы, что оно пило из меня энергию ци, чтобы сохранять человеческий облик. Для чего? Чтобы помочь любимому отцу. Я же чувствую, оно… она, Полина… говорила правду. Если умирающие не врут, мертвым врать тем более незачем. Да и движения глаз это подтверждали. Что же привело ее сюда? Любовь, просто любовь. Та, что «долго терпит и никогда не перестает». Как бы счастлив с ней был тот, кого бы она полюбила, если бы дожила до этого. Любовь заставила ее вновь перейти ту реку, которую переходят лишь однажды. Чего ей это стоило?

Не знаю. Но я едва не сыграла в ящик. Если бы она знала, чем это может для меня кончиться, остановилась бы или нет? Вряд ли. Что я для нее? Ворота, в которые нужно пройти, замок, который нужно отпереть – и броситься на помощь отцу. Как она произнесла «сильный»… Преданное обожание – вот что прозвучало в тихом голосе. Любовь, которая может толкнуть на что угодно ради любимого. Она добилась своего и ушла – куда? Лучше не думать. Продолжайте лечение, доктор. Еще чаю, побольше сахару. Хорошо бы коньяку, но здесь его нет. Пора выбираться домой, сейчас я все равно не работник, в голове звенит пустота, мысли ворочаются как… Как что? Домой, в кровать с грелкой, и чтобы рядом был кто-то родной. Они смогут мне помочь… кажется.

Я с трудом сгребла карточки в пакет, проверила, что чайник выключен, и вызвала такси.

Он появился через два дня, тоже в конце приема. От двери до моего стола – пять шагов, и с каждым шагом диагноз становился все яснее, словно увеличивался шрифт, послушно следующий за колесиком «мышки». Эта легкая расслабленность всего лица – словно кто-то провел по нему влажной губкой, размазывая все, что было написано жизнью за десятилетия. Взгляд: он смотрит вперед – на меня – сквозь меня – и видит что-то другое. То, что ему было дороже всего на свете и что он потерял. «Там» он и находится – процентов на девяносто. Остальные десять – в «здесь и сейчас», в моем кабинете на третьем этаже, ранней теплой осенью, ближе к концу рабочего дня. Резкие вертикальные морщины между бровей и на щеках, сжатый рот, опущенные уголки губ. Чуть скованные движения. Горе давит его панцирем собственных напряженных мышц, успело чуть ссутулить. Еще просматриваются остатки армейской выправки… Реактивная депрессия. Или все же ПТСР, посттравматическое стрессовое расстройство? Частое сочетание.

– Проходите, присаживайтесь. Слушаю вас.

Он молча отодвинул стул из полосы яркого света, сел и, не мигая, уставился перед собой, мимо меня – в пространство.

– Что беспокоит?

– Ничего.

– Пусть так. Что же вас привело сюда?

– Мне сказали прийти. Я пришел.

– Кто вас направил?

– Дочь.

– Она врач?

– Она умерла два года назад. Покончила с собой. А вчера приснилась. Она и раньше снилась, но не так. Раньше приснится – и молчит. Я ее спрашиваю: почему ты это сделала? Молчит, голову опустила и молчит. Даже ее глаз не вижу. Она и записку оставила в одно слово: «Простите». Не подписалась, точку не поставила. «Простите» – и все. Жена за год сгорела. Рак. Куда только я ее не возил, кому только не показывал. Главный онколог сказал: она не борется, не хочет жить. Да она и сама говорила: «Хочу к Поленьке». Хотела спросить, что же с ней случилось, почему она… Почему? Мы на нее надышаться не могли. Умница, красавица, отличница. Уже потом, когда все случилось, я столько книг об этом перечитал. Все хотел понять, почему? Пишут: от того, что считают себя уродинами, парень бросил или вообще нет парня, что учеба не идет, сверстники заклевали, родители пилят, бедность заела… У нее все было хорошо!

Он почти выкрикнул эту фразу, впервые встретившись со мной взглядом. Показалось, что меня ткнули добела раскаленным железным прутом. Взгляд вдавил меня в жесткую спинку стула, и я вдруг узнала эти серо-голубые глаза. Даже рисунок радужки похож.

«Он сильный. Он военный, полковник». Не позавидуешь его противникам. Наверняка повоевал… может быть, контужен, и не раз… заводится с полуоборота… ПТСР, конечно, «сердце солдата». И реактивная депрессия – тяжелая, затянувшаяся. Что бы он ни говорил, он будет говорить одно и то же, сказанное четыреста лет назад: «Корделия мертва! Коню, собаке, крысе можно жить, но не тебе! Корделия!»

Присоединяйся и перехватывай рычаги управления, пока он тебя не прибил. Ведь ты пока жива, а он не может вынести, что живы все, кроме нее, Полины.

Дыши в такт. Зеркаль. Слушай. Лови все, пока он выговорится. Включай уважение и приятие… Доверие исходит от тебя, отражается и возвращается к тебе. Вот его лицо чуть ожило, ослаб зажим челюстей и губ.

– …ведь все было как всегда! Ну замкнулась в себе, с нами почти не общалась – думали: ладно, переходный возраст, влюбилась, все через это проходят. Таня… жена… пробовала ее разговорить – так и не получилось. Решили оставить в покое, сами такие были в свое время. Потом стала в ванной запираться. Моется, моется, по часу и больше. Потом руки у нее какой-то сыпью покрылись, расчесывала их до крови. Таня ее сюда к дерматологу водила. Мази всякие, болтушки – стало лучше, но ненамного. Переживали, что не проходит, но дерматолог говорила, что у них подолгу лечатся. Но не с крыши же из-за этого бросаться! Она одна у нас, других не нажили… Я все по командировкам, страшно было еще рожать: одного ребенка матери на ноги поставить тяжело, но можно, а двоих – сами знаете. Я так сына хотел, а когда третьего оттуда привез хоронить, решил: не надо. Насмотрелись с Таней, как офицерские вдовы сирот поднимают. А у меня никого не было, кроме них. Служба и они – и все. Мои женщины! Полина так на Таню походила, только глаза мои, у Тани карие… были. Вот сейчас на пенсии, комиссовали по ранению. Квартиру получили, обжили – жить бы да жить. А жить некому. И зачем? Вот вы скажите – зачем?

Пора.

– Я скажу, только сначала вы ответьте на вопрос, хорошо?

Веки приопустились – в его системе знаков это «да».

– Вы воевали?

– Да.

– Друзей теряли?

– Да.

– Вы их помните?

– Да.

– Пока вы их помните, они живы. Вы их последняя возможность жить. Ведь вы с ними разговариваете?

– Откуда вы знаете?

– Просто я со своими разговариваю.

– И вы тоже?

– И я.

– Кто у вас?

– Родители и бабушка.

– И они вам отвечают?

– Конечно.

– А я думал, что я сумасшедший. Но вы с ними тоже разговариваете, и вы психиатр – наверное, не сумасшедшая…

– Не вы первый, не вы последний и не я. Был человек, который все это описал, но и он, конечно, первым не был.

– Кто это?

– Франкл. Виктор Франкл.

– И что он написал?

– Вы можете прочесть сами. В хорошей книге каждый найдет свое. Она называется «Сказать жизни „Да“».

Веки приопустились – информация принята. Ох, непростой полковник, не в пехоте он воевал… Разведка, ФСБ? Не мое дело, да и какая разница.

– Книгу я найду. А к вам я могу прийти еще?

– Пожалуйста. Расписание на двери.

– Я знаю. Сначала во сне видел, а потом наяву. Так бывает?

– У вас же так и получилось.

– Мне приснился этот коридор. Будто иду по нему и вижу впереди Полинку. Иду за ней и себя не помню от счастья: жива, все просто приснилось, сейчас зайдем к дерматологу и домой, к Тане. Иду все быстрее, быстрее, а догнать ее не могу – она исчезает, а я утыкаюсь в вашу дверь. Проснулся – вся подушка мокрая… Подумал, что это не просто так, – и пришел. К вам надо записываться?

– Нет.

– Я приду.

– Приходите, когда сможете.

– Разрешите идти?

Вот те раз. Он меня что – за генерала принимает?

– Да, конечно. До свидания.

Я успела привыкнуть к тому, что меньше и меньше нуждаюсь в сне, но по привычке укладывалась в кровать. Это единственное время, когда можно побыть одной, лицом к лицу встретиться со страхами, обдумать, что делать дальше. И попробовать смириться с мыслью, что мне, скорее всего, предстоит жизнь лисы-оборотня. Подумаешь, всего через пятьдесят лет смогу обрести человеческий облик… Если доживу. Если до того времени не сдохну с голоду, не попадусь охотнику или собачьей стае. Пусть даже так, но удастся ли мне сохранить свое «я»?

В любом случае Генка и девчонки проживут бо́льшую часть жизни без меня. Как быстро они меня забудут? Лучше, чтобы это случилось как можно скорее. Но я еще поборюсь за то, чтобы остаться собой, и буду бороться до последней минуты – как тогда, в море у Русалкина камня… «Исполнись решимости и действуй» – это выбор благородных.

В конце концов, ничего необычного не происходит. Я всего-навсего узнала дату своей смерти. С чем еще можно сравнить то, что мне предстоит? Воин прежде всего постоянно помнит, что он должен умереть, лишь тогда он сможет насладиться долгой жизнью. Так сказано в книге «Хагакурэ». А разве я сейчас не на войне? Только нет ни фронта, ни тыла, ни резервов. Я сама себе оружие, полководец и солдат. И не с кем об этом поговорить, кроме моего противника.

– Ты пытаешься поддержать меня, Хино-сан? Подбрасываешь мне цитаты из книги, которой я никогда не читала? Спасибо и на этом. Мы с тобой сцепились, как боксеры в клинче, а кто-то, сухо веселясь, наблюдает за схваткой. Зрителю все равно, кто победит, – ведь ему „только б вечность проводить“, как писал поэт, которого ты наверняка не знаешь. Сейчас он против меня, но и не за тебя, Изуми! Зрителю все равно, что с нами будет. Он развлекается. Блокирует мои ходы, ставит мне ловушки, втягивая в чужие беды и проблемы, отвлекая от того, что происходит со мной, – а песок сыплется в песочных часах, и его все меньше и меньше.

Кто он? Чья это извращенная логика: обрадуйся тому, что становишься оборотнем, – и останешься человеком?

А что, если он безумен? Или это я потихоньку схожу с ума, разговаривая с живущим во мне оборотнем? Время работает против меня. Против меня всё, но я не сдамся. Слишком многое поставлено на карту.

Оборотень живет во мне, растет, набирает силы – как росток, который проламывает асфальт, стремясь к солнцу. Росток ни в чем не виноват. Он просто хочет жить – как ты и я.

Поговори со мной, Хино-сан. Скажи мне что-нибудь. Мне так страшно и одиноко в осенней ночи – как и тебе, наверное. Скажи мне что-нибудь, Изуми…

– Карма. Это карма.

В уже привычном полусне мне начал слышаться далекий ритмичный гул, словно где-то шумело море. Он звучал негромко, не делаясь ни слабее, ни сильнее, и в конце концов в нем стали различимы слова.

Я прислушивалась изо всех сил, но смогла уловить только конец фразы:

…о, как тяжко идти, как горько

по тропе ночных сновидений!

Тропа лежала передо мной, как мост из густой серебристой паутины, уходящий вперед и вверх, окруженный со всех сторон тусклым мерцающим светом. Я чувствовала, что там, где-то далеко, меня ждут. И ступила на неожиданно упругую серебряную сеть с тем же чувством, с каким когда-то входила в воду, еще не умея плавать. Я научусь, я смогу, я дойду.

Казалось, я иду по узкому подвесному мосту, который реагировал на всякий мой вздох и любое движение. Сражаясь за каждый шаг, мокрая от пота, я потеряла всякое представление о времени. Очнулась только на опушке леса, куда уходила другая тропа – самая обычная, протоптанная по скудной подсохшей траве. Отступать не было смысла, и я пошла дальше.

Тропа быстро привела в густой лес. Она вилась между деревьями, ныряла в заросли кустарника, от нее постоянно отходили тропки – то узкие, едва видные в полутьме леса, то куда более широкие и утоптанные, чем сама тропа. Я несколько раз сворачивала не туда, утыкалась в непролазную чащу, возвращалась обратно – до тех пор пока боковым зрением не заметила яркое пятно на темном фоне стволов.

Рядом с тропой, на почтительном расстоянии от меня, сидела лиса, обычная рыжая Лиса Патрикеевна – и, склонив голову набок, приоткрыв пасть, наблюдала за мной. Убедившись, что я ее заметила, лиса встала и неторопливо потрусила по тропе впереди меня, держа на отлете пушистый хвост-трубу. Мне оставалось только не терять ее из вида и не отставать.

Лес кончился неожиданно быстро. Тропа вывела на обочину дороги – обычной грунтовки. Лиса не показывалась. Очевидно, дальше нужно было идти самой, но здесь даже я не смогла бы заблудиться. Широкая наезженная грунтовка уходила вперед, сколько хватало глаз. Низкое небо плотно затянули серые облака. По обе стороны от дороги простиралось скошенное поле. Что здесь росло, кто его скосил – думать не хотелось. А густая жесткая стерня не вызывала желания свернуть с дороги, которая, казалось, текла, делая плавные повороты, словно неглубокая река на равнине.

Она ждала за третьим поворотом, сидя на огромном валуне, что лежал на обочине. Даже здесь она сидела в той же позе, что на стуле в углу коридора: ссутулившись, опустив голову, обхватив себя руками за плечи.

Едва увидев ее, я выкрикнула то, что давно висело на языке:

– Полина, ты меня едва не убила!

Она еще сильнее обхватила себя за плечи.

– Простите. Я не хотела. Это в первый раз… Я не знала.

– Почему ты ко мне пришла?

Она подняла голову. На лице удивление… и, пожалуй, недоверие.

– Вы же сами меня позвали.

– Там, в коридоре?

– Нет, еще раньше. На кладбище. Когда погладили меня по щеке.

Моя рука заново ощутила обжигающий холод и гладкую поверхность полированного камня.

– Что тебе нужно?

– Чтобы вы помогли.

– Тебе?

– Нет. Папе.

– Он уже приходил ко мне.

– Знаю.

– Я сделаю, что смогу, но у меня мало времени. Потом направлю его к хорошему специалисту. Но никто не поможет, если он сам не захочет выкарабкаться. Человеку, чтобы жить, нужны любовь и работа. Работы у него сейчас нет. Любить ему некого. Мертвых любить нельзя, их можно только помнить. А он любит вас с мамой, не может вас отпустить. Когда отпустит, сможет полюбить кого-то еще и жить дальше. Скажи ему сама, тебя он лучше услышит.

Она медленно кивнула.

– И еще. Он не понимает, почему ты так поступила, и это сводит его с ума. Скажи ему.

– Я не могу! Сказать правду не могу, а врать не хочу. Никогда не врала им с мамой. Просто много чего не рассказывала.

– Соври, что хочешь, соври. Скажи, что влюбилась, а парень не обращал на тебя внимания. Тогда он не будет думать, что кто-то в этом виноват. А правду можешь мне рассказать, если хочешь.

– А вы никому не скажете?

– Нет. Ну, подумай сама, кому и зачем мне рассказывать.

Она закусила губу и помолчала несколько секунд.

– Я и правда влюбилась. Мы встречались почти месяц. Целовались… Потом он сказал, что не может больше так. Если я не буду с ним спать, то мы расстаемся. Он взрослый, из-за меня бросил девушку, с которой жил. Они пожениться собирались, а тут он меня увидел. Говорил, что его как молнией ударило. С ним никогда такого не было. И со мной тоже! У меня никого не было до него, понимаете? Я сначала боялась, но еще больше боялась его потерять. Ну, и… Потом, после этого, пропал почти на месяц. Телефон отключен, и все. Я с ума сходила. Стало казаться, что я грязная, все время хотелось вымыться. Мылась каждый день по нескольку раз, руки облезли, растрескались. К дерматологу ходили… с мамой. И тут он опять появился, все пошло по новой. Потом стал говорить, что ошибся, что все проходит. И чтобы я познакомила его с Викой из параллельного класса. Я отказалась. Тогда он показал видео, где мы с ним в постели. И предупредил: если не сделаю, что сказано, отошлет видео моим родителям. Дал срок подумать – неделю. Я эту неделю не жила, а… не знаю что. И на седьмой день… ну, вы знаете.

Когда судорога отпустила мое горло, я только и смогла произнести:

– Родителям так ничего и не сказала?

– Нет. Не смогла. И боялась за него. Папа в ФСБ служил, друзья у него и сейчас там служат. Не знаю, что бы он с ним сделал.

– На видео было его лицо?

– Нет. Он же знал, где камера, отворачивался… наверное.

– Его могли вычислить по звонкам на твой телефон.

– Я симку выбросила. Понимаете, стыдно было, что оказалась такой дурой! Я ведь его любила… кажется. А он не любил меня совсем, только пользовался. Как я могла не почувствовать? Да что теперь об этом…

– Лучше выговориться.

– Это еще не все. – Она осеклась и замолчала.

– Заканчивай, раз уж начала, легче будет.

– Здесь можно многое узнать. Вот я и узнала. Оказывается, он специально искал девственниц. Клуб такой, «Хет-трик» называется. Докажешь, что троих… «вскрыл», они так говорят, – и можно вступить в клуб. Потом еще и еще. У них там целая система рангов. Вот так.

Пламя ревет, бьется внутри. Я боюсь что-то сказать – кажется, что ударит фонтан огня.

Молчание нарушила Полина:

– Спасибо вам. Правда, легче стало.

– Полина, а можешь узнать что-то для меня?

Она покачала головой.

– Нет. Только то, что очень важно для тебя самого было… ну, там. Еще до того, как… сюда попасть. Я бы очень хотела, но не могу.

– Жаль.

– Я правда очень хотела бы! Но нельзя.

– Отцу помоги. Сделай, как я сказала.

– Хорошо.

– Как отсюда выбраться?

– Так же как пришли. По дороге, потом по мосту.

– Ты так же ходишь?

– Нет! – коротко ответила она, и я поняла, что лезу не в свое дело. – До свиданья!

Все правильно, здесь ее территория, это она отпускает меня, а не наоборот… Полина казалась такой хрупкой и маленькой на фоне громадного валуна и уходящих к горизонту полей, такой одинокой под низким серым небом, что я потянулась погладить ее по щеке.

– Нет! – она резко отпрянула. – Нельзя! Вы же хотите вернуться! Идите молча и не оборачивайтесь.

Я повиновалась.

На дороге возникло яркое пятно. В царящей вокруг серой мгле оно горело золотом. Я пригляделась и увидела, что это силуэт женщины – маленькой хрупкой женщины в кимоно. Она стояла шагах в ста впереди, и я пошла к ней, ускоряя и ускоряя шаг. Уже можно было различить золотую парчу пояса-оби и рисунок кимоно – крупные белые и розовые хризантемы по темно-алому полю. Я бросилась бежать, задыхаясь от нетерпения. Это она, конечно, это она…

Она шла вперед легкой семенящей походкой, и расстояние между нами не сокращалось. Что я хотела ей сказать? Зачем она оказалась здесь, на границе двух миров? Никто не ответил бы на эти вопросы, но я бежала так, словно от этого зависела моя жизнь.

– Оглянись, Хино-сан, оглянись же…

Она чуть повернула голову, прикрывая лицо веером, – и оборачивалась еще несколько раз, но ее лица я так и не увидела. А на опушке леса она исчезла, растаяла в серых сумерках. С трудом переводя дыхание, я побрела по тропе и увидела впереди мелькающее рыжее пятно. Лиса проводила меня до начала ведущей к мосту тропы, но близко к себе так и не подпустила.

Я проснулась в мокрой от пота постели и долго не могла понять, наяву или во сне все это произошло. За окном стояла ночь, на экране мобильника высвечивались цифры «23:30». Голова гудела, хотелось посидеть в ванне, расслабиться в теплой воде. Я вышла из спальни, стараясь не шуметь, и обнаружила на кухне Дашку.

– Ты что не спишь?

– Не спится что-то… Мам, а почему папа давно не пишет?

Настроение сразу испортилось.

– Наверное, уехал с бригадой в какую-нибудь деревню в джунглях. Туда, где ни компьютера, ни электричества. Зато обезьян, змей и москитов навалом. Тебе в ванную не нужно? А то я собралась поваляться часок.

Дашка молча покачала головой, и я отправилась смывать впечатления от сна. Недаром говорится, что после контакта с призраками нужно совершить омовение…

И тут в кухне заверещал мой мобильник.

– Даш, принеси телефон!

К моменту, когда в дверь ванной просунулась Дашкина рука с мобильником, я успела набросить халат и порадоваться, что волосы остались сухими.

– Слушаю!

– Ольга Андреевна, в реанимацию. Машина уже вышла, – сказал далекий голос диспетчера.

Чтоб вам всем! И все это за копейки «экстренных», которые я не получала с прошлого года!

– Хорошо.

Кто сегодня на дежурстве? Я наугад набрала Романа.

– Это ты меня вызывал?

– Я. Тут по твоей части.

– Плохой?

– Терминальный. Давай живо.

Я как раз успела одеться, и телефон зазвонил вновь.

– Ольга Андреевна, машина у подъезда, – сказал смутно знакомый голос фельдшера.

– Сейчас спущусь.

По дороге к выходу я свернула на кухню. Нахохленная Дашка сидела за столом с книгой и здоровой гроздью винограда, но не ела и не читала. Она о чем-то напряженно думала, глядя в пространство, и на мой оклик отозвалась не сразу.

– У меня экстренные, когда вернусь, не знаю. Если что – Катьку отведешь в садик и Макса выгуляешь.

Дочь молча кивнула, но, похоже, услышала мои слова лишь краем уха. Где она витает? О чем думает? Или о ком? Влюбилась, что ли? И вообще, когда я с ней разговаривала иначе, как давая поручения?

Все это я додумывала уже на лестнице. Усталость и готовность блаженно уснуть привычно заменялись обостренностью всех чувств и готовностью к чему угодно. «Надо сначала ввязаться в бой, а там видно будет» – да, это так. Но сколько же может покой только сниться…

Дверца «скорой» захлопнулась, обрубив поток несвязных мыслей.

Роман заполнял историю болезни. Он молча кивнул и оторвался от своего занятия только затем, чтобы сказать медсестре: «Люба, проводи доктора!»

Когда, застегивая на ходу «дежурный» халат, я подошла к койке, то поняла, что Роман был совершенно прав. Терминальный. Капельница в подключичке. Серое лицо – но даже на нем выделяется иссиня-бледный носогубный треугольник. Тощие пальцы с нестрижеными ногтями перебирают край одеяла. Обирается, как говорят старые больничные санитарки. Это конец, дело нескольких часов. Да ему, наверное, и шестнадцати нет… Высох как кузнечик, старообразное лицо, глаза провалились. Бродяжка? Я приподняла одеяло. «Дорожки» шли чуть ли не по всем поверхностным венам. Роман правильно пошел на катетеризацию, здесь ловить нечего, вены склерозированы напрочь. Кололся ли он под язык? Впрочем, какая уже разница…

Роман возник у меня за спиной – тихо, как Азраил, чье присутствие здесь ощущалось все сильнее и сильнее.

– Ну?

– Дуги гну. Сам же видишь.

– На чем он сидел, как думаешь?

– Хер его знает, это уже лаборатория скажет. Кровь, мочу взяли?

– Обижаешь.

– Смывы из-под ногтей и с кончиков пальцев тоже взять.

– Хорошо, сейчас скажу девочкам.

– Истощен, похоже все-таки на стимуляторы.

– Какая уже разница. Это так… любопытство.

– Ага. Ты дописал?

– Да, иди пиши.

– Он был хоть чуть-чуть контактный?

– Нет. Все время такой и тяжелеет. Там мать и бабка его. Ты это… подготовь их, что ли. Мне здесь только коллективной истерики с обмороками не хватало. И так не присел ни разу с вечера: ножевое проникающее и автодорожка. Я сейчас.

Он выскользнул за дверь – неожиданно мягко и беззвучно при своих габаритах. Я окликнула мальчишку. Похлопала его по щеке. Подняла веко: фотореакция есть. Пока.

И тут он перестал дышать.

– Роман!

Он появился так же мгновенно и бесшумно, отпихнул меня в сторону и гаркнул:

– Люба!

Люба уже бежала с набранным шприцем.

Началась та быстрая слаженная работа, которая со стороны выглядит суетой, но движения отрепетированы, как в балете. Все знают, что их усилия почти наверняка бесполезны, но сделают все, что должно быть сделано, – и еще немного. И еще. И еще. Из спортивного интереса, со злости, наперекор кому-то, из последних сил. Иначе мы не умеем.

Партии для меня в этом балете не было, и я пошла заниматься своим делом: заполнять историю болезни. Подписавшись, еще раз вычитала свою запись уже с позиции прокурора: дата и время осмотра… так… диагноз предположительный… шифр… все как надо.

– Родственники где? – спросила я усталую медсестру.

– В коридоре. Вон там, на столе, валокордин.

Я сунула пузырек в карман халата, еще раз взглянула на титульный лист истории болезни – уточнить имя и фамилию – и вышла в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.

Они сидели на старой клеенчатой кушетке. Не переговаривались, не держались за руки – молча глядели перед собой. Услышав мои шаги, синхронно встали и пошли навстречу.

«Матрешки», мать и дочь, почти карикатурно похожие друг на друга – только дочь выше и крупнее. На них это словно написано: одна родила дочь «для себя», чтоб было кому стакан воды подать. А получила свою копию, с репликой той же судьбы и теми же проблемами, возведенными в квадрат: неустроенностью, одиночеством, нелюбимой работой за гроши и поздним ребенком «для себя» – тем самым, который сейчас умирает за дверью.

– Здравствуйте. Вы с Максимом Кравченко?

Обе молча кивнули, и стало ясно, кто главный в этой паре. Сухая старушка в кримпленовом платье, сшитом лет тридцать назад. Она буравила меня взглядом, готовая к чему угодно. Та, что помладше, со стертым невыразительным лицом, стояла на полшага позади и молча смотрела в пол.

– Меня зовут Ольга Андреевна, я психиатр и нарколог. А ваше имя-отчество?

– Клавдия Ивановна, – четко сказала старуха, умудрившись выразить голосом крайнее неодобрение мне, ситуации и всему миру.

Ну и взгляд у нее… Хочется залезть под кушетку. Наверняка бывшая учительница… скорее всего, начальных классов.

– А вы?… – обратилась я к младшей.

– Инна, – прошелестела та.

– А по отчеству?

– Инна Павловна.

– Вы мать Максима?

– Да.

– Меня вызвал Роман Ильич, консультировать Максима.

– Так вы кто, повторите? – прервала меня бабка.

– Я психиатр и нарколог.

– Зачем вы его смотрели? Он не псих, у нас в роду психов не было!

– Лечащий врач назначил мою консультацию. Положение очень тяжелое. Делается все возможное, но он истощен и ослаблен. Он что, сбежал из дома, бродяжничал?

– Его неделями дома не бывает, – все тем же бесцветным голосом сказала мать. – Появится, мы его отмоем, несколько дней отсыпается, отъедается – и опять пропадает.

Значит, все же стимуляторы.

– И давно так?

– С Нового года.

Ну да, средний срок. Сердце и печень свой ресурс выработали.

– Максим что, совсем плох? – отчеканила бабка.

– Состояние у него очень тяжелое.

– Умрет?

– Мама! – слабо возмутилась дочь.

– Да хоть бы помер наконец, никаких сил уже нет.

– Мама!

– Что – «мама»? Ну что – «мама»?! Все же вынес из дома, все!

Из двери высунулась Люба и сделала приглашающий жест.

Роман ссутулился на табуретке, которая непонятно как выдерживала его массивное тело, и крутил в пальцах ручку.

– Все! – сказал он, едва увидев меня, и тут же продолжил, словно я его в чем-то обвиняла: – Ты ЭКГ видела? Там жить не с чем.

– Еще бы. Мать говорит, он девять месяцев на игле.

– Рабочий диагноз – сепсис.

– Скорее всего. Обычно к этому времени уже через одежду колются старым шприцем.

– Ты на вскрытие придешь?

– Если первичных не будет. К Валерке зайду в любом случае.

– Ты скажи родным. У меня запарка, резаный закровил, поехали за донором.

– Хорошо, скажу. Потом, может, на той же машине домой поеду.

Я открыла дверь и попала в эпицентр скандала.

– Услышал бог мои молитвы, сколько раз просила: хоть бы уже похоронить, один раз отплакать и жить спокойно!

– Мама!

– Я сорок пять лет мама! Ты лучше подумай, на что твоего выблядка хоронить? Ни копейки ведь в доме нет – все, все вытаскал, ворюга! Говорила дуре: думай, с кем связываешься, от осинки не родятся апельсинки! Нет, нашла себе урода – ладно, умный оказался: сбежал, не женился!

– Мама, я ведь тоже без отца выросла!

– Твой отец был интеллигентным человеком, играл на трубе! А ты…

– Инна Павловна, – чуть не прокричала я, и они на миг замолкли. – Максим умер.

– И слава тебе господи, – отозвалась бабка.

– Мама, постыдись!

– Мне стыдиться нечего! А ты…

– Мне все равно, кто за что будет стыдиться, – сказала я, чувствуя, как холодеют ладони, – но здесь будет тихо. Два часа ночи, за дверью послеоперационные больные. Этот разговор продолжите дома. Хотите успокаивающее?

– Да подавись ты им!

– Мама! Вы ее извините, видите, в каком она состоянии…

Если бы у Романа, по-прежнему бесшумно возникшего за моей спиной, в руках был огненный меч архангела Михаила, я бы не удивилась.

– Прекратить этот хай! Тихо, я сказал!

– Рома… – вякнула бабка, как-то сразу съежившись.

– Роман Ильич, – ледяным тоном поправил Роман и поглядел ей в переносицу. – Все вопросы можно будет решить утром, – обратился он к Инне, – а сейчас идите домой – с ней.

Та закивала и взяла старуху под руку.

На кого они походили, идущие по длинному больничному коридору в мертвом свете люминесцентных ламп? Пожалуй, на старую изработанную лошадь и маленькую злющую дворняжку – из тех, что без конца лают по всякому поводу, а кусают вообще без повода. Я посмотрела им вслед сквозь пальцы: люди как люди…

Роман тронул меня за плечо:

– Пойдем в отделение, чаю выпьешь. Сейчас должны Ларису привезти, на обратном пути тебя домой подбросят.

– Пошли. Слушай, а что она к тебе так панибратски?

– Я у нее учился в первом классе. Когда узнал, что во втором опять у нее буду, хотел из дома убежать. Ведьма была – не приведи бог. Ну, ты же слышала. Прозвище мне прилепила – Колобок. Я мелкий был и толстенький: бабушка откармливала, все войну забыть не могла. Так до пятого класса в Колобках и проходил, пока на дзюдо не пошел и не показал всем любителям русских народных сказок, где раки зимуют. Тебе сахар или конфеты?

– Сахар. Точно, земля круглая и маленькая. Ты хоть только три года с ней промучился, а дочка всю жизнь.

– Да уж. Город маленький, все всех знают. – Роман размешал сахар в своей чашке. – Они в одном подъезде с моей бабушкой живут, последние пару месяцев у нее деньги держали. Придут, постучат, она им выдаст на покупки, потом сдачу ей принесут. Иначе внучек все вытащит. Бабушке плакались: «гробовые» увел, золото какое-никакое… Да где ж они там едут, мать их за ноги!

Под окном взвизгнули тормоза, хлопнула дверца машины.

Через минуту полная растрепанная Лариса почти вбежала в отделение.

– Здрасьте! Ой, Ольга Андреевна, а машина ушла – гипертонический криз в микрорайоне… Роман Ильич, четыреста будете брать или двести пятьдесят?

– Четыреста, Лариса, четыреста. Я бы и шестьсот взял, чтобы лишний раз тебя не дергать.

– Ой, не знаю, не знаю… Так сильно надо?

Роман уже забыл обо мне, вновь погрузившись в деловую суету. Ничего другого и ожидать не стоило. Я свое дело сделала, а ему дорабатывать тяжелое дежурство, тащить на себе груз ответственности за все, что здесь происходит.

Я набрала номер такси.

– Только через полчаса, девушка, – ответила диспетчер.

Пропадите вы пропадом… Я не огорчилась, что скорая ушла без меня: микрорайон – это в противоположный конец города. Но полчаса ждать такси не в сезон – особенное невезение. Сидеть здесь, волей-неволей мешая по горло занятым людям, и ждать невесть чего я тоже не могла. Возбуждение, позволившее работать в глухую ночь, уже уходило. До дурноты хотелось спать, а приткнуться здесь негде, да и время выиграю. Полчаса или сорок минут быстрым шагом – и я буду дома.

– Роман, я пошла.

– В журнал экстренных записала?

– Да. Давай.

– Давай.

Осенняя приморская ночь была сырой и прохладной. Меня и так познабливало от усталости и недосыпа, и я быстро раскаялась в том, что пошла пешком. Сырость пробирала насквозь даже через застегнутую до подбородка ветровку, и, когда из темноты показался фонарик на крыше легковушки, я не могла поверить в свою удачу. Прикинула, во что обойдется поездка, и призывно подняла руку.

– Угол Красных Партизан и Казачьей.

Шофер молча кивнул, и я с облегчением плюхнулась на сиденье.

– С работы?

– Да. Сколько это будет?

Сумма оказалась разумной, но я сейчас заплатила бы и больше, лишь бы скорее оказаться дома, в тепле.

Видимо, я задремала и проснулась от ощущения, что из рук у меня выскользнула сумка. Открыла глаза и попыталась нащупать ее, но не смогла – сумки не было. Машина стояла среди темных деревьев, и свет в ней был выключен.

– Что такое, что… – забормотала я и осеклась, начиная понимать, в чем дело.

– Ты с работы? Ну так давай еще поработай ротиком. Не будешь рыпаться – отпущу подобру-поздорову.

– Да вы что? Я порядочная…

– Порядочные дома спят. Давай работай и не вы…бывайся. И не вздумай орать: позвоню ребятам, поставим на хор, а потом в море выкинем, и не найдет никто. Поняла?

От ужаса я не могла пошевелиться. Меня когда-то научили выворачивать руку нападающему, но драться в замкнутом пространстве меня никто не учил. И это волосатое смуглое запястье я просто не смогла бы обхватить. И время было безвозвратно упущено. Я попыталась открыть дверцу, но та оказалась заблокирована.

– Ты что, глухая или тупая? Последний раз добром говорю, сука! Соси давай! – таксист подкрепил свои слова парой оплеух, от которых у меня лязгнули зубы.

«И не найдет никто…» Где-то я уже слышала эти слова.

Он стал поворачиваться ко мне – почему-то очень медленно, еще медленнее замахиваясь и открывая рот, – но я не слышала его слов. Только чувствовала, как сами собой дергаются ноздри и уголки рта, прижимаются к голове и сдвигаются назад уши, растягиваются губы… всю меня изнутри заполняет нарастающий гул, переходит в рев, словно ревет пламя в котле кочегарки. Струя обжигающего пламени бьет из промежности в живот, грудь, горло, хлещет из темени. Ярость и ненависть. Ненависть и ярость. И ничего, кроме злобного лая, кашляющего, захлебывающегося, ничего, кроме визга, бульканья и хрипа.

Очнулась я от холода и сразу почувствовала душную парную вонь, от которой тошнотворно щекотало в носу. Таксист молчал и не шевелился, голова его завалилась на плечо, светлая майка стала черной. Да и кругом были черные блестящие пятна, различимые даже в темноте. Мне стало еще страшнее. Наверное, именно поэтому голова работала четко, как при осмотре первичного больного. Исчезать, немедленно исчезать. Не включать свет, чтобы случайный полуночник не заметил машину. Успел ли таксист кому-нибудь позвонить? Где моя сумка? Как открыть дверцы?

Сумка оказалась на заднем сиденье. Я схватила ее, достала из пачки влажную салфетку, обернула ею ладонь. Каким-то чудом нашла на панели управления кнопку блокировки дверей, перевела ее в другое положение и выскочила из машины. Таксист не реагировал.

Мне хотелось одного – оказаться как можно дальше отсюда. Но раньше нужно уничтожить все следы своего присутствия в этой машине. Я нашарила в сумке фонарик, прикрыв стекло, включила его на треть мощности, выдохнула и осветила салон.

Все было залито кровью: ветровое стекло, потолок над местом водителя, приборная доска. Справа вместо шеи у таксиста были кровавые лохмотья, и в этой мешанине поблескивали розоватые хрящи – остатки гортани и трахеи. Сонная артерия и яремная вена были разорваны, и вся еще не свернувшаяся кровь вытекла ему на грудь и колени. Коврик скрылся в крови, она все еще лилась, и подошвы его кроссовок стояли в темной луже.

Я мгновенно выключила фонарик и принялась яростно протирать влажными салфетками все, до чего могла дотронуться в машине, заодно отметив, что из сумки ничего не вывалилось. Мягко закрыла дверцу и пошла прочь от машины, совершенно не представляя, куда иду. В голове вспугнутыми птицами неслись и сталкивались обрывки мыслей:

«Ни в коем случае не повредить ногу. До рассвета надо попасть домой. Когда его найдут? Какие могут возникнуть версии убийства? Что способно указать на меня?»

Никто не видел, как я села в эту машину, а если и видел, то что криминального в том, чтобы сесть в такси? Такие травмы (я вновь «увидела» черные сгустки крови, клочья мышц, розовеющие в глубине раны хрящи – и ощутила дурноту) не мог нанести человек. Шея таксиста изодрана зубами. Это оборотень вырвался на свободу, но что он защищал? Что я для него? Жилище? Симбионт? Носитель?

В любом случае он защищал свой шанс на жизнь. А я благодаря ему избежала такого, о чем не могла подумать от ужаса и отвращения.

Стоп. Это я знаю, что таксиста загрыз оборотень, лиса-кицунэ. Но что увидит патологоанатом Валерка? Следы собачьих зубов. Откуда в машине взялась собака – это вопрос к следствию. А вот куда она делась из закрытой машины?

Я резко развернулась и припустила обратно – благо не успела уйти далеко. Вскоре в ночной темноте проступило светлое пятно – капот легковушки. Почему-то я подошла к ней на цыпочках, словно труп мог меня услышать. Обернув ладонь влажной салфеткой, открыла дверцу почти настежь. Застоявшаяся липкая вонь хлынула почти ощутимым потоком. С трудом сдерживая рвотные спазмы, я еще раз быстро обследовала салон, провела салфеткой по ручкам двери, по приборной доске со стороны пассажирского сиденья и пошла прочь, ускоряя и ускоряя шаг, не давая себе побежать. Если я запнусь о корень – а я о них постоянно спотыкалась в темноте, – вывихну, сломаю или просто потяну ногу, то вряд ли поможет отсутствие в машине моих отпечатков.

Когда автомобиль растаял в темноте, я вновь включила фонарик и осмотрела руки и одежду. Нигде ни одного пятна крови. Почему? Как так могло случиться? Я чувствовала, что ответ лежит где-то на поверхности, но подумать над этим не могла и не хотела. Меня захлестывало ликование. Пьянящая радость не давала думать, несла меня вперед, приподнимала над землей. Я чувствовала себя парусом, полным ветра, – ярким парусом виндсерфа в летний день.

И тут поняла, что стою в каких-то зарослях, а неподалеку шумит море. Что знаю, где нахожусь – на окраине парка. Что невыносимо голодна и голод растет с каждой секундой. На ходу в два приема я проглотила «резервную» шоколадку. Полегчало, но ненамного. Поесть нужно было плотно, очень плотно, как можно скорее – и желательно мяса.

До дома почти час быстрой ходьбы. При одной мысли о такси меня передернуло. До рассвета нужно попасть домой – и так, чтобы меня никто не увидел. Я уже часа два должна спать дома. Значит – ходу!

Я остановилась под ближайшим фонарем и еще раз внимательно осмотрела джинсы, ветровку и кроссовки. Так и есть, нигде ни капли крови. Руки тоже чистые. Как такое могло случиться? Кровь из порванных артерий бьет фонтаном – в замкнутом пространстве салона хоть мелкие брызги, но должны были попасть…

Ходу, ходу, ходу!

Не останавливаясь, я вытащила из сумки мобильник. Нет пропущенных вызовов – и слава богу. Роман мог позвонить еще, закон парных случаев никто не отменял. И тут, запихивая мобильник обратно в сумку, не попадая во внутренний карман, я боковым зрением увидела в тусклом свете горящих через один фонарей такое, что застыла на месте – с опущенной в сумку рукой.

У меня вновь появилась тень, но она не была моим силуэтом. Рядом со мной бежала тень лисы, на отлете державшей пушистый хвост. Высоко поднятая морда, настороженные ушки… Я вдруг ощутила то острое наслаждение, с которым лиса втягивает недоступные мне запахи, купается в них и в сыром ветре с моря – вон как разлетается пушистая шерсть с каждым его порывом.

Я остановилась – она тут же села и обернула хвост вокруг чинно составленных вместе лап, совсем по-кошачьи. Силуэт странно изменился – ага, понятно, это она выжидающе повернула морду ко мне.

Ну что ж, пошли, рыжая. Нам надо успеть до рассвета.

Мы так и шагали вдвоем, пока я не попала в густую тень от старого тополя у подъезда. Она накрыла лису, словно черный плащ фокусника, и растворила ее в себе. А я вошла в подъезд и стала подниматься по лестнице, подсвечивая себе изрядно подсевшим фонариком.

Дверь открылась в темноту и домашние запахи. Странно, эта чужая убогая квартира все же пахла домом. Да она и была им – ведь здесь все, кого я люблю. А Генка обязательно вернется, не может не вернуться. Я включила свет в крохотном коридорчике и принялась нога об ногу сдирать кроссовки. Из детской процокали когти, и на свет вышел сонный Макс.

– Хорошая собака, – сказала я тихо.

И тут Макс зарычал. Сморщенный нос, прижатые уши, взъерошенная шерсть между лопатками и дорожкой по хребту… Да что же это делается?

Так бывало, если он, гуляя с нами, встречал кого-то крупного, сильного и потенциально опасного – вроде ротвейлера из четвертого подъезда. И означало это, что он вот-вот бросится на врага, от которого готов защитить нас любой ценой. Только сейчас врагом была я.

Собачий нос сморщился еще больше, блеснули белые клыки. И тут я услышала другое рычание, более низкое, рокочущее.

Это рычала я. Звук рождался где-то глубоко, заставлял трепетать диафрагму и вырывался из приоткрытого рта, ноздри раздувались и парусили.

Макс простоял передо мной еще несколько секунд, потом резко повернулся и протрусил по коридору к детской. Хвост и голова опущены, но шерсть между лопатками по-прежнему дыбом. Он уступил силе, но сдаваться не собирался – улегся у приоткрытой двери детской, положив голову на передние лапы. Последний рубеж обороны был четко обозначен.

Хорошо, что дверь в мою спальню ближе по коридору. Но дверь в кухню была еще ближе, и я бросилась туда – к холодильнику.

Десяток сырых сосисок. Кусок сыра граммов на двести, остаток ветчины. Пара крутых яиц. Только проглотив все это, я смогла остановиться. Плеснула в чашку кипяченой воды, разболтала в ней растворимого кофе, побольше сгущенки и залпом выпила, не почувствовав вкуса. Впрочем, и все остальное заглатывала, не ощущая ни вкуса, ни запаха.

Лишь бы не проснулись девчонки!

Я метнулась в ванную, закрылась на щеколду и стремительно разделась. Следов крови на одежде не было. Свернула ее в тугой ком, запихала на дно корзины для грязного белья и принялась мыться, яростно натирая себя мочалкой.

Вылезая из ванны, я поскользнулась, ухватилась за дверной косяк и нечаянно взглянула в запотевшее зеркало.

Собаки умеют улыбаться, я давно успела это узнать. Но не знала, что лисы тоже умеют.

Лисья морда в зеркале улыбалась. Она до самых глаз была перемазана в крови, пышные баки слиплись в комок и стояли колом, между зубами тоже чернела кровь. У меня закружилась голова. Лисья морда поплыла перед глазами, улыбаясь как сообщница, довольная успехом. Так вот почему кровь не брызнула на меня.

Я отвернулась от зеркала, обмоталась полотенцем и выскользнула в коридор. Макса там не было – явно залег в детской под дверью.

А что удивляться? Такса – норная собака, изначально предназначенная для охоты на лису и барсука. Еще в Красноярске нам предлагали водить Макса на притравку по лисе, суля ему большое будущее: «Вот увидите, потом на щенков от него в очередь будут записываться! Он у вас крупный, сильный, работать будет хорошо, подумайте…» Мы с Генкой отказались наотрез, а Дашке об этом предложении и говорить не стали.

Что ж, буду запираться от собственной собаки. Не хватало еще быть загрызенной у себя в постели.

Только повернув фиксатор на дверной ручке, я почувствовала себя в безопасности. Ощупью добралась до кровати, бросила мокрое полотенце куда-то в угол – авось долетит до кресла – и рухнула в черную яму сна, не успев положить голову на подушку.

Я проснулась с бешено колотящимся сердцем и не сразу сообразила, где я и что со мной. Обрывки сна ускользали из памяти, рассыпались, словно старый песчаный замок на пляже, путались с воспоминаниями о прошедшей ночи. Я жива и осталась сама собой, все той же Ольгой, которой нечего скрывать от своего любимого и единственного мужчины. Да, я знаю, что Генка не изменился бы ко мне, но ничто не проходит бесследно, и не все удается вылечить. Какое счастье, что…

Что я убила еще одного человека? Нет, что смогла избежать изнасилования, а может быть, и смерти. Если для этого мне пришлось убить, то это не такая большая цена.

Нужно было сделать еще кое-что, и как можно скорее.

Я встала, надела халат и подошла к зеркалу. Глубоко вдохнула и посмотрела в него сквозь пальцы.

Она была все так же прекрасна, но что-то изменилось. Словно померкла радость, которой она светилась в прошлый раз. Сейчас я видела многое из того, чего раньше не заметила. Черная брошь-обидомэ с золотой гравировкой – летящая стрекоза. Ямочка на подбородке. Изящно вырезанные ноздри. Взгляд из-под приопущенных ресниц – оценивает? Выжидает?

Я выдохнула и поклонилась – коротко и глубоко.

– Спасибо, Хино-сан.

Она улыбнулась, ответила церемонным коротким поклоном – только мелькнули украшения в прическе – и исчезла.

Я опустила руку, и передо мной вновь было привычно пустое зеркало. Нет, не пустое: в нем отражались желтеющий тополь, окно, тюлевая занавеска, подоконник и что-то еще на нем…

Резко повернувшись, не успев осознать, что же все-таки увидела, я бросилась к окну. Кораблик был на месте. Но передняя мачта обвалилась и лежала рядом кучкой ракушек, словно на морском берегу. Не веря своим глазам, я сгребла ракушки с подоконника, и только сухой стук, с которым они ссыпались в подставленную ладонь, убедил меня, что это не сон.

У меня получилось. Та радость, которая половодьем залила меня вчера, сделав легкой, как пузырек в шампанском, помогла совершить шаг к тому, чтобы остаться собой.

Сейчас это был только призрак той радости, которая несла меня по ночному городу, наперегонки с лисьей тенью. Но и его хватило, чтобы прыгать по спальне, неистово визжа, зажимая себе рот, чтобы не испугать соседей, а потом выскочить в коридор, схватить в охапку выходившую из ванной Катьку и яростно ее тискать.

– Мам, ты чего?!

– Сама не знаю, просто соскучилась, да и вообще…

– Это ты – вообще!

– Да, я – «вообще», мы, психиатры, все такие, а ты что, не знала?

Как ей сказать, что ночью я дважды столкнулась нос к носу со смертью, чужой и своей, – и выскользнула из ее холодных рук? Что я убила, чтобы не быть убитой, и не жалею об этом? Что чувствую себя живой – живой! живой! – и уже этим счастлива? Разве можно кому-то о таком сказать, а тем более собственному ребенку?

– Да ладно, я привыкла уже, – покровительственно заявила дочь. – Чай пить будем?

– Будем!

Пить чай оказалось не с чем. Почти все, что было в холодильнике, я уничтожила ночью. Несколько холодных котлет съела Дашка, уходя в школу. Но я поскребла по сусекам и сотворила блинчики, а масло и варенье нашлись в углу холодильника.

Жарили блинчики мы вдвоем, Катька – стоя коленками на табуретке, высунув кончик языка от усердия. И съели их тоже вдвоем, оставив пяток самых кружевных Дашке.

Катька трещала без остановки, рассказывая про садик, про Алика, который, оказывается, совсем не тупой и тоже любит муми-троллей. Я слушала, кивала, подавала иногда реплики и остро чувствовала, как уходит время.

– Мам, а куда тебя возили?

– В реанимацию.

– Расскажи!

– А что рассказывать? Умер. Мальчишка совсем, лет шестнадцати…

– Отчего?

– От наркоты.

– А-а… Кололся?

– Угу.

Врачебные дети узнают о жизни и смерти очень рано – и очень многое. В Катькином теперешнем возрасте Дашка увидела белую горячку. Те же самые «экстренные», вызов в хирургию, ребенка не оставить одного – поехали! Соскучившись рисовать на старых листах назначений в ординаторской, дочь отправилась искать меня и застыла у стеклянной двери в изолятор. Так она и простояла там, прилипнув носом к стеклу, пока ее не заметила постовая сестра. Да и та не смогла оторвать ее от невиданного зрелища, пока не догадалась предложить работу. Польщенная Дашка мгновенно клюнула на приманку, и я вскоре обнаружила ее катающей ватные шарики.

– Смотрите, доктор, как у нас хорошо получается!

– Мам, я вон уже сколько сделала!

– Молодец, Дашкин, а теперь пошли одеваться.

– Мам, а почему ты с ним по полу ползала?

– Мне нужно было понять, что ему мерещится. Дай завяжу шапку.

– Я сама! А что ему мерещилось?

– Тараканы, много-много тараканов.

– Фу-у, гадость!

Дашка всегда была смелой, но тараканов, пауков и прочих членистоногих побаивалась.

– А почему они ему мерещились?

– Потому что он сошел с ума – ненадолго. Держись за перила.

– А отчего?

– От водки.

– А почему он не у тебя в сумасшедшем доме, а у папы в хирургии?

– Во-первых, не в сумасшедшем доме, а в психбольнице. Во-вторых, прежде чем ему стало мерещиться, он подрался и его пырнули ножом. Поэтому он в хирургии, такие вещи лечат здесь. Если бы не это, он был бы у нас, понятно? Давай садись в машину.

– Я сама!

– Сама, конечно, сама.

Насколько ближе ко мне была Дашка десять лет назад. А сейчас она отгородилась от меня стеной, и остается ждать, когда стена рухнет.

– Катерина, а Дашка не говорила, когда вернется?

– Говорила, что после школы пойдет гулять. Мам, я тоже погуляю, ладно?

– Только со двора не уходи. Я за продуктами, а потом в город по делам.

За два рейса я забила холодильник под завязку. Война войной, а обед по распорядку. Катька, Арминэ и Костик из дома напротив запускали китайское чудище под названием «Орбитальная станция». Макс лежал рядом с песочницей, поглядывал из-под рыжих бровей на веселую компанию, отслеживал мои перемещения с тяжеленными пакетами – нес боевое дежурство. Мирный солнечный день, наступивший после ночи, которую я могла не пережить. И сейчас мне опять пора туда, на ту сторону.

Я достала из шкафа стеганое детское одеяльце – подарок тети Кшиси. В нем выросли Катька и Дашка. Плотно упакованных, их как тючок укладывали в коляску и везли в детскую консультацию. Одеяло пахло зеркальным шкафом из спальни родителей, молодостью, тем ушедшим временем, когда мы с Генкой проводили вместе каждый день и ночь, а девчонки были маленькими, как их проблемы.

Разреветься я себе не позволила. Катька сразу заметит и прицепится с вопросами.

В кладовке лежала клеенка в унылую буро-желтую клетку. Когда мы въезжали в эту квартиру, ею был накрыт кухонный стол. Тогда я немедленно убрала ее с глаз долой, а сейчас решила позаимствовать. Уж очень подходила ее расцветка к моим целям. Спохватятся хозяева – куплю другую. Или некому будет покупать.

Лопатка так и лежала в пакете с прошлого раза. Полный набор для посещения кладбища.

– Катерина! Я пошла. Ты помнишь, что со двора не выходить?

– Ну, ма-а-ам! Помню, конечно. А можно к Арминке пойти играть?

– Можно, но ненадолго. Ключ на месте? А мобильник? Домой не позже пяти, я к этому времени вернусь. Все, я бегу. Если пойдешь к Арминэ, то Макса заведи домой. Поесть я ему положила.

По дороге я купила самый большой мешок собачьего корма, который смогла унести, и упаковала в непроницаемо-черный пакет.

Авось не помру с голоду, хотя бы в первое время… Это что – судьба у меня такая: даже будучи частично лисой-оборотнем, изображать из себя навьюченного верблюда?

С этими мыслями я влезла в автобус и отправилась на кладбище – сквозь сияющий осенний день и суету курортников в бархатный сезон, наедине с мыслями, от которых сейчас не убежать в работу, хозяйство или сон. «По семи душам» говорили потомки каторжников – дома, в нашем ссыльном краю. Мало осталось тех, кто знает это присловье, но в моем детстве оно звучало.

– Баб, а что это значит – «по семи душам»?

– А ты откуда это взяла?

– Вадьку-Чибиса бабка с первого этажа обзывала, когда он ей мячом в окно запулил. Но он нечаянно, они в футбол играли!

– Вот дура старая, разве можно так ребенка обзывать. Давно, еще при царе, так убийц называли. «По семи душам» – значит, семерых убил – тьфу, не при нас будь сказано – и пошел на каторгу навечно.

– А «каторга» – это что такое?

– Отстань, Олька, посмотри в словаре. И хватит болтать, давай уроки делай.

«По семи душам» – законченный злодей. А я пока только «по пяти». Пусть Гургена и таксиста убил оборотень, но тех троих я застрелила, будучи человеком. И ни разу об этом не пожалела. Где бы я сейчас была, если бы это не удалось? И что стало бы с девчонками? Если придется еще раз пройти по серебристой тропе сновидений, не встретят ли меня за третьим поворотом вместо Полины те трое, которых я так и не увидела в человеческом облике, – и чем закончится эта встреча?

Нет ответа и не может быть.

У кораблика еще две мачты. И пока ничего не сделано, чтобы вернуть деньги дочерям Татьяны-моряны, – значит, моих детей подстерегает смерть от воды. И от Генки ни слуху ни духу. И на все про все остается две недели, а потом…

– Женщина! Конечная, приехали.

Я в два приема выгрузилась из автобуса и потащилась к своей пещерке. Как ни странно, нашла ее неожиданно быстро. Отвела в стороны плети плюща, подстелила под колени клеенку и принялась долбить спекшуюся глинистую землю.

Солнце стояло высоко, но жарко не было. Сентябрь все-таки, осень, даже на море. Легкий ветер шуршал в бурьяне, постукивал стеблями, облепленными высохшими раковинами улиток. Из пещерки тянуло холодом и сыростью.

Я врылась уже довольно глубоко, и копать становилось неудобно. Чтобы прикинуть объем работы, запихала в пещерку мешок с кормом – и убедилась, что придется рыть еще, забирая вправо. Иначе рядом с пакетом здесь поместится только тощая кошка. Вытащила мешок и вновь принялась копать. Здесь не было корней – чахлый кустарник цеплялся за выветренный склон не так глубоко. Но земля была каменно-твердой, пальцы срывались с черенка, и я, чертыхаясь, перехватывала его плотнее.

И тут лопатка провалилась в пустоту – так, что я потеряла равновесие и едва не упала. Справа в своде пещерки темнела пробитая лопаткой дыра, из нее тянуло затхлой сыростью и прелью. Я достала из сумки фонарик, посветила вниз и ничего толком не увидела. Осторожно орудуя лопаткой, расширила дыру и посветила еще. Небольшая яма, наискось перекрытая куском каменной плиты, а в ней лежит что-то прямоугольное, темное. Поддела лопаткой, потом ощупала темный предмет, оказавшийся неприятно осклизлым, и с трудом вытянула находку на свет.

Это оказался кожаный врачебный саквояж с позеленевшими оковками на углах. Точно такой стоял на покрытом бархатной скатертью столике в фотоателье почти сто лет тому назад. А рядом в кресле сидел мой молодой прадед. Фотографию он подарил невесте, написав на обороте мелким четким почерком: «Consortium omnis vitae»[4]. Слово он сдержал, но времени им было отпущено до обидного мало.

Клапан вместе с позеленевшим замочком просто отвалился. Я открыла саквояж – в нем лежали свертки из темных полуистлевших тряпок. Преодолевая брезгливость, развернула верхний сверток, и под солнцем блеснуло потемневшее, покрытое патиной серебро – столовые ложки, щипчики для сахара, что-то еще… Во втором отделении саквояжа оказалась банка – довольно большая тяжелая банка, покрытая слоем воска или стеарина и изъеденная ржавчиной там, где этот слой отвалился. На банке выпуклая монограмма «ЖБ».

Я быстро закрыла саквояж, сунула его в пакет и огляделась. Нигде никого, ветер по-прежнему шелестит бурьяном. Но казалось, что отовсюду смотрит кто-то незримый, отслеживая каждое мое движение.

Надо уносить ноги, да побыстрее. На кладбищах ошивается специфический народ. Только за эти ложки меня не задумаются прибить, а в саквояже лежит что-то еще… Знаем, читали, что прятали когда-то в банках из-под какао и печенья от поставщика двора Его Императорского Величества Жоржа Бормана. Прикопают здесь, углубив мою пещерку, – и никто не найдет до Страшного суда, кого бы на нем ни судили. Но другого времени обустроить лежку может и не быть. Значит, надо быстро заканчивать дело и уходить. Что бы ни было в саквояже, я рассмотрю это дома. А сейчас – копать.

Руки тряслись, сердце колотилось где-то в горле, но я продолжала рыть. В конце концов запихала мешок с кормом в пещерку, где был спрятан саквояж, сгребла выкопанную землю на клеенку, оттащила в сторону и разбросала по бурьяну. Потом прикрыла вход в логово клеенкой и одеялом, ими же застелила часть пола. Закрыла снаружи вход куском фанеры, подобранным по дороге, и опустила на место побеги плюща. Забросила лопатку в пакет, где уже лежал саквояж, – раздался глухой стук – и отошла на пару шагов назад, посмотреть на свое творение. Вроде ничего не заметно. Если не знаешь, что искать, то найти будет сложно.

Я протерла руки и лицо влажными салфетками, подхватила пакет и пошла к выходу, молясь кому-то про себя, чтобы никого не встретить.

Мне повезло, никто не попался навстречу до самой остановки. Уже сидя в автобусе, я постоянно ловила себя на том, что хочется оглянуться. Страх не отпускал, заставляя подозревать все и всех, не давал дышать, сжимал грудь ледяной лапой. Несколько бабулек в платочках тараторили между собой на заднем сиденье, водитель на всю катушку врубил «Радио Шансон», и кто-то надрывно жаловался на курву-судьбу… Все это скользило мимо, словно меня отгораживала стеклянная стена. Я не могла думать ни о чем, кроме своей находки, – и отлично понимала, что думать нечего, нужно закрыться в спальне и посмотреть.

Выполнить это я смогла только ближе к полуночи, после вечера, наполненного домашней суетой. Все были дома, все было хорошо: и Катькина болтовня, и чавканье Макса у миски, и несуетливая толковая работа по хозяйству Дашки. Она по-прежнему оставалась молчалива, но в этом молчании была другая нотка. Дашка словно отсутствовала, вспоминая что-то чудесное вновь и вновь.

Влюбилась, точно влюбилась. Совершенно естественно в этом возрасте Джульетты. Лишь бы ей выпала более счастливая участь, чем девочке из Вероны – или Полине.

Но все мысли заслоняло нетерпение. И когда наконец, разогнав всех спать, я закрылась в спальне, то едва удержалась, чтобы не вывернуть содержимое саквояжа на пол. Взяв себя в руки, я поставила на пол включенную настольную лампу, расстелила старое махровое полотенце и принялась осторожно выкладывать на него все, что лежало в саквояже.

Шесть столовых ложек. Щипчики для сахара. Четыре чайные ложки с витыми черенками. Подстаканник с гравировкой «Дорогому коллеге». Тяжелый портсигар, украшенный орнаментом в билибинском стиле. Шесть рюмок для ликера и маленький подносик – явно набор. Пять вилок с погнутыми зубцами. Плоская дорожная фляжка с крышкой-стаканчиком. Все серебряное, потускневшее от времени и сырости. Я достала из коробки со швейными принадлежностями лупу и проверила пробу. Да, вот она. Точно такое клеймо стояло на ложечке, с которой кормили меня в детстве.

«Ешь, Олька, потом будешь говорить, что с детства на серебре ела», – говорила бабушка.

А вот это уже из другой оперы… Золотые карманные часы с цепочкой. Золотой портсигар – маленький, наверное дамский, с бирюзой в кнопке-замочке. Я порылась в груде рассыпающихся от ветхости тряпок, но в этом отделении саквояжа больше ничего не было.

Оставалась еще банка, оказавшаяся неожиданно тяжелой. Я отковыряла ножницами слой стеарина с крышки, попробовала открыть, но та не поддавалась – приржавела, наверное. Снять ее удалось только с третьей попытки.

Под крышкой лежала бумага. Коричневая от времени бумага, свернутая в тугой рулон, перевязанный ниткой. Едва не застонав от разочарования, я вытащила бумажный сверток, и в свете лампы блеснуло золото. На две трети банка была заполнена золотыми монетами. Не дыша, стараясь не звенеть, высыпала их на полотенце, и в потоке золота мелькнуло что-то темное. Я погрузила пальцы в горку монет и вытащила несколько крохотных сверточков. В лоскутки тонкой замши – наверное, от перчаток, подумалось мне, были по отдельности упакованы три кольца, брошь и серьги. Я протерла камень в одном из колец, поднесла его к свету. Брызнули разноцветные искры. С трудом разогнув отсиженные ноги, поднялась, подошла к окну и царапнула по стеклу. Раздался скрип, и на стекле появилась черта.

У меня никогда не было бриллиантов, но, похоже, это оказались они.

Неожиданно для себя я надела кольцо – мне пришлось великовато – и повертела им перед лампой. Камень играл, купался в свете, словно торопился наверстать десятилетия темноты.

Мне казалось, что я сумею что-то почувствовать, надев кольцо. Как ни прислушивалась к себе, все оставалось по-прежнему. Я сидела на полу в чужой квартире, любовалась чужой драгоценностью. За спиной у меня, на подоконнике, вздымал две уцелевшие мачты кораблик из раковин. Моим было только время, и оно истекало.

Я сняла кольцо и принялась разбирать содержимое саквояжа. Провозилась почти до рассвета, но все было пересчитано, записано и спрятано. Лежа без сна в редеющем сумраке, я понимала, что ничего не решено. Быстро все это не продать, а песок сыплется в песочных часах, и никакое золото этого не изменит.

Я уснула незадолго до рассвета и проснулась поздним утром, когда спальню залило нежарким осенним солнцем.

Катька сидела на кухне, пила молоко и хрустела кукурузными палочками.

– Мам, Дашка пошла гулять. Ей кто-то позвонил, она долго красилась и надушилась твоими духами!

– Сплетница-газетница, московский листок!

– Ма-а-ам! Ну правда же! А у нас есть нечего. И Максу я последнюю кашу положила.

– А кастрюлю из-под каши замочила? Сейчас будем готовить, только чаю выпью.

– Я сейчас гулять пойду!

– Почисть картошку и иди, а то я одна не успею все сделать.

Катька пыталась увильнуть, но я не уступала, и картошка оказалась почищена быстро и достаточно качественно. Прабабушка Стефа была бы довольна. Вымешивая фарш для котлет, я подумала, что ночью мои руки так же переполняло золото, как сейчас фарш, и не могла не засмеяться.

Три пригоршни золотых монет с профилем Николая II. Серебряные ложки с такой затейливой монограммой, что я так и не сумела разобрать буквы. Несколько украшений. Полуистлевшие облигации военного займа. Все, что среднего достатка семья пыталась пронести сквозь смутное время, которое ее сожрало.

– Баб, расскажи про дореволюцию!

– Отстань, Олька, я этого не помню. Братья помнили, рассказывали, что у них был самовар и кошка Бася. Рыжая, как наш Филат, ласковая. Анджей ее очень любил.

– А папа что тебе рассказывал?

– Некогда ему было особо рассказывать. Что было, что было… Все: и дом, и все, что нужно в доме. У отца была большая практика, работал день и ночь, хорошо зарабатывал. А потом ничего не стало. Спи, говорят тебе!

От прадедовского дома, где «было все», осталось несколько книг, аптечные весы, стетоскоп и пяток фотографий.

Эти книги я помнила с детства. Они стояли все вместе за стеклом книжного шкафа, и мне их позволяли брать только свежевымытыми руками. Оставшись одна той давней зимой, я привыкла гадать по ним, да и потом, если было совсем тяжело, искала совета в текстах, отпечатанных по старой орфографии на только слегка пожелтевшей бумаге.

Вот и сейчас, закончив в первом приближении дела на кухне, я тщательно вымыла и вытерла руки, сняла с полки тяжелый том в кожаном переплете. Зажмурившись, открыла его и ткнула пальцем в шершавый лист.

Открыв глаза, я увидела, что это Данте, вступление к «Аду». Нет, Лозинский перевел эти строчки несравнимо лучше:

Здесь нужно, чтоб душа была тверда.

Здесь страх не должен подавать совета.

Почему-то стало легче на душе. Хорошо, что не попала чуть выше, туда, где надпись на воротах: «Оставь надежду навсегда, сюда входящий».

Я поставила книгу на полку и неожиданно для себя погладила ее как живую – как Филата или рыжую Басю.

У нас не было ни «Рая», ни «Чистилища». Только «Ад» с иллюстрациями Доре, повергавшими меня, пятилетнюю, в сладкий ужас. Его подарил прадеду пациент, которого тот вытащил в девятнадцатом году из двусторонней крупозной пневмонии. Без антибиотиков и капельниц, банками, круговыми компрессами. Хорошим врачом был Казимир Зелинский, земля ему пухом… Вот и получил за отвоеванную человеческую жизнь, кроме черного хлеба и картошки, чудом не попавший в буржуйку роскошный том с надписью на форзаце: «Моему спасителю – с благодарностью» – и изящный росчерк.

Прадед не дал погубить семью ни голоду, ни Гражданской войне. Неужели почти сто лет спустя я не сделаю для этого все, что только возможно?

Вернитесь на землю, доктор. Посчитайте лучше стоимость того, что лежит в ящике для постельного белья под кроватью. И прикиньте, во что обойдется аренда сейфовой ячейки…

Никогда не любила ходить на вскрытия, но идти надо. Я толкнула массивную дверь, покрытую облупившейся краской непонятного цвета, и оказалась в Валеркином царстве. Или в царстве Ее, чьей рабыней стала несчастная Прохоровна?

Валерка сидел в кабинете и заполнял какую-то документацию, щелкая калькулятором. Увидел меня, кивнул и помахал рукой в направлении потертого кресла в углу, не отрываясь от своих таблиц. Я села и дисциплинированно скрестила щиколотки, чтобы штанины не поехали вверх и не открыли пробивающуюся рыжую шерстку. Она вылезает все быстрее и быстрее. Пора переходить с льняных брюк на джинсы с носками и кроссовками, пусть не по правилам хорошего тона носить их на работу…

– Все! – с облегчением выдохнул Валерка. – Наконец сошлось, третий раз переделываю. Кто это все придумал, все эти формы, не твои пациенты?

– Обижаешь, начальник! Это враги рода врачебного придумывают, – сказала я искренне, вспоминая все отчеты, которые приходилось заполнять год за годом.

– Ты что хотела-то?

– Узнать. Кравченко ночью умер в реанимации. Ты уже вскрыл?

– Еще утром.

– И что там? Я его смотрела перед смертью.

– Сепсис. Давно такого не видел. Печень на ладони не удерживается, течет между пальцев. На чем он сидел?

– Лаборатория скажет. Стимуляторы какие-то. Может быть, «винт», может, что-то новенькое. Пытливая мысль не дремлет.

– Угу. Чаю выпьешь?

– Наливай. Могу за пирожками сходить.

– Не надо, у меня печенье есть. И вообще, поговорить надо. Дело есть.

Я насторожилась. Опять его дядька допился до чертей? Сказал бы уж сразу.

Чай заварился, и я стала прихлебывать пахнущий ароматизаторами кипяток, заедая его овсяным печеньем. Валерка пил чай и посматривал на меня поверх края тяжелой керамической чашки. Этот взгляд нравился мне все меньше и меньше.

– Валер, слушай, что ты на меня смотришь как на бомжа-подснежника? У меня что, помада потекла или прыщ на носу вскочил?

– Нет, что ты. Просто… извини, у тебя все в порядке? Ты что-то резко похудела.

– Нет, не все, – сказала я с раздражением. – Я обследуюсь.

– Если нужно, могу устроить консультацию. Одногруппник в диспансере работает. Толковый, с высшей категорией.

– Каком диспансере? Кожно-венерическом?

– Нет, в онко. Оля, ну что ты язвишь, в самом деле. Ты же знаешь, все лечится, только захватить надо вовремя. Ты сколько потеряла? Килограммов пять?

– Четыре семьсот, – автоматически сказала я, сразу рассердившись на себя за эти слова.

– Ну сама же видишь. Так дать телефон?

– Давай.

Пока он записывал телефон на ярком стикере, я молча злилась на себя. Ладно, умирать собирайся, а рожь сей… Информация лишней не бывает, телефон хорошего врача и рекомендация на дороге не валяются.

Валерка протянул яркий листочек, и я сунула его в карман.

– Спасибо. Это и было дело?

– Нет, дело еще впереди. – Он понизил голос: – Нашелся юрист, дорогой, но этих денег стоит.

– Ты все о том же?

– Да. О доме. Я тогда бабкину квартиру продал. Жить есть где, но, сама понимаешь…

– Понимаю. И что от меня требуется?

– Подписать договор, чтобы он мог работать.

Мне осталось совсем немного. У кораблика еще две мачты. Девчонки будут моими наследницами, и у них появится хоть какой-то шанс.

– Давай подпишу.

Я прочла договор – ничего особенного, стандартный – и подписала там, где стояла галочка.

– Доверенность надо?

– Пока нет. Если понадобится, он скажет.

Что изменилось в Валеркином лице? Глаза дернулись во внутренний контроль – что он хотел скрыть? Подозрения? Я знаю свой диагноз – носительство оборотня. Надо будет внести в МКБ-10 – если успею…

– Хорошо, Валер, спасибо. Держи меня в курсе дела.

– Договорились. Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!

– Пока мы едины, мы непобедимы!

Я отсалютовала Валерке сжатым кулаком и вышла в коридор с чувством непонятного облегчения.

И тут меня перехватила Прохоровна:

– Ты-то мне и нужна, лиса. Разговор есть.

– Добрый день, Анна Прохоровна. А о чем?

– Я тебе помогла?

– Да.

– Вот и ты мне помоги. – Она понизила голос. – Амнистия мне выходит.

Мне стало холодно, по спине побежали мурашки.

– Сама сказала, – почти шептала Прохоровна, – найди себе замену, говорит, и вали…

– Куда? – спросила я и сразу осознала глупость вопроса.

Старуха молча ткнула корявым указательным пальцем вниз – в выщербленный плиточный пол.

– Сменщик мне нужен. Кто сюда пойдет на Нее работать? Только кто из твоих божевильных.

– Из моих – кого?

– На голову больных! Ты всех своих знаешь, есть подходящий кто?

Я лихорадочно перебирала в памяти кандидатов. Юрков в стационаре… Зельдин на спецухе[5]… Ермолаева уехала к родне в Курск, может, еще вернется, но когда?

– Вот так, навскидку – пока никого. Может, кто новенький появится.

– Смотри, на тебя вся надежда.

– Может, на кладбище кто найдется? Из алкашей-могильщиков, а?

– А что, и такого можно. Молодец, головастая. Я вот не смекнула. Но ты все равно поищи, глядишь, кто и найдется.

– Допустим, найдется. А дальше что?

– Пришли сюда, я тут сама разберусь. Да не шугайся ты, без его согласия ничего с ним не будет. Я вот тоже в свое время согласилась. Ну, ищи, а то Она ждать не будет, непривычная. У Ей все по ее должно идти…

Прохоровна резко оборвала разговор и заковыляла прочь по обшарпанному коридору. А я бросилась к двери, словно за мной гналась сама Она, здешняя хозяйка, госпожа и повелительница.

Прохоровна оказалась везучей. Подходящий кандидат объявился через пару дней. Полная дама бальзаковского возраста, с ярким макияжем и копной пергидрольных волос трещала как канарейка, часто-часто моргая и поправляя на груди ажурный золотой кулон величиной с кофейное блюдце. Мне оставалось только кивать и вставлять реплики в ключевых местах.

– Мы ей ни в чем не отказывали, ничем не напрягали, пусть только учится. А она этой готикой увлеклась. У них у всех ветер в голове, какой с них спрос? Вот мы в свое время… Во всем черном ходит, глаза размалевала, потом вот это нашла в Интернете и совсем от рук отбилась. Вы только гляньте!

М-да… Пирогов с его «ледяными скульптурами» умер бы от зависти, увидев это. Скульптуры из пластифицированных трупов – ну-ну… Хорошие у этого Гюнтера фон Хагенса препараторы, не то что вечно пьяные лаборанты с кафедры нормальной анатомии.

– Представляете, у нее вся комната этим увешана! Вбила в голову, что будет у него работать, изготовлять всю эту гадость. Сутками сидит в Интернете, ищет новые фотографии, любуется, распечатывает… Учебу забросила, еще с той сессии хвосты. Помогите, доктор, пожалуйста, мы хорошо отблагодарим!

– Она совершеннолетняя?

– Э… да, восемнадцать уже исполнилось.

– Значит, она вправе делать все, что хочет, не оглядываясь на ваше мнение…

– Глупость какая! Да она еще дите!

– …до тех пор, пока не причиняет вреда себе или другим. Вы можете только предложить ей прийти сюда, ко мне. Придет или нет, ее добрая воля.

– А как сделать, чтобы пришла?

– Скажите, что нашли место, где ее могут научить работать с трупами.

– Вы что, серьезно?

– Вполне. Вы же ей наверняка говорили, что она дурью мается, зря тратит время, что все это глупости и так далее?

– Ну-у-у… да.

– И результат?

– Она с нами почти не разговаривает. Спросишь – ответит, но смотрит как на пустое место. И из комнаты почти не выходит, сидит там со своими страшилами, все стены ими завешаны, живого места нет. Говорит все время по телефону с подружками про эстетику смерти, восхищается этим доктором, как там его…

Тут она расплакалась, размазывая яркие тени.

– Понимаете, она нас презирает. Считает, что мы – «отстой». Ох, доктор, это так тяжело. Одна она у нас, всю жизнь жилы из себя тянули, чтобы у нее все было: и компьютер, и тряпки… Институт, на платном отделении… А ей плевать, кроме этой мерзости все безразлично.

Держи себя в руках. Нельзя исправить все и сразу…

– Поменяйте тактику. Скажите, что все обдумали и поняли, что были неправы. Что она уже взрослая и имеет право на свое мнение.

– Да вы что!

– Не перебивайте, пожалуйста. Вам нужен результат, так давайте на него работать. Скажите, что готовы оплачивать репетитора по немецкому, чтобы она хорошо выучила язык и смогла работать у этого… доктора Смерть. И что есть место, где можно практиковаться уже сейчас. Кстати, как ее зовут?

– Кристина. А что вы с ней будете делать, когда она придет?

– Что вы пообещаете, то и сделаю – отведу в место, где она сможет посмотреть, чем же собралась заниматься. А вот ее реакцию предугадать трудно, и любую вам придется принять.

– А это поможет?

– Поможет наладить контакт, пока еще возможно. А дальше посмотрим.

– Мы вам будем так благодарны!

Она встала и неловко затопталась на месте, сжимая сумочку.

– Только, пожалуйста, доктор, анонимно, без фиксации! Мы отблагодарим.

– Судя по вашим словам, здесь нужно не лечить, а работать с психологом. Я посмотрю и уточню для себя. До свидания. Скажите, пусть заходит следующий.

«Отблагодарим», как же. От тех, кто это повторяет как попугай, паршивой шоколадки не дождешься…

– Добрый день, присаживайтесь. Слушаю вас.

После приема я зашла к Прохоровне и застала ее все на той же скамейке. Похоже, она не может отойти от морга дальше определенного расстояния… Но свои предположения я оставила при себе.

– Ну? – проскрипела старуха. – Есть кто?

– Добрый день, Анна Прохоровна. Да, вроде есть, но сама еще не видела.

– Не боись ты, я же вижу, что боишься. Никто твоему шибанутому ничего не сделает. Он сам должен согласиться. А еще я его смотрю-отбираю – и Она.

– Она? – повторила я, чувствуя, как сжимается сердце.

– А то кто ж? Ей барахло не требуется, Она им гребует. Из всего нашего барака одна я подошла… а лучше бы не было этого! Да что теперь говорить.

– А как Она его смотрит? – выговорила я с трудом.

– Скрозь меня, – просто ответила Прохоровна. – Я для Нее как этот… у военных-то в сумке на шее висит…

– Бинокль?

– Ага.

Повисла пауза. Мне потребовалось время, чтобы все это переварить.

– Она и сейчас смотрит?

– Нет. И не суйся, куда не надо. Поняла?

– Поняла. А телефон у вас есть, Анна Прохоровна?

Старуха пошарила в кармане халата и вытащила дешевенький мобильник из тех, что покупают первоклассникам и старикам. Сзади к корпусу была приклеена скотчем бумажная полоска с крупно написанным номером. Я забила его в свой телефон и попрощалась. Старуха молча кивнула в ответ, но окликнула меня, едва я повернулась, чтобы уйти:

– Стой, послушай, что скажу. Ты с этим, с лепилой моим, поменьше языком трынди. Гнилой он мужик. Стукач. Я их после лагеря за версту чую. Поняла?

– Поняла, – ответила я ошеломленно. – Спасибо, что предупредили. Так я позвоню.

– Давай звони, ждать буду.

На подкашивающихся ногах я добрела до ближайшего киоска, купила бутылку воды. Ледяная газировка помогла прийти в себя.

Денек выдался… Психологическая помощь упырям и готам… А кто поможет мне? У кораблика по-прежнему две мачты. Валерка – стукач? Но кому я могу быть интересной? Нищий врач с двумя детьми. Какие такие спецслужбы во мне нуждаются?

Кристина появилась через два дня, в самом конце приема. Узнать ее было легко. Известково-белое лицо с черными губами и толстыми черными стрелками до висков. Черные тени делали лицо похожим на череп. Сухие, сожженные краской волосы падали на лицо черными прядями, похожими на перья дохлой вороны. За толстой штукатуркой макияжа едва просматривалось детское личико с заостренными чертами. Серенькая мышка, отчаянно пытающаяся быть замеченной, беззвучно кричащая миру: «Мне плохо! Мне скучно! Я совсем одна!»

– Мама сказала, что вы можете меня устроить…

Явно привычная, наработанная гримаса: почти прикрытые глаза и задранные брови. Говорит еле слышно, надменно-скучающим тоном, снисходя к собеседнику. Инфантильна, плохо воспитана, избалована. Психологу работать и работать, но это не мои проблемы.

– Здравствуйте.

Брови вздрогнули и опустились на место, глаза открылись. Она увидела меня, а не пустое место и не инструмент для исполнения своих желаний.

– Э-э… здравствуйте.

– Вас зовут…

– Кристина. Мама сказала, что вы можете…

– Могу отвести вас к человеку, который сможет вас научить. Захочет или нет – не знаю. Выбор за ним. Согласны?

– Э… да.

Я достала телефон и набрала номер Прохоровны.

– Добрый день. Вы на месте? Можно подойти с человеком?

– Валяй.

– Сейчас будем. – Я дала отбой. – Пойдемте, Кристина, здесь рядом.

Она ошеломленно пошла к двери. Я рассматривала тощую фигурку, затянутую в черные брюки и корсет, и думала, что такой работник Ей вряд ли понадобится.

В коридоре навстречу попалась бабушка Коли Лазаренко. Она опоздала на прием и теперь остолбенела при виде моей спутницы.

– Я вернусь через пять минут, подождите, пожалуйста.

– Да-да… Я за рецептиком…

По-моему, ей хотелось перекреститься. А Кристина расцвела на глазах. Вот что ей нужно: внимание. Но других средств для его получения она не знает. Или не хочет знать. Гораздо проще наложить черно-белый грим и одеться в броские тряпки, чем тренироваться или учиться изо всех сил.

– Нам сюда.

Прохоровна возникла на пороге морга во всей красе: клеенчатый фартук, перчатки, «Прима» в углу рта.

– Анна Прохоровна, это Кристина.

Черные глаза-бусинки смерили нас немигающим взглядом рептилии.

– Ну ладно, пошли. Как раз работа есть.

Она легонько пихнула Кристину в поясницу, направляя в открытую дверь морга, и оглянулась на меня. Взгляд говорил: «Подожди!», и я осталась ждать.

Ждать пришлось недолго. Минут через десять Кристина вышла, пошатываясь, – и в каком виде! Судя по всему, она недавно пообедала спагетти с томатным соусом, и все это украшало сейчас ее одежду. А еще она была насквозь мокрой, словно попала под ливень. Черно-белые разводы расплывшегося грима добавляли живописности красным потекам рвоты. Судорожно всхлипывая и икая, пытаясь достать из кармана мобильник, она прошла мимо, еле держась на ногах, и поплелась к выходу из больничного двора.

Ну что ж, сеанс шоковой терапии проведен. Эффект можно отследить позже…

– Ты кого мне привела?

Прохоровна стояла на пороге и сверлила меня взглядом.

– Кто нашелся, того и привела, – ответила я с вызовом.

– На хера мне эта сявка?! Говорю: поворачивай жмурика с боку на бок, а я мыть буду. Запарка у меня, трое сегодня, рук не хватает. Только шланг взяла, а она пискнула и с копыт долой! И хоть бы старые были жмурики, из невостребованных, безымянных – так нет же: свежие, хозяйские.

– У нас на первом курсе тоже иногда в обморок падали, даже парни. А потом ничего… – почему-то взялась заступаться за девчонку я.

– Ничего – и есть ничего. Ни богу свечка, ни черту кочерга, и внутри ничего, – выпалила старуха и осеклась.

– Что значит «внутри ничего»?

– Не лезь, куда не надо. Что сказано, то сказано, и точка, – отрубила она.

– Так не подходит?

– Да кому такое нужно? Ни мне, ни Ей. Пустышка, да не простая, а с фанаберией.

– Ну, не обессудьте, Анна Прохоровна.

– Да ладно уж. Чего Бог не дал, того негде взять. Может, и правда, кто из синяков кладбищенских сгодится.

– Вы ее что, из шланга поливали?

– А че, – окрысилась старуха, – нужно было одеколону дать понюхать? Духов «Персидская сирень»? Так их у меня отродясь не было!

И тут я не поверила собственным ушам: Прохоровна затряслась от смеха.

– Ой, не могу, – придушенно выговорила она, – ты рожу ее видела? Кикимора, одно слово. И не скажешь, когда страшнее: сухая или мокрая… Ладно, давай, у меня работы много.

– И я с приема убежала. Анна Прохоровна, вот вы говорите, что у нее внутри ничего…

– Молчи, сказано было!

– Молчу. А во мне что?

– Что-что… Огонь, – неохотно бросила Прохоровна и закрыла дверь у меня перед носом.

Я пошла обратно, вспомнила, что меня дожидается бабушка Лазаренко, и ускорила шаг.

Выписав рецепт и послушав про Колины успехи во вспомогательной школе, я вдруг вспомнила слова Прохоровны и спросила:

– Галина Ивановна, не знаете, продаются еще духи «Персидская сирень»?

– Да в любом киоске! А еще Коленька выучил стишок, в следующий раз придем вместе, и он вам расскажет!

– Обязательно. До свидания, Галина Ивановна.

Колины успехи меня уже не касаются. Если все будет идти, как идет, то через месяц меня здесь не будет. Кристине я продемонстрировала, что ее мечта требует много тяжелой и грязной работы. Если не испугается, то она взрослее, чем показалась. А остальное зависит только от нее.

Закон парных случаев никто не отменял, и вскоре я убедилась в этом в очередной раз.

– Скажите следующему, пусть заходит.

Я продолжала строчить в амбулаторной карте, когда хлопнула дверь.

– Садитесь, пожалуйста, одну минутку…

Я оторвала взгляд от незаконченной записи, увидела вошедших, и у меня упало сердце.

Я хороший диагност, могу сказать без лишней скромности. Но здесь не надо ни опыта, ни изощренного клинического мышления. Достаточно только хорошей зрительной памяти. А кто видел это хотя бы раз вживую – не забудет.

– Слушаю вас. Что беспокоит?

На коленях у совсем юной матери сидел ребенок с синдромом лица эльфа. Да он и не сидел, мать привычно поддерживала его за плечи и под колени.

Направление из сельской участковой больницы. Течение беременности… родов… задержка в развитии… назначена консультация.

Я задавала все необходимые вопросы, записывала ее тихие ответы, и каждый из них звучал как удар молотка, заколачивающего гвоздь в крышку гроба.

Она смотрела на меня с надеждой. В городе помогут, не зря же она с рассвета тряслась в разбитом автобусе по горному серпантину. В городе обязательно помогут…

Мне-то уже все ясно, а как сказать об этом ей? Первый ребенок, свекровь ворчит, что у них в роду такого не было, это наверняка она виновата…

Что бы там ни было, а точку поставит генетическая экспертиза.

Я расписала назначения и стала заполнять бланк направления к генетику. Нестриженая челка лезла в глаза, я убрала ее, нечаянно взглянув на ребенка сквозь пальцы, – и чуть не выронила ручку. На коленях у молодой женщины сидело создание, которое не могло быть человеком.

Прямые серебристые волосы. Белоснежная кожа. Громадные зеленые глаза, резко поднимающиеся к вискам. И холодный взгляд старого, мудрого и безразличного ко всему окружающему существа.

– Ты кто? – спросила я, убрав руку от глаз и продолжая писать.

Мать вновь держала на руках человеческого ребенка, и он пытался улыбнуться в ответ на ее улыбку.

– Эодвен, сын Эодвина, – прозвенел в голове хрустальный голос.

– Ты…

– Эльф. Мы уже тысячу лет не рожаем своих детей. Мы помещаем их в тела ваших, чтобы они там дозрели.

– Так вы используете нас как инкубаторы?

– Да, по праву Древних. Мы рождаемся взрослыми, память рода течет в нашей крови. Я помню битву, в которой был убит мой прапрадед, и свадьбу его матери. Но ничего не дается даром. Наши женщины перестали донашивать детей, и они вырастают в ваших детях. Когда ваш ребенок умирает, наше дитя приходит в мир своих предков и начинает жить.

У меня в голове возникла картинка: темные густые заросли и кто-то, идущий сквозь них длинными летящими шагами – высокий, широкоплечий, одетый в зеленое. Он обернулся на ходу, и я успела поймать взгляд таких же глаз, как те, которые только что смотрели на меня.

– И вам не жалко наших детей?

– А вам не жалко муравьев, на которых вы наступаете?

Я расписалась и поставила печать.

– Вот с этим направлением прямо сейчас поезжайте по адресу: я его подчеркнула. Сдадите анализ, потом придете за результатом, можно без ребенка. И с результатами ко мне. Расписание на двери, перепишите. Пока принимайте все, что я расписала.

Она робко улыбнулась.

– Спасибо. А он поправится?

– Мы сделаем все, что возможно. Когда будет результат анализа, смогу сказать больше. До свиданья.

– Эодвен, сын Эодвина. Когда ты родишься?

– Через два месяца по вашему счету. Прощай.

– Прощай.

Мать с эльфийским детенышем на руках неловко пыталась ухватиться за дверную ручку. Я выбралась из-за стола и открыла створку, с трудом удерживая тугую пружину.

– Спасибо вам. Пойдем, зайчик мой, пойдем, мой сладкий, сейчас на машинке поедем…

Ребенок гулил в ответ. В восемь месяцев он не мог сидеть, едва держал головку, а выглядел как трехмесячный малыш, которого всю жизнь морили голодом. Эодвен, сын Эодвина выпил его жизнь по праву Древних? Да будь оно проклято! Что мне – людей мало? Остается табличку на дверь повесить: «Прием людей – по четным числам месяца, прием привидений, оборотней, эльфов и т. п. – по нечетным числам, дополнительные справки в регистратуре». Потом посчитать первичную заболеваемость среди привидений за первый квартал текущего года, проанализировать особенности симптоматики у оборотней… Зачем мне видеть еще и это – видеть, знать и не мочь ничего изменить? Как там сказала Прохоровна – «тяни и не жалуйся», кажется?

Я прижалась лбом к оконному стеклу и закрыла глаза. У кораблика еще две мачты. Если ничего не изменится, то скоро я буду лежать в приготовленном схроне, свернувшись клубком, прикрывая нос пушистым хвостом. На кого-то другого выплеснется отчаяние и горе, кто-то другой будет подбирать слова, объясняя матери, что за жизнь предстоит ей и малышу. В ребенке растет эльф, а во мне – оборотень. Шерсть уже поднялась выше колен, кораблик на подоконнике гордо вздымает две мачты. Ой, несет меня лиса за темные леса, за высокую гору, в темную нору. Съест меня лиса и косточек не оставит. Котик-братик, спаси меня…

– Можно?

– Да, проходите, присаживайтесь. Что беспокоит?

Я положила клад в банковскую ячейку, но с одним из колец не смогла расстаться. Оно было совсем простое, но изящное. В высокой оправе-коронке сидел бриллиант величиной с некрупную горошину. Отмытый в нашатыре, протертый спиртом, он засиял, рассыпая радужные брызги: первый в моей жизни бриллиант и наверняка последний. Любовалась я им только дома, но в конце концов устала трусить и пошла на работу с кольцом. Чтобы не потерять, для надежности надела сверху старое серебряное колечко.

Строча в амбулаторных картах, я поглядывала на кольцо и чувствовала, как уходит вечный зажим вокруг рта и между бровей. Камень отзывался на каждое движение снопом искр, напоминая, что в жизни может быть что-то еще, кроме работы и забот. «Не слушайте толков досужих, что женщина может без кружев…» Да, Цветаевой никто не подарил розового платья. Я и не ждала, что мне его подарят. Просто нашла клад, зарытый давно сгинувшими людьми, и радуюсь драгоценности, которую им не удалось спасти для себя.

«Я ни у кого ничего не украла, – мысленно обратилась я к кому-то. – Убить – убила, это так, но иначе убили бы меня. Дай же хоть немного порадоваться».

Так давно никто не называл меня красивой. А сейчас обнаруживается, что у меня красивые руки с тонкими пальцами. Пожалуй, слишком худые, но чего ожидать, если брюки сваливаются. Радоваться сейчас, потому что завтра может не наступить…

Домой я пошла пешком и, цокая каблуками по асфальту, почему-то чувствовала себя молодой, красивой и беззаботной. Может, затем и надевают драгоценности? Интересно, насколько прибавляет молодости и красоты бриллиантовая диадема? Улыбаясь своим мыслям, свернула на улицу, ведущую к рынку. Ветер растрепал волосы, в глазу что-то зацарапало – соринка попала, что ли? Я попыталась убрать ее на ощупь – и поняла, что попала в засаду. Навстречу шли две цыганки, обе не сводили глаз с кольца на моей поднятой к лицу руке.

– Ой, порча, порча! Послушай, что скажу…

Я сжала кулак и сунула руку в карман, но было поздно. Одна из цыганок, та, что постарше, стояла передо мной, вторая обходила слева.

– …я не цыганка, а сербиянка, у меня рыбий зуб, ты не бойся, а слушай, слушай…

Цепкие смуглые пальцы впились в рукав, вытаскивая мою руку из кармана. И никого вокруг, только впереди у киоска маячит яркое пятно: Рая-бригадирша. Вот и она потихоньку идет в мою сторону – у них что, телепатическая связь?

Старшая не замолкала ни на миг и мелкими движениями прикасалась ко мне, поднимаясь все выше и выше, от запястья – к локтю, плечу и шее, младшая продолжала тащить мою руку из кармана.

Застывшее от напряжения смуглое лицо поплыло у меня перед глазами, речь слышалась урывками.

– …порча, красавица, порча, отдай…

Транс, она наводит транс – я это и сама умею, но не на улице, с незнакомым человеком, я все же не Милтон Эриксон… Ну и что, я – это я! И спасительная ярость ударила мне в голову. Я вывернулась из цепких рук и услышала низкое грохочущее рычание – свое собственное. Рык шел изнутри, рокотал, как морской прибой, делался все громче и громче. Вот дрогнуло лицо старшей, стали расширяться зрачки, боковое зрение уловило перекошенное от ужаса бледное лицо младшей… Я наотмашь стукнула по лбу старшую и рявкнула:

– Стоять столбом!

Младшая дернулась в сторону, и удар пришелся по плечу:

– Стоять!

Они застыли на месте, а я пошла вперед, навстречу бегущей со всех ног Рае. Она пронеслась мимо в вихре ярких воланов, бросилась к своим подопечным и, мгновенно оценив ситуацию, метнулась за мной.

– Отпусти, слышишь, отпусти!

– Пошла на хер.

– Отпусти, что хочешь возьми, только отпусти!

Карие глаза полны ужаса, рука вцепилась в здоровенный крест, утопающий в блестящих от люрекса оборках… ага, зрачок «поехал»…

– Позолоти ручку, тогда отпущу! Снимай, снимай все, пошевеливайся! И с них тоже.

Рая, всхлипывая без слез, стала вынимать из ушей тяжелые серьги.

Когда все цыганское золото перекочевало в мою сумку, я стукнула цыганок еще по разу и сняла блок:

– Пошли вон!

Старшая пошевелилась первой, младшая за ней. А я обратилась к Рае:

– Еще раз увижу, хуже будет. Попадетесь – пеняйте на себя. Так всем и передай. Все забудь, а это помни!

Рая мелко кивала, как китайский болванчик. Челюсть у нее тряслась так, что стучали зубы.

Остановка была совсем близко. Я села в автобус, идущий в противоположную часть города, и стала обдумывать случившееся. Это не оборотень отбил атаку опытных гипнотизеров-практиков. Это я применила оружие, которое давно пылилось в чулане. А сейчас оно само очутилось в руке. Неужели все, что нарабатывалось годами и никогда не применялось, пошло в ход именно сейчас? Почему? Ушла установка «не ввязывайся в драку, лучше уступи»? Кажется, лиса научила меня не бояться схватки, а все остальное – дело техники.

– Спасибо, Хино-сан.

Я почувствовала, что мне улыбнулись в ответ.

Надо было решить, как поступить с добычей – цыганским золотом. Грубо сделанные украшения были ценны только весом. Сдать в ломбард? Нет, можно не сомневаться, что искать их будут именно там. Ну что ж, пока залягу на дно вместе с ними, а там будет видно.

Я добралась домой кружным путем, спрятала трофеи в кладовке и едва успела поесть, как телефон разразился «Пассакальей» Баха. Это означало «прочие».

– Слушаю!

– Это Христо – помните, доску заказывали?

– Помню, конечно. Здравствуйте.

– Доска-то почти готова, еще разок полирнуть осталось. А где устанавливать будем?

– На Каменном берегу, я покажу.

– Сегодня сможете?

– Могу. В пять часов, на пляже, где лестница из парка.

– Идет.

Он отключился, не попрощавшись. Ну и ладно, мастер не обязан быть образцом джентльмена. Лишь бы сделал все как следует. Деньги, заплаченные Колей, я давно вернула, и сейчас предстоял окончательный расчет. Настроение слегка испортилось, но расстраиваться было нечего. Я пообещала это сделать, и точка.

В бухту у Каменного берега я добралась с хорошим запасом времени. С той ночи, когда кто-то приподнял занавес между прошлым и настоящим, вокруг ничего не изменилось. Развалины дота надежно хранили пистолет, которому, скорее всего, предстояло остаться здесь навсегда. С моря дул легкий ветерок, поверхность воды морщилась и вновь стеклянно блестела под высоко стоящим солнцем. День выдался по-осеннему прохладным, кругом было тихо, пусто и светло. Только шелестел прибой, да ветер перебирал кустарник на развалинах и у подножия скальной стены – выветренной, изъеденной сыростью и временем.

Невозможно было представить, что здесь наяву происходило все увиденное мною в ту ночь. Но оно случилось, я помню это и не дам никому забыть.

Я побрела вдоль скалы, приглядывая подходящее место. Камень был слоистым и растрескавшимся, в щелях угнездилась цепкая приморская трава, а кое-где и чахлые кустики. Заметней всего доска будет на уровне глаз стоящего человека среднего роста – то есть метра полтора от земли… а вот как раз и небольшой выступ-козырек, прикрыть доску от дождя и снега. И приметная трещина, похожая на букву «м». Сзади, со стороны моря, раздался резкий звук, похожий на козье блеянье. Я обернулась, но солнце слепило глаза, отражаясь от воды. Защищаясь от него, приставила ладонь козырьком ко лбу, увидела висящую в воздухе чайку – и его.

Темный человеческий силуэт виднелся у кромки воды – кусок необъяснимо прозрачной тени в ясный осенний день. Я закрыла глаза, открыла их снова. Ничего не изменилось.

– Не знаю.

– Как – не знаешь?

– Не знаю. Забыл. Все забыли, и я забыл.

– Забыли кого – тебя?

– Нас всех. И меня тоже.

– Ты где?

– Здесь. Давно. Не помню.

– На берегу?

– Нет.

– В море?

– Да.

– Что ты делаешь?

– Я здесь. Всегда. Охраняю.

– Что, заждались?

Христо выглядел точно так же, как в первую встречу, только шорты сменил на потрепанные брюки от «афганки». В руке у него был небольшой пакет с рекламой кока-колы.

– Добрый день. Да нет, ходила, место выбирала.

– Выбрали, так показывайте.

– Вон там.

Идя к скале вслед за Христо, шагающим вперевалку по камням, я воровато оглянулась. Призрака не было. Исчез, хотя я его не отпустила – но ведь и не звала! Как позвать того, кто забыл свое имя? Как он сказал: «Нас все забыли»? Неужели это тот, которого я пыталась вытащить из прибоя в ту ночь? Или кто-то другой из тех, кого никто не помнит…

– Тут? Ну ладно.

Христо извлек из пакета банку с остатками краски, кисточку и рулетку. Несколькими точными движениями наметил на скале четырехугольник, отошел к линии прибоя и, сощурившись, осмотрел результат своей работы.

– А глаз у вас есть, – резюмировал он. – Место самое то. Ну все, дальше я сам. На той неделе позвоню, будете работу принимать.

– А надпись можно дополнить?

Христо неодобрительно прищурился.

– Пока еще можно. Но места осталось чуть-чуть, на два слова.

– Столько и надо.

– Запишите на бумажке, чтобы потом вопросов не было.

Я нашарила в сумке упаковку спазмалгона, вытряхнула содержимое и на внутренней стороне картонки вывела печатными буквами два слова.

Христо взял глянцево-белую картонку и стал рассматривать, далеко отводя от глаз.

– Очки забыл, – пояснил он. – Ладно, это еще воткну как-нибудь. Значит, все сделаю, установлю на место и позвоню. Дней через пять.

– Платить сейчас?

– По факту. И вот еще. Что вы передали с Колькой, я прочел. Одно непонятно, на черта оно вам? Шестьдесят лет прошло, все всё забыли!

– Я не забыла. У бабки моей два брата погибли. Старший под Керчью без вести пропал – знаете же, что там было?

– Рассказывали… Бескозырки плавали так, что воды было не видать.

– Бабка и говорила: я-то их живыми помню, а умру – и все их забудут, как и не жили на свете. Жениться не успели, детей не оставили, так хоть ты их помни. Но я тоже не вечная. Писала в архивы: о старшем так ничего и не известно, младший под Варшавой в братской могиле лежит. Для своих ничего сделать не могу, а тем, кто здесь полег, могу хоть эту доску поставить. Может, и моим кто лишний раз цветов принесет. Этих всех тоже помнить некому.

Христо задумчиво кивнул.

– Ну-ну… Ладно, созвонимся.

Он резко повернулся и пошел к лестнице все той же валкой походкой.

Христо не страдал от излишней вежливости, но сроки соблюдал точно и позвонил в назначенный день.

– Приходите работу принимать. В шесть вечера, на том самом месте.

– Хорошо.

Деньги я уложила в простой белый конверт без марки: бабушкино воспитание. По дороге свернула на рынок и купила четыре красные гвоздики. Торговка сочувственно поцокала языком и предложила черную ленту.

– Гвоздички хорошие, свежие, но маловато. Не обидятся? Может, шесть возьмете или восемь? Зелени можно добавить.

– Не обидятся, – сухо ответила я.

На этот раз первым пришел Христо, сидел на большом камне, похожем на черепаху. Рядом с камнем ярко горел под вечерним солнцем все тот же красный пакет с логотипом кока-колы.

Доска была на том самом месте, которое я выбрала, а Христо одобрил. Ее закрывал кусок грубого тика в синюю полоску – кто угодно признал бы ткань, из которой всегда шились чехлы для матрасов.

– Добрый вечер!

– Добрый.

Я протянула конверт.

– Здесь остальное, как договаривались. Пересчитайте, пожалуйста.

Христо взял конверт, посмотрел на него из-под лохматых бровей и перевел взгляд на меня. Странный взгляд, не то оценивающий, не то насмешливый. Мне стало неловко. Чего он уставился? Что ему не так? Вроде все как договаривались…

Христо вынул из кармана тонкую пачку разноцветных купюр и протянул ее мне – вместе с конвертом, которого так и не открыл. Деньги были перехвачены приметной полосатой скрепкой, фиолетовой с белым. Именно ею я скрепила купюры, которые вернула Коле-Штыху.

– Берите, это ваше.

– Не поняла. Мы же о цене вроде договаривались.

– Деньги – по цене, цена – по слову. А это ваше.

– То есть?..

– То есть не нужно мне ваших денег. Материал даровой, а своей работе я сам хозяин. У меня отец тоже без вести пропал. Под Севастополем. Ну, будете смотреть, или как?

Он сунул деньги мне в руку и пошел к скале, а я ошеломленно поплелась за ним.

– Берите вот за угол. Раз, два, три!

Он уже держал другой угол жесткой ткани. Мы синхронно дернули, ткань упала, и Христо стащил замызганную капитанку.

На темно-красном, цвета запекшейся крови, граните блестели врезанные и позолоченные слова:

«Героям-десантникам, погибшим в этой бухте 13.09.1943, проложившим путь для победы десанта, высадившегося здесь 18.11.1943.

Экипажам торпедных катеров под командованием старшего лейтенанта М. Н. Колокольчикова и капитан-лейтенанта С. А. Корзинкина, чьи отвага и мастерство обеспечили высадку десанта.

Кому орден, кому слава,

Кому черная вода –

Ни приметы, ни следа…

Мы помним».

Чуть ниже последней строчки были вырезаны два скрещенных якоря – символ спасения и надежды, по краю плиты вился скупой изящный орнамент из лавровых листьев. Два вбитых в скалу костыля удерживали под плитой кусок якорной цепи. В одно из звеньев я продела гвоздики, и лепестки зашевелились под легким ветром.

Надо было что-то сказать, но слова не шли с языка. Молчание нарушил Христо.

– Ну как?

– Что скажешь… Дело мастера боится. И не думала, что так здорово будет.

– Стойте здесь, я сейчас.

Христо с неожиданной легкостью скользнул к камню, на котором сидел раньше, а я, повинуясь неизвестно откуда взявшемуся желанию, осторожно погладила надпись кончиками пальцев. Подушечки покалывало, словно током. Я не успела подумать, что это могло бы быть, как рядом возник Христо – с бутылкой водки.

– Сейчас крестить будем! – объявил он. – Держите здесь.

Повинуясь ему, я взяла бутылку за горлышко, а его здоровенная лапа легла поверх моих пальцев.

– Ну, поехали!

Стекло звякнуло о камень, разлетелись осколки, запахло спиртом. Христо довольно осклабился.

– Теперь будет держаться. Ну, пошли обмывать.

– Я ничего не захватила, не подумала…

– И не надо, у меня все с собой.

Он уже раскладывал на расстеленной газете громадные розовые помидоры, брынзу, хлеб, ветчину, еще какую-то снедь, при виде которой у меня засосало под ложечкой. Голод стал привычным, возвращался чуть не сразу после еды, а ветчина пахла так вкусно. Неужели я сейчас потеряю контроль над собой и слопаю все это, ведь здесь мне на один зуб… Дома съедаю пятилитровую кастрюлю макарон по-флотски за пару дней. И сейчас, нарезая закуски бритвенно-острым ножом, который сунул мне в руку Христо, с трудом удерживаюсь, чтобы не забросить в рот ломтик-другой.

– Ну, давайте. Не чокаясь.

Христо протягивал пластиковый стаканчик с водкой. Граммов сто пятьдесят – это что же со мной будет? И что будет с живущим во мне оборотнем? Вдруг я спьяну начну плеваться огнем? Но отказаться было невозможно.

– Вечная память! – провозгласил Христо и осушил свой стаканчик.

– Вечная память! – отозвалась я и, содрогаясь от ужаса, опрокинула водку в рот.

Ни вкуса, ни запаха я не ощутила, словно выпила воду. Поспешно закусывая и следя, чтобы не проглотить все, что лежало на газете, не сразу поняла, что говорит Христо.

– …как твоих-то звали?

– Зелинские, Анджей и Тадеуш.

– Это по-каковски?

– По-польски. Андрей и… Федор, кажется.

– Давай за них, земля им пухом.

– И вода. Анджей под Керчью пропал.

– Да, и вода. И за Костаса Георгиади.

– Отец?

– Отец. Под Севастополем сгинул. Меня дед с бабкой вырастили.

– Расскажите.

– Расскажу, только выпьем.

И мы выпили. И закусили. Я слышала, как в голове шумит, нарастая, рев огня, заполняет меня изнутри – и обнаружила, что пою вместе с Христо:

Крутится, вертится шар голубой,

Крутится, вертится над головой,

Крутится, вертится, хочет упасть,

Кавалер барышню хочет украсть!

Медвежий рев Христо, наверное, был слышен на другом берегу моря. Выпуклые глаза в красных жилках налиты слезами – да, он плачет, слезы стекают по морщинам в седые усы. Плачет и поет, ревет густым басом… Но этой песни я не знаю.

Десять винтовок на весь батальон,

В каждой винтовке последний патрон.

В рваных шинелях, дырявых лаптях

Били мы немца на разных путях.

Всю Украину он грабил и жег,

Так что за нами остался должок.

Час подошел, началася война,

Время, друзья, расплатиться сполна!

В голове все плыло и путалось, голос Христо давил на барабанные перепонки:

– …нет, ты слушай, слушай! Отца в сорок первом призвали, мне три года было, мы с матерью у ее родителей приткнулись. Отец на «Червоной Украине» служил. Когда утопили ее, команду на берег списали, кто жив остался. Так и пропал без вести под Севастополем – ты как там написала: «кому орден, кому слава, кому черная вода»…

– Это не я, это Твардовский.

– Да и хрен с ним! Хоть Твардовский, хоть Шмардовский… Слова-то какие!

– Это «Переправа» из…

– Молчи, когда старшие говорят! Молчи и слушай. Мать от тифа померла в первую же зиму, а мы остались бедовать с дедом и бабкой. Я с голодухи ходить перестал, думали, что до весны не доживу. Пока доску делал, волей-неволей вспоминал, век бы этого не помнить. Два десанта было, точно! После первого на площади троих повесили, с табличками на груди «шпион». Подпольщики, наверное. Народ сгоняли смотреть, дед тоже там был… Потом два дня пил, материну шаль пропил. Как мы ту зиму пережили, до лебеды дотянули, до сих пор не пойму. А потом куда про отца ни писали, ответ один: пропал без вести. Другие хоть пенсию получали, а мы ничего. Я даже школу не закончил, семь классов у меня всего. Босиком в школу не походишь… Рисовал хорошо, хвалил меня наш Валентин Иваныч однорукий, говорил: способности у тебя, дальше учиться надо. А на какие шиши? Дед пристроил к старому Мгеру – эх, мастер был, нет таких больше… Камень понимал как никто и меня всему научил. Я ему потом такой хачкар на могилу поставил – увидел бы, так точно бы сказал: ай, молодец, Христо! Пока молодой был, думал: денег поднакоплю, поеду в академию. Валентин Иваныч обещал написать дружкам, с кем учился – его с третьего курса забрали. Говорил: с одной рукой я уже не скульптор, хоть тебя на дорогу выпихну, ты за себя и за меня работать будешь. Где там: женился, дети, стариков надо досмотреть, потом реформа эта, потом… Валентин Иваныч спился и помер, я его и похоронил, тогда еще и могильщиком подрабатывал, здоровый был. Так на всю жизнь на кладбище и остался. Все мои здесь лежат: мать, дед с бабкой, жена, учителя… А отца нет, я его и не помню почти. Вот песенку помню, он ее пел, а я подпевал, когда на демонстрацию ходили в Первомай. Я у него еще на плечах сидел.

– А эта, про десять винтовок?

– Из кино, показывали его, когда уже наши пришли. Я потом всю ночь ревел, думал, что отец поет. Мотив тот же самый, ага… Давай запевай!

И я запела:

Крутится, вертится шар голубой…

– Крутится, вертится над головой… – оглушил меня рокочущий бас Христо.

С пляжа мы ушли, когда стало темнеть. Христо аккуратно вынул из пакета толстую туристскую свечу в стеклянной банке, поставил ее на гальку и огляделся. Поблизости лежал небольшой валун с плоской верхушкой. Его-то Христо и приволок к скале, поставил под доской, пристроил сверху свечу и зажег. Оранжевый язычок пламени разогнал густеющие сумерки, и показалось, что стало теплее.

– Ну, посидели, помянули, пора и по домам. Подвезти? У меня машина там наверху.

– Нет, спасибо, мне тут близко.

Христо одобрительно хмыкнул и вдруг стукнул меня по плечу, да так, что я чуть не упала – подогнулось колено.

– Ну, бывай! Спасибо тебе.

– И вам спасибо, Христо.

Он заломил капитанку на правую бровь и исчез в темноте.

Оставшись одна, я подошла к скале, провела рукой по надписи. Пальцы определенно покалывало, но почему это происходит, думать не хотелось. Не хотелось и смотреть из-под руки через левое плечо. Даже если опять увижу безымянный призрак, то что ему сказать? Просто завершено намеченное дело, выполнено обещание, данное – кому? Себе, прежде всего. Ну, и бабушке.

Не оставляло ощущение, что я здесь не одна, что на огонек, горящий под скалой, собираются тени. Спину буравил чей-то неотступный взгляд, но страха не было. После всего, что произошло за последние недели, способность бояться как-то усохла, атрофировалась. Или, может быть, переросла в способность броситься навстречу страху, а не бежать от него.

Я еще раз погладила доску и направилась к лестнице.

Следующий день не задался с самого утра. Я проспала, слишком поздно подняла Дашку с Катькой, не успела побрить шерсть на ногах… Все цеплялось одно за другое, и когда удалось не только втиснуться в автобус, но и занять освободившееся сиденье, показалось, что полоса неудач закончилась. Правда, плеер разрядился окончательно, и волей-неволей пришлось слушать радио. Шофер решил узнать новости. Генеральная ассамблея ООН приняла решение… Президент Соединенных Штатов заявил… В Перу произошло землетрясение силой в шесть баллов… Судану грозит гуманитарная катастрофа… В Кот-д’Ивуаре совершен военный переворот… Утешительные новости, что и говорить.

Я извернулась ужом, вылезая из автобуса.

Прием выдался тяжелым, и к концу его я мечтала только об одном: поскорее заняться документацией. Пять инвалидов на переосвидетельствование – это несколько часов писанины. Но день не зря начался с неудач. За десять минут до конца приема появилась бабка Запорожец. Год назад она с пристрастием допытывалась, стоит ли ей прописывать у себя сына-алкоголика. Услышала мое мнение, поступила наоборот и теперь раз в пару месяцев приходит поплакаться.

– Здравствуй, Андреевна, ты послушай, что он выкинул… Дура я была, ой дура, надо было тебя слушать…

– Ольга Андреевна, зайдите в отдел кадров.

Хорошенькая Таня, медсестра невролога, упорхнула в свой кабинет по соседству, а я, благословляя счастливый случай, вытеснила бабку Запорожец из кабинета и отправилась на второй этаж.

Давным-давно, больше месяца назад, еще человеком я написала заявление на денежную компенсацию за отпуск. Больше дел в отделе кадров быть не могло. Пожилая кадровичка, путаясь в формулировках, промямлила, что мне отказано, придется отгуливать отпуск.

– Зайдите к завполиклиникой, она объяснит.

Заведующая поставленным голосом предложила переписать заявление: на отпуск с последующим увольнением.

– По какой причине? – спросила я, чувствуя, как начинает подергиваться уголок рта. Вот прижимаются к голове и сдвигаются назад уши – благо под волосами не видно. Оборотень реагирует на мой гнев и сейчас бросится – как тогда, в такси…

– Нет! Не надо, Изуми! Мне ничего не угрожает! А вот еще один труп с перегрызенным горлом может меня погубить.

– Как знаешь, – беззвучно сказали мне с явным сожалением. Словно кто-то пожал плечами и свернулся поудобнее – пушистым клубком…

– Подумайте сами, Ольга Андреевна.

– К моей работе есть какие-то претензии?

– Нет, но… Сами понимаете.

Она красноречивым жестом подняла наманикюренный палец к потолку и закатила глаза.

– Не понимаю. И не буду ничего переписывать.

– Тогда просто пишите на увольнение по собственному желанию.

– Нет.

– Как хотите, но с понедельника выходит другой врач. Приказ уже подписан.

– О моем увольнении?

– О том, что вы в отпуске. Получите отпускные и можете искать другое место. Такой специалист, как вы, без работы не останется.

Я повернулась и вышла не попрощавшись.

Меня вышвырнули. И можно не сомневаться почему. Прохоровна предупредила слишком поздно. Явно вычисляли тех, кто готов бороться дальше, а не смиренно ждать, пока деньги прокрутятся достаточно, чтобы кто-то смог купить свечной заводик. Может быть, их потом вернут – полусъеденными инфляцией, обесценившимися. И дождутся их не все. Я вспомнила о стареньком рентгенологе, который повесился весной. Говорили, что он ночевал в кабинете… Странно: раньше, в моей прежней жизни, я задыхалась бы сейчас от обиды и бессильной ненависти к тем, кто меня обокрал и предал. Вместо этого во мне бушевала ярость, которая не мешала думать и планировать. Я знала, что выполню все, что решила. И ничто, кроме светопреставления, не помешает сделать это в срок.

Я позвонила Дашке:

– Даш, я задержусь, работы много. В холодильнике плов. Купи что-нибудь к чаю, я приду совсем поздно.

– Угу. Кто-то тяжелый?

– Нет, бумажки срочные накопились. Постараюсь побыстрее отделаться. Пока.

Я выгребла из ящиков стола все свои записи, методички и справочники – набрался увесистый пакет. И только начала заполнять первое направление на МСЭК, как в дверь постучали.

– Да! – привычно сказала я и тут же раскаялась. Прием давно закончился, какого черта, в самом деле!

– Здравствуйте. Вы сказали, что можно прийти еще.

Сегодня он выглядел куда лучше. По крайней мере видел собеседника, а не смотрел в пустоту. И мимика живее. Вопрос: на сколько процентов этот успех принадлежит мне, на сколько ему самому и на сколько – Полине? Да какая разница. Положительная динамика есть – и замечательно.

– Здравствуйте. Присаживайтесь. Слушаю вас.

– Книгу я нашел. Прочел и законспектировал. Спасибо вам. Другие его книги нашел в Интернете. Человек был…

– …соль земли, – закончила я.

– Я тут думал… Мне давно предлагали работу. Тогда отказался, а сейчас позвонил и спросил. Меня ждут, но придется уехать. Вы мне очень помогли. Я вам что-нибудь должен?

– Нет. Вы должны только самому себе – жить так, чтобы ваши могли за вас порадоваться.

– Можно будет зайти еще?

– Я здесь уже не работаю. Сдам дела, и все.

Его лицо неуловимо изменилось, и я поспешила добавить:

– Могу дать телефоны специалистов, с которыми можно будет работать дальше. Результаты у них очень хорошие.

– Я бы хотел продолжать с вами.

– Мне придется уехать. Далеко и надолго.

После чуть затянувшейся паузы его голос звучал хрипловато:

– Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Пока не знаю. Может быть.

– Вот визитка. Телефон всегда включен. Если будет нужно – звоните.

Я поблагодарила и написала два телефонных номера на бланке с рекламой нового транквилизатора.

– Вот. Татьяна или Надежда. Созваниваться лучше заранее, к ним всегда очередь. Лучше к Надежде, она на таких проблемах специализируется.

Я подала ему бумажку, он взял ее – и поцеловал мне руку.

Я так растерялась, что не смогла произнести ни звука. Молчание нарушил он.

– Спасибо вам за все. Если будут проблемы – звоните. Удачи вам.

– И вам удачи, – пролепетала я.

Дверь давно закрылась за ним, когда я вышла из столбняка и посмотрела на визитку. Фамилия, имя, отчество. Ни места работы, ни рода занятий. Никаких контактных данных, кроме телефона. Непростой полковник, ох непростой…

Я потрясла головой, чтобы прийти в себя, убрала визитку и поставила чайник. Работы – конь не валялся. Пишите, доктор, пишите. Никто, кроме вас, этого не сделает.

Через четыре часа правую руку ломило, но все запланированное было сделано. Я аккуратной стопкой сложила отработанные амбулаторные карты с вложенными направлениями. Документация готова, а больных моему преемнику все равно придется узнавать с нуля… Ладно, Оксана вернется из отпуска и введет его в курс дела. Все же интересно, ради кого меня выкинули? Да какая разница, в конце-то концов. Хоть больше времени проведу с детьми – напоследок. Проверила ящики стола, забросила в пакет с книгами чашку – она сопровождала меня со времен интернатуры. Повернула ключ в замке наработанным за два года движением и пошла пустыми коридорами к выходу. Попрощалась с регистраторшей Томой, повесила ключ на гвоздик под криво написанным номером и закрыла за собой дверь.

Оставалось сделать еще кое-что. Я свернула к моргу, почти не надеясь застать Прохоровну, но она сидела на скамейке, глядя на вечернее небо.

– Опять ты, лиса?

– Опять. – Я поставила тяжелый пакет, порылась в сумке и протянула старухе лилово-зеленую коробочку.

– Это че еще такое?

– Духи «Персидская сирень».

– Зачем?

– Ну-у… чтоб были, – сказала я, слегка растерявшись. Прохоровна продолжала молчать, и я добавила, чувствуя себя полной дурой: – Вы же говорили, что их у вас никогда не было.

– И че?

– Пусть будут.

Старуха молча протянула руку, и я вложила коробочку в корявую ладонь, похожую на птичью лапу. Пальцы сомкнулись, и рука на несколько секунд повисла в воздухе. Прохоровна открыла коробку, поднесла к носу флакончик. Потом неловко открутила пробку и принюхалась.

– Оно… Глашка форсила на вечерках, ей батя с города привез. Да Вася подарить обещал, когда женихался… Спасибо тебе, лиса… дочка. Иди теперь, иди. Спасибо тебе.

– Вам спасибо за все, Анна Прохоровна. Не поминайте лихом.

– А чего это ты прощаешься?

– Да выперли меня.

– Вот оно как, значит… Говорила я тебе, что стукач он, да поздно, видать.

– Поздно. Да уже все равно. Время мое выходит.

Глаза Прохоровны поблескивали среди морщин, словно каменные бусинки. И выражение имели точно такое же, как полированные камешки, то есть никакого.

– Да и мне пора. Сменщик нашелся.

У меня похолодело в животе.

– И кто? Алкаш кладбищенский?

– Не, такого Она в отвал пустила. Есть тут один, грузчик на труповозке. Пустоглазый такой. Согласился, только, сказал, скатается здесь неподалеку к кому-то и вернется. Придет на неделе, все и сделаем. А пока сижу вот… гляжу напоследях.

– Не боитесь? – спросила я и тут же прикусила язык.

– Нет, – просто ответила Прохоровна. – Меня Она не обидит, не чужие, как-никак. Иди, лиса. И ты не бойся. Нечего тебе бояться.

Она боком, как краб, слезла со скамейки и ушла в морг, а я побрела к выходу. В голове была звенящая пустота, в которой продолжали звучать слова: «…не бойся, нечего тебе бояться». Я повторяла их про себя, пока они не утратили всякий смысл, превратившись в набор звуков, мантру, заклинание. И продолжала твердить это заклинание до тех пор, пока не пришла домой – к Катьке, Дашке и Максу.

Я объявила дочерям, что меня неожиданно отправили в отпуск. Катька запрыгала и потребовала по такому случаю сделать пирожки. Дашка приняла новость к сведению – и только. Макс держался поближе к девчонкам и подчеркнуто меня игнорировал, а я старалась не провоцировать собаку на непослушание. Пусть привыкает, что главная для него Дашка.

Чтобы не думать о кораблике с двумя мачтами, пылящемся на подоконнике в спальне, я впряглась в дела. Сплющила молотком цыганские украшения в бесформенные неопознаваемые комки золота. Продала их ювелирам. Оплатила аренду сейфовой ячейки до совершеннолетия Дашки. Написала и заверила у нотариуса завещание.

Как червь, точила мысль о Генке. Что происходит? Где он, что с ним? Болен? Телефон консульства молчал, связаться не удавалось ни с одним из номеров. Неизвестность сводила с ума, а без работы у меня появилось слишком много свободного времени. Я пыталась научить Дашку всему, чему она смогла бы научиться за несколько лет, была жестка и требовательна – и добилась только того, что она стала огрызаться. Неужели придется объяснить ей, к чему идет дело? И что я могу сказать, чтобы она поверила? Она сама еще ребенок, а ей придется заменить мать Катьке – только потому, что больше это сделать некому…

Я тащила домой очередную партию продуктов, когда заметила его. На скамейке под акацией развалился парень, при виде которого у меня тоскливо заныло в низу живота. Здесь, у моря, где столетиями смешивалась кровь разных народов, не редкость человеческая красота. Но при виде этого потомка левантийцев поневоле вспоминался Антиной. Смуглый мрамор кожи, крупные кудри черных блестящих волос, безупречный античный профиль. И неожиданно зеленые огромные глаза. Сетчатая майка была уже не по сезону, зато демонстрировала накачанный торс. Что ж, грех все это скрывать, красота и молодость проходят быстро…

Он равнодушно скользнул по мне взглядом, вертя в руках мобильник, и я вдруг почувствовала себя старой облезлой клячей. Как давно, с самого Генкиного отъезда, никто не смотрел на меня горящими от предвкушения глазами, не шептал слов, от которых по спине бегут мурашки, не… Тело требует своего, а мой желанный и единственный на другом конце света. Редкие сны только обостряют жажду, напоминая о моем соломенном вдовстве. Пусть соломенное, но давит оно как чугунная плита.

Продолжая злиться на себя, на некстати проснувшееся тело, на осточертевшее одиночество, я поднялась домой и столкнулась в дверях с Дашкой.

– Ты куда?

– Гулять с Максом.

– Так рано же.

– Ничего, завтра с утра выведу пораньше. Макс, гулять!

Они наперегонки понеслись вниз по лестнице, а я поволокла пакеты с продуктами на кухню. Запихала принесенное в холодильник и услышала доносящийся со двора оглушительный лай. Это лаял Макс, и в голосе его была злоба. Неужели опять выпустили того ротвейлера? Я выскочила на балкон и увидела, что Дашка с трудом удерживает рвущегося с поводка Макса. Он почти стоял на задних лапах, похожий на геральдического льва, захлебываясь яростью. Такой лай означал, что Макс обнаружил нечто, по его мнению, опасное для хозяев и готов их защищать до последнего. Только сейчас он облаивал того самого Антиноя, о чем-то говорящего с Дашкой. Что там можно услышать сквозь этот лай и почему Дашка не дает псу команду замолчать? Я уже хотела рявкнуть с балкона «Макс, фу!», но тут Антиной пожал плечами и пошел к выходу из двора. Макс мгновенно заткнулся и стал что-то обнюхивать под скамейкой. А Дашка так и осталась стоять, ссутулившись, опустив голову. Они знакомы? Почему я ничего об этом не знаю?

Да потому, что слишком давно нет времени и душевных сил на дочерей. Все поглощает работа, одиночество и неумолимо надвигающееся превращение. «Кто не любит спрашивать, тому и не соврут». Дашка не будет врать, но и не скажет ничего сверх того, что решит сказать. Как Генка.

«Я им не врала, просто многого не рассказывала», – говорила Полина. И чем это закончилось?

В замке повернулся ключ. Макс побежал к миске и стал ужинать. Дашка проскользнула по коридору в детскую. Выждав несколько минут, я на цыпочках подкралась к двери и прислушалась. Может, плачет? Нет, вроде бы тихо…

Дашка всегда была немногословной, но сейчас она просто замолчала. Не сразу отвечала, когда к ней обращались, с трудом отрывалась от своих мыслей. Она о чем-то постоянно думала – напряженно и бесплодно, осунулась, похудела. Мы обе скрывали тайну, каждая – свою. И обеих нас тайна грызла изнутри, как лисенок маленького спартанца.

Развязка наступила через два дня. Я тащила домой очередную партию продуктов и обнаружила во дворе Катьку, гуляющую с Максом, что разрешалось только в крайних случаях. Катьку он воспринимал как ровню и слушался неохотно.

– Катерина! Почему Макс без поводка? А Дашка где?

– Мам, ему на поводке скучно! А Дашка дома, у нее голова болит!

Я втащила в крохотную прихожую тяжелые пакеты и едва успела закрыть за собой дверь, как услышала глухой, сдавленный плач. Он доносился с кухни, и я бросилась туда.

Дашка сидела, уронив голову на стол, вцепившись в его край одной рукой и бессильно свесив другую. Ее трясло от рыданий.

Моя сильная, сдержанная, взрослая Дашка! Что с ней случилось? Кто ее мог так обидеть? Что такого она могла узнать?

– Дашка! Дашкин! Что – папа?..

Она не слышала меня.

Я метнулась в ванную и сорвала с крючка большое махровое полотенце. Вернулась на кухню, набрала в рот воды и обрызгала Дашку, словно приготовленное к глажке белье. Она приподняла голову и уставилась на меня, словно не узнавая. Но это ее сложно было бы узнать, так распухло красное зареванное лицо. Я набросила на Дашку полотенце, оторвала ее руку от стола, села рядом и обняла ее за плечи. Прижав дочь к себе, напевала песенку, которой когда-то ее убаюкивала, и покачивалась в такт вместе с ней. Дашка понемногу расслаблялась. Вот разжалась повисшая, стиснутая в кулак рука, и на пол упала мокрая тысячная бумажка. Это еще что такое?

Дашка пошевелилась и выглянула из-под полотенца. Я посмотрела ей в глаза и спросила:

– Ты не хочешь мне что-то рассказать?

И она начала говорить тусклым голосом сомнамбулы – или запуганного и измученного ребенка.

Антиной познакомился с ней в бассейне: похвалил ее баттерфляй. Потом проводил домой. Затем пригласил в аквапарк и сказал, что любит ее.

– Ирка из девятого «А» говорила, что он спрашивал ее обо мне, не было ли еще у меня парня. Она ответила, что не знает. Но он спрашивал и у других тоже, – монотонно продолжала дочь. – А позавчера сказал, что если я его люблю, то должна это доказать. Переспать с ним. А то он меня бросит.

– И что ты?..

– Я сказала, что он мне очень нравится, но я еще маленькая для этого. Он посмеялся и ответил, что Джульетта была еще младше. И что нечего дурить и корчить из себя невесть что.

Она глубоко вздохнула, словно собралась броситься в холодную воду, и скороговоркой произнесла:

– И сказал, чтобы я не рыпалась: он знает, что мы бедно живем и папы здесь нет, а его отец – зампрокурора города и вот-вот прокурором будет. Что если сегодня не приду, то меня на улице засунут в машину. И тогда будет не только он один. И чтобы купила красивые стринги – он их заберет потом. Вот, деньги дал – эту тысячу.

Ревущее пламя ударило в голову.

– Куда ты должна прийти?

– К нему домой. Советская, семнадцать.

Я хорошо знала этот дом, а в соседнем часто бывала: там жили двое моих больных. Дом номер семнадцать, помпезную четырехэтажную сталинку называли «дворянское гнездо» – в нем с послевоенных лет жила городская верхушка.

– В какое время?

– Сегодня, в одиннадцать. Мам, зачем ты спрашиваешь? Я не хочу туда!

– Ты и не пойдешь. Как вы договорились связаться?

– Мне нужно прийти туда и позвонить. Он спустится.

– Давай сюда свой телефон и показывай его номер.

Дашка вроде пришла в себя, но двигалась как автомат и поглядывала на меня с опаской.

Антиной в ее списке контактов значился как «Олег Кр». Что это значит, я не стала выяснять.

Дашка растерянно наблюдала, как я копаюсь в «тревожной» сумке.

– Вот, выпей это и ложись спать. Все будет хорошо.

Она безропотно проглотила таблетки и побрела в детскую.

– Нет, не туда! Давай ко мне.

Я уложила дочь в свою постель и подоткнула одеяло. Уснула она почти мгновенно: наплакалась. И лицо во сне стало совсем детским. Ах, Джульетта была еще младше? Образованный ты наш…

С такой дозой она проспит до завтрашнего полудня. А сейчас предстоит много дел. Я укрыла Дашку с головой, подошла к зеркалу. Глубоко вдохнула и посмотрела в него сквозь пальцы.

Она была по-прежнему прекрасна, но в ее красоте появилось что-то грозное, как тучи, обложившие горизонт. Наши взгляды встретились.

– Помоги, Хино-сан. Помоги ради моего ребенка – у тебя, наверное, тоже были дети.

Она едва заметно кивнула. С той стороны зеркала к стеклу прижалась маленькая розовая ладонь, и я приложила к ней свою.

Ничего, только обычное ощущение холодного гладкого стекла.

Она убрала ладонь и исчезла.

Я посидела еще несколько минут, обдумывая план действий, и вышла на балкон.

– Катерина! Домой!

Катька с трудом оторвалась от интересного занятия: они с соседом Димкой по очереди кидали мячик, а Макс и Димкин французский бульдог неслись за ним наперегонки. Добежавший первым гордо относил мячик хозяину.

– Мам, ну еще немного! Можно?

– Можно.

Пора собираться. Любимая Дашкина ветровка, двусторонняя: красная на клетчатой подкладке. Как хорошо, что мы с ней уже одного роста. Волосы у нее куда длиннее, но можно надеть капюшон. Телефоны, мой и ее. Хирургические перчатки.

Я понятия не имела, что буду делать, но была благодарна судьбе, что пистолет, на котором уже «висит» три трупа, лежит в тайнике. Можно не сомневаться: обнаружив четвертый труп с пулевым ранением, да еще такого «золотого» мальчика, на ноги поднимут всех, кого можно и нельзя. Оборотень применяет другие средства – правда, в результате до сих пор были все те же трупы…

Я сварила большую пачку пельменей и принялась их методично поглощать. Опыт подсказывает, что потребуется много энергии. Положить в карман шоколадку. Выпить крепкого сладкого чая.

Ненависть была такой сильной, что не слепила и не жгла. Раскаленная добела, она обжигала холодом. Голова оставалась совершенно ясной, глухой рев пламени не мешал думать и планировать.

В замке зацарапался ключ, дверь открылась. Я вышла в коридор.

– Мам, мы с Максом недолго, правда ведь? Ой, а что у тебя с лицом?

– Правда. А что с моим лицом?

– Белое совсем!

– Ну и что?

– Да ничего… А Макс быстрее Джерика бегает, хотя лапы у него короче!

– Да, Макс никому не уступит. Кать, послушай меня. Дашка заболела, я дала ей лекарство и уложила спать – у себя, чтобы ты не заразилась. Пусть спит, пока не проснется. Я сейчас на калым, когда вернусь – не знаю. Поешь, накорми Макса и ложись спать. Если что не так – звони. Поняла?

– Ага! А мультики можно посмотреть?

– Можно, но в десять лечь спать. Все, я пошла.

В который раз я закрыла за собой дверь и отправилась в неизвестность, как в открытый космос.

Для начала осмотреть место действия и прикинуть пути отхода. Уехать оттуда – значит оставить свидетелей. То есть надо будет уходить пешком – и быстро.

Ветровку я надела клетчатой стороной наверх, волосы убрала под бейсболку. Жаль, не могу увидеть себя в зеркале. Я хотела походить на одну из тех женщин, которые думают, что будут выглядеть моложе в подростковых шмотках. На отдыхе так одеваются многие. По дороге купила пару булочек и маленькую бутылку минеральной воды, уложила все в пакет с ярким абстрактным рисунком: пусть запомнят его, а не меня. Надела темные очки и отправилась на Советскую, семнадцать.

Вход во двор вел через арку. Прорезанная в теле дома на высоту двух этажей, она придавала ему ту нотку спокойного величавого изящества, которая часто отмечает «сталинский вампир», как называл его один из друзей отца, архитектор. В арку вели ажурные железные ворота – и они, слава богу, не запирались! Я поправила бейсболку и ткнула дверцу сжатым кулаком.

Двор был обжитым и уютным. Кто-то ухаживал за клумбами – может, бабушки, сидящие по двое, по трое на скамейках? Я устроилась на свободной скамейке и достала из пакета булочку: припозднившаяся с отъездом курортница в поисках какой-никакой экзотики. Вот такой, например, как это растение, усыпанное оранжевыми цветами-граммофонами, лезущее по кирпичной стене чуть не до крыши. Облако ажурной зеленой листвы трепещет на ветру, над цветами жужжат пчелы… Я встала со скамейки, подошла поближе, полюбовалась и побрела обратно, к арке. В ней я заметила светильник, а вот видеокамеру – нет: ни внутри, ни снаружи. Это почти все, что я хотела узнать. А еще двор не был проходным. Теперь оставалось только ждать.

Требовалось куда-то себя деть, и я отправилась в бухточку, куда не приходила ни разу с тех пор, как мы с Христо обмывали доску.

Здесь все было в порядке. Доска висела на месте, надпись блестела в солнечных лучах. Я вспомнила ту безумную ночь, оранжевые вспышки выстрелов, черный бушлат того, кто лежал ничком, скорчившись в прибое, и мне стало холодно.

Свеча выгорела до конца, но закопченная банка стояла на месте. Рядом с моими засохшими гвоздиками в звене цепи торчал пучок цикория. Простенькие голубые цветы казались странно беззащитными на фоне красного гранита и золоченых букв. Я опять погладила надпись – кончики пальцев защипало так, что рука отдернулась сама.

Все запланированное было сделано. Я прикрыла глаза, вспоминая старые фотографии тех двоих, чьи лица видела. Только их и смогла бы узнать – каплея Корзинкина и старшего лейтенанта Колокольчикова.

«Я сделала, что обещала, – сказала я про себя, обращаясь к кому-то, кто обязательно услышит. – Вы где-то далеко, но вы здесь были. Вы были, а я пока есть. Я помню».

Больше я ничего не могла здесь сделать и побрела прочь, время от времени пиная кроссовками гальку. Камешки постукивали, и этот сухой стук был единственным звуком в тишине. К шуму прибоя слух привыкал быстро. В этой тишине стало так одиноко, что внезапно обнаружилось: я мурлычу привязчивую песенку, которую пели мы с Христо:

Крутится, вертится шар голубой,

Крутится, вертится над головой,

Крутится, вертится, хочет упасть,

Кавалер барышню хочет украсть!

Ну-ка, что он там пел про винтовки?

Десять винтовок на весь батальон…

И тут песню подхватил хрипловатый тенор, зазвучавший у меня в голове:

В каждой винтовке последний патрон.

В рваных шинелях, дырявых лаптях

Били мы немца на разных путях.

Я умолкла, а он продолжал:

Крутится, вертится «юнкерс» большой,

Крутится, вертится над головой,

Вот задымился он… Ё… твою мать,

Больше не будешь над нами летать!

Где эта улица, где этот дом,

Где эта барышня, что я влюблен,

Вот эта улица, вот этот дом,

Вот эта барышня, что я влюблен!

Певец замолчал и после короткой паузы произнес:

Обернись, посмотри на меня…

Я вздохнула поглубже и взглянула назад – сквозь пальцы, через левое плечо.

Он стоял в прибое по щиколотку в воде. Черные клеши и бушлат с бескозыркой четко выделялись на фоне сияющего неба. Молодой, совсем молодой, лет двадцати с небольшим. Плечистый, невысокий. Скуластое курносое лицо с широкими бровями. Щеку подергивает тик. Контузия?

– Ты кто? – беззвучно спросила я.

– Старшина второй статьи Крамаренко, – он помолчал и добавил: – Шурка я. Шурка Крамаренко с Херсона.

– Где ты?

– Здесь. Все мы здесь. Всегда.

– Спасибо тебе. И вам всем.

– И тебе спасибо. И греку этому. Хорошо вы пели. Прощевай. Не журись.

Он улыбнулся, и во рту у него блеснула фикса, мечта предвоенной пацанвы. Успел поставить, порадоваться…

Призрак исчез, растворился, как щепотка соли в морской воде. Соль земли, не знающая об этом. Кто он теперь? Неужели genius loci – дух-божество, ками этого места?

Почему мне в голову пришло это японское слово? Она, опять она!

Я села на камень, воткнула в уши плеер, включила его и стала смотреть на море. Где-то в нем были все они: Шурка Крамаренко, Татьяна-моряна, Анджей Зелинский, которого я видела только на фотографии. Море смотрело миллионами глаз, оценивало, взвешивало. Но даже оно не знало, что мне предстоит сделать. Нужно было решиться, но на что? Я и сама этого не знала.

Пламя билось, клокотало во мне, и его глухой, низкий рев не давал услышать музыку. Я увеличила громкость, и в уши ворвался хриплый голос:

…Рукояти мечей холодеют в руке,

И отчаянье бьется, как птица, в виске,

И заходится сердце от ненависти!

Голос мертвого человека лился потоком раскаленной лавы, и я чувствовала, как рыжая шерсть на мне встает дыбом.

…Не слепая, не черная ненависть в нас, –

Свежий ветер нам высушит слезы у глаз

Справедливой и подлинной ненависти!

Ярость и ненависть. Ненависть и ярость. Ревущее пламя.

Ненависть – пей, переполнена чаша!

Ненависть требует выхода, ждет.

Но благородная ненависть наша

Рядом с любовью живет!

Я вывернула ветровку красной стороной вверх, надела ее, засунула темные очки в карман. В другой положила хирургические перчатки и Дашкин мобильник. Посмотрела на сливающееся с горизонтом море и пошла к лестнице.

Фонари горели через два на третий, и это было мне на руку. За десять минут до условленного времени я уже сидела на скамейке перед домом и вглядывалась в темноту. Одиннадцать ноль две. Пора звонить.

Он ответил не сразу.

– Але!

– Я здесь.

– А-а, ну молодец. Сейчас подойду.

Я натянула капюшон пониже и увидела, как Антиной выходит из арки – черный силуэт на фоне ее тускло освещенного пространства. До моей скамейки метров пятьдесят: пусть идет, меня почти не видно в темноте, ветровка кажется черной. Пока его глаза адаптируются к темноте, у меня есть выигрыш во времени. Но почему у него такая странная походка? Он не шатается, но идет так, словно все мышцы у него расслаблены…

– Вот ты где. Ну, пошли. Трусы купила?

Я кивнула. Горло так сжала судорога, что сказать ничего не получилось.

Чем это от него пахнет? Молодым здоровым телом, чуть-чуть коньяком, туалетной водой «Фаренгейт» и чем-то сладковатым, знакомым. Конопля. Решил расслабиться как следует? Многие любят трахаться под травку. Ты сдал мне козырного туза, красавчик! Нет, джокера!

Антиной уже шел обратно, не оборачиваясь, уверенный, что я пойду следом – в квартиру, в комнату, в кровать. Не я – Дашка. Врешь, сукин сын: она ляжет в постель с тем, кого полюбит, когда сама этого захочет…

Я шла за ним шаг в шаг, чуть отставая, не отводя глаз от его затылка, видя его глазами, проскальзывая в него, как лиса в нору. Дверца в арку закрылась за мной, вот он почти в середине прохода. Пора!

Я выдохнула – и в шаге от себя Антиной увидел огненную стену, оглянулся назад и стал медленно оседать на асфальт. Он еще падал, когда я прыгнула и ударом задних лап подбила ему опорную ногу. Приземлились мы вместе, я верхом на нем. Но упал он уже не человеком – объемным муляжом человеческой фигуры, словно вылепленным из многих слоев разноцветной светящейся сетки: красная – энергия ци, зеленая – память, лиловая – эмоции, оранжевая – интеллект… Я рвала ее зубами и когтями, добираясь до того толстого перламутрово-розового тяжа, который соединяет части личности в одно, делая человека человеком. Сетка лопалась слой за слоем, треща, как разрываемый шелк, и я вгрызлась в пульсирующий тяж, упираясь лапами в асфальт, дергая всем телом, почти садясь на хвост после каждого рывка.

Тяж лопнул, тело дернулось и расслабилось, а я так и осталась сидеть рядом, вывалив язык и тяжело поводя боками.

Все.

Я поднялась на ноги и стала натягивать перчатки. Антиной лежал ничком, из-под джинсов растекалась лужа, казавшаяся черной в мертвом свете люминесцентного светильника.

Перчатки не мешали считать пульс. Ровный, наполненный. Частит, но это понятно: испугался, переволновался. Красавец будет жить – и, надеюсь, долго. Сердце отличное, молодой, здоровый, спортсмен. Был.

Итак, это было ограбление… Я с трудом перевернула Антиноя на спину, подняла ему веко. Фотореакция есть, живехонек. Сняла с его загорелой шеи массивную золотую цепочку. Такой крутой перец точно не сдался бы сразу, просто из чистого самолюбия… Я примерилась и с оттяжкой пнула лежащего под челюсть, по скуле и в ухо. Он глухо замычал, голова перекатывалась на асфальте под ударами. Все, хватит. Проверить карманы – гопота ничего ценного не оставит, как и наркоман в поисках вечерней дозы, – и прочь отсюда.

Мобильник Антиноя лежал в кармане джинсов. Я отключила его, сунула в карман своей ветровки и застегнула «молнию». А это что? Пакетик, в нем серо-зеленый порошок – примерно столовая ложка. Я осторожно открыла его, принюхалась и положила обратно. Так и есть, красавчик запланировал хорошенько оттянуться, и это лишняя ниточка для следствия, ведущая в никуда.

От входа в арку я обернулась и посмотрела на лежащего сквозь пальцы. Человек, просто человек. Надо же, кто бы мог подумать.

Мне продолжало везти. Первый прохожий попался навстречу только в конце следующего квартала. До ближайшей тропинки к морю оставалось минут пятнадцать ходу. Спускаясь в сырую темноту, пахнущую солью, я почувствовала чье-то присутствие. Это уже было, когда так холодеют пальцы, уши и нос… Кажется, я догадываюсь, кто это. Но прежде всего избавиться от улик, все концы в воду. В полном смысле.

Я вытащила симку из мобильника Антиноя и разбила ее камнем. Сам мобильник тоже разбила и побросала все обломки в море. Цепочку обмотала вокруг продолговатой гальки и зашвырнула как можно дальше от берега. Посмотрела в темноту – через плечо, сквозь пальцы – и сказала вполголоса:

– Полина.

Она шла навстречу, и белый туман клубился у нее под ногами.

– Полина, это он?

– Да. Теперь я могу уйти.

– Куда?

– Дальше. Выше.

– Отца не забывай.

– Нет, что вы! Я его люблю.

– Иди, Полина. Прощай.

– Спасибо вам.

Темнота растворила ее в себе, как любого обычного человека, идущего куда-то в осенней ночи.

Я в три приема проглотила припасенную плитку шоколада, чувствуя, как отступает обморочная слабость, теплеют пальцы. Домой, скорее домой. А перчатки завернуть в обертку от шоколадки и на полпути выкинуть в урну.

Дома я уже привычно опустошила заранее приготовленную кастрюлю, наскоро ополоснулась под душем и на цыпочках прошла в спальню. Дашка ровно дышала под одеялом. Я улеглась рядом, обняла ее, ощутила тепло и родной запах – и меня накрыло волной счастья. Дочь здесь, рядом, мне удалось спасти ее от красивого мерзавца, для которого она была бы очередным экземпляром в коллекции. С ней не произошло того, что случилось с Полиной. Какое счастье…

Я провалилась в сон – и, засыпая, услышала тихий шелестящий стук. Он доносился со стороны окна, но я не успела осознать, что же он может значить.

Разбудил меня телефонный звонок. Вскочив с кровати и глядя на спящую Дашку, я вполголоса ответила:

– Слушаю!

– Ольга Андреевна, экстренные. Машина уже пошла, – сказал диспетчер.

– Я не работаю! – отрубила я и сбросила вызов.

Стоял солнечный полдень. Катька, которую никто не отвел в садик, сидела на кухне, обняв Анфису – опять эта уродина! – и доедала бутерброд с ветчиной.

Я не успела отключить телефон, и он зазвонил у меня в руке.

– Ольга Андреевна…

– Я в отпуске с последующим увольнением. Вызывайте врача, который сейчас работает, – ответила я главврачу скорой.

– …просили привезти вас, – докончил он фразу.

– Я никуда не поеду.

Я понимала, что в покое меня не оставят. И догадывалась, куда повезут. Мне и самой было интересно узнать, чем закончился вчерашний бросок оборотня.

Телефон зазвонил опять.

– Ольга Андреевна, – начал бархатный баритон.

– Добрый день, Сергей Алексеевич. Вас тоже уволили?

– Э-э-э… Почему вы так решили?

– Потому что мне пытается отдавать распоряжения ваш подчиненный. Видимо, он теперь занимает ваше место и еще не знает, что я уже не работаю.

– Ольга Андреевна, вы зря так думаете.

– Извините, ничего другого подумать не могу.

– Нужно посмотреть первичного больного.

– У вас есть врач, который занял мое место. Такой опытный руководитель, как вы, наверняка нашел лучшего специалиста, чем я.

– Вы зря ерничаете.

– Это мое мнение.

– Нам и нужно ваше мнение. Случай сложный.

Ну да, конечно. Это пациент сложный: прокурорский сын, золотой мальчик… Мажор, как таких называли когда-то.

– Это ваша личная просьба, Сергей Алексеевич?

Он помолчал несколько секунд.

– Да.

– Я поеду в одном случае: если вы исполните мою личную просьбу.

– Какую?

– Примете меня.

– По какому вопросу?

– По личному.

Еще короткая пауза.

– Хорошо. Послезавтра, в шестнадцать. Так вы поедете?

– Да.

Я заметалась по квартире, пытаясь одновременно одеться, умыться и причесаться. Катька смотрела на меня и все плотнее прижимала к себе Анфису.

– Кать, я на вызов. Дашку не буди, пусть спит. Если через час не вернусь, выведи Макса.

Катька молча кивнула, не сводя с меня круглых глаз, и тут под окном засигналила скорая.

Привычное зрелище дома, в который пришла беда – такая большая, что никто этого еще не осознает. Ухоженная хозяйка в слишком ярком халате: бессонная ночь и горе обнулили работу дорогого косметолога, и видно, что ей за пятьдесят. А вот и моя преемница. Ну что ж, приятная брюнетка, явно из интернатуры в декрет, а сейчас на работу – на мое место. Кто-то кого-то попросил придержать ставку до тех пор, пока ребенок пойдет в детский сад… А потом верно рассчитал, что у меня не будет ни сил, ни денег, чтобы ходить по судам. Но это не имеет никакого значения. У меня сейчас другие проблемы и дела.

Она пытается «держать лицо» и все больше теряется и нервничает. Но я здесь с другой целью.

– Здравствуйте. Рассказывайте, что случилось. Вас зовут?..

– Наталья Ивановна. Я мать Олега.

Под глазами мешки, лицо одутловатое. Густой слой пудры только подчеркивает реакцию лица и немолодой кожи на бессонную ночь.

Так-так… ограбили и избили… накануне был совершенно здоров, а сейчас… сейчас…

Она разрыдалась.

– Невропатолог смотрел?

– Да, – ответила брюнетка.

– Вы?..

– Я психиатр. Виктория Львовна.

Вроде бы ей все же стыдно. Ну и ладно. Ее проблемы.

– Очаговая симптоматика есть?

– Нет.

– Ну что ж, пойдемте посмотрим.

Она молча пошла по внушительному холлу к двери направо, я за ней.

– Виктория Львовна, дело в том, что я сейчас безработная. У нас не консилиум. Я согласилась приехать только в качестве личного одолжения Сергею Алексеевичу.

На такое она явно не рассчитывала.

– Но…

– Так и только так.

Она прикусила нижнюю губу, но деваться ей было некуда.

В комнате стоял смрад: смесь пота, мочи и того неуловимого, но явственного, чем пахнет смертный ужас, растянувшийся вместо секунд на часы. Ничего не осталось от красоты и молодости: Антиной походил на загнанного издыхающего зверя. Глухо мыча, он корчился в кровати, извиваясь как червяк, вцепившись в одеяло так, что побелели суставы стиснутых кулаков. Зрачок почти поглотил радужку, лицо застыло в гримасе ужаса, как античная маска. Пульс… зашкаливает, давление… высоковато, но ничего страшного. Сердце отличное, жить будет. Вот только каким?

Я заговорила с ним. Назвала его по имени. В ответ – только еще серия корчей и мычания. Взгляд фиксирован в углу – галлюцинирует?

Я сделала глубокий вдох и скользнула внутрь Антиноя, как ночью. Показалось, что я зашла в выжженные развалины. Нигде… ничего. Остались только инстинкты. И ужас – такой, наверное, испытывает человек в падающем лифте, только этот лифт падает и падает. Яркое зрительное воспоминание: стена огня, которую я заставила его увидеть, и летящая прямо на него разинутая зубастая пасть рыжего мохнатого чудовища. Точно, у страха глаза велики: Антиной увидел что-то величиной с хорошую кавказскую овчарку, а я в лисьем облике всего-то размером с таксу. Но что он видит там, в углу?

– Ну, как ваше мнение?

Голос брюнетки выдернул меня из руин чужой личности в комнату, где продолжало мычать и корчиться то, что было человеком – когда-то давно, еще до клуба «Хет-трик».

Я убрала челку со лба и взглянула сквозь пальцы в тот угол, куда оставался прикован взгляд бывшего Антиноя. Там в кресле сидела Полина и, подперев голову рукой, так же неотрывно смотрела на него. Значит, именно это внушает ему такой животный ужас? Или воспоминание о разъяренном оборотне? Или то и другое вместе?

– Полина. Ты же хотела уйти – дальше и выше.

– Уйду чуть позже. А пока посмотрю на него. Должна же быть на свете справедливость.

Она тихо засмеялась, и от этого смеха мороз пошел по коже. Антиной забился так, что едва не свалился на пол. Я принюхалась.

– Памперс на него надели? Пригласите кого-нибудь, пусть его приведут в порядок.

Пока Антиною перестилали постель и надевали памперс, я увела Викторию в холл.

– Что он получал за это время?

– Скорая уколола ампулу реланиума. Рвался бежать, пытался выпрыгнуть в окно. Что это такое, как вы думаете?

– Похоже на интоксикационный психоз. Среди полного здоровья, без ЧМТ… Он ничем не балуется?

– Я не спросила.

Ну правильно, побоялась.

Хозяйка шмыгнула мимо нас по коридору – вся в слезах, с тазом загаженного постельного белья. Я остановила ее вопросом:

– Наталья Ивановна, вы не замечали, Олег не общался с подозрительными типами?

– Кого вы имеете в виду?

– Наркоманов.

Ее глаза неуловимо быстро метнулись во внутренний контроль и вновь смотрели на меня, блестя – от слез или от ярости?

– Нет, никогда! Что вы, он же спортсмен. Каратист, пловец.

Что-то все же было… Не хотела этого видеть, надеялась, что все через это проходят? На что еще она закрывала глаза ради обожаемого – это сразу видно – обожаемого сына?

– Где его одежда?

Все лежало скомканной грудой в углу на ковре. Я потрясла ветровку, потом джинсы, и на пол мягко упал знакомый пакетик. Подняла его, прихватив рукавом, и показала остальным.

– Виктория Львовна, надо взять смывы с губ, пальцев, ногтей. Проверить мочу на каннабиноиды: экспресс-тест и взять миллилитров пятьдесят в банку. Конопля дает такие психозы.

Рука хозяйки метнулась со змеиной стремительностью, выхватив у меня пакетик.

– Это вы ему подбросили! Убирайтесь немедленно из моего дома! Вы еще пожалеете, я вам обещаю!

– Я вас услышала. А вы услышали меня.

Я опять поправила челку. Полина сидела там же, не меняя позы. Она подняла голову и улыбнулась мне.

– Я ухожу, Полина.

– А я пока остаюсь.

Спускаясь по широкой лестнице, выходя в знакомый двор, я пыталась разобраться в себе. Из всех, кто остался там, за дорогой бронированной дверью, мне было жаль только девочку, сидящую в углу, не сводя глаз с бывшего члена клуба «Хет-трик».

Но и мстительной радости от вида того, во что превратился Антиной, я не испытывала. Важно только одно: с Дашкой ничего не случилось, она дома и ничего не знает. И не узнает – по крайней мере, от меня. Какие-то слухи будут, но и только…

Из-за поворота показалась маршрутка и притормозила в ответ на взмах моей руки. Свободно было только переднее сиденье, я пробралась на него и прочла плакатик: «Место только для 90-60-90». Немудреный юмор… Значит, это не для меня, мои объемы сейчас куда меньше. Радиоприемник извергал поток слезливой попсы, которую прервала реклама. Мебельный салон приглашает… скидки… Натяжные потолки в кредит, наши цены и качество приятно удивят… Парикмахерская «Паллада» – что они там, шлемы на клиентов надевают? А теперь – выпуск новостей… Ну почему я не взяла плеер? Музыка думать не мешает, а мне столько всего нужно обдумать. Завтрашний визит к главврачу, тактику поведения… Как себя вести с Дашкой…

Президент Соединенных Штатов выразил одобрение… Парламент… утвердил… В Кот-д’Ивуаре разворачивается полномасштабная гражданская война, на улицах Абиджана идут бои между…

Стоп. Абиджан – это город, где работает Генка. Мы еще шутили, что в Узбекистане есть Андижан, главное – не перепутать. Но ведь Генка улетел на Берег Слоновой Кости. Этого не может быть…

От остановки я бежала так, что мне вслед оглядывались. По лестнице взлетела через две ступеньки, не заметила, как открыла дверь, чуть не споткнулась о лежащего в коридоре Макса и бросилась к ноутбуку. Руки тряслись, и запрос удалось набрать только с третьего раза.

Этого не могло быть, но было именно так. «Ivory» – «слоновая кость» по-английски, «ivoire» – по-французски. Всего-то. Я не знаю французского, а созвучия оказалось мало для того, чтобы догадаться. Кот-д’Ивуар – Берег Слоновой Кости. Именно так называлась страна в те времена, когда мы учили географию. Гражданская война в Африке: белых вырежут всех, до последнего человека. Может быть, Генка давно мертв, а я ничего не могу: ни узнать, ни сделать.

– Мам, ты что?

Они стояли в дверях: заспанная Дашка и Катька с неизменной Анфисой под мышкой.

– Я ничего. Вызов был сложный. Пока не трогайте меня, сейчас узнаю, что надо, и приду.

Дверь закрылась, и я продолжила лихорадочно искать информацию.

Война шла не первый день и, похоже, не слишком занимала остальной мир. Да и меня интересовала судьба одного-единственного человека. И никто на свете не мог ничего о нем сообщить. Связи с консульством не было давно – теперь понятно почему. Телефоны не отвечали. Где-то там погибал, каждую секунду мог погибнуть человек, которого я люблю, и все остальное казалось ничего не значащей мелочью.

Я обнаружила, что сижу на полу, опершись спиной на кровать, ноги затекли, а ноутбук завис и ни на что не реагирует. Пора понять, что можно просидеть так все оставшееся мне время, но это ничего не изменит. Вцепившись в спинку кровати, я поднялась и почему-то заковыляла к окну – наверное, убедиться, что мир еще существует. Ноги подкашивались – то ли из-за того, что я их отсидела, то ли из-за пережитого потрясения… Соберись, истеричка! Это в позапрошлом веке дамы могли быть слабыми, слепнуть или усаживаться в кресло на колесиках, узнав о смерти любимых. Ты-то знаешь, как называются подобные вещи. Да и служанки в белом чепчике, чтобы катать кресло, нет и не будет. Соберись… Пока не придут неопровержимые сведения, Генка для меня жив. Даже если они и придут, он все равно будет для меня жив, пока жива я сама.

Мир за окном оставался цел и невредим, хотя мой собственный мир был готов рухнуть – так же, как вторая мачта кораблика. Она лежала на подоконнике кучкой мелких ракушек, и я ни с того ни с сего взялась пересыпать их с ладони на ладонь. Ракушки тихо стучали:

Уходит земля из-под ног.

За легкий колос хватаюсь…

Разлуки миг наступил.

Откуда взялось это хайку? Из моей памяти или из бездонной памяти оборотня? Но земля и правда ускользала из-под ног. Сейчас я даже не могла порадоваться тому, что отыграла еще один шанс у судьбы.

Мачта, конечно, обвалилась вчера, когда я обняла спящую Дашку. Живую и невредимую. А как она сейчас? Что подумали девчонки о матери, которая вломилась домой и отмахнулась от них? И что я им могу сказать? Ничего, конечно. Как там говорила Прохоровна? «Тяни и не жалуйся».

Я отправилась умываться. Холодная вода помогла прийти в себя, но боль внутри не отпускала. И вновь напомнил о себе голод. Надо будет отнести в логово еще мешок собачьего корма, если не хочу сдохнуть с голоду.

– Мам, что с тобой?

Дашка тихо подошла сзади и обняла меня за плечи. И тут я разревелась.

– Ничего, Даш. Устала, заработалась, да еще вызов этот… Никуда больше не поеду. В отпуске я или нет в конце концов? Пошли все вон, – только и смогла выговорить я, хлюпая носом.

– Правильно. Тебе отдохнуть надо. Пока тепло, ходи каждый день на море. Мы с Катькой сами управимся. Она уже кашу может сварить и яичницу сделать.

– Спасибо, Дашкин. Вы у меня молодцы. Да, надо будет походить на море.

– Вот завтра и иди.

– Угу.

Под предлогом усталости я рано убралась спать, но уснуть не смогла. В голове стоял хаос из планов, воспоминаний и попыток осознать случившееся. Я всегда знала, что люблю своего мужа так, как вообще способна любить, что ближе и роднее его у меня нет никого. Сейчас пришло время понять, что, кроме него, у меня вообще никого на свете нет – кроме девчонок, конечно.

Когда я закончила третий курс, отец стал работать по санавиации. Бригада вылетала или выезжала на сложные случаи по области, оперировала нетранспортабельных на месте, иногда захватывала кого-то в областные клиники на обратном пути. Бабушка была недовольна – считала, что отец уже не так молод для такой работы. Он только отмахивался: должен же кто-то это делать. Мать молча ездила и летала вместе с ним. А я – я была влюблена, и моя жизнь сосредоточилась вокруг того, кого я любила, и наших нечастых жарких встреч по чужим квартирам. Я не хотела видеть, что из нас двоих люблю я, а он позволяет себя любить. Узнав, что я одна из трех, которым он это позволяет, я вырвалась из этой любви, оставляя клочья кожи на колючей проволоке, которой отгородилась от всего мира, – и ушла не оглядываясь. Когда я снова обрела возможность видеть окружающее, оказалось, что никто ничего не заметил.

Шла зачетная неделя перед зимней сессией, когда меня вызвали в деканат. Перебегая через двор в административный корпус, оскальзываясь на снегу, я гадала, в чем же дело. Хвостов у меня не было, по одному предмету светил автомат – может, завкафедрой все же внес меня в заветный список?

Декан посмотрел на меня как-то странно – с жалостью, что ли? – и спросил:

– Допуск к сессии есть?

– Еще два зачета осталось, – машинально ответила я.

– Давай зачетку.

Он поставил штамп допуска и расписался.

– На те кафедры потом зайдешь, тебе поставят, а сейчас езжай домой.

– Что случилось?

– Езжай.

Когда я через две ступеньки вбежала на наш шестой этаж и ворвалась в квартиру, вместо бабушки мне навстречу вышла зареванная тетя Кшися. Бабушка с серым лицом сидела в кресле и комкала кухонное полотенце. Увидев меня, она тихо сказала: «Олька, детка…» и беззвучно заплакала.

Их больничный «рафик» вылетел на встречную полосу и на скорости под сто двадцать вмазался в фуру. Шофер уснул за рулем, убаюканный долгой ночной ездой по заснеженной трассе. Жив остался только изувеченный анестезиолог, спавший на заднем сиденье. Сейчас он лежит у себя же в отделении, но прогноз тяжелый. А мне надо ехать на опознание. С похоронами помогут. Машина будет через полчаса. Надо взять обувь и одежду.

Дальше все слилось в какую-то карусель событий и лиц. Закрытые гробы… не запирающиеся двери квартиры… тетя Кшися и еще какие-то бабульки, тоже когдатошние акушерки или медсестры, варят куриную лапшу и кутью на поминки… люди, люди, люди, которые говорят о том, каким был Андрей Францевич и чем они ему обязаны, а я пытаюсь вспомнить, кто же это такой, и не сразу понимаю, что речь идет об отце… многие из них суют мне в руки конверты, а я отдаю их бабушке, и она прячет их в карман фартука…

Когда все разошлись, мы с бабушкой обнаружили, что не можем ни спать, ни говорить – и плакать тоже не можем. Тогда мы сели играть в карты и до рассвета играли в дурака, пока не заснули сидя.

Во сне я торопливо шла по коридору хирургического отделения, на ходу застегивая халат. Я опоздала, группа уже была в операционной, и я почти бежала, шлепая кожаными тапками. Вторая дверь направо, белый кафельный предбанник, каталка в углу… Я осторожно приоткрыла матовую стеклянную дверь, но группы здесь не было. Бригада работала, никто не обратил на меня внимания. Ведущий хирург, осанистый и величавый, в круглых очках, с торчащей из-под маски седой бородой, показал ассистенту на что-то в ране. Тот кивнул и стал зашивать. Сестра промокнула ему лоб зажатым в кохер тампоном и посмотрела на меня. И тут я ее узнала. Это была моя мать, ее темные глаза с привычным выражением сосредоточенного внимания. Почему-то я твердо знала, что там, под маской, она улыбается. Ассистент, не глядя, протянул руку, взял поданный зажим с иглой и продолжал шить. Седобородый одобрительно кивнул, очки блеснули в свете бестеневой лампы. Где же я его видела… Очки и борода, фотография за стеклом отцовского книжного шкафа… Лука Войно-Ясенецкий, ссыльный епископ, хирург божьей милостью.

Я уже знала, кто ему ассистирует. Мечта отца сбылась. Он так и не взглянул на меня, поглощенный делом, работая рядом с тем, перед кем преклонялся всю жизнь, вместе с той, которую всю жизнь любил. Они вместе жили и вместе умерли. Где бы они сейчас ни были, они вместе, и им хорошо.

Проснувшись, я долго еще сидела с закрытыми глазами.

– Сволочи. Ох, какие сволочи… – четко прозвучал бабушкин голос.

Я открыла глаза и сощурилась – за окном сиял зимний солнечный день.

– Ты что, баб? Кто сволочи?

– Да все эти, вчерашние. Хоть бы один про Зулю вспомнил. Нет, все талдычили: «Андрей, Андрей Францевич, какой человек был…» А Зуля?

Бабушка неожиданно сильно ударила кулачком по подлокотнику.

– Сколько раз ей говорила: учись, из тебя хороший врач будет, поверь, у меня глаз наметанный, многих повидала. Нет, не стала. Для нее белый свет клином сошелся на Андрее, готова была половиком ему под ноги лечь, думать не хотела, что может с ним вровень стать. Вот на всю жизнь в его тени и осталась. Грех сказать, а хорошо, что они вместе… не знаю, как бы она его пережила. А ты, Олька, смотри, не вздумай такой же стать. Любить – люби, а не смей на любимого снизу вверх глядеть. Поняла? А не то прокляну.

– Ты что, баб… – только и могла сказать я.

– Я-то ничего, а ты слушай и на ус мотай. Зуля перед мужем свою жизнь как свечку истеплила. Может, ее счастье в том и было, а ты не такая. И не вздумай другой становиться. Себя сломаешь и никому лучше не сделаешь. Ну что ты на меня уставилась? Я что – говорю непонятно? Иди в институт, у тебя же сессия. А мы тут с Кшиськой все приберем, посуду перемоем, полы – вон как все затоптали. Иди, иди, она собиралась к обеду прийти, скоро уже явится…

Я оделась и как сомнамбула побрела на экзамен, первый в эту сессию. Ослепительный зимний день ничем не напоминал вчерашний – серый, с низким кладбищенским небом. Казалось, что все это – похороны, поминки – просто приснилось.

Сессию я сдала на пятерки: преподаватели молча ставили «отлично» и отдавали зачетку. Но даже повышенная стипендия ничего не решала. Надо было срочно искать работу, и я искала ее, почти не появляясь дома.

Бабушка умерла через две недели. Внешне она осталась такой же, как всегда, но что-то в ней сломалось. В ту ночь я проснулась, потому что из-за стены, из бабушкиной комнаты, послышался смех, но голос не походил на бабушкин. Смеялась молодая девушка, и в голосе у нее звенела радость.

– Кто то ест? Анджей? Ендрусь, ходзь ту![6]

Она опять засмеялась – тише и нежнее.

– Ходжьми… Далей, выжей…[7]

Я лежала с замирающим сердцем, прислушиваясь, но больше не услышала ничего и опять провалилась в сон.

Когда утром я зашла к бабушке, она лежала лицом к стене и успела остыть. На лице у нее остался след улыбки.

Похороны показались дурным сном, повторением недавнего прошлого. А поминок мы с тетей Кшисей решили не устраивать, да и не на что было. Я хотела спросить у нее, что же значили те ночные слова, но так и не решилась. Хватило словаря в читальном зале городской библиотеки и тех обрывков языка, которых нахваталась в детстве. А кого из двух Анджеев – брата или сына – увидела бабушка, с кем ушла «дальше и выше», не имело никакого значения. И делиться этим я ни с кем не хотела.

Надо было жить дальше. В двадцать один год я осталась совершенно одна на свете. На бабушкиной тумбочке нашлась стопка денег, вложенная в потрепанную сберегательную книжку. Бабушка сняла их незадолго до смерти, оставив на счету два рубля пятьдесят копеек. Почти все ушло на похороны. Работу мне пообещали в двух местах, но не раньше чем через месяц.

И тогда в мою жизнь пришел Генка – так же просто, как происходит все по-настоящему важное. Однажды вечером позвонил в дверь, когда я сидела на кухне и решала, что продать в первую очередь. И пришел не с пустыми руками: с двумя банками тушенки и большой пачкой индийского чая «со слоном».

– Здравствуй. Вот, решил зайти на огонек. Можно?

– Можно, проходи, – ошарашенно ответила я.

Генка учился на другом потоке, и я знала его только в лицо, да и то плохо. И сейчас, пока он разувался в слабо освещенном коридоре, я разглядела его – и поразилась, насколько он похож на фотографии моего отца в молодости, разве что волосы не торчат вихрами.

– У тебя картошка есть? Давай поджарим с тушенкой.

Мы чистили и жарили картошку, пили принесенный Генкой чай, говоря обо всем на свете, и я чувствовала, как уходит куда-то мое одиночество. Мы читали одни книги, мы были из одной детской, мы говорили на одном языке, и с ним оказалось тепло и интересно.

– Ну, я пойду, мне на работу.

– А ты где работаешь?

– Фельдшером на скорой. Я после училища поступил. Спасибо за ужин.

Он надел потрепанное пальто, поправил очки и спросил:

– Можно, я буду заходить иногда?

– Заходи, конечно.

Закрыв за ним дверь, я еще сильнее почувствовала пустоту вокруг.

Генка стал «заходить иногда», всегда принося что-то съедобное. Однажды, крутясь на кухне, я предложила ему посмотреть нашу библиотеку, чтобы скоротать время.

– Не вижу, почему бы благородному дону не посмотреть на ируканские ковры! – с пафосом провозгласил Генка, и мы оба расхохотались.

Картошка с грибами стала остывать, когда я оторвала его от книжного шкафа.

– Зачитался… А этой фотографии Войно-Ясенецкого я раньше не видел.

– Прадед с ним работал в войну, бабушка рассказывала. А отец учился у его ученика, вот фамилию не вспомню.

– Повезло же людям…

Развязка наступила через месяц. Уже застегнув пальто, Генка посмотрел мне в глаза и сказал:

– Оль, я хочу остаться. А ты этого хочешь?

– Оставайся.

– А где я буду спать?

– Вон там.

Я постелила ему в комнате бабушки, а утром мы поехали в разные концы города. Весь день я ждала вечера и почему-то была уверена, что Генка ждет его так же нетерпеливо.

Через два дня я пришла к нему сама. Он не спал, и мы так и не уснули до рассвета. Мы ни о чем друг друга не спрашивали, ни в чем не признавались – просто не могли оторваться друг от друга. В ту ночь я поняла, что пришла домой – что этот человек и есть мой дом, отныне и навсегда.

– Я тебя увидел только на втором курсе. Увидел и подумал: это мое, для меня предназначено.

– Ну и?..

– Сама знаешь.

– Это было и прошло.

– Ну и ладно. Давай попробуем уснуть, мне вечером на дежурство.

С тех пор в моей жизни всегда светило солнце.

Тупая боль внутри не давала ни уснуть, ни усидеть на месте, гнала из дома, требовала делать хоть что-то, все равно что. Я крадучись выскользнула за дверь и пошла по темной улице, надеясь, что утомление поможет. Стало только хуже. Память услужливо подкидывала воспоминания: вот мы с Генкой так же идем по ночному городу, разговаривая и смеясь, вот мы с Дашкой встречаем его с работы, вот… Я поймала себя на том, что глухо вою, вцепившись зубами в кулак.

«Не могу больше, – сказала я про себя со странным чувством облегчения. – Не могу, и все».

Девятиэтажек поблизости было много, но все с домофонами. Наконец попалась такая, жильцы которой ограничились кодовым замком. Нужные кнопки вычислить было легко: они блестели от множества прикосновений. И чердак тоже оказался не заперт.

Над плоской крышей нависало черное небо. Я подошла к невысокому ограждению и посмотрела вниз. Высоты более чем достаточно, внизу асфальт.

«Больше не могу, честное слово», – повторила я про себя, будто оправдываясь перед кем-то.

Сильный удар в лицо сбил меня с ног. Я пошатнулась и приземлилась на пятую точку – так, что больно ушибла копчик.

Откуда взялся этот голубь? Обычный толстый сизарь ворошился рядом на грязном толе, явно оглушенный ударом. Но ведь все нормальные голуби ночью спят. Кто поднял его на крыло и заставил набрать такую скорость, чтобы сбить с ног взрослого человека?

Стало невыносимо стыдно – так, что загорелись уши, как в детстве. И, как в детстве, я сказала в темноту:

– Я больше не буду. Правда, не буду.

Я погладила голубя по упругим теплым перьям и пошла к выходу на чердак. Всей кожей чувствовала, что кто-то идет сзади, ступая шаг в шаг, буравя гневным взглядом мой затылок. Но было настолько стыдно, что я так и не смогла посмотреть назад – сквозь пальцы, через левое плечо.

На прием к главврачу я пришла с небольшим запасом. Странное ощущение «jamais vu»: меня здесь никогда не было. Деловая суета, стихшая к этому времени, почти пустые коридоры. Да, той меня, которой я была до встречи с оборотнем, уже нет. Огонь притаился внутри и ждет только случая выплеснуться наружу.

Приемная была пуста – отпустил секретаршу Лерочку пораньше? Я глубоко вдохнула, постучала в дубовую дверь и, так и не дождавшись ответа, переступила порог. В кабинете пахло кофе. А за массивным столом сидел мой противник с изящной чашечкой в руке. Он что – надеялся, что я не приду?

– Добрый день, Сергей Алексеевич.

– Добрый день. Присаживайтесь. И какой же у вас личный вопрос, Ольга Андреевна? Наверное, хотите попросить характеристику для нового места работы?

– Нет. Я хочу получить свои деньги.

– Конечно, вы получите все, что полагается при увольнении, – как только будет финансирование.

– Я хочу получить деньги, вложенные в строительство.

– Прекрасно вас понимаю, многие в таком положении, и я сам тоже. Могу заверить, что дом будет построен. Может быть, не так быстро, как планировалось, но будет.

– Деньги мне нужны сейчас.

– Это беспредметный разговор.

– Я хочу получить свои деньги и не уйду отсюда без вашего распоряжения об их выплате.

– Вы забываетесь.

– Я абсолютно корректно требую то, что мне принадлежит.

Он неожиданно искренно рассмеялся.

– Вы что, не понимаете, с кем разговариваете?

– Понимаю. С человеком, который меня обокрал.

Он поставил чашечку на блюдце.

– Ну все, хватит. Вали отсюда, пока цела. Будешь вякать – тебя и не найдет никто.

Ревущее пламя ударило в голову, и я метнулась вперед, огибая разделяющий нас стол. Пожилой и грузноватый, мой противник оказался неожиданно ловким и бросился к двери, стремительно становясь таким же манекеном из разноцветной сетки. Моя ладонь с размаху припечатала его между лопаток, как раз в проекции того самого розового тяжа, он дернулся и замер как жук на булавке. Я осторожно убрала руку – и вслед за ней потянулся розовый столбик толщиной в мою ладонь.

Я на секунду закрыла глаза и открыла их вновь. Передо мной в странно застывшей позе стоял хорошо одетый пожилой человек – и только. Никаких следов того, что я только что видела своими глазами – нет, глазами оборотня. Транс, отличный глубокий транс. Голубые глаза с расширенными зрачками смотрят в никуда. Но как это получилось? Такой же розовый тяж я перегрызла Антиною – и он превратился в животное. Так, значит, это силовой кабель, по которому можно подсоединиться к центру управления человеком? А моя ладонь – пульт? Я пошевелила пальцами, и живая марионетка повернулась и пошла в стену. Начала сжимать кулак – и она стала оседать на ковер. Попробовать голосовое управление…

– Ты меня слышишь?

– Да.

– Ты мне подчиняешься?

– Да.

– Ты можешь не подчиниться?

– Нет.

– Где деньги?

– В ячейке.

– В каком банке?

– На Коммунистической.

– Сколько там?

– Триста пятьдесят тысяч долларов.

– Надеваешь темные очки. Идешь туда. Ведешь себя как всегда, отвечаешь на задаваемые вопросы адекватно. Обо мне молчишь. Достаешь из ячейки деньги, – я быстро прикинула и назвала сумму, – кладешь в портфель. Выходишь из банка, идешь в сквер на углу. Я подхожу к тебе. Отдаешь деньги мне и обо всем забываешь, прочно и навсегда. Пошел на центральный выход.

Он молча выполнил команду. Я двинулась следом и сразу же свернула в другой коридор, ведущий на лестницу, с которой есть выход во двор. Оставалось только держать раппорт и надеяться, что никто знакомый по дороге не попадется.

Я шла, держа в поле зрения хорошо одетого седого человека на другой стороне улицы. Ничего бросающегося в глаза. Даже походка естественная. Но чем дальше, тем сложнее становилось управлять живой отмычкой для банковского сейфа. На примере Антиноя было видно, что инстинкты остаются невредимыми даже у того существа, которым он стал. А здесь, видимо, речь шла о жизни и смерти. Что там, в ячейке – «общак», который ему доверили хранить? Мне безразлично. Из-за этого холеного мерзавца уже произошло как минимум два суицида. Мне все равно, что с ним будет. Получить то, что он украл у меня и Татьяны-моряны. Выкупить у воды жизни девчонок. А там будь что будет…

Марионетка начала упираться за два квартала до банка. Внешне ничего не было заметно, но рука занемела от постоянного напряжения так, что ощущалась сплошным мышечным зажимом до самого локтя. Я казалась себе фокусником-манипулятором, удерживающим шарик на ладони теми мышцами, которыми ни один обычный человек управлять не может. Только этот шарик имел собственную волю, пусть надежно подавленную, и она все яростнее старалась освободиться. А я давила на нее так, словно пыталась удержать ползущий на меня бульдозер, и от натуги темнело в глазах.

Когда он исчез в дверях банка, я побрела в сквер и почти упала на скамейку. Сердце колотилось где-то в горле, очень хотелось пить и еще больше – есть. Запивая водой горький шоколад, я ни на секунду не упускала из вида свою марионетку. Выходит из хранилища… кивает охраннику… спускается со ступеней из черного камня и… замирает на месте. Нет, врешь! Сюда, сюда, ко мне! Направо… через дорогу на зеленый свет… прямо… в сквер, мимо клумбы с яркими цинниями, мимо бетонного крокодила… и налево.

Когда он показался в створе аллеи, моя футболка давно прилипла к спине. Каждый его шаг давался мне чудовищным напряжением. Я знала, что могу остановить ему сердце – достаточно только стиснуть кулак и подержать так несколько минут, но не хотела этого делать. Хватит с меня покойников. Да и так найдется, кому это проделать, если мои предположения верны. Быстрее, ну! Пока никого нет в поле зрения…

Я пошла ему навстречу, на ходу вынимая из сумки черный пластиковый пакет.

– Сел на скамейку. Открыл портфель. Повернулся ко мне. Высыпал содержимое портфеля в пакет. Закрыл портфель. Сидишь здесь еще полчаса. Если с тобой заговорят – отвечаешь в плане заданного. Потом уходишь. Меня ты не видел почти месяц. Ты уже все забыл. Прочно и навсегда. Ты ничего не знаешь о том, куда исчезли деньги.

Я пошла прочь, ощущая тяжесть пакета с деньгами. Пачки долларов в банковской упаковке выглядели настоящими, и их было много.

До конца аллеи оставалось немного, когда в голове тихо прозвучало: «Меня убьют». Без эмоций, констатация факта.

Я подавила желание ответить «И хер с тобой». Позади остался использованный инструмент, живая отмычка. Если она вскоре станет неживой, мне нет до этого дела.

Раппорт я сняла, только уехав на другой конец города. Откуда я знала, что для этого нужно только встряхнуть правой кистью – сильно, резко, словно стряхиваешь воду? Не знаю. Но сделала именно так и успела почувствовать, как седой человек на скамейке приходит в себя и не понимает, зачем и как здесь очутился. Я пересела на другой автобус и поехала домой, ощущая мучительную ломоту в мышцах правой руки до самого плеча.

Со мной творилось что-то непонятное. Чудилось, что бегу по осенним листьям, лапы ступают так мягко, что ни один не успевает зашуршать. Я устала, но это приятная усталость, и я заранее предвкушаю надежный уют логова и радостный писк малышей. Охота была непростой, но удачной. В зубах у меня висит жирная утка, небо с наслаждением ощущает ее упругие перья, на языке легкий вкус крови, горячей и солоноватой. Хочется есть, но я оттягиваю момент, когда с наслаждением вгрызусь в теплую тушку. Домой, в логово, к малышам…

– Женщина! Вы выходите, или как?

– Да, да…

До содержимого пакета я добралась за полночь. Только разложив на полу пачки денег, трогая их, взвешивая в руках, обнюхивая и ощущая упоительный запах типографской краски, поняла, что это не сон. Я сделала это. Девчонкам не будут грозить смертью море или бассейн, ванна или лужа глубиной по щиколотку – там тоже можно утонуть. Останусь ли я человеком или поселюсь в своем кладбищенском логове, у них будет крыша над головой.

Все тело наполняла глубокая блаженная усталость, как та, что наступает после родов. Она очень походила на счастье – наверное, она им и была. И мягко перешла в сон. А сон опять оказался чужим – и я знала чьим.

Часовой умер не сразу, и его безмолвный зов поднял на ноги всех в доме. Каждый знал, что ему делать, и все бросились по местам. Заработал план «Аои» – «Мальва»: отсутствие всех воинов семьи, отступление под прикрытием. Когда выломали дверь, нападающих встретил стальной заслон: копье и две алебарды-нагината.

Я успела оборвать подол спального кимоно выше колен, и это оказалось очень кстати. В дверном проеме мелькали серые тени с завязанными лицами. Их было много. Слишком много для обычной разбойничьей шайки. И действовали они чересчур слаженно, обмениваясь жестами и непонятными выкриками команд. А нас всего трое: я и два парня из молодняка. И главное наше оружие применить нельзя: это погубит всех. Всю семью, с домочадцами, гостями, учениками и слугами. Против обычных разбойников мы смогли бы продержаться…

Кто нанял ниндзя? Кто знал, что все бойцы покинули дом? Даже я не знаю, где они сейчас. Я звала их, не умолкая, но ответа не было. Значит, они уже за перевалом…

Мелькают лезвия, у порога лежат несколько трупов. Такое отчаянное сопротивление – неожиданность для нападающих. Наниматели предали вас, ублюдки. Вам не сказали главного: кого вы подрядились уничтожить.

Позавчера из усадьбы отправился караван лошадей, навьюченных бочонками саке. Крикливые погонщики, озабоченный хозяин-купец, приказчики, слуги… Я поклонилась им вслед, закрывая створку ворот: обычная стареющая горожанка в дешевом кимоно, хлопотливая жена небогатого купца, хозяйка лавки под вывеской «Сигэномия». Никто из путников не обернулся.

Мои сыновья, муж, деверь, зять, племянники; все они ушли с этим караваном. Где они теперь? В каком обличье? Кто их нанял – и предал? Кто обрек нас всех на гибель?

Кто бы он ни был, ему не уйти от возмездия. Мы прихватим с собой к Девяти источникам как можно больше этих, в сером. Ушедшие за перевал не слышат моего зова, но проснулись все остальные: содержательница чайного домика в порту и две из ее «приемных дочек». Нищий у ворот храма Инари. Аптекарь с Ивовой улицы. Они уже знают, что здесь творится, и передают по цепочке дальше. Весть о гибели логова догонит путников, а там они решат, что делать.

Я делаю выпад, и еще один безликий валится под ноги своим товарищам, захлебываясь кровью.

Если у серых есть лучники, нам конец. Нам троим в любом случае конец, но надо продержаться как можно дольше.

Там, внизу, все наши бегут по подземному ходу. Волокут за собой детей, несут ларцы с документами и казной. Все молчат, даже самые маленькие. Обмениваются мыслями: короткими, как удар бича. Только свекровь вполголоса сыплет проклятиями – такими древними, что ее никто не понимает, – и требует дать ей нагинату. Слуги молча тащат ее под руки: дальше, дальше, к выходу на заброшенном кладбище. Старуха все равно не боец: давным-давно ей пришлось отгрызть себе заднюю лапу, чтобы вырваться из капкана. Но о наших планах, долгах и расчетах она знает все. Она должна жить, заменить ее некем. Кремень-старуха сможет сберечь остатки семьи.

Матушка! Простите меня за все! Хорошо воспитайте моих детей, матушка!

О, мои дети! Мой последний выводок! Щекастые, толстолапые, еще слепые, клубком лежащие в плетеном коробе! Еще не умеющие превращаться. Они так и не увидят меня, свою мать. Только всю жизнь будут помнить мой запах.

Молоко течет из груди, на кимоно расплываются мокрые пятна.

Один из серых вскидывает руку, и все остальные падают ничком, а из дверного проема летят стрелы. Меня словно ударили молотом в живот. Ноги подламываются, я их больше не чувствую. Справа падает Дзиро: падает и больше не шевелится. Залитый кровью Сабуро с торчащей из груди стрелой бросается вперед.

Он успел. Клинок его нагинаты перерубил канат над дверью, и с потолка съезжает занавес из стволов криптомерии, окованных железными скобами. Быстро такую преграду не проломить.

Сабуро оседает на циновки. Ясно, что ему уже не подняться. Как и мне.

Я могла бы уничтожить серых, сжечь их дотла. Но всегда кто-то стоит в резерве. Сторожит, наблюдает, чтобы отчитаться перед нанимателем. Кто-то выживет, и станет известно, что мы не обычные горожане и даже не живущие под их личиной ниндзя.

Умирая, мы становимся самими собой. Тела Дзиро и Сабуро уже покрываются рыжей шерстью. Часовой успел доползти до канала, и его труп унесет река. Остальное моя забота. Никто не должен увидеть нас в лисьем облике: ни живыми, ни мертвыми. Страх и ненависть сплотят людей, и оборотням придет конец. Наши тайные убежища найдут, прочесав всю округу с собаками. Проклятые твари, от которых не спрятаться! А нынешний сегун словно помешался на них…

О будда Амида! Инари, наш бог-покровитель! Ведь мы просто хотим быть тем, кто мы есть. Кто виноват, что в сегодняшнем мире нам приходится убивать и умирать, чтобы хоть кто-то из нас мог выжить? Кем еще может стать оборотень среди людей, кроме ниндзя – демонов ночи?

Бесшумно отъезжает в сторону потайная дверь. Юко, доченька! Перемазанная копотью, осунувшаяся и подурневшая от беременности, но живая! Все это время она была на чердаке; стреляла по мелькающим во дворе теням из заморского арбалета. Не зря Юко значит «Храбрая Защитница»…

Это наша дочь: чтобы оценить ситуацию, ей хватает одного взгляда. На побледневшем лице еще сильнее проступают пятна беременных.

Криптомериевые брусья трещат под ударами тарана, но держатся. Как мы.

Сил говорить у меня нет, но «беззвучной речи» у нас не отнять, пока мы живы.

– Поджигай и уходи.

Юко падает на колени.

– Нет! Госпожа матушка! Нет! Не надо!

– Поджигай и уходи. Мать приказывает.

Дочери не протащить меня по подземному ходу. А со стрелой в животе даже оборотню не выжить.

Юко все понимает. С застывшим, словно маска, лицом она вскакивает и бросается к стенным шкафам. Там стоят бочонки с маслом – и с порохом, купленным у лупоглазых варваров из Нагасаки.

Переворачивая один бочонок за другим, дочь разливает масло. Хоть бы не выкинула от натуги… Чиркает кресало, над масляной лужей заплясали огоньки. Юко поджигает запальный шнур, застывает на мгновение. Низко кланяется и исчезает за потайной дверью. Мы измеряли: этой длины шнура как раз хватит, чтобы добежать в комнату с подземным ходом.

Окованные бревна содрогаются под ударами тарана. Потянуло паленой шерстью: огонь добрался до тела Дзиро.

– Юко, девочка моя! Беги скорее!

Плач. Удаляющийся плач, беззвучный и безутешный.

Мой любимый Норихиро, муж мой! Мы обязательно встретимся. Ведь супружеская связь неразрывна в трех перерождениях.

Волоча непослушные ноги, я ползу в огонь. Он будет добр ко мне, ведь мы с ним одной породы.

Я почти не удивилась, когда наутро обнаружила, что кораблик потерял последнюю мачту. Но с трудом набралась мужества посмотреть в зеркало сквозь пальцы.

Она выглядела как после тяжелой болезни. Лицо осунулось, подбородок и скулы заострились. Жили только ввалившиеся глаза – горели сухим жарким огнем. Показалось мне или нет, что в них были мольба и тень страха?

Она исчезла раньше, чем я успела что-то сказать или сделать.

Трясясь в автобусе по дороге к морю, я изо всех сил старалась не думать о Генке. Снова и снова, как попугай, твердила про себя одно и то же: он жив, если б было… не так… я бы это почувствовала. Он в опасности, но жив, иначе быть не может. Он сильный, умный и упрямый, он прорвется к нам сквозь фронт чужой войны, дойдет, доберется, доползет. Глюк ауф, Генка, глюк ауф. Я тебя жду. Мы все тебя ждем, даже Макс.

Я подошла к кромке воды, зачерпнула горсть и проглотила, давясь от соли. Почему-то была уверена, что этого будет достаточно. А иначе поплыла бы опять к Русалкину камню – и доплыла бы несмотря ни на что. Это знание сидело в голове так, словно само собой разумелось.

– Татьяна-моряна! Татья-а-а-на-а-моря-а-а-на-а! Татья-а-а-на-а-моря-а-а-на-а-а-а! – негромко произнесла я, глядя в море.

Я знала, что мне ответят. И она ответила почти сразу.

– Что надо, чего зовешь? – прозвучало в голове.

– Дело есть. Выбила я деньги. Теперь скажи, как сделать, чтобы они их взяли. И еще скажи, где их найти и сколько им лет.

Она помолчала.

– У тетки моей живут. Да она и не тетка мне – так, седьмая вода на киселе. А никто, кроме нее, девок не пожалел. Вот этот дом…

Перед внутренним взором возникла нечеткая картинка. Знаю, угол Кирова и Орджоникидзе. Саманная мазанка, по окна вросшая в землю, рядом трехэтажная частная гостиница, в которой мы с Романом побывали пару раз. Сколько таких халуп по городу: наследники доживающих свой век стариков-хозяев ждут, пока жилье освободится и его можно будет продать. Земля здесь золотая…

– Слушай сюда. Ирке шестнадцать. Галке восемнадцать летом стукнуло, с ней и будешь толковать. Фамилия – Марченко. Придешь туда завтра поутру. Скажешь, что принесла ошейник для Чопика.

– Для кого?

– Для Чопика! Она поймет. Купи какой-никакой ошейник и покажи ей. Она все сделает, что скажешь.

– Все?

– Все!

Дешевый ошейник я купила в первом же зоомагазине по дороге домой.

Галка Марченко оказалась плотной девахой, загорелой и чернобровой. Выглядела она лет на двадцать с гаком, но, услышав про ошейник для Чопика, мгновенно превратилась в испуганного подростка и только кивала в ответ на каждое мое слово. Я не пожалела, что дома распечатала подробные инструкции: куда ехать, кому звонить и что делать. Вместе с ними вручила ей стопку банкнот и повторила еще раз, что на сделку приеду сама – с деньгами. Она только спросила:

– А здесь, в городе, нельзя?

– Нет.

– Мама так и сказала.

– Когда?

– Ночью… приснилась.

– А что еще она сказала?

– Чтобы вас слушала и молчала в тряпочку, если хотим живы быть с Иркой.

– Правильно. Риелторскую фирму я сама выбрала и обо всем переговорила. А отсюда надо уезжать – туда, где никто не знает, откуда у вас деньги. Их могут искать. Поняла? И никому не говори, куда и зачем отправилась. Скажи, что поехала работу искать.

Галка побледнела так, что на носу проступили веснушки, и кивнула.

– Давай свой телефон.

Она продиктовала номер.

– Буду звонить тебе каждый день. Если нужно, позвонишь сама. Деньги – на дорогу, еду и гостиницу. Жилье ищи простое, без наворотов, пусть лучше часть денег останется. И еще – кто такой Чопик?

– Во дворе у нас пес жил – ну, в доме… Дом продали, его там оставили. Тетя Наташа сказала, чтобы его с собой не брали, у нее своя собака есть. Он сдох через неделю. Не пил, не ел, скулил все время. У нас всю жизнь были Чопики – еще у деда моего был, только рыжий, а наш серый. Больше с такой кличкой ни у кого собаки не было. Шарики, Тузики, Бобики – а Чопик один на весь город.

– Ясно. Сегодня сможешь уехать?

– Да.

– Счастливо тебе.

– Спасибо вам.

Галка побрела к дому, сжимая в руке ошейник.

Через три дня я пришла на море опять, прямо с автовокзала. Выпила несколько глотков соленой воды, позвала моряну – тихо, одними губами. Потом размахнулась и зашвырнула в море маленький плоский ключ. Он блеснул в воздухе и канул – только взметнулся крохотный бурунчик да круги пошли по воде. Вот и все – как не бывало.

– Видишь, я все сделала, что обещала. Вот тебе ключ. Захочешь – придешь к ним в гости.

– Вижу. Да не нужен мне ключ, я к ним и так могу прийти – во сне…

– Я пошутила. Они собаку хотят завести, Чопика.

– И хорошо. Кличка нам к дому.

– Ну так что – по рукам, что ли?

– По рукам.

Я присела на корточки в прибое, поднесла руку к воде – и мелкая прибрежная зыбь шлепнула меня по ладони.

– Теперь девкам твоим всю жизнь на воде везти будет. Рыбу ли ловить, другое ли что. А утонуть – не утонут, даже с камнем на шее.

– Спасибо.

– А это тебе. Носи на счастье.

Очередная волна отхлынула от берега, и на мелкой гальке заблестело серебро. Небольшой изящный браслет – змея, кусающая собственный хвост. Рисунок чешуи скупо намечен чернью, глаза – маленькие прозрачные камешки, неожиданно ярко блеснувшие под вечерним осенним солнцем. Красивая вещь явно старой работы. Мокрый, гладкий, холодный, он пришелся на левое запястье так, словно был сделан для меня. Змея, вцепившаяся в свой хвост, олицетворение всепожирающего времени… Мое время тоже истекает. Интересно, хотела моряна меня порадовать или зло пошутила?

– Нравится?

– Спасибо. Очень красиво. А что это значит?

– А кто его знает. Красиво, да. Носи. И заходи иногда.

Никогда в жизни не было так тяжело набрать телефонный номер. Кому нужны чужие дети и чужие беды? Но отступать некуда.

– Слушаю.

– Здравствуйте, это Ольга Андреевна. Помните, вы были у меня на приеме.

– Помню.

– Вы сказали, что я могу позвонить вам, если будут проблемы.

– Да.

– Мне скоро придется уехать – далеко и надолго. Еще сама не знаю, когда вернусь. Дочери остаются совсем одни. Можете при необходимости подстраховать? Чтобы они не попали в детдом, если я вдруг не вернусь. У нас здесь никого нет. И вообще нет.

Пауза.

– Что значит «подстраховать»?

– При необходимости оформить попечительство. Старшей шестнадцатый год, после восемнадцати она сама станет опекуном сестры. У них есть на что жить. Просто нужен взрослый человек – посоветоваться в сложной ситуации. И для проформы.

Еще более длинная пауза.

– Жилье у них есть?

– Съемная квартира.

– Мне нужно подумать. Дело в том, что я сейчас тоже… в командировке. Длительной. Я перезвоню.

Он перезвонил вечером, до которого я едва дожила.

– Ольга Андреевна, я подумал и решил. Я согласен.

– Спасибо вам. – Я не смогла придумать ничего другого.

– О жилье. Моя квартира стоит пустая. Можете въезжать, ключи вам принесут на днях. Только платите за коммунальные и собирайте квитанции. Я буду приезжать раз в несколько месяцев на некоторое время. Точнее пока сказать не могу. Когда вы уезжаете?

– Примерно через неделю.

– Значит, мы не увидимся. – Он помолчал несколько секунд. – За дочерей не переживайте, все будет хорошо. Счастливо вам.

Он сбросил вызов, не дав ничего сказать в ответ, а я так и осталась сидеть с телефоном в руке, оглушенная невероятной удачей.

Ключи принес молодой человек с незапоминающейся наружностью и цепким взглядом.

– Игорь Сергеевич передал для вас ключи. Можно ваш паспорт?

Он придирчиво изучил паспорт, взглядывая то на меня, то на фотографию.

– Вот ключи. Напишите расписку.

Я поставила подпись, ее расшифровку, дату – и по многолетней привычке шлепнула снизу печать. Он едва заметно улыбнулся.

– Расписку Игорю Сергеевичу передадут. Можете въезжать. До свиданья.

Квартира оказалось огромной. Три большие комнаты, лоджия, просторная кухня. Именно таким мы с Генкой видели наше будущее жилье в том самом доме. И ни мне, ни ему, похоже, не суждено в нем жить.

В душе прочно угнездилась тупая боль, но суета переезда не давала на нее отвлекаться. Подтянутый охранник на первом этаже потребовал у меня паспорт, сверил его с какой-то бумажкой, кивнул – и больше вопросов не задавал. Когда наши вещи расползлись по местам, меня от усталости не держали ноги. Дашка повела Макса гулять и осваивать новую территорию, Катька увязалась за ними, дав честное-пречестное слово, что вернется через полчаса. А я достала из сумки кораблик без мачт, поставила его на подоконник, замаскировала занавеской и с горечью подумала, что все наше имущество – это коробки с книгами, посуда, постели и одежда. Правда, в той же сумке лежала стопка пластиковых карт на Дашкино имя и ключ от ячейки с золотом… Но что останется от этого к тому времени, когда она сама начнет зарабатывать? Нечего рассчитывать. «Делай что должно, пусть будет, что будет».

В двери зацарапался ключ, и я засыпала пельмени в кипяток.

– Мам, а тут во дворе такая рыжая такса! Зовут Рой, они с Максом уже подружились! Только он карликовый. А можно будет в наш прежний двор ходить, с Арминкой играть?

– Можно, конечно.

– А Рой – это потому, что он роет?

– Кать, таксы все роют, это же норные собаки. А Рой – просто Рой.

– А он не Рой вовсе, он Роймунд фон… фон дер… забыла, очень длинное имя какое-то. Это потому что он очень-очень породистый, Славка хвастался!

– Славка – это его хозяин?

– Да, а можно, он к нам придет?

– Не сейчас, нам надо вещи разобрать, уборку сделать. Даш, тебе с маслом или со сметаной?

– Со сметаной.

– Я завтра что-нибудь приготовлю, а пока пельмени. Максу сварила геркулес, положи ему.

– Хорошо. А где его миска?

– Ох, забыла достать. Сейчас. Садись, ешь, я сама.

Вдруг Макс залился лаем, поставив шерсть на спине. Его взгляд был прикован к углу кухни, рядом с плитой.

– Эй, хозяйка, а мне каши? – прозвучал в голове ворчливый басок. – А ты уймись, гавкучий!

Макс тут же замолчал, протрусил к двери и улегся, положив морду на лапы. Я повернулась к девчонкам спиной и сквозь пальцы быстро взглянула в угол. Там лежало что-то мохнатое, вроде большого комка пыли. Только у этого комка были маленькие глазки, горящие красноватым огнем.

– Ты кто? – спросила я, уже догадываясь.

– Глаза-то разуй. Домовой я, не видишь, что ли? Тихоном зовут. Каши-то дашь?

– Дам, конечно. Тебе с чем?

– С маслом, если добрая будешь. И в печку поставь – вниз, где сковородки.

– Хорошо. Только чуть попозже, когда всех с кухни разгоню.

– Ладно, дольше ждал, еще потерплю.

– Мам, а давай кота заведем? У Арминки есть и у Алика есть. Я тоже хочу!

– Ты что, Катерина. Мы еще и вещи все не разобрали. А ты подумала, как он с Максом будет уживаться?

– У Арминки и собака есть, и кот – и ничего. А кошек Макс даже во дворе не гоняет!

– Кать, давай позже поговорим. Надо подумать. А пока умываться и спать.

– Ну ла-а-а-адно…

Она пошла из кухни, держа под мышкой неизменную Анфису, и показалось, что асимметричная обезьянья морда злорадно ухмыляется. Я наполнила собачью миску овсянкой, поставила ее на пол – подальше от печки, – и Макс принялся громко лакать. Себе налила йогурта, домовому положила каши, добавила масла и воровато сунула блюдце в нижнее отделение плиты, под духовку.

– Мам, я тоже пойду спать, ладно? Посуду завтра помою.

– Хорошо, Даш, спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

– Вот и дело. Поем, потом и поговорим, лады?

– Лады.

Чтобы скоротать время, я перемыла посуду, потом включила ноутбук и проверила почту. Спам, один только спам. Писем от Генки уже не ждала, но упрямо верила, что он жив. Половинка его тельняшки под подушкой давно уже пахла не им, а моим кремом для рук. Вторую половинку, всю в шерсти, я забрала у Макса и спрятала. Почему-то эти полосатые тряпки поддерживали веру в то, что муж вернется. Полоумная…

– Ну давай сядем рядком, поговорим ладком. Так это вы теперь здесь жить будете?

– Ну-у-у… да.

Я устроилась на стуле в углу, подпирая коленями стол и для маскировки ощипывая гроздь винограда.

– Вот и ладно. Каши-то будешь давать?

– Для хорошего домового не жалко.

– Ты со мной по-хорошему – и я с тобой по-хорошему. Значит, слушай. Девчонка твоя дело говорит. Перво-наперво кошку надо завести.

– Хорошо, куплю.

– Да ты что? Вроде из наших, хоть и не совсем, а не понимаешь. Хорошая кошка сама приходит. Есть тут одна. Хозяйственная, с понятием. И характерная. Богатка. Ну, это я сам. Ты только приданое сгоноши, да не скупись. Она отработает, это я тебе говорю.

– Тихон, а какое ей приданое-то надо?

– Какое-какое – корм там, лоток, что еще… У тебя что – кошки, что ли, никогда не было?

– Давно была, еще в детстве.

– Оно и видно. Учить вас всему, не переучить… Ну ладно, давай расходиться. Мне на работу.

– На какую работу, Тиша?

– От, люди пошли… По хозяйству! Иди спать, сказано тебе.

– Иду, иду…

Проваливаясь в сон, я слышала тихое постукивание то здесь, то там. Что-то шуршало по углам, перекатывалось, шелестело. Тихон работал.

Я проснулась поздним утром. Дашка успела проводить Катьку в садик и сидела за уроками. Макс лежал у нее под столом и настороженно на меня покосился.

– Доброе утро, Даш.

– Доброе утро. Мам, извини, я сочинение пишу. Сегодня сдать надо.

– А на какую тему?

– На свободную. Мам, правда, мне некогда. Давай потом поговорим.

Я побрела на кухню. В голосе дочери прозвучали мои интонации. Как часто мне было не до нее, когда я писала карточки, аттестационную работу, текст выступления на конференции – да мало ли чем я бывала занята, когда маленькая Дашка лезла мне на колени. Сейчас это возвращается ко мне, а времени все меньше и меньше.

В девяностых мы с Генкой пахали на износ, выматываясь и недосыпая. В садике Дашка постоянно болела и поправлялась все дольше и дольше. Спасение явилось из детства. Как-то раз тетя Кшися пришла к обеду, задержалась до ужина, поддалась на уговоры переночевать – и осталась на годы. Дашка привыкла к ней очень быстро, и скоро мы все не представляли, как могло быть иначе. Когда бы мы ни появились, дом встречал нас уютом и вкусными запахами, уверенностью, что Дашка в надежных руках – да, любящих и надежных. Бессемейная тетя Кшися оказалась идеальной бабушкой. А мне чудилось, что откуда-то издалека вернулись все, кто ушел от меня один за другим. Наш дом обрел надежный фундамент – хрупкую тетю Кшисю.

Я не могла не думать о том, что все повторяется. Бабушка Стефа растила меня, пока мать работала. А мою дочь растит тетя Кшися. Неужели она тоже будет привязана к ней больше, чем ко мне? Ведь со мной так и было. Я знала, что мать – с отцом, а бабушка Стефа – со мной. И только потеряв мать, обнаружила, как недостает ее молчаливой неизменной любви, которая окружала меня как воздух, была так же незаметна и оказалась такой необходимой, когда ушла навсегда.

Я поставила чайник и посмотрела на календарь. Жить мне осталось пять дней – а потом? Логово и мешок собачьего корма? Кораблик без мачт стоял на подоконнике и казался простой лодочкой. Что-то такое сегодня приснилось. Во сне я спускалась по отлогому песчаному склону в темноту. Оттуда тянуло сыростью и доносился шум бегущей воды. Река. Не в этой ли лодочке мне предстоит переплыть реку, которую дважды не переплывают? Как там поет группа, которую мы когда-то слушали – подумать только! – еще на катушечных магнитофонах:

Спускаясь к великой реке,

Мы все оставляем следы на песке,

И лодка скользит в темноте,

А нам остаются круги на воде.

Чайник засвистел, как паровоз, я выключила его и заварила чаю покрепче.

Лучшее средство от навязчивых мыслей – работа. Его я и применила: как положено, после еды. Тихон трудился не зря. Вещи находились мгновенно, укладывались по местам словно сами собой. Ничего не разбилось и не затерялось. Осталось только затариться продуктами, что-нибудь приготовить – и можно передохнуть. На небольшом рыночке по соседству, у прилавка с помидорами, встретилась пожилая медсестра из процедурного кабинета.

– Здрасте, Ольга Андреевна, что-то давно вас не видно.

– Здравствуйте, Зина. Я в отпуске.

– Значит, ничего не знаете? Помер главный-то наш. Сейчас завполиклиникой за него, пока следствие кончится.

– Какое следствие?

– В гараже его нашли, сидел в машине с включенным мотором. Угорел. Сейчас докапываются, сам или нет. Про него разное говорили в свое время.

– Я не слышала.

– Да вы-то здесь недавно, а местные про него много чего знают…

– Мне пора, дома есть нечего. До свиданья.

«Меня убьют», – сказала оставленная на скамейке живая марионетка. Самоубийство или его имитация? Рассчитались деловые партнеры, или он их опередил? Да какая разница. Кончалась моя собственная жизнь, и никому до этого не было дела. Что за вывернутая наизнанку логика: пусть кто-то из любящих тебя обрадуется, что ты становишься оборотнем, – и сможешь остаться человеком. На этом свете любят меня только три человека: Генка и девчонки. Генка… далеко. А как дети могут порадоваться тому, что мать делается нелюдем? И кто вообще может в это поверить?

Приданое для кошки я купила по дороге домой. Наверное, только окончательно став оборотнем, избавлюсь от участи верблюда – вечно ходить навьюченной. Отдышалась в лифте и затащила покупки в непривычно просторную прихожую. Квартира еще не пахла домом и, наверное, уже не успеет им стать – для меня. Перекусила, на скорую руку приготовила поесть девчонкам, сварила кастрюлю каши для Макса. У Дашки сегодня тренировка, значит, Катьку забирать мне. Вот и еще один день почти прошел, а их осталось так мало. Почему я никогда раньше об этом не задумывалась?

Что подумает Генка, когда вернется? Куда я могла исчезнуть, бросив детей? Надо как-то объяснить свое исчезновение, чтобы он не тратил зря сил и нервов на поиски. А откладывать уже некуда. Я решила оставить письмо. В голове вертелись давно и не мной написанные слова: «Прости меня и как можно скорее забудь. Я тебя покидаю навек. Не ищи меня, это бесполезно. Я стала ведьмой от горя и бедствий, поразивших меня». Но Маргарита сама выбрала свою судьбу. Ну, а я просто оказалась в нужное время в нужном месте – со всеми вытекающими отсюда последствиями. И, просидев почти полчаса над чистым листом бумаги, смогла только написать, что потерянное удалось вернуть, но мне придется уехать: надолго, далеко – еще не знаю куда. Так будет лучше для всех. Сообщу, когда смогу.

Что я его люблю, писать не стала. Он и так это знает. Потом положу письмо в ячейку к золоту. Прочтут – либо он, либо Дашка.

Сколько еще нужно сделать! Поговорить наконец с Дашкой. Дать понять, какая роль ее ожидает. Не будет у нее беззаботной юности, нет, не будет… Оставить контакты Надежды и Татьяны, пусть обратится к ним, чтобы избавиться от последствий встречи с Антиноем. По-хорошему сделать это надо мне, но в Москву сейчас не поехать, а времени исчезающе мало – и даже сейчас пора бежать за Катькой.

Я шла домой, держа Катьку за руку, слушала последние новости, поддакивала, но думала о своем, и она это сразу почувствовала.

– Мам, ты что?

– Да устала что-то, весь день как белка в колесе.

– А почему в колесе?

Я объяснила.

– Ма-а-ам, вот здорово! Давай белку заведем!

– Катерина! Ты уж определись, кошку, белку или еще кого-нибудь.

Катька задумалась.

– Кошку, наверное. С ней играть можно. И спать. Арминкина Муся с ней спит. А белка в клетке сидит… Но ее тоже можно, потом. А сначала кошку!

Я промолчала. Не буду ее разочаровывать, пусть это сделает кто-нибудь другой – после, без меня.

– Мам, я пойду погуляю?

– Только во дворе.

– Ладно, ладно!

Она унеслась в глубину двора обживать новую территорию, знакомиться – жить. А я вошла в подъезд и вызвала лифт.

Дома стало еще хуже. Тоска давила чугунной плитой, и я слонялась из комнаты в комнату, нигде не находя себе места. «Делай, ну, сделай же что-нибудь!» – кричал инстинкт самосохранения. Делать – что? Как заставить кого-то другого искренне, от всей души обрадоваться? Да еще тому, что может внушить только ужас? Я могу подчинить человека своей воле, убить его, сжечь, превратив в обугленный манекен, – но это не в моих силах.

В дверь позвонили, и я отправилась открывать.

– Мам, дай бадминтон, мы с Алиной поиграем!

– Алина – это кто?

– Она в соседнем подъезде живет, у нее хомяк есть и попугайчики! Давай скорей, а то я сама не достану! И воды попить!

– Иди на кухню, пей, а ракетки сейчас дам.

На меня навалилась слабость. Я пошла на кухню вслед за Катькой и неожиданно для самой себя сгребла ее в охапку.

– Мам, ты чего?

– Катюш, посиди со мной немного. Понимаешь, я скоро превращусь в лису… – пробормотала я дочери в макушку, пахнущую солнцем, детским шампунем и чем-то еще – счастьем, наверное.

Катька вывернулась и уставилась на меня круглыми глазами. Что я наделала! Еще испугается…

Меня оглушил восторженный визг. Катька запрыгала, хлопая в ладоши:

– Вот здорово! Ты в садике будешь лису играть на Новый год! Ура-а-а!

В голове раздался глухой низкий звук, словно лопнула толстая, туго натянутая струна. И почти заглушенный им тихий стон.

Как, почему среди всего этого хаоса мой слух различил стук, словно кто-то уронил на пол горсть мелких камешков? Но я его услышала – и бросилась в комнату, где стояла моя кровать.

На подоконнике вместо кораблика лежала кучка ракушек. Не веря глазам, я сгребла их на ладонь, зачем-то пересыпала из руки в руку, сжала их в кулаке, упала на кровать и разревелась в голос.

В комнату одновременно вбежали Катька и Макс. Только он застыл на пороге, насторожив уши и принюхиваясь, а дочь кинулась ко мне.

– Мам, что с тобой?

Я еще ничего не успела ответить, как Макс бросился к нам с оглушительным лаем. Он рухнул на спину и стал валяться на полу, извиваясь в пароксизме собачьего счастья, повизгивая, предлагая почесать пузо, яростно виляя хвостом. Даже пустил маленькую струйку, чего с ним не случалось со щенячьих времен. Потом кинулся вылизывать мое мокрое, зареванное лицо, вновь упал на пол и прихватил зубами мою руку, требуя немедленного ответа на приступ восторженной любви… Я чесала безупречно породистые уши, пузо, рыжее пятно на груди – и чувствовала, что осталась жива.

– Мам, ты что?

Макс отпустил мою руку и умчался в коридор – так, что задние лапы занесло на повороте.

– Катюш, все хорошо. Просто сон дурацкий приснился, целый день из головы не идет. Извини. Все уже прошло.

– Правда? Ой, мам, смотри!

На пороге с поводком в зубах возник Макс и уставился на меня – преданно и выжидающе.

– Ко мне!

Макс мгновенно выполнил команду: подошел и остался стоять, виляя хвостом так, что создавался ощутимый ветерок.

– Сейчас пойдем, хорошая собака! Умница, Макс!

– Мам я ухожу, Алинка ждет! Где бадминтон?

– Погоди, достану со шкафа.

Катька унеслась с воланчиком и ракетками, я закрыла за ней дверь и обнаружила на полу в прихожей что-то черное, маленькое. Оно лежало прямо под большим зеркалом, висящим на стене. Я присела на корточки и увидела брошь-обидомэ – ту самую. Не веря глазам, взяла ее и ощутила, насколько приятно ложится она в ладонь.

Я выпрямилась и увидела в пыльном зеркале – себя. Это была я – правда, с новыми морщинками между бровей и в уголках рта. Лицо похудело и осунулось, вылезли скулы, взгляд стал жестким. Да, я осталась собой, но изменилась, ведь другого пути для этого нет. Человек и оборотень меняются, оставаясь собой.

Маленькая изящная вещь лежала у меня на ладони, поблескивая золотой гравировкой. Тонкие линии очерчивали силуэт стрекозы. Как мастеру несколькими штрихами удалось передать ощущение стремительного полета? Стрекоза-томбо, приносящая счастье и удачу, символ воинственной отваги. Воплощение коварства и ненадежности. Грозный летающий хищник. Неужели лиса сделала подарок на память? Что она хотела сказать, покидая меня? Что я оказалась достойным противником, сильным и отважным? Или что использовала ее в своих целях и переиграла, обрекая на скитания в потустороннем мире – на время или навсегда? И, несмотря на все это, она желает мне удачи?

Повинуясь внезапному толчку изнутри, я взглянула в зеркало сквозь пальцы – и увидела длинный, уходящий в бесконечность темный коридор, по которому семенила, уменьшаясь на глазах, маленькая фигурка в кимоно.

– Нет! Не надо! Хино-сан, не уходи! Вернись, Изуми! Вернись! Вернись же! Останься со мной!

Она услышала мой безмолвный крик и остановилась. Волной накатили облегчение и восторг, а в следующий миг она уже глядела мне в глаза. Ее лицо изменилось, как и мое: она больше не была той ослепительной красавицей, которая смотрела из зеркала, прикрываясь веером. Но глаза сияли – почти как тогда. И во взгляде читались изумление и благодарность.

Если бы не она, меня уже не было бы в живых. И деньги по-прежнему лежали бы в чужом сейфе. И Дашка…

Она застыла в глубоком поклоне. Я слегка поклонилась в ответ – и только потом она выпрямилась, взглянула мне в глаза, улыбнулась и исчезла. В зеркале вновь отражалась я – исхудалая, осунувшаяся, но живая.

Пошатываясь, я побрела в спальню. Безропотно ожидающий Макс замахал хвостом. Я взяла его на поводок и повела в прихожую.

– Эй, хозяйка, погоди! Слышь, что скажу… Там, на улице, смотри в оба. Она тебя ждет.

– Кто – она?

– Кто-кто… Кошка, конечно! Ты смотри там, поаккуратней, она нравная. Не приглянешься – нипочем не пойдет. Ну, давай, путь тебе добрый.

– Спасибо, Тиша.

Во дворе я спустила Макса с поводка. Он понесся к Катьке, игравшей с кудрявой девочкой в бадминтон, убедился, что все в порядке, и помчался куда-то за гаражи. Я устроилась на скамейке и только сейчас почувствовала, как я счастлива и как устала.

Она появилась из-за дерева и пошла ко мне, высоко неся хвост, похожий на меховое боа: великолепная черно-бело-рыжая кошка, пушистая и величественная. Остановилась в шаге от меня, села, обернувшись хвостом. Взгляд огромных янтарных глаз пронизывал насквозь, оценивал и изучал. «Ну-ну, – казалось, говорил он, – ну-ну… Вроде ничего. Пойдет…» Я взглянула на нее сквозь пальцы: кошка как кошка. Или я перестала видеть нечисть?

Она вспрыгнула на скамейку и устроилась рядом, сложив лапки перед грудью. Рука сама потянулась погладить роскошную шерсть – и опустилась. Почему-то было ясно, что пока рано. И тут в уши ввинтился противный скрипучий голос:

– Где ты был? Нет, сейчас же отвечай бабушке, где ты был, а? У бабушки из-за тебя сердце болит, а тебе все равно, дрянь такая, весь в мамашу, горюшко мое, под забором сдохнешь, помяни мое слово, и знай, я тебе в тюрьму передачи носить не буду…

Она прошла мимо, волоча за руку тщедушного мальчишку лет пяти, – маленькая старушка в цветастом халате. По спине волной пробежал холодок. Наработанным движением я поправила челку, взглянув им вслед… Крыса. Крыса в человеческий рост, переступает, тяжело переваливаясь на задних лапах. Сзади волочится отвратительный голый хвост, а с ней рядом мальчишка, тоже чем-то неуловимо похожий на крысенка, но пока еще человек.

Опустив руку, я смотрела им вслед и не сразу услышала, как рядом зашипела кошка. Ощетинившись, она смотрела на исчезающую в сумерках парочку – и неожиданно успокоилась. Так мы и сидели с ней вдвоем, пока к скамейке не подошла Дашка.

– Мам, привет, а что это ты тут сидишь?

– Отдыхаю, Даш, пока еще совсем не разучилась. Садись, посиди с нами.

– С вами? Ой, какая кошка!

– Ну да, с нами – со мной и с ней. Как тренировка сегодня?

– Хорошо. Тренер хочет на городские соревнования заявить – на стометровку кролем.

– Молодец, мы болеть придем.

Почуяв Дашку, прибежал Макс, обнюхал ее, удостоверился, что все в порядке, и помчался в кусты, где что-то зашуршало. На кошку он не обратил никакого внимания, а она только чуть прижала уши.

– Даш, пойдем домой, прохладно уже становится. Позови Катьку. Макс, ко мне!

Когда мы всей толпой двинулись к подъезду, кошка шла впереди, и гордо поднятый пушистый хвост реял, как флаг. Макс недоумевал, но Дашка взяла его на поводок, и он рысил рядом, азартно принюхиваясь. Домофон пискнул, дверь открылась, и я взяла кошку на руки. Теплая тяжесть сразу напомнила детство – и Филата. Почему до сих пор мы не заводили кота? И Дашка просила в свое время…

– Мам, ты что?

– Катерина, ты хотела кошку или нет?

– Правда? Ур-р-ра-а-а-а!

Кошачье ухо у самого моего лица чуть дрогнуло.

В квартиру она вошла первой – и по-царски величественно. Макс учащенно дышал и тянул поводок.

– Ну, вот и ладно, в час добрый. Вроде все путем…

– Тиша, ты ей расскажи, что к чему.

– Само собой. А вы гавкучего своего вразумите.

– Она, похоже, и сама справится.

Она справилась. Как только Макс подбежал знакомиться, вертя хвостом и набиваясь в близкие друзья, он тут же получил по морде. Мягкой бархатной лапой со втянутыми когтями – но по морде.

– Макс, хорошая собака, тебя все любят! А с ней вы еще подружитесь. Только не лезь сразу, дай кошке осмотреться.

– Даш, ты думаешь, он тебя понимает?

– Конечно!

Катька ходила вслед за кошкой и сияла от радости.

– Давайте думать, как назовем.

– Анфисой, конечно! – В Катькином голосе звенела уверенность. – Анфиса, кс-кс-кс!

Кошка потерлась о ее ноги и прошествовала на кухню. Я бросилась к пакету с приданым. Аккуратно поев, Анфиса устроилась на подоконнике и принялась умываться.

– Мам, а откуда все это?

– Ну, мы же собрались кошку заводить, вот я и купила. А она сама пришла, – ответила я, засыпая в лоток наполнитель.

Лоток немедленно был опробован. Анфиса проследовала к когтеточке, подрала когтями обмотанную толстым шпагатом деревяшку и величественно прошла в детскую. Присела, вся подобралась и взметнула себя чуть не под потолок – на Катькину кровать. Села «пистолетом» и принялась вылизываться. У меня не поднялась рука стаскивать ее оттуда и тащить в ванную – мыться. Все равно шампунь для животных забыла купить. И выглядела Анфиса не просто красавицей, а безупречно чистой и выхоленной…

Катька улеглась в рекордно короткий срок и уснула почти мгновенно. Дав ей время разоспаться, я на цыпочках прокралась в детскую и посмотрела. Анфиса лежала у нее на груди, подвернув передние лапки, – белые «перчатки» скрылись в белой манишке, – и мурлыкала так, что вибрировали длинные пышные усы. Почувствовав мое присутствие, она приоткрыла янтарные глаза, и стало понятно, что с Катькой все будет хорошо. Обезьяна валялась в углу бесформенной кучкой, и я едва удержалась, чтобы не показать ей кукиш.

Макс пришел спать в мою комнату, и я долго гладила его, приговаривая, какой он хороший и как его все любят.

– Тиша, спасибо тебе за кошку. Похоже, она нам к дому пришлась.

– А то!

– А мы ей как?

– Сама же видишь. Не глянулись бы, так только бы ее и видели.

– Ты проследи, чтобы они с Максом ужились.

– Ладно. Домовой всей скотине домашней хозяин.

– А если попугая заведем?

– Где скотина, там и птица. Спи уж.

Счастье не давало уснуть точно так же, как тоска или горе. Каково будет жить с оборотнем в себе? Кто же я теперь?

Я наугад потыкала в кнопки плеера, подождала немного и надела наушники. Исступленный голос захлестнул меня, смывая все сомнения, унося их прочь, как сухие листья:

Я свободен, словно птица в небесах,

Я свободен – я забыл, что значит страх.

Я свободен – с диким ветром наравне,

Я свободен – наяву, а не во сне!

– Хино-сан, ты меня слышишь?

– Да, госпожа.

– Не называй меня так, пожалуйста.

– Хорошо, онэ-сан.

– А что это значит?

– Почтенная старшая сестра.

– Где ты?

– Здесь, с тобой. Я с тобой на всю жизнь – твою.

– А потом?

– Потом… Вернусь к Девяти истокам и буду ждать случая воплотиться вновь. Либо ты передашь меня кому-нибудь – с его согласия. Такое счастье: жить…

– Спокойной ночи.

– Оборотень никогда не спит. А ты спи спокойно. Я с тобой. Узы долга и благодарности – гири – священны и нерушимы. Спи…

Я уже засыпала, как вдруг пришла мысль, от которой слетел весь сон. Почему я оказалась такой дурой? Ведь море знает все – так почему не спросила у моряны про Генку? Я чуть не бросилась на улицу, но сознание того, что хоть какой-то способ покончить с мучительной тревогой нашелся, усыпило меня вновь.

Проснулась я поздним утром, поворочалась, наслаждаясь самой возможностью вновь уснуть, и решила все же вставать. Спустила ноги с кровати, нашарила тапочки – и обнаружила, что уже привычная рыжая шерсть исчезла. Кожа снова была гладкой – ну, насколько она может быть гладкой без эпиляции. Какой замечательный подарок судьбы: осточертело каждый день орудовать бритвой…

День начинается с просмотра почты и заканчивается им же. Вчера появление Анфисы сбило привычный график, и ноутбук я включила со смутным чувством недовольства собой. Спам, опять один спам… Снять офис… Вы выиграли десять миллионов долларов в лотерее… Все в корзину… От кого: Аграфена Теобальдовна, тема письма: увеличение груди на два размера. В корзину. От кого: Сергей Артемьев, тема письма… Буквы заплясали у меня перед глазами. Тема письма от неведомого Сергея Артемьева кричала капслоком: АМ ШНЮРХЕН.

Один человек на свете мог мне такое написать. И один человек на свете мог набрать это заглавными буквами, чтобы я сразу увидела и не боялась за него ни одной лишней секунды. Генка жив, и это самое главное. Никто другой такого не напишет. «Ам шнюрхен», любимое его словечко, наследство прадеда-немца – «все в идеальном порядке».

– Эй, хозяйка, ты что? Чего случилось-то?

Я кликнула по письму – и тут ноутбук завис.

– Ничего, Тиша, все хорошо. Просто хозяин скоро приедет.

– Заждалась небось?

– Заждалась.

– А пирожка испечешь ради праздника? С капустой?

– Конечно!

Сноски

1

Здравствуй! – Здорово! (Арм.)

2

Вот это да! Сестричка… (Арм.)

3

Приношение по обету (лат.).

4

Содружество всей жизни (лат.).

5

В психбольнице с тюремным режимом (сленг).

6

Кто это? Андрей? Андрюша, иди сюда! (Польск.)

7

Пойдем… Дальше, выше… (Польск.)

Content

Елена Арифуллина
Взгляд сквозь пальцы

Сноски