Ирина Млодик

Ограниченные невозможности

Как жить в этом мире, если ты не такой, как все

Серия «Психологический бестселлер»

© Млодик И. Ю., текст, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Посвящается всем суперродителям

особенных детей

и отдельно – замечательной маме

Анастасии Сил (Anastasia Seale),

с любовью

Часть первая

Особенные люди

Как жить?

Ваш ребенок особенный

В каком-то смысле мы все особенные, все отличаемся друг от друга. Одинаковых людей не бывает. Тем не менее слова: «Ваш ребенок – не такой, как все» порадуют далеко не каждого родителя. «Не такой, как все» означает проблему? Наше общество, мир вокруг, равные возможности, права человека – это для всех? Или те, кто выделяется одаренностью, высоким интеллектом, какими-то суперспособностями, врожденными заболеваниями, ментальными ограничениями, психическими особенностями, – иные, для них прописаны другие права и установлены другие условия?

Эту часть книги я решила написать не только для особых детей и их родителей, но и для тех, кто встречается с такими детьми и взрослыми на работе, в дружеской компании, собственной семье или просто на улице.

Я отдаю себе отчет, что многим людям ничего не хотелось бы знать о сложностях и радостях особенных детей. Некоторым кажется, что быть иным или иметь такого ребенка – «страшная» и проблемная тема. Лучше даже не думать, что столкновение с особенностью когда-нибудь коснется кого-то из вас. Ведь можно же прожить жизнь, старательно избегая встречи со всем неудобным и страшным или просто необычным, другим? Можно. Но тогда придется закрыться от довольно большой части этого мира. К тому же, избегая общения с особенными людьми, мы невольно проводим разделительную черту: «мы – это не они, мы – другие».

Уровень развития цивилизации определяется отношением общества к ее малоспособным членам: старикам, детям и людям с ограниченными возможностями. К счастью, цивилизованный мир движется в сторону гуманистического отношения к разного рода особенностям. Особые дети, да и просто люди перестают скрываться в своих домах, больницах и квартирах; общество все меньше их отторгает. Они среди нас, они хотят жить, нуждаются в общении и принятии со стороны остальных, в их дружелюбии, понимании и заботе – как, собственно, любой из живущих.

Я убеждена: знание и открытый разговор о жизни таких детей и их родителей не расстроит вас или ваших детей. Вы просто станете немного взрослее, добрее и смелее. Скорее всего, ваши дети начнут меньше бояться общения с особыми детьми, может быть, лучше осознают и примут собственную особенность, будут внимательнее, эмпатичнее, участливее и в целом – более толерантными. С психологической точки зрения толерантность как способность воспринимать Другого Другим позволяет людям становиться более ответственными, уважительными, эмоционально устойчивыми, гуманными, взрослыми, мудрыми и открытыми миру.

В конце концов, гораздо легче жить в обществе, где все терпимы и уважительны к инаковости других. Ведь даже если до поры до времени чья-то особенность вас не касается, в любой момент ваша жизнь может измениться. Особенным может стать любой из нас: мы сами, наши близкие, дети. Мне кажется, каждый способен внести свой небольшой вклад в формирование дружественного и понимающего окружения, где любому ребенку найдется место, в том числе детям, которые родились или стали особенными, сами того не желая.

Часть этих глав написана простым языком, как будто я рассказываю ребенку об особых людях. Я сделала это намерено, в надежде, что родители, возможно, захотят прочитать или пересказать их детям. Дети наследуют наше будущее, и от их отношения к особенностям других людей зависит, в каком обществе все мы будем жить. Разумеется, вам решать, дадите ли вы почитать эти главы вашему подрастающему ребенку или нет. Многим бывает трудно самим найти слова, чтобы говорить на эту тему.

Как становятся особенными детьми?

Большинство родителей не планируют родить особенного ребенка или сделать его таким. Конечно, некоторые хотели бы иметь гениальных детей, чтобы гордиться их способностями или успехами. Но чаще всего, как говорится, положа руку на сердце, многие предпочитают иметь ребенка, с которым будет не слишком много проблем, чтобы просто растить его и радоваться тому, каким он становится.

Но Природа, Бог, Случай, Судьба – в зависимости от того, кто во что верит, – иногда распоряжается иначе. В семье появляется новый человек, и сразу или немного погодя становится понятно, что он особенный. Можно подумать: «Как жаль, им так не повезло!» Одно дело, если родился особо одаренный ребенок, – тогда всем вроде бы хорошо, А если больной?

Хочу сказать, что «повезло – не повезло» – не та шкала, по которой можно измерить это эмоциональное событие. У одаренных детей и их родителей бывают свои радости и сложности, а у детей с ограничениями или нарушениями в развитии – свои счастливые моменты, заслуженные победы и проблемы. У самых обычных детей и родителей они тоже есть, и сколько угодно. Вам ли не знать.

Итак, кто-то может оказаться особенным от рождения. В каждом из нас есть набор генов, содержащих массу информации о том, какими способностями и качествами будет обладать человек, который этот ген получит. В них также есть информация о цвете волос, глаз, длине и форме носа, о внешности в целом, характере и о возможных болезнях. Когда клетка мужчины (в которой сто тысяч генов) и клетка женщины (а в ней еще столько же) соединяются и происходит обмен генной информацией, возникает совершенно особый набор хромосом, которые и определяют, каким ребенок родится. Какие из ста тысяч генов соединятся с какими другими ста тысячами – невозможно предугадать.

Почему бы тогда не выбрать гены получше, чтобы новому ребенку достались только самые хорошие? Это правильный вопрос. Но наука только учится расшифровывать эту сложную информацию, и пока мы не можем повлиять на то, какой хромосомный набор достанется тому или иному ребенку. Поэтому и управлять тем, кто каким родится, ученые еще не способны.

Конечно, лучше, если родители будущего малыша ведут здоровый образ жизни: едят полезные продукты, дышат чистым воздухом, не травят себя сигаретами, наркотиками, алкоголем, не подвержены стрессам или депрессии. Шанс, что малыш, получившийся из их клеток, родится здоровым, повышается, но все равно он не будет стопроцентным. Особый ребенок может появиться в любой семье. И его появление на свет не означает, что его родители сделали что-то неправильно или в чем-то виноваты.

Тем не менее не все, но многие из них задают себе мучительные вопросы: «За что мне это?», «Почему я?», «Что я сделал не так?». Чаще всего ответить им нечего, да и некому. Некоторым бывает трудно сразу принять факт, что именно в их семье родился ребенок с особенностями. Это пугает родителей, делает их растерянными, виноватыми, обескураженными. Они не планировали и не ждали такого поворота событий. Им нужно время, чтобы привыкнуть, что все обстоит не так, как им представлялось. Но среди этих сложных чувств часто есть и радость от того, что малыш родился, выжил и он с ними. Их любимый, долгожданный малыш.

Как ни грустно это признавать, не все родители готовы оставаться ими и дальше, если у них появляется ребенок с серьезными ограничениями или болезнью. Некоторые понимают, что не смогут дать таким детям надлежащего ухода, заботы и любви, и отказываются от них. Это очень печально, но в чем-то даже ответственно, ведь тогда об этих детях начинает заботиться государство или приемные родители.

Но есть взрослые, которых не страшат никакие трудности; они готовы вкладывать свои усилия, любовь, заботу в любого ребенка, с какими бы особенностями он ни родился. Их я считаю суперродителями, суперменами, потому что они могут выдержать почти все, в том числе реакцию не всегда дружественного мира на их детей. При этом у них хватает сил, стойкости и любви, чтобы дать своему ребенку все, что нужно ему для развития и жизни, каким бы он ни был.

Но лично я против того, чтобы им приходилось быть супергероями. Это очень тяжело. Если мы все будем лучше понимать и не бояться таких детей, то их близкие могут стать просто родителями, уже без приставки «супер». Я уверена, что многие бы на это согласились.

Итак, особенным можно стать от рождения. По малышу это сразу видно: ручки скрючены, с ножками что-то не так. Иногда особенности скрыты внутри детского тела и сразу не заметны, но они проявятся позже, в том, как маленький человек будет развиваться и выглядеть.

Еще можно родиться обычным с виду малышом, как все, дрыгать ножками, гулить, плакать, улыбаться. Но когда пройдет время и маленький человек начнет разговаривать, общаться, делать что-то осмысленное, может обнаружиться, что:

…Она не хочет играть в куклы, а любит только складывать палочки, отлично считает и не выносит никаких изменений.

…Он – добрый ребенок, но не умеет правильно двигаться, держать в руках ложку и карандаш, невнятно произносит слова.

Такие дети могут до самой школы ничем не выделяться среди других детей, а потом заболеть, испытать какой-то сильный стресс, попасть под машину, получить травму, и все – их жизнь и жизнь близких уже никогда не будет прежней.

«Это же страшно!» – скажут многие.

Ужасно, если не знать, что происходит. Но когда знаешь, то уже понятнее, легче.

Пугает, если никто не понимает, каково тебе. Но если мы встречаем сочувствие, участие, принятие наших переживаний, то становится спокойнее и проще.

Паника – если ты один. Но если у нас есть любящие и мудрые близкие, то нам не так одиноко, наша жизнь надежнее и теплее.

Тяжело, если надо казаться кем-то другим. Но если тебя приняли как есть, то, значит, с тобой все в порядке, можно просто жить в радости и отвечать любовью на любовь.

Больно, если над тобой издеваются, отвергают и унижают. Но если вокруг тебя люди и дети, способные уважать другого, то ты не теряешь достоинства и чувствуешь себя человеком среди людей.

Конечно, от нас с вами зависит, какой будет жизнь особенных людей. Ведь окружение, мир вокруг – это мы.

Сложно ли быть особенным?

Очевидно, что самочувствие особенного ребенка очень зависит от его окружения. Ему не сложнее, чем другим детям, если:

• Его близкие люди могут принять его особую природу, любить его, заботиться, ухаживать, помогать приспособиться к этому миру, а не пытаются переделать его в «нормального», в того, кем он не будет.

• Его окружение не считает его инвалидом – то есть ни к чему не способным человеком, за которым нужно только ухаживать, а видит, помимо ограничений, его способности и возможности.

• Окружение и родители не сравнивают его постоянно с другими детьми, разочаровываясь и стыдясь того, что он не такой, как все. Сравнение неизбежно, но можно сравнивать ребенка с самим собой. Такие дети – часто настоящие герои: то, что для других просто, им дается невероятными усилиями.

• Другим людям за его необычной внешностью удается увидеть интересную личность, добрый характер или хотя бы страдающего ребенка, а не только досадную помеху или объект для насмешек.

Но важно знать вот что:

Особые дети, если у них есть какие-то телесные недуги, могут испытывать боль душевную или физическую, порой во много раз сильнее той, что чувствуем мы, когда у нас болит зуб. Требуется много мужества, чтобы переносить постоянную боль, не ноя, не жалуясь, не крича.

Из-за особенностей строения их тела или психики им может быть очень-очень трудно делать то, что другим людям дается легко. Поесть, что-то сказать, пройти два метра, сосредоточиться на уроке, выдержать школьный шум, даже познакомиться с другими детьми для кого-то очень просто. Мы часто делаем это не замечая, а для некоторых из них любое подобное действие – преодоление, труд, подвиг.

Особые дети, как и остальные, страдают, встречаясь с унижением, озлобленностью, насмешками, отвержением. Не все могут понять, почему к ним так относятся, ведь в глубине души они знают: они – хорошие люди и не заслужили такого отношения.

Любой ребенок хочет иметь верных друзей и чувствовать, что ему рады и его ждут. Особые дети – не исключение. Более того, они часто больше других нуждаются в этом: у некоторых из них не всегда есть возможность бывать в разных местах и заводить новых хороших друзей. Они очень дорожат дружбой и хорошим отношением и умеют их ценить, поэтому часто они сами – верные и преданные друзья. Хотя для некоторых из них подружиться – нелегкая задача.

Насколько сложно будет жить ребенку с особенностями, во многом зависит от каждого из нас. Мы, конечно, не можем избавить таких детей от всех проблем, но точно способны не осложнять их жизнь, хотя бы не насмехаясь над ними, не отвергая их и не позволяя делать это другим.

Зачем вообще появляются дети с особенностями?

Этот вопрос часто задают себе люди. В каждой стране, у каждого народа, в каждой культуре всегда рождается какой-то процент особенных детей.

Вы, наверное, слышали о том, что некоторые гении в школе были двоечниками или не успевали по некоторым предметам, а когда выросли, стали очень талантливыми людьми, чьи открытия и изобретения изменили мир. Возможно, вы знаете их имена: Эйнштейн, Наполеон, Бетховен, Ньютон, Пушкин, Менделеев, Чехов и многие другие.

Некоторые дети действительно не вписываются в правила системы образования или в общие правила жизни; им не дается то, что умеют обычные дети. Но иногда такие люди обладают способностями, которых нет ни у кого в их школе. При поддержке своего окружения, а порой и вопреки всему, они способны изменить мир вокруг нас. Конечно, они могут и просто прожить жизнь страдая, если рядом не окажется хороших людей, которые поверят в них и поддержат их.

Особые дети способны изменить Историю, создать рывок в прогрессе, в научных открытиях, вырасти великими художниками, писателями или композиторами. Обладая другим, необычным сознанием, они смотрят на мир с необычной точки зрения и становятся провозвестниками нового, ранее неведомого.

Конечно, не все особые дети вырастают гениями, но из обычных людей гении получаются еще реже. Кроме того, есть дети, которым не даются даже простые вещи: ходить, говорить, аккуратно есть, и уж тем более они не способны приносить пользу обществу. Для чего же они нужны?

Чем беднее общество, тем страшнее законы, по которым оно живет. В прошлом были, да и сейчас есть люди, которые избавляются от детей по разным причинам и часто даже не потому, что те родились с особенностями. Чем гуманнее и цивилизованнее общество, тем больше оно учится понимать и лечить таких детей, находить возможность для любого человека или ребенка жить максимально полно, неважно, чем он болен и на что способен.

Про уровень развития государства иногда говорят: «оно развито в той степени, в какой там хорошо относятся к старикам, детям и инвалидам». Мы как общество здоровы и развиты настолько, насколько можем позаботиться о слабых и нуждающихся в помощи. Я думаю, что люди с особенностями делают нас добрее, участливее, терпимее. Благодаря им мы становимся больше людьми, учимся человечности.

Но как с ними общаться, если они пугают нас своим необычным поведением?

Да, такое случается. Особые дети иногда могут вести себя странно. Сейчас объясню почему.

Когда мы попадаем в неприятную ситуацию, расстраиваемся из-за неудач, устаем, испытываем тревогу или беспокойство, нам трудно справиться со всем этим в одиночку. Очень неприятно признавать свою беспомощность и бессилие, невозможность контроля. Но если мы «обычные люди», то можем и дальше решать проблему самостоятельно или обратиться за помощью. В конце концов все получится.

У особого ребенка бывает значительно меньше внутренних ресурсов, чтобы справиться с ситуацией, которая кому-то покажется пустяковой. Он переживает ее как полный крах, катастрофу, разрушение мира. Представьте себе парня в инвалидной коляске, который не умеет ходить. Ему захотелось в туалет. Его мама должна была прийти и помочь еще полчаса назад, а ее все нет. Трудно вообразить себе его переживания: а что, если с мамой что-то случилось и она не придет вообще? Как он будет жить, передвигаться, ходить в туалет? Ему становится так страшно (как если бы под ногами разверзлась земля), что он может начать кричать, плакать, мешать окружающим и не скоро успокоится.

Или особому ребенку вдруг становится тяжело в кафе или магазине, и он тоже кричит, просто потому что это невыносимо. У него появляется ощущение, что весь мир со своими запахами и звуками нападает на него и грозит его уничтожить. Как тут не закричать от ужаса? Нам и не догадаться, какое смятение у него в душе: с виду все на своих местах – люди, полки, столы, стены, а для этого ребенка мир внезапно разваливается на части, в том числе он сам.

Вы, наверное, замечали, что окружающие часто злятся, проявляют недовольство, стыдят таких детей или их родителей, иногда даже нападают на них. Людей можно понять: им неудобно и неприятно, когда рядом кто-то кричит. Но это только усугубляет ситуацию. Ребенок, чей мир распадается, пугается еще сильнее. Растерянный и пристыженный родитель становится плохим помощником особенному и напуганному ребенку, и он, чувствуя это (ему так важно опираться на своих взрослых, ведь на себя опереться не всегда получается), шумит еще больше. Кричать на такого ребенка в этот момент – как тушить пожар бензином.

Обычному ребенку даже в стрессовой ситуации успокоиться проще: «тучка пробежала» – и стало легче, неприятности забылись, настроение улучшилось. Особым детям очень тяжело переживать бессилие и неспособность справиться с ситуацией, потому что они часто беспомощны и зависимы от своего окружения. И если рядом с ними не окажется того, кто сможет понять их эмоции и успокоить, то страх не выжить – тут как тут. К тому же представьте, как непросто восстанавливаться после ощущения разрушенного мира.

Со стороны некоторым людям может показаться, что особые дети «ведут себя как хотят». Они как будто даже не стремятся не мешать, быть послушными, радовать своих учителей, друзей и родителей. Это большое заблуждение! Как правило, они очень стараются вести себя так, чтобы на них не показывали пальцем. Кому понравится постоянно быть объектом внимания? Им часто очень сложно понять правила поведения, или (еще чаще) следовать им. Они не «не хотят» вести себя, как все, – они просто не могут.

Если осознавать: как бы пронзительно ни кричал особый ребенок, ему сейчас хуже, чем вам, – то становится проще. Иногда кажется, что он кричит на вас, но знайте, что чаще всего это не так. Он может быть шумным, взрывным и неудобным, но в этот момент он, скорее всего, просто сильно боится или его захлестывают чувства и переживания, с которыми он не может справиться. Вы не обязаны спасать его, утешать и даже помогать, если не хотите. Но просто не кричать и не осуждать его в ответ – это уже совсем не плохо. Еще лучше, конечно, позвать на помощь или оказать ее.

Наверняка, если вы – интеллигентный человек, у вас есть представление об общих правилах уважения к другим, вы знаете, как себя вести, и рассказываете об этом своим детям. Полагаю, дело не только в том, что ваши родители и школа учили вас приличным манерам, – вы и сами хотите быть адекватным и уважающим других людей человеком. Но на всякий случай я напомню:

• Не стоит показывать пальцем, таращиться, смеяться, обзываться при виде любого, даже самого странного человека, в том числе людей в инвалидной коляске, имеющих какие-то особенности или иначе выглядящих. Они и так понимают, что привлекают всеобщее внимание, и часто от этого устают. Воздержитесь от бурных реакций. Если ваших детей что-то удивляет, поражает, впечатляет, научите их спрашивать об этом взрослых.

• Не стоит прятать глаза, специально не замечая особых людей, как будто их нет и они – пустое место. Понятно, что они могут вас смущать, но если вам хватит сил, посмотрите на них дружелюбно и улыбнитесь. В улыбке и дружелюбии нуждается каждый, а такие дети и люди – особенно.

• Не стоит чувствовать свое превосходство перед особенными людьми и относиться к ним снисходительно – они могут оказаться умнее, добрее и душевно сильнее вас. Вам не всегда очевидно, что они умеют, вы часто не знаете, на что способен такой человек и ребенок. У многих из них есть чему поучиться, а они смогут чему-то научиться у вас.

• Не нужно их называть «бедненькими» и все время жалеть. У них может оказаться вполне насыщенная жизнь, полная разных переживаний и событий. Иные семьи с особыми детьми живут дружно, сплоченно, и в их доме царит радость, несмотря на все имеющиеся проблемы.

• Не стоит без спроса бросаться им помогать. Если такой человек в сознании, лучше спросить: «Тебе помочь? Нужна помощь?» Вам ответят, и тогда решайте, сможете ли вы помочь сами или позовете кого-то на подмогу.

• Также не стоит делать все за них. Таким людям и детям важно ощущать себя способными на что-то, умелыми, сильными. Более того, они сами могут в чем-то вам помочь. Попросите их об этом! Особенному ребенку будет очень приятно сделать то, что не смог кто-то другой. Ему важно оказаться полезным.

• Ну и конечно, не стоит пользоваться его слабостями и ограничениями – провоцировать его и манипулировать его положением.

Впрочем, эти правила можно распространить и на отношения со всеми людьми.

Что, если ты – тот самый особенный ребенок?

Наверное, ты уже знаешь, каково это – быть особенным. Может быть, ты понял, что ты не такой, как все, совсем недавно. Вокруг тебя огромный мир с его правилами, требованиями и условиями. В нем много людей, детей и взрослых, которые так по-разному реагируют на тебя. Как не растеряться в этом большом мире? Как почувствоваться себя его частью, не потеряв при этом себя, своей самобытности?

Если всем очень заметно, что ты особенный,

и они смеются над тобой

Наверное, это обидно. Скорее всего, многие взрослые уже тысячи раз говорили тебе на твои переживания: «Не обращай на них внимания». И все эти тысячи раз ты понимал, что это невозможно – не обращать внимания. Ты обращаешь, и еще как. Обзывания, грубость, высмеивание – это унизительно и не может не задевать. Сделать вид, что тебе все равно, конечно, можно. Но почему-то это чаще всего не работает, и обидчики не перестают обижать тебя.

Знаешь почему? Потому что дети всегда чувствуют, когда кто-то «делает вид». Им хочется разрушить картинку твоей неуязвимости, которую ты создаешь для них. Дети хотят иметь дело с настоящим, правдивым, тем, что есть на самом деле. Поэтому не стоит напускать на себя неуязвимый вид – они все равно будут досаждать тебе, провоцировать, пока ты не взорвешься. Вот твой взрыв – это будет искренне, и именно этого они добиваются. Лучше уж не скрывать своей уязвимости ни от них, ни от себя самого. Ведь уязвимый – не значит страдающий, слабый, жертвенный. Уязвимый – это живой, нуждающийся в хорошем отношении, в друзьях, в поддержке.

Но особенным детям обычно очень хочется скрыть свою уязвимость, как, впрочем, и многим другим людям. К сожалению, они учатся этому у своих родителей, которым трудно принять тот факт, что их дети – особенные. Некоторые взрослые делают все, чтобы убедить самих себя, своего ребенка и всех вокруг, что он – такой же, как все. Надо ли говорить, что это провальная стратегия. Таких родителей можно понять – они еще не справились со своими чувствами: стыдом (что их ребенок отличается от других и как будто хуже), виной (они, возможно, сделали что-то не так), тревогой (что же будет с таким ребенком, как он справится с жизненными трудностями), страхом (что-то упустить, не сделать, потерять своих детей).

Им кажется: если ребенка как-то подлечить и подправить (подлечить часто и правда необходимо), то всем от этого станет проще жить. На мой взгляд, подправлять ребенка было бы странно, как будто особенный – это какой-то неправильный. Особенный – это правильный, просто правильный на свой манер, со своими своеобразными чертами, которые некоторым взрослым хочется непременно убрать. Как будто если это получится, то не будет ни проблем, ни сложных родительских чувств.

Но сложность и одновременно радость в том, что наши особенности обычно не получается истребить, а вот изучить, знать их, для того чтобы приспособиться к жизни, – стоит; они – важная часть каждого человека. Собственно, они и делают его уникальным.

К сожалению, некоторым взрослым кажется, что убрать особенности проще, чем приспособить ребенка, ими обладающего, к жизни. Но на практике все не так просто.

Представь, к примеру, что ты – очень полный ребенок, и на то есть серьезные причины. Всем это видно, невозможно этого не замечать. Но если ты пытаешься делать вид, что ты никакой не толстый, а такой же, как все, просто немножко поправился и вот-вот похудеешь, то только немой или очень воспитанный не прокомментирует твою фигуру. Если ты пытаешься это скрыть от других и от себя самого, то насмешки всегда будут неожиданными и обидными. Но если ты знаешь и принимаешь свою полноту, то на чужую реплику: «Смотрите, какой толстяк!», ответишь: «Я в курсе, каждый день вижу себя в зеркале», – и обидчику будет нечем крыть.

Трудно задеть человека тем, что он принимает без стыда. Ты толстый, кто-то рыжий, один – непоседа и все время вскакивает, другой – тихий, скромный, всего боится, по большей части молчит. Твоя задача – научиться с этим жить. Если тебе важно и ты можешь – худей, перекрашивай волосы, иди навстречу своему страху. Но иногда это невозможно – ты слеп от рождения или у тебя врожденная особенность, которую не исправить. Остается только это принять и учиться жить с тем, что у тебя есть. Знать свои ограничения и понимать свои возможности важно не только людям с особенностями.

Если ты понаблюдаешь за детьми вокруг, то поймешь: все по-своему особенные. Ради интереса можешь даже поиграть с кем-нибудь в игру: находить уникальность в характере других людей, чтобы убедиться, что это так и есть. Можно сравнить, кто какие особенности выделил в отношении одних и тех же людей.

Или, к примеру, ты очень тихий ребенок и всего боишься. Конечно, все вокруг убеждают тебя не бояться, говорить громко, участвовать в детских шумных компаниях, а то и пытаются заставить выступать на сцене. Только представь, как трудно спрятать свой страх и казаться шумным и веселым, как все вокруг. Но если научиться говорить: «Я – тихий. Мне нужно время, чтобы освоиться. Я освоюсь, и мне будет проще» или «Я вообще не из тех, кто выступает на сцене. Может быть, я смогу когда-нибудь это сделать, но точно не сейчас». Если ты вообще позволишь себе веселиться в той мере, в какой тебе весело, или проявлять активность, только когда ты к ней готов, то вообще все будет отлично.

Когда знаешь, умеешь назвать и принять свою особенность, жить гораздо проще. Важно, чтобы твои родители тебе в этом помогли. Самому иногда трудно даже сформулировать, в чем состоит твоя особенность, а со стороны бывает виднее. К тому же обычно без поддержки взрослых трудно обозначить и озвучить другим людям то, что следует из этой твоей особенности. Например, «у меня проблемы с желудком – и поэтому я не могу есть еду в столовой, только ту, что приношу с собой». Или: «я все принимаю близко к сердцу, поэтому, чуть что, плачу или пугаюсь; мне нужно больше времени, чтобы привыкнуть и успокоиться», или: «у меня последствия болезни, и я не могу говорить четко, двигаться плавно, бегать быстро, но я все понимаю, хорошо запоминаю и способен отлично учиться и много знать».

Некоторым взрослым кажется, что признать и принять особенности в себе или своем ребенке означает «поставить крест», согласиться с ограничениями. Но признать свои ограничения – не означает перестать учиться новому, развиваться, меняться. Многим кажется: если принять свой страх, полноту, неспособность к языками или математике, свои искореженные болезнью ноги или невнятную речь, то все останется как есть. Будто ты можешь измениться только из стыда или страха быть не как все, а не потому, что хочешь еще что-то уметь, еще чему-то научиться.

Наоборот. Если ты знаешь, кто ты, тебе легче осваивать новое. Можно всю жизнь вкладываться в ширму, в прикрытие, в притворство, стараясь казаться лучше, чем ты есть. Ширма, конечно, будет защищать тебя. Но там, за ширмой, всегда есть ты, тот, кто боится оказаться без нее. Столько сил уйдет на то, чтобы не остаться без этого укрытия!

Но если ты знаешь, какой ты: возможно, чего-то не умеешь, чего-то никогда не сможешь – но у тебя и у каждого человека что-то получается хорошо, а что-то даже отлично, Наверняка кое-что ты делаешь так, как никто не умеет. Ширма тебе не нужна, не стоит вкладываться в нее и бояться ее потерять. Все свои силы ты можешь посвящать жизни, ведь в ней так много интересного для тех, кому не нужно прятаться и стыдиться, кому увлекательно узнавать.

Итак, что же делать, если все-таки обзываются? Во-первых, понять, что детям, которые делают это, скорее всего, сложно живется. Возможно, их ругают или унижают дома. Ведь если с человеком хорошо обращаются и его любят, ему не приходит в голову унижать и обзывать кого-то. Поэтому, когда другие дети так себя ведут, это больше говорит о них, чем о тебе. Возможно, их нужно пожалеть, поддержать, помочь. Но, конечно, тебе это делать не обязательно, если ты этого не можешь, не хочешь или не знаешь как. Обычно помочь им – задача взрослых.

Во-вторых, дети, которые обзываются, чаще всего не догадываются о своих собственных особенностях или не могут их принять. Они боятся, что их самих будут дразнить, вот и стараются перехватить инициативу.

Но самое важное – если ты понимаешь, кто ты, и не стыдишься себя, то ранить тебя трудно. Ты прекрасно знаешь обо всех свои проблемах, а грубость или хамская обертка, в которую некоторые дети (а иногда и взрослые, увы) облекают твои ограничения, больше говорит об уровне их воспитания. В крайнем случае, можно так и сказать: «Это грубо» или «Это звучит по-хамски». Просто чтобы знали.

Если ты особенный, а от тебя все ждут, что ты будешь как все

Мы уже с тобой обсуждали, почему некоторые родители мечтают, чтобы их ребенок с особенностями был как все. Стыд, вина, страх, тревога. Помнишь? Им хочется, чтобы у них было меньше сложностей, а их особенный ребенок стал поскорее обычным и счастливым. Вот только они не знают, что все эти чувства и сложности бывают у всех, даже у родителей самых обычных детей (если, конечно, такие существуют).

Не все понимают, что счастье – это не когда нет проблем, а когда не надо все время ломать свою природу, можно просто жить, делать, что любишь и умеешь, узнавая и открывая новое, то, чего еще не знал о себе и о мире, решая сложные и простые жизненные задачи.

Некоторые учителя тоже предпочли бы учить обычных детей. Чем проще устроен ребенок или вообще человек, тем проще с ним управляться. Если подозревать в каждом ребенке особенного (что, по сути, так и есть), то тогда к каждому нужен особый подход. А если их тридцать человек в классе или того хуже – целая школа? А учитель или директор всего один? Вот для этого в школе придуманы законы и правила.

Если правил слишком много и они важнее самих детей, то особенному ребенку становится очень трудно. У него появляется ощущение, как будто его положили в ящичек и определили, каким быть: не больше, не меньше. Ему нужно умудриться не торчать из ячейки, куда его решила поместить школьная система. Вот только так не получается. Природа задумала одно, а школа хочет другого. Им трудно приспособиться друг к другу: ребенку к школе, а школе – к ребенку. Чаще всего ребенку приходится жертвовать своей природой (когда он способен это сделать), если нет других школ и возможностей. Силы, которые могли пойти на его развитие, уйдут на попытки приспособиться, создание ширмы для школы.

Если правил мало или совсем нет, то коллектив из особенных детей легко превращает все в хаос. В хаосе часто трудно не только учиться, но и существовать. Поэтому, даже если ты очень-очень особенный, каким-то основным правилам школы, семьи или общества следовать все-таки нужно.

Иногда именно этим раздражают других людей особенные дети: их неумение следовать привычным правилам поведения воспринимается как что-то очень чужеродное, как хаос. В тех обществах, где открыто и дружелюбно относятся ко всему непохожему – к тому, во что верят другие люди, что они носят, как ведут себя на улицах (если они не проявляют агрессии к окружающим), спокойнее смотрят и на особенных. Там, где приветствуется одинаковость и похожесть, любое отличие вызывает у окружающих желание привести его к единообразию. В таких обществах всех особенных стремятся переделать и исправить.

Любой человек и ребенок так устроен: он будет сопротивляться, когда кто-то пытается его изменить. Наша личность (и твоя в том числе) готова меняться по собственной воле – ты хочешь быть собой даже в своих переменах, когда изнутри рождается желание и возможность измениться. Ты это отлично чувствуешь. Одно дело – мыть посуду или делать уборку, потому что тебя заставляют. И совсем другое, если ты сам этого захотел. Заставить кого-то измениться можно только угрозой потери чего-то очень важного: любви или жизни. Вот только не велика ли цена – жизнь в страхе?

Поэтому идея привести всех к единообразию до сих пор не реализована, разве что в странах или школах, где правит тирания подавления инаковости и страх. Боясь быть отвергнутыми или потерять жизнь, многие, конечно, готовы спрятать свое своеобразие подальше. Но если у человека нет рук, ног или способности видеть, слышать, разговаривать, стройно думать, то даже из страха ему не вернуть себе зрение, не вырастить ногу, здоровую психику или здоровый позвоночник.

Поэтому, как бы кто ни хотел привести тебя к единообразию, чаще всего это невозможно. Можно только постараться следовать общим правилам и учитывать интересы других людей, не отказываясь при этом от своей уникальности.

Если тебе все же хочется быть таким, как все

Это совершенно нормальное желание. Быть как все – значит не выделяться из толпы. Быть среди других и не ловить удивленных, жалеющих или возмущенных взглядов. Особые люди, и дети в том числе, иногда устают от усиленного внимания к их персоне. Если ты тоже от этого устаешь, то наверняка можно найти сообщество людей или детей с похожими проблемами. Среди них ты будешь как все.

Иногда можно просто побыть в одиночестве, отдохнуть от стараний, которые все равно приходится прикладывать, когда оказываешься в обществе других людей. Уединение не так страшит, если оно добровольное, а не вынужденное. К сожалению, некоторые родители так боятся чужой реакции, что предпочитают не появляться на людях со своим особенным ребенком.

Выносить недовольство окружающих или желание отвергнуть такого ребенка и его родителя – очень тяжело. Неудивительно, что такие родители больше устают, чаще бывают напряжены и озлоблены. Все время ждать нападения со стороны и еще успевать управляться с особенным ребенком – этого даже самый крепкий и героический человек не выдерживает.

Да и самому ребенку, то есть тебе, непросто. Многие дети – и ты, вероятно – отлично чувствуют чужую враждебность, недовольство или осуждение. Хотя тебя и твоих родителей не за что осуждать. Вы не решали быть такими, не выбирали хромосомный набор. Но вы можете выбрать, как с этим жить, а каждый из нас может выбирать, как относиться к особенным людям, – выбирать меру своей человечности.

Знаешь, что я неоднократно наблюдала? Те, кто не стыдится своей особенности, кто принят своими родителями и самим собой, бывают такими интересными, обаятельными и харизматичными, что их быстро начинают любить все вокруг, забывая про их ограничения. Ты значительно больше, чем твои ограничения. Дай шанс увидеть это остальным.

Если тебе хочется жалеть себя

У всех случаются тяжелые времена. Бывают дни:

• я ничего не хочу, ни во что не верю, ни в чем нет смысла, лучше, если бы меня не было;

• мне так больно, что уже нет сил терпеть, это такая отупляющая или нестерпимая боль, что хочется отстегнуть свое тело, чтобы оно перестало болеть;

• жгучий стыд за то, что я не такой, наполняет меня, хочется провалиться сквозь землю, не быть;

• жить так тяжело, и сегодня кажется, что это никогда не изменится, всегда будет трудно;

• я боюсь жить, боюсь умереть, боюсь не справиться, разочаровать своих близких. Страх не дает мне дышать, жить, замечать себя и мир вокруг; хочется спрятаться так далеко, чтобы никто не обнаружил и не нашел.

Если сегодня у тебя такой день, то пожалей себя. Скажи: «Как мне трудно, больно, страшно! Мне невыносимо!» Можно плакать, испытывать отчаяние, швырять от ярости вещи (желательно не в своих близких). Можно скулить, выть, проклинать, стенать, возмущаться. Пусть это случится. Потом станет легче.

Не верь тем, кто говорит: не отчаивайся, все будет хорошо, все не так страшно, ты молодец, это будет не больно, ты справишься. Если тебе плохо, то отчаивайся, не верь, бойся, стыдись, испытывай боль, не справляйся с ситуацией. Это можно. Такое случается с каждым. Пожалей себя в этом состоянии, разреши себе быть в нем, поддержи себя. Даже если некому пожалеть тебя и утешить, ты у себя всегда есть. Это – немало. Пожаловаться и пожалеть – это естественно и по-человечески и, как ни странно, очень помогает двигаться дальше.

Но не жалей себя как человека. С тобой все нормально. Чего тебя жалеть? Ужасное состояние пройдет, и новый день или час что-то изменят. Это произойдет тем быстрее, чем больше ты отдашься тому, что есть сейчас, – насколько можешь. Трудно испытывать стыд, отчаяние или страх, поэтому многие бегут из этих состояний, как от чумы. Но если тебе хватило мужества пройти через них, то потом наступает облегчение. Силы, которые тратились на избегание страха, боли и отчаяния, теперь пойдут на развитие или просто на жизнь. Если слишком трудно встречаться с тяжелыми переживаниями, то можно проживать их понемногу, по кусочкам, как получается. Переживать лучше с кем-то, кто может это выдержать, желательно с психологом, потому что близкие тоже перегружены эмоциями, им со своими бы справиться.

И помни: ты достоин не жалости. Я уверена, тебе есть за что себя уважать. Почаще вспоминай об этом. Если забыл, то спроси своих друзей и близких.

Я расскажу тебе одну историю. В одной далекой стране – Америке жил-был очень успешный парень: отличник, красавец, чемпион по теннису. Он всех радовал своими достижениями, и прекрасное будущее отчетливо вырисовывалось на его горизонте. Но вот в двадцать пять лет он внезапно заболевает полиомиелитом. Болезнь полностью обездвиживает его. Он прикован к постели и не в состоянии ничего делать самостоятельно.

Как обычно поступают отличники и успешные люди, когда у них возникает проблема? Они начинают всеми силами решать ее, бороться. Вот и наш герой боролся, пытаясь поставить себя на ноги. Но… все безуспешно. И в один из моментов отчаяния к нему приходит удивительная мысль: «Я парализован. Это факт. Я не могу быть другим. Но что я на самом деле могу, если я парализован?»

Вскоре он формулирует то, что потом назовут теорией парадоксальных изменений, или законом Арнольда Бейссера (так зовут нашего парня, как ты догадался). Звучит закон примерно так: «Человек меняется именно в тот момент, когда перестает бороться с собой, он осознает и признает всю полноту того, кем он является в настоящий момент». Другими словами: ты меняешься не тогда, когда хочешь казаться другим, а когда постепенно становишься максимально собой. Так бывшему отличнику и спортсмену, который достигал вершин, пришлось принять в себе лежачего больного, не способного самостоятельно ходить, сидеть, есть и дышать. Позже, постепенно принимая каждое свое малейшее изменение, он многое смог и в итоге стал профессором клинической психиатрии и автором этой известной теории.

Поэтому, если ты в отчаянии – отчаивайся, если трудно – жалуйся, если стыдно – стыдись. Ты увидишь, как пройдет совсем немного времени и твое состояние изменится. Но знай – жалеть тебя не за что, ты достойный человек. Просто у тебя, как у всякого человека, бывают разные, в том числе трудные времена.

Если ты особенный, то что тебя ждет в будущем?

Этот вопрос больше всего волнует твоих родителей. Надо сказать, что даже если ты обычный и у тебя нет никаких особенностей, то твоих родителей волнует то же самое. Будущее неизвестно, непредсказуемо, и это порождает тревогу.

Конечно, если у тебя серьезные ограничения и ты не можешь обходиться без посторонней помощи, то твоим близким тревожнее: им надо решить вопрос, кто будет помогать тебе, когда они не смогут быть рядом. Поэтому многие взрослые стараются приспособить, адаптировать тебя к жизни, научить простым вещам, пока они с тобой.

Чем раньше у родителей получится принять твои ограничения, тем скорее они начнут учить тебя. Если твои ограничения не так очевидны, как, например, отсутствие слуха или зрения, то некоторые взрослые, к сожалению, могут начать вкладывать силы не в то, чтобы узнавать тебя и знакомить с миром, а в свою надежду переделать тебя.

Как тебе быть в этом случае? Прежде всего, помни:

• все люди чем-то или в чем-то ограничены, просто это не так очевидно другим; иметь ограничения – не стыдно;

• у всех свои жизненные вызовы и задачи, у тебя и твоих родителей – свои;

• если ты нуждаешься в ком-то или в чем-то – это не зазорно, все люди нуждаются, даже очень успешные, сильные и богатые;

• «калека» – это не про тебя, если ты помнишь, что ты хороший человек, достойно живущий со своими ограничениями. Тебя нельзя унизить, если ты себя уважаешь;

• важно не то, кем ты стал, – важно, как ты жил. Не все меняют Историю или становятся знаменитостями, но каждый влияет на свое окружение, на мир в целом. То, какой ты и как ты живешь, отражается на других, даже если это тебе не так заметно и очевидно;

• будущее складывается из каждого своего прожитого дня. Поэтому цени этот день, пусть он не проходит впустую. Пусть в нем всегда случается что-то новое, интересное, то, чего ты еще не знал о себе или других людях, о мире. Прирастай с каждым днем, расширяйся.

Суперродителям

Если у вас особенный ребенок – это означает, что он, возможно, больше, чем другие дети, будет зависеть от вас и окружающих его взрослых. Не знаю, хорошо это или плохо. Это означает, что от того, насколько согласованно вы будете жить и действовать все вместе, многое зависит.

У суперродителей обычно много искушений, с которыми не так просто справиться:

1. Многим не хочется верить, что у ребенка есть какие-то ограничения. В это действительно трудно поверить, никто не готов к подобному. Нужно время, чтобы перестать отрицать тот факт, что ваш ребенок отличается от других. Многие начинают сразу активно бороться с ограничениями. Объяснимое желание – помочь своему ребенку, сделать для него все возможное, постараться быстро решить проблему. Но чаще всего сделать из особенного ребенка такого, как все дети, – совершенно невыполнимая задача.

Психика любого человека, и ребенка в том числе, будет всячески сопротивляться попыткам сделать из него не того, кто он есть. Родители, игнорирующие этот механизм, останутся разочарованными и расстроенными. Да и детям будет непросто: очень трудно быть тем, кто разочаровал самых важных в его жизни людей.

Поэтому исследовать особенности детей, в том числе с помощью медицины и психологов, отчетливо понять их ограничения и возможности – важный шаг на пути к тому, чтобы начать меняться. Помните Бейссера? Но исходить стоит из точки реальности, а не из точки родительских фантазий и ожиданий, пусть даже очень объяснимых и естественных.

Я понимаю: просто сказать, да не просто сделать. Чтобы принять своего ребенка с ограничениями, любому родителю приходится пережить сложные чувства: страх, стыд, вину, тревогу, разочарование. Подобные переживания иногда бывают невыносимыми, и справиться с ними в одиночку непросто. Но если делать это вместе, разделяя их с кем-то – в сообществе таких же родителей, в своей большой семье или с психологом, – становится гораздо легче.

Очень многие взрослые, встретившись с тяжелой правдой о состоянии их детей, защищаются от сложных чувств, отправляясь на поиски «магического избавления» («сейчас произойдет чудо, и все с нами будет хорошо»). Попытка опереться на магию вполне объяснима: вместо трудного знания, непростого процесса принятия и помощи ребенку в освоении мира они ищут чудодейственные способы быстрее исправить то, что считают недостаточным или больным. Многим трудно смириться с тем, что будущее их детей может оказаться не таким, каким они себе его представляли. Но как бы ни страшно было некоторым родителям признать реальное положение дел, все же знание ограничений и возможностей вашего близкого дает важную опору и часто может стать началом изменений в состоянии ребенка или взрослого.

На самом деле отсутствие у других детей особенностей или ограничений не дает ни им, ни их родителям гарантий счастья. Этим семьям, так же, как и вашим, предстоит работа над собой, проблемы, развитие, конфликты, недопонимание, болезни, переживания… одним словом, жизнь. Задачи родителей и детей без ярко выраженных особенностей бывают не менее сложными и драматичными, чем в вашей семье.

2. Еще одно очень объяснимое искушение – желание обманываться в отношении реального состояния и прогноза.

Мозг человека и его психика – чрезвычайно малоизученная область, несмотря на то что ученые пристально изучают человека уже несколько веков. Действительно, очень сложно сделать точный прогноз того, как будет развиваться чья-то болезнь или, наоборот, выздоровление, особенно у ребенка. Не только потому что малыш – это постоянно формирующийся организм, находящийся в потоке естественных изменений, но и потому что на течение болезни и развитие влияет много факторов: психологических, физиологических, генотипических, средовых.

Мама, которая не верит в возможности своего особенного ребенка, скорее всего, не будет замечать его потенциала и не предоставит ему шансов развиваться. Мама, которая не видит ограничений, будет активно развивать своего ребенка, пытаясь сделать из него не того, кто он есть. Вероятно, при этом он все равно не станет счастливым, потому что не будет собой.

Это чрезвычайно сложно, почти невозможно для родителя – объективно оценить возможности своего ребенка. Так естественно верить в лучшее или, наоборот, сгущать краски, заражаться пессимизмом, наблюдая, как трудно малышу с ограничениями даются самые простые действия.

Родительский глаз «замылен», переживания и надежды не позволяют смотреть на ситуацию трезво. А если такой родитель еще и замыкается в себе, старается меньше общаться с другими, то он оказывается в плену собственных заблуждений относительно состояния и перспектив своего особенного ребенка.

Другие люди: врачи, родственники, родители таких же детей, группа поддержки, психологи и прочие специалисты – расскажут о таком ребенке то, что родителю часто сложно увидеть. Из представлений и восприятия самых разных людей в самых разных обстоятельствах сложится гораздо более объемная и объективная картина того, что представляет собой человек, живущий рядом с нами.

Самым близким людям часто совсем не просто увидеть «объективную» картину; возможно, ее даже не существует. Но разные взгляды и мнения, пропущенные через «родительский фильтр», могут дать более полное представление, развеять иллюзии, уточнить ожидания.

3. Следующее искушение – так погрузиться в жизнь своего ребенка с особенностями, что совсем забыть о других членах семьи, о себе, о своей жизни и взрослых задачах.

Рождение необычного ребенка всегда кардинально перестраивает всю семейную систему. Нередко случается, что ребенок с особенностями становится центром семьи, вынужденно забирает все внимание, заботу и даже любовь окружающих его взрослых (во всяком случае, часто так кажется его братьям и сестрам). При этом потребности всех других членов семьи, в том числе других детей, отодвигаются на второй план. Это перекашивает семейные отношения. Здоровые братья и сестры могут страдать от такого положения дел, испытывая к больному ребенку много сложных и противоречивых чувств (вину за свое здоровье, жалость, злость за отнятых родителей и снова вину за собственную злость).

Особенности и ограничения у людей бывают разные. Есть те, что требуют постоянного участия взрослых в жизни ребенка, активной заботы, помощи, лечения, ухода. Но даже тогда родителю важно находить время для себя, своих партнеров, других детей. Иначе взрослый может устать, истощиться, выдохнуться. Да и самому ребенку будет трудно нести на себе такую вину, если он почувствует, что он – причина страданий и истощения своих близких.

Если у родителей все же не получается преодолеть это сложное искушение и они окружают больного ребенка тотальной заботой, забросив при этом других детей, партнеров и собственную жизнь, то чувство вины, скорее всего, будет лежать на таком ребенке непомерным грузом. Пусть никто никогда не даст ему понять, как огромна была жертва, но ребенок все равно будет чувствовать себя виноватым, и отплатить ему, как правило, нечем.

Родительская вина за не сделанное, не предпринятое, не свершенное часто бывает невыносимой. Для того чтобы ее избежать, некоторые родители пытаются делать невозможное. Но ни ребенку, ни вам не нужна эта вина. Жить тяжело и с вечно виноватым родителем, и с тем, кто отдал борьбе с болезнью или ограничениями всю свою жизнь.

Многим родителям кажется, что ослабить чувство вины им поможет мантра: «Я сделал все, что мог». По факту же эта попытка себя успокоить превращается в бесконечные вопросы: «А вдруг не все?» Как им жить, не зная точного ответа на этот вопрос? Где проходит эта граница – между должным и запредельным? Кажется, что оправдать свое бессилие можно, только если отдать все силы этой борьбе.

Но любому ребенку нужна в меру счастливая мать, и счастливый отец тоже. Особые дети нуждаются в этом еще больше. Им трудно радоваться жизни, если их братья и сестры страдают, поэтому, совершая невероятно тяжелый выбор между посвящением себя борьбе и заботой о себе и других членах семьи, важно помнить, что наши жертвы не сделают наших детей счастливыми.

3. Третье искушение – сфокусироваться только на болезни, ограничениях, опасности, лишениях, проблемах и забыть, что ребенок больше, чем его болезни и ограничения.

Есть семьи, где как будто все крутится вокруг… даже не самого ребенка, хотя это ему и не нужно, и в общем даже вредно, – а вокруг его проблемы. Как будто именно она важнее всего, а не человек как таковой. Думая, говоря, переживая об ограничениях и болезнях, ребенок сам в конце концов начинает воспринимать себя больше «носителем проблемы или болезни», чем человеком с самыми разными качествами, умениями, способностями.

Если малыш родился с серьезными ограничениями, то есть немалый риск, что в родительских переживаниях проблема затмит самого ребенка. Понятно, почему напуганный и встревоженный родитель фокусируется именно на сложностях или на том, что представляет опасность для здоровья, – это кажется самым главным в родительском участии.

Сколько я видела родителей, отчаянно и часто безуспешно борющихся с лишним весом, заиканием, последствиями родовых травм, ментальными, физическими и психическими отклонениями! Ко всем я испытывала глубокое уважение, но особенно восхищалась теми, кто знал о своих детях что-то еще, кроме самих проблем, теми, кто больше жил вместе и рядом с самим ребенком, а не с его ограничениями.

Дети беспомощны и беззащитны, а дети с особенностями действительно регулярно нуждаются в помощи своих близких. Некоторым мамам непросто начать видеть в своем ребенке не только заболевание и проблемы, с ним связанные, но и то, на что он способен. Но самим детям хочется хотя бы иногда чувствовать себя сильными, смелыми, умеющими, нужными и даже достаточно здоровыми. Ведь каждый человек не только потребляет, но и отдает, поэтому любому нужно не только получать заботу, но и быть в состоянии заботиться о ком-то самому. Вот почему включенность такого ребенка в общее или семейное дело, праздники, проекты, соревнования, в которых можно найти занятие по его возможностям, так необходима. Ощущение себя частью чего-то большего обычно придает всем уверенности и сил.

Почти нерешаемая задача: как определить, сколько нужно такому человеку помощи и поддержки, а где он может справится сам. Неужели возможно точно сказать, все ли мы, родители, сделали для своих детей, или нужно срочно предпринять еще что-то, не сдаваться, искать все новые и новые варианты лечения, пути решения проблемы? Мы не можем этого знать. Но от нас зависит, проведем ли мы всю жизнь в борьбе или что-то все же сможем принять, приспособимся сами, поможем адаптироваться ребенку и будем жить с тем, что нам дали судьба и природа.

Если ребенок чего-то не может, это не означает, что он не может ничего.

Если он болен, это не означает, что болезнь – единственное, чем нужно заниматься.

Если у него есть ограничения, это не означает, что у него нет возможностей.

Если у него есть диагноз, то это не значит, что он не сможет быть довольным, увлеченным, счастливым.

Если ребенку что-то недоступно, то это не значит, что ему недоступно удовольствие от жизни и любовь.

Если у него плохой прогноз, это не означает, что в те дни, которые ему остались, нужно заниматься только одним – бороться со смертью.

Нам всем, неудобным людям

Некоторые люди, которым посчастливилось родиться без видимых дефектов или особенностей, считают (о нет, большинство из них никогда не признаются в этом публично), что мир принадлежит таким, как они, и все вокруг должно услаждать их слух и взор. Несовершенства причиняют им страдания, главным образом потому, что они сами так стараются быть совершенными. По каким-то причинам они наивно думают, что смогут сохранить это ощущение. Но… время, случай, жизнь возьмут свое.

Их волосы рано или поздно начнут седеть, суставы могут покорежить их пальцы, память будет давать сбои, сердце перестанет выдерживать прежние нагрузки, им изменит стопроцентное зрение или слух. Мы все в какой-то момент окажемся среди «несовершенных» и станем неудобными для окружающих, если, конечно, нам не суждено умереть совсем молодыми.

Часто мы неудобны уже сейчас. Один никогда не может прийти вовремя, вторая теряется по дороге, заблудившись, третий впадает в панику, когда заболевает ребенок, четвертые, пятые, десятые не способны сидеть тихо, потому что им все интересно или, наоборот, слишком скучно.

Придет время, что-то произойдет, и мы неизбежно перестанем соответствовать ожиданиям, как внешним, так и внутренним. Привычные реакции окружающих на такое несовпадение: упреки, осуждение, отвержение и просто агрессия – только ухудшают дело. Вместо попыток как-то сжиться с этим неудобством у нас возникает страх встретить подобную реакцию снова.

Вся наша энергия направляется не на адаптацию, а на попытку переделать себя в «нормальных», «правильных», «соответствующих» каким-то требованиям. Это, как правило, оказывается безуспешно либо дается большой ценой.

Чем сильнее мы боремся с несовершенствами, тем больше пропускаем жизнь. Это не означает, что детям не надо развиваться, а кому-то – идти к врачу, чтобы выписать очки, купить слуховой аппарат или подлечить сердце. Мы можем помочь себе или своим детям с особенностями, но важно, чтобы «дефект» или особенность не стали поводом для постоянной борьбы, а не жизни.

Чем легче мы принимаем собственные ограничения, тем гуманнее относимся к окружающим. Принимая себя, вы будете легче извиняться, если вы или ваш ребенок нарушили чьи-то границы, побеспокоили, доставили неудобства. Принимая себя, вы перестанете бояться чужого несовершенства, а значит, станете менее агрессивны по отношению к людям, которые не отвечают вашим ожиданиям.

Агрессия и отвержение широко распространены, особенно среди людей, думающих, что они всегда способны управлять собой и миром (хотя мы помним, что это верно лишь до определенной поры). Но агрессия и отвержение одного «неудобного» человека или целого общества пугает и серьезно ухудшает их положение. Это причиняет серьезную душевную боль тем, кто ничего не может изменить прямо сейчас, а возможно, и никогда. Душевная боль и стыд делают их еще уязвимее, а их жизнь – еще тяжелее. Особенно это касается родителей детей с особенностями. Поверьте, им и так хватает душевной боли, уязвимости и бессилия.

Вы думаете, что вам знакомы боль отвержения и стыд, но, возможно, вам это только кажется – если вы не родитель особого ребенка.

Вы думаете, что устали от родительства, но, возможно, вы еще не знаете настоящей родительской усталости от полной включенности 24/7 – если вы не родитель особого ребенка.

Вас ранит отношение системы к вашим детям, но вы еще не знаете, что такое по-настоящему негуманное отношение и родительская боль, – если вы не родитель особого ребенка.

Вы переживаете, что с вашими детьми не будут играть или дружить, но вы на самом деле не знаете, какой бывает детская изоляция, – если вы не родитель особого ребенка.

Вас ужасает перспектива отдать воспитанию ближайшие лет шестнадцать, но вы еще не знаете, что такое отдать этому всю жизнь, потому что после шестнадцати никто не станет самостоятельным и не освободит вас от заботы и ухода, – если вы не родитель особого ребенка.

Вы сильно тревожитесь о том, как ваш ребенок будет справляться с жизнью в его взрослом будущем, но вы еще не знаете, что такое почти ежедневно или периодически сражаться за его жизнь и стоять перед полной неизвестностью о том, как пойдет его развитие и что он вообще сможет, – если вы не родитель особого ребенка.

Вы думаете, что вы близки со своими детьми, но, возможно, вы не подозреваете, что можно быть еще ближе, – если вы не родитель особого ребенка.

Вы любите своих детей, но поверьте: как бы чудаковато ни выглядел другой ребенок, как бы он ни был неумел, как бы ни шокировал окружающих своим странным поведением, его тоже любят его родители – родители особого ребенка. Они многое могут, со многим справляются. Они умеют ценить помощь, радость, хорошее отношение, свободные минуты и появляющиеся возможности.

И они вас просят: если вы не можете помочь (это не всегда нужно), то хотя бы проявляйте уважение к тому, что перед вами люди (взрослые и дети), которые хотят и имеют право жить среди вас, а не в тишине своих закрытых квартир.

Прогресс не может выражаться только в технологическом или экономическом прорыве. Если мы не меняем отношения внутри нашего общества, среди людей, наша жизнь не становится лучше. Достойная жизнь – та, в которой есть место каждому: и неудобному человеку, и старику, и ребенку. Каждый ощущает свое место в этой жизни, право в ней быть, каким бы неудобным он ни был для кого-то. Тогда можно не бояться, тогда можно просто жить.

Часть вторая

Неудобные люди

Она увидела их в среду, а может быть, это был уже четверг. Ей хотелось сохранить хоть какой-то способ отсчета времени. В числах она уже давно потерялась, хотелось думать, что она хоть что-то контролирует.

Странная композиция на фоне спускающихся сумерек. Она терпеть не могла сумерки и подошла к окну лишь за тем, чтобы задернуть шторы. И вот вдалеке, на фоне пустынных улиц и полуразрушенных домов, она увидела их. Высокий худой силуэт впереди: длинное черное пальто, платок на плечах и сзади… сколько их? Пятеро. Поменьше – видимо, дети. Идут за ней цепочкой, медленно и осторожно ступая, перешагивая через обломки, мусор и рытвины, строго друг за другом – маленькая печальная процессия. Пересекают пустынную улицу, вот-вот зайдут в переулок и исчезнут. Она просто сходит с ума от одиночества? Они ей снятся или все же кто-то еще есть в этом покинутом городе?

Последние взрывы гремели позавчера. Уже полтора дня тихо. Война закончилась? Все убиты? Или ушли из города? Они говорили «срочно всем покинуть территорию! Город будет обработан». Но вот же – живые люди. Женщина и дети. Целых шесть человек. Просто идут по улице. Она не одна.

Малыш застонал во сне, завозился, и она, подавив жгучее желание бросится за ними, живыми, исчезнувшими в сумеречном переулке, отошла от окна, повернула его на другой бок и подоткнула одеяло. Сегодня у него снова может быть тяжелая ночь. Если к вечеру наступает ухудшение, то ночью придется делать уколы. Как же хочется немедленно выбежать на улицу и кричать, созывая всех живых. Но она не может оставить ребенка. Почему-то именно сейчас, сегодня она так остро ощутила свое чудовищное одиночество.

Нет, конечно, она не одна. Она с Малышом, а с ним ей совсем не скучно и даже почему-то не страшно. Наверное, потому что рядом с таким мужественным ребенком как-то странно бояться. Но все же… Сколько дней они в этой квартире совсем одни? Десять? Двенадцать?

Сначала она встречала людей. Когда бомбежки только начинались и было страшно. Когда звенели стекла, грохотало, свистело, лопалось. Когда она видела, как вдалеке рушились стены домов. Менялся привычный пейзаж, которым она любовалась, сколько себя помнит: аккуратные цветные трехэтажные дома, из которых состояла главная улица, тополя, выросшие задолго до ее рождения. Летом деревья, аккуратно высаженные вдоль улицы, превращались в зеленую реку, текущую далеко на север.

Маленькие улочки вливались в главную улицу, как ручейки. Справа, подальше – река, водная граница города, за ней вдалеке дачи, коробочки с земельными наделами, количество которых росло год от года. Налево от основной улицы виднелись еще несколько кварталов, школа с квадратом футбольного поля. За школой – парк и их больница, стоящая почти вплотную к лесу. Год за годом из окон ее квартиры город представал как на ладони: снежно сверкающий короткими зимами, серый в межсезонье, золотой ранней осенью и, конечно, зелено-лазоревый летом. Небо было любимым героем пейзажей поздней весны и лета: облака немыслимых цветов и форм, свет, изменяющий все вокруг, летние закаты, заливающие город цветом счастья.

В детстве она часто завидовала себе. Жить в этом доме, единственном стоящем на крутом холме, да еще на самом высоком шестом этаже с видом на это великолепие! Это ли не счастье! Позже она старалась забыть, какую цену пришлось заплатить за такое особое положение.

Солнце уже совсем село за лес, и в сумерках покалеченный разрывами город показался ей чужим, изменившим своей топографии. Смотреть на него было больно.

Она постояла еще минутку в надежде снова увидеть печальную процессию. Потом попыталась вспомнить, в какой переулок они свернули. Отошла. Задернула шторы. Замирая от дурных предчувствий, проверила свет. Электричество было. Почему, она не понимала. Когда наступала ночь, город погружался в полную темноту. Все это время она панически боялась остаться без света. Бомбежки, казалось, должны были разрушить все: подстанцию, линии электропередач, водонапорную станцию. Но в ее доме почему-то была вода и электроэнергия. Дом от бомбежек почти не пострадал – возможно, потому что стоял в отдалении, на холме.

Значит, те, кто выжил, видят, что в ее окнах каждую ночь горит свет. Значит, когда-нибудь придут.

* * *

Очкарик все-таки споткнулся о кусок покореженной арматуры, немного не дойдя до крыльца, почти удержался на ногах, но все же кривая железка с опасно острыми краями больно покарябала ему ногу. Пытаясь удержать равновесие, он слегка завалился на Психа, тот дернулся, испугавшись и тоненько вскрикнув, и чуть не свалил Корявую.

– Тихо! Что еще? – Каланча повернулась и едва успела подхватить девочку, обычно рывками передвигающуюся на неловких ногах, покалеченных детским церебральным параличом. Корявая пошатнулась, неловко вцепилась в ее пальто и с большим трудом устояла на ногах.

– Мы почти пришли. Толстый, возьми Очкарика за руку и веди его, здесь уже совсем темно. Сейчас зайдем в сени, там вообще темень. Здесь высокое крыльцо. Заика, а ты помогай мне с Корявой, возьми ее за другую руку, здесь очень высокая ступенька.

– Я не пойду. Это не наш дом. Мы жили в другом доме. В этот я не пойду. Это не наше крыльцо. Я хочу в наш дом. Отведи меня в наш дом. – Псих закачался, попятился от крыльца и чуть не наткнулся спиной на кривой штырь, торчавший напротив его спины.

– Стой! – еле успела подхватить его Каланча. – Я же тебя предупреждала. Вспомни, о чем я говорила с тобой перед выходом. Ну же! Вспоминай!

– Нам нужно переселиться в другой дом. Ты нашла дом, в котором будет тепло, потому что там есть печка. А скоро наступят холода. Но я не хочу в другой дом. Я хочу в наш. В нашем доме три комнаты, один туалет, четыре вентиля, восемь окон… – Псих, как всегда, не смотрел на нее, говорил куда-то в темноту, начиная раскачиваться.

Она присела на корточки, повернула его голову к себе:

– Посмотри на меня, Псих. Я понимаю, как ты не любишь, когда все меняется. Тебе всегда это кажется плохой идеей, всегда чудится опасность. Тебе трудно привыкать к новому. Но мы должны это сделать, слышишь? Иначе мы все погибнем. Понимаешь? – она старалась заглянуть в его глаза, но уже знала, что ее затея обречена на провал. Можно повернуть его голову, но невозможно заставить его смотреть на нее. Он всегда смотрит сквозь нее, как будто она прозрачная. Ну почему для нее это так невыносимо?

– Так, послушай. В новом доме нам тоже нужно будет посчитать все вентили, окна, двери, комнаты и даже розетки. Я надеюсь, ты поможешь мне, я одна не справлюсь. Поможешь? Будешь отвечать за инвентаризацию. А еще там есть печка и дрова. Неисчислимая куча дров, их вообще, кроме тебя, никто не сможет посчитать.

– Я посчитаю. Неисчислимой кучи не бывает, всегда бывает определенное количество. В нашем доме было четыре вентиля…

– Знаю, знаю. Вот и отлично, пойдем, – они вернулись к остальным. Толстый уже взобрался на крыльцо, и они вместе с Заикой затаскивали Корявую. Очкарик тер ногу и растерянно оглядывался по сторонам.

Женщина взяла слегка упирающегося мальчишку за плечи, подвела его к крыльцу и шепнула: «Ну, Псих, давай, прошу тебя!» Подхватила Очкарика, толкнула дверь, и они оказались в темных сенях.

Она сто раз пожалела, что они не вышли раньше. Темнота наступила быстрее, чем в те два дня, когда она ходила на разведку. Она не учла, что сегодня очень пасмурно, и даже день казался сумеречным, что уж говорить о вечере. Они едва успели до полной темноты. Она постарается на ощупь найти свечи. Объявив детям игру «Статуя», она оставила их в сенях, на ощупь нашла входную дверь и вошла в дом.

Свечи лежали в шкафу – вперед и направо. Надо было заранее достать их и положить на стол, да и подсвечники найти. Но кто же знал, что придется здесь шарить в полнейшей темноте. К счастью, все оказалось там, где она ожидала: и шкаф, и свечи. Зажигалка в кармане, и… да будет свет.

Она вернулась в сени. Дети честно исполняли команду «замри». Скомандовав статуям ожить, она помогла им зайти в дом. Осталось зажечь керосинку, которую она нашла еще несколько дней назад, и станет совсем светло.

– Сегодня играем в игру «чей бутерброд вкуснее», пьем воду – и спать, а завтра будем пробовать топить печку.

– Я в т… я в ту… – Заика, белокурое голубоглазое чудо, смотрит на нее, широко открывая рот и мучительно стараясь извлечь из себя звуки.

– Она в туалет хочет, – договаривает за нее Толстый. Его руки испачканы, волосы висят сосульками, он явно волновался и вспотел.

– А ты откуда знаешь? – Ее давно забавляет желание мальчишки все время договаривать за Заикой.

– Знаю, – краснеет он, – я и сам хочу.

– Ну что ж, идем. Туалет здесь в странном месте. Бери лампу, – кивает она Заике, – а ты – свечку, остальные сели, достали из рюкзачков свои бутерброды…

– У меня руки грязные, я не могу бутерброды.

Она подходит к Очкарику и видит, что его руки в крови.

– Господи, ну где ты так? Где ты поранился?

– Нога у него, нога! – кричит Корявая и ковыляет к нему с другого конца кухни.

– У него кровь. Я не люблю кровь. Кровь – это опасно. Не должна быть кровь. – Псих снова начинает раскачиваться.

– Так, тихо все! Вы двое за мной. Вы трое ждать меня, я вернусь через минуту, и разберемся.

Она провожает детей в туалет. За этих можно не переживать, Толстый за всем проследит. Надо спешить к Очкарику, непонятно, что у него там с ногой. Только бы ничего страшного.

В комнате, освещенной тусклым светом свечей, Псих раскачивался над своим рюкзаком, не в силах успокоиться и достать бутерброды. Корявая уже нашла где-то воду и краем своего платья вытирала ногу очкарика. Без штанов тот выглядел совсем тощим.

– Зачем ты платьем, как отстираем потом? Подожди, я достану марлю, – она полезла в рюкзак за аптечкой, достала кусок марли и стала обмывать рану. Царапина, не слишком глубокая, но очень грязная. Хорошо хоть зашивать не надо. Йод, повязка – все. Теперь Псих.

– Послушай, я понимаю, что тебе все здесь непривычно. Сейчас вернутся ребята с лампой, и ты пройдешь по всем комнатам и все посчитаешь, а потом поешь, договорились? – Псих, как всегда, не смотрел на нее, но она знала, что он ее прекрасно слышит.

Вернулись Толстый с Заикой. Псих почти выхватил у них лампу и закружил по первой комнате в доме, которая была одновременно прихожей с небольшой вешалкой возле входа и кухней с аккуратной раковиной и рукомойником, грузной печкой, старым шкафом и столом, накрытым светло-зеленой в оранжевую клетку клеенкой. Свет заметался по комнате, создавая суету и тревогу. Пока другие дети рассаживались и разворачивали свои бутерброды, Псих уже почти все обежал, нашептывая цифры и распространяя вокруг себя тревожный свет от раскачавшейся лампы.

– Ты все? Пожалуйста, теперь садись и поешь. Мы договаривались, что ты поешь, когда посчитаешь. – Ей почти силой пришлось усадить мальчишку и сунуть ему бутерброд и открытую бутылку воды.

– Вы пока доедайте, я пошла стелить вам постели.

– Я могу помочь, я уже все съел, – Толстый, как всегда, был готов прийти на помощь. Да и ел он действительно быстро.

– Да, пойдем, я потом дам тебе еще яблоко, у меня где-то завалялось, а то наверняка не наелся.

В другой комнате кровать была одна – там никак не улечься пятерым детям. Она стянула с нее толстенную перину, бросила на пол, застелила, набросала подушек. К счастью, их было много, как и разнокалиберных одеял. Потом застелила свою кровать. Без перины жестковато, но ничего, она в спортивном лагере как только не спала, когда дети специально заливали ее матрас водой. Спать на полу – привычное дело, и на жесткой кровати несложно, главное, что одеял хватает. Тщательно обследуя шкафы, Толстый нашел плюшевое покрывало отвратительного розового цвета. Решили, что оно отлично подойдет ей вместо матраса.

Жалко, что со светом так плохо, хотя запасы керосина в подвале очень обнадеживали. Но у них всего одна лампа, а впереди долгая темная зима. Свечей немного. Но ничего, придумается что-нибудь. Этого все равно больше, чем в квартире, которую они оставили. Хорошо еще, что мост не взорвали и им удалось перебраться через реку к дачным участкам. Она знала, что в зимних домах у некоторых есть печки. Ничего. Дров много, не замерзнут. Пока Толстый задергивал шторы, она пошла за ребятами.

Они сидели тихо, вполголоса переговариваясь о чем-то. Псих, как обычно, раскачивался, но бутерброд съел и даже выпил немного воды.

– Завтра попробуем приготовить в печке что-нибудь горячее, а сегодня марш спать.

– А ты расскажешь нам историю? – Очкарик смотрит на нее с робкой надеждой. Ее истории всегда были для него наградой и большим утешением. Если бы Очкарик плохо себя вел, она бы знала, как его приструнить: пригрозив лишить вечернего ритуала. Но они вели себя адекватно обстоятельствам. С ними всегда можно было договориться. Разве что Псих… Но он же не специально, он просто такой.

– Хорошо, умываться, чистить зубы и ложиться. Я сейчас налью воды в рукомойник.

Постепенно все улеглись. Псих, конечно, долго возился, отодвигаясь на самый край, рискуя остаться без одеяла. Она встала, принесла свой платок, закутала его, запеленала, как младенца. Он сразу успокоился и затих.

– Кто сегодня дает первую фразу?

– Можно я? – Очкарик взволнованно и робко высунул руку. Без очков его лицо было как будто мельче – беззащитным и трогательным.

– Хорошо, давай, начинай. – Она постаралась улечься на этой странной кровати, застеленной кричаще-розовым, противно скользящим покрывалом.

– В одном старом-старом доме жили-были шесть гномов и одна добрая женщина, – воодушевленно и таинственно начал мальчишка.

– Почему шесть, нас же пятеро? – прошептала Корявая.

– Ну это же сказка, история. В ней всегда есть преувеличения, – Очкарик защищал свою версию.

– Ну что ж, в одном старом-старом доме жили-были шесть гномов…

* * *

Малыш застонал под утро. Не застонал – почти завыл. Она подскочила, включила свет, дрожащими руками набрала шприц и уколола.

– Потерпи, Малыш, дорогой, мы все проспали с тобой, раньше надо было уколоть, – потом сгребла его в охапку и стала качать, чувствуя, как мучительно напряглось от боли все его тельце. – Бедный, бедный мой Малыш. Тише, тише, уходи, боль, уходи, не терзай ты нашего Малыша, не терзай.

Ее всегда страшно мучило, когда она чувствовала его боль. Лучше бы болело у нее! Как хотелось сделать хоть что-нибудь, лишь бы снова ощутить, как обмякает его тельце, когда боль уходит.

– Ты знаешь, я вчера видела людей. Мы не одни здесь, Малыш. И это были не военные, представляешь, – она надеялась отвлечь его разговорами, заговорить боль, пока не подействует лекарство, не разольет по телу тепло и покой, – это была женщина с детьми, по-моему, пятеро детей, представляешь? Когда тебе станет полегче, мы обязательно их найдем. И нам не будет так страшно и одиноко вдвоем.

– Конечно, Белая, мы обязательно их найдем, главное, ты не волнуйся, у-у-у, как больно-то, больно!

– Знаю, милый, знаю… чш-ш-ш, сейчас все пройдет. Еще несколько минут, и будет легче.

– А какие это – дети большие или маленькие? – Малыша понемногу отпускает, это видно по тому, как глаза светлеют, становятся яснее, тельце понемногу начинает расслабляться, но еще скукоживается от непроизвольных спазмов.

Она обожает его глубокие синие глаза, но от боли они всегда мутнеют, и лицо становится напряженным и серым. Когда боль отпускает, она не может не любоваться им: русые волосы, красивая бледная кожа, большие глаза, перед которыми ни соврать, ни притвориться. Малыш умеет так смотреть, как будто видит всю твою суть и заранее прощает все твои грехи. А ведь ему всего пять с половиной лет.

– Не знаю, мой хороший, издалека было не очень видно, но не большие – это точно. Наверное, лет семи-десяти.

– Как ты думаешь, у них есть своя Белая? – Малыш почти засыпает, тело обмякло. Она положила снова его в кровать и подоткнула одеяло.

– С ними была женщина, высокая такая, думаю, что она о них заботится.

– Это хорошо, – он почти спит, – хорошо, когда есть тот, кто заботится…

Малыш заснул, а она не смогла: сердце продолжало бухать в груди, адреналина – ложкой греби. Испугалась.

Ей всегда было страшно, когда болезнь Малыша бросала им вызов. Так было с самого начала. С того самого дня, когда она впервые увидела его в больнице вместе с родителями. Она хорошо запомнила их, наверное, чтобы ненавидеть всю оставшуюся жизнь.

Мать Малыша была красивой томной блондинкой: нежная кожа, волнистые, идеально уложенные волосы, красивые голубые глаза, но без той пронзительной глубины, как у ее удивительного сына, припухлые губы, делающие лицо мягче и притягательнее. Чуть полноватая фигура, обтянутая идеально сидящим трикотажным платьем, выгодно подчеркивающим ее женственные формы. Тихий, завораживающе томный голос – слушать его, казалось, можно было бы бесконечно, если бы не тот убийственный текст, который прозвучал из ее уст тогда, в больничном коридоре. Отец Малыша был значительно старше матери, отрешенный задумчивый очкарик с залысинами в дорогом, идеально сидящем костюме, с потрепанным портфелем, к которому, вероятно, он никого не подпускал, даже жену. Он его все время обнимал и поглаживал, вероятно, значительно чаще и крепче, чем собственного ребенка. Малыша они даже не обняли, уходя и оставляя его умирать.

Она навсегда запомнила, как он смотрел им вслед. Любя… и как будто прощая. Зная, что они отказываются от него навсегда. Ей до сих пор непонятно, откуда в нем столько любви. Ведь его растили эти человеческие огрызки.

Ох, зачем опять эти воспоминания, от них точно не уснешь. Ярость душит ее и заставляет подняться.

Она подходит к окну, отдергивает шторы. Темный город лежит перед ней, в темноте не видно его ран. Легко представить, что не было никакой войны, попыток правдами и неправдами вывезти население в «благоустроенные зоны». В темноте кажется, что все по-старому: город жив, он проснется утром, наполнится привычным шумом. Дети пойдут в школу, она сварит кофе и поедет на велосипеде в больницу. Телевизор оповестит о том, что творится в большом мире, а Зоя Ивановна, старшая сестра, расскажет местные новости и сплетни. И ей не надо будет гадать, кто же такие эти пятеро детей и высокая женщина, бредущие через полуразрушенный город.

Ей показалось, что вдалеке слева откуда-то пробивается слабый свет. Может, это они? Дети? Да нет, вряд ли, они шли в противоположную сторону. Тогда кто? Еще кто-то остался в городе? А может, ей почудилось? Не разглядеть. У родителей когда-то был театральный бинокль. Сейчас она не будет его искать, чтобы не разбудить Малыша. Но нужно обязательно найти его днем. Вдруг высокая женщина еще появится – надо ее хорошо рассмотреть. И вообще пора подумать, что ей делать дальше. Военные ушли, город опустел. Ей надо понять, как жить, чего ждать. Но все завтра. Завтра. Сейчас поспать. До рассвета еще далеко.

* * *

Гик закончил писать код только под утро. Глаза слипались, голова гудела, сон наваливался и душил. Он привык писать ночью. Днем его все отвлекало, силы уходили только на то, чтобы выдерживать суету дневной жизни. Особенно раньше, до войны. Ему невыносимы были люди. Всегда. Он всеми силами старался забыть, каким трудом ему далась школа. Все эти издевательства последних лет!.. Лучшими были те дети, которые относились к нему с превосходством и пренебрегали им. Худшие же… не стоит вспоминать. Ему было трудно общаться с любыми людьми, а когда они к тому же вели себя издевательски, ему хотелось стать невидимкой, провалиться, умереть.

Он сам научился программированию еще в пятом классе. Начал работать с девятого: в «Карпускуле» никого не интересовало, сколько ему лет и кто он такой. Он писал им код, они слали деньги по договору на карточку, которую сделала ему двоюродная сестра.

Гик точно знал, что материнским мечтам об институте не суждено сбыться – он просто не выдержит больше никаких коллективов. Да и учиться непонятно чему и зачем. Для того чтобы успокоить ее, он сразу после школы нанялся в их больницу сисадмином, и ему почти никогда не нужно было покидать своей комнатухи три на три метра. Два жужжащих компа – один его, быстрый, хотя не из новых, другой больничный, медленный и шумный, стол, шкаф, тумбочка, маленькое окно почти под потолком, зачем-то раковина в углу.

Почти всю зарплату, получаемую в больнице, он отдавал матери. Было бы совсем хорошо вообще не выходить отсюда. Но такая возможность появилась только во время войны.

Гик пошел в ординаторскую, не раздеваясь рухнул на диван, натянул на себя плед и мгновенно уснул. Он всегда любил засыпать под утро, когда невыносимо хочется спать. Выключаешься без размышлений, тревог о будущем и воспоминаний.

Ему снилась девушка: светлые волосы, почти зеленые глаза, на ней красная куртка, серый вязаный шарф, вокруг тишина и осень, только листья тихо-тихо кружатся и падают, и солнце светит по-осеннему неярко. Девушка улыбается и говорит мягко, ласково: «Не подходи ко мне, здесь бомба не разорвалась. Стой, где стоишь». И… он не может шагнуть к ней. Так хочет, но не может. Просто замер и смотрит, как падают на нее листья, и ему впервые хочется, чтобы кто-нибудь не молчал, говорил. Чтобы она произносила хоть что-нибудь, пусть даже эти слова.

* * *

Она проснулась от холода, а может, услышала, как возятся дети.

– Очкарик, кончай трястись, ты мне мешаешь, и отдай мое одеяло, у тебя свое есть. – Толстый пихает Очкарика, но у того, видно, зуб на зуб не попадает, и он правда трясется.

– Не могу, мне холодно, не могу согреться. – Очкарик порозовел, и глаза слезятся.

От их потасовки завозились все, кроме Психа – тот пригрелся в платке и мирно сопел.

Девушка поднялась на ноги, с десяток раз присела – хороший способ быстро согреться. С дурными предчувствиями потянулась к трясущемуся мальчишке: он был горячим.

– Так, – сказала она вполголоса, чтобы не разбудить Психа, – кто уже належался, аккуратно встаем и со мной: умываться и топить печь. Очкарик, ты пока возьми мое одеяло. Раскочегарим печку, приготовим тебе чай, и ты согреешься.

В кухне было светло, разбросаны свертки от бутербродов, бутылки воды, рюкзаки. В общем, бардак и неуютно.

– Умываемся, девочки убирают со стола, Толстый, ты со мной за дровами.

Она накинула пальто, Толстый – свою курточку невзрачного темно-зеленого цвета, и они вышли через сени в огород. По-хозяйски осмотревшись, она отметила: осталась не выкопанной картошка, может, заморозки ее еще не прихватили. На деревьях – груши-дички и яблочки, на вид не особенно привлекательные, но в кашу и пироги пойдут. Малина, наверное, уже вся опала, но можно поискать. Морковь еще в земле, укроп и лук, и вдалеке грядка, вроде бы с горохом. Дрова лежали возле сарая, под крышей, аккуратно прикрытые синим кожухом. Дров много, Психу будет чем заняться.

– Там в сарае еще и уголь есть, вон, в углу навален, – Толстый, как всегда, нашел кем-то припасенное. У него был очевидный талант – находить припасы. Полезное качество в их обстоятельствах.

– Нагреби угля в то ведро, половину достаточно, полное тяжело будет. Потом еще сходим, – она взяла охапку дров, Толстый тоже бросил пару поленьев в ведро с насыпанным углем.

Девочки отлично справились с заданием. Другая комната оказалась чем-то вроде гостиной – с двумя креслами, обитыми дорогими тканями цвета деревенской сметаны, маленьким диванчиком, большим красивым столом почти белого дерева, большими светлыми книжными шкафами с застекленными дверцами, за которыми частокол книжных корешков радовал глаз. Корявая обнаружила там кружевную салфетку, покрывавшую маленькую этажерку, тоже заполненную книгами, принесла на кухню и постелила посередине стола. Потом отыскала вазочку и водрузила посередине, рвалась в огород нарвать букетик, но она ее пока не пустила.

С печкой она провозилась долго. Когда-то давно, когда Каланча была совсем маленькой, она ездила к бабушке своего отца на поезде, далеко-далеко, и жила у нее целое лето. У бабушки была печка, похожая на эту, но к тому времени, когда Каланча просыпалась, печка уже была растоплена, и на ней томилась ароматная горячая каша – пшённая, ее любимая, с курагой.

Какое-то время помучилась с углем и дровами, закоптилась, запачкалась, почертыхалась, но справилась. Печка загудела, согрелась, стала распространять сперва еле уловимое тепло. Закопчённый чайник и чугунок нашлись в темном углу, в сенях обнаружились и другие запасы – крупы, постного масла. Пшено она принесла с собой. Пока чайник нагревается, она вместе с девочками разберется с сервировкой.

Посуда есть, соль она отыскала с трудом, сахар тоже притаился в самом углу шкафа. Надо проверить Очкарика, как он там. Заснул, но очень горячий. Проснется, нужно будет посмотреть его ногу. Не дай бог, заражение. У нее были с собой какие-то лекарства, но кто ж его знает, для чего они, от какой хвори. В лекарствах она не очень разбиралась, в детстве мало болела, а в спорте – только ушибы да травмы.

Толстый вернулся с огорода с кучей яблок, укутанных в его растянутую темно-синюю толстовку. Яблоки оказались кисловатыми, но ароматными. Просто так есть слишком кисло, но в каше, может, будет и ничего, корицу она тоже взяла с собой.

– Дерево тряс или так срывал?

– Потряс немного, но они и без этого валятся. Я немного падалицы подобрал, которые почище. Вообще-то их по-хорошему все собрать надо: какие в подпол положить, какие отобрать, засушить или варенье сварить. Чего добру пропадать?

– И то верно. Сейчас перекусим и пойдем картошку накопаем. Ее тоже всю нужно собрать – и в подпол. И морковь с луком, да и остальное, что растет, тоже стоит выкопать, все пригодится. Девочки, накрываем на стол. Чай я сейчас заварю, каше нужно еще минут пятнадцать постоять, а я пошла будить мальчиков.

Псих уже проснулся, хмуро лежал в коконе и шептал свои цифры, как монах молитвы.

Она высвободила его из платка.

– Вставай, иди умывайся, завтракать пора. Я Очкарика разбужу.

Очкарик просыпаться не хотел, идея завтрака его совсем не прельщала, глаза у него были мутными. С трудом уговорила его дать осмотреть ногу. Она покраснела вокруг царапины и припухла, но не сказать, чтобы слишком сильно. Может, просто простыл? Дать жаропонижающее, поискать мед?

Кухня заметно согрелась, ребята раскраснелись, Заика, Толстый и Корявая хрустели яблоками, гримасничая от кислоты. Псих раскачивался у умывальника.

– Что ты не умываешься? Давай.

– Я хочу в туалет, но тут нет унитаза, как я схожу в туалет?

– Пойдем, я покажу тебе где.

После продолжительной борьбы и безрезультатных уговоров сходить в дырку она сдалась, показав, где можно пописать за сараем. Рассказала, как ходить по-большому на совок, а потом вываливать это в выгребную яму.

Каша получилась не такой вкусной, как у бабушки, но они жадно накинулись на еду. Горячего не ели уже неделю – с тех пор как после начала войны перекрыли газ, а потом и электричество исчезло, они сидели на сухом пайке. Какое наслаждение есть вкусную горячую кашу! Даже Псих поел с аппетитом, обычно его требовалось долго уговаривать хоть что-нибудь взять в рот.

Корявая, правда, с непривычки намусорила, разбросала кашу вокруг тарелки – руки не всегда хорошо ее слушались. Она распереживалась, стала собирать. Это удавалось еще хуже, скрюченные пальчики плохо работали. Она покраснела, задергалась.

– Я п-п-пом-м-могу тебе, – Заика взяла бумажную салфетку и быстро собрала кашу вокруг тарелки. – Кушай, если п-п-п-просыпешь еще, я уберу, ты не в-в-волнуйся.

Каланча напоила Очкарика чаем с медом, дала жаропонижающего, укутала потеплее, и он снова уснул. В небольшой таз налили остатки горячей воды, разбавили холодной, и девочки помыли посуду. Справившись с делами, она вышла в огород. Там уже был Псих, который с большим воодушевлением считал дрова. Уговорить его помочь накопать что-то в огороде не удалось.

В сарае они с Толстым нашли утварь, лопаты, еще одно ведро и старый шланг. Огород был небольшим, слегка заросшим. Видимо, за ним ухаживали без воодушевления и аккуратности – там росло то, что не требует особого приложения сил и активного ухода. Высажено было всего понемногу. Морковка вполне уродилась: крепкая, веселая, ярко-оранжевая, а вот лук – не очень: маленький, невзрачный. Укроп разросся, ушел в крупные соцветья, потерял весь свой укропный аромат, такой разве что на засолку. Но огурцов на грядках не видно, засаливать нечего. Пусть стоит. Копнули картошки – ничего такая, розовая, крепкая, некоторая даже с детский кулак, клубней с куста совсем не много, но все же есть.

День выдался хороший, распогодилось, солнце пригрело почти по-летнему, хотя уже почти конец сентября. В такой погожий день не хочется думать ни о чем плохом. Кажется, что на смену осеннему мягкому солнцу никогда не придут дожди и слякоть, оно будет вечно освещать землю мягким золотистым светом, согревая высокую девушку и крупного вспотевшего парня, копошащихся в малоплодородной огородной земле.

– Сходи-ка за девочками, пусть выйдут погулять, да помоги им тазик вытащить, морковки и картошки на обед намоем.

Пальто хоть и так почти черное, но изгваздала в огородной грязи, и опилки какие-то от дров прицепились. Надо было снять сразу, все равно тепло, но пока догадалась, уже вся испачкалась. А другого у нее нет, где на нее, высоченную, пальто достать. Ну да ладно, подсохнет грязь, отчистим.

Вскрывая залежалую землю, нажимая длинной ногой на край лопаты, слыша, как девчонки щебечут, намывая морковь и картошку, она вспоминала, как все начиналось несколько недель назад, когда город только-только свалился в август.

* * *

Хулиган и Отродье вылезли на улицу по нужде и учуяли запах. Точно не костра, какой-то другой. Не так пахнет их костер, на котором они греют и варят. Закрутили головами и увидели немного вдалеке, через несколько домов сизый дым из трубы. Печка! Кто-то топит, а значит, живет неподалеку. Ну, дела! Они-то думали, что в городе никого не осталось. А тут кто-то есть! Друзья? Враги? Военные вряд ли стали бы топить печку.

Отродье, почесав макушку и тряхнув немытыми волосами, пошел в нужник. Высокий, неуклюжий, патлатый. Лицо его соответствовало кличке, по-другому и не назвать: маленькие глаза, низкий лоб, странное напряжение в лице и как будто застывшая гримаса недовольства. Джинсы, вельветовая темно-коричневая куртка – в общем, неприятный тип.

Хулиган расправил широкие плечи. Снял голубую ветровку, оранжевый свитер. В одной футболке, облегающей торс, похожий на молодого бога, стал аккуратно складывать дрова на месте остывшего с вечера костра. Поставил их горкой, внизу стружки, бумага, и дело сделано – горит. Хулиган, в отличие от своего невзрачного приятеля, выглядел, как голливудский красавец: рост, плечи, ладное тело, белозубая улыбка, теплые карие глаза, копна темных волос, обычно ладно сидящий яркий прикид. Он был постарше Отродья, тому лишь два месяца назад исполнилось двадцать лет, Хулигану же было двадцать три, и энергии у него было на десятерых.

С костром у них было все отработано: сначала чайник, потом котелок.

– Слышь, – Хулиган окликнул мрачного приятеля, – к этим-то нужно сходить, узнать, как они печку смогли растопить. Нам бы тоже научиться – и теплее в доме спать, и готовить удобнее, чем на костре. Как думаешь, там какие-нибудь придурки, вроде нас? Или эти, из Комиссии? Вдруг западня?

– Конечно, западня, а ты как хотел, етить их? Чтобы они так просто бросили город, не проверив, не отловив всю «некондицию»? Они ж, наверное, догадываются, что не все согласились на их скотское предложение по УВиВК, люди же не все зомби. Хотя кто их знает. Город-то опустел, вот только мы с тобой, да эти, которые с печкой. Хотя кто знает, че-то мне кажется, люди из Комиссии вряд ли бы стали дом топить для засады, етить их, они бы все склады и магазины позакрывали, мы бы и вылезли как миленькие, не дохнуть же нам. Чудится мне, что им пока наплевать нас, и это нам на руку.

Они засыпали гречку в котелок, залили уже закипевшей водой и снова повесили над огнем. Их головы то и дело поворачивались в сторону дома с коптившей трубой. Запах топящейся печки напоминал им о мирных временах и доме, которого у них никогда не было: оба когда-то жили в обычных квартирах. Смутное чувство охватило одного из них, засосало под ложечкой, заныло тоской и тревогой. Брошены… Ему так хотелось, чтобы кто-то сильный и умный пришел за ними, рассказал, что происходит и как им дальше быть. Поставил бы задачу, пусть даже сложную, да хоть невыполнимую, – лишь бы они знали, что делать и как жить. Может быть тот, кто топит печку, это знает?

– Да ладно тебе, Отродье, не нагнетай, – Хулигану было страшно поддаваться панике, показывать свою тоску и растерянность. Только впусти ее в себя, сразу руки зачешутся, снова захочется что-нибудь взорвать. – Зиму протянем, вон сколько у нас консервов, крупы, масла в подполе, всего навалом. Мы же хорошо затарились. Не дрейфь, придумаем что-нибудь.

– Да кто дрейфит-то? Етить вашу, дожить-то можно, вот только непонятно зачем.

Каша подоспела, они отнесли ее в дом, разложили по тарелкам и съели с большим аппетитом, которому не мешали никакие переживания и сомнения. Очередь мыть посуду была Хулигана, он ловко помыл ее под краном с холодной водой (благо моющие средства они тоже притащили), пока Отродье мрачно чесал свою немытую голову и мечтал о горячей воде.

– Ну что, пойдем проведаем соседей, что там за партизанский отряд, – ружье всегда было у Хулигана под рукой. Он с детства любил все, что стреляет, горит, взрывается и полыхает. Поэтому и не мог понять, почему печка не поддалась ему для растопки. Вся копоть и дым шли в дом, он не мог сделать так, чтобы нормально горело и не коптило. Отчаялся, бросил. Стали все делать на костре. С костром у него никогда проблем не было.

В начале войны Хулиган одним из первых вступил в ряды армии ЗПЧ. Когда неделя боев закончилась поражением, он был страшно разочарован. Ведь они толком и воевать-то не начали! Ну и пусть подошла дивизия из соседней области; подумаешь, их намного больше, что с того? Слабаки они просто, и все. Как есть слабаки. Надо было с другими армиями объединяться, в других городах тоже, скорее всего, не сдавались без боя. Его-то на эти разговоры об усовершенствовании точно не разведешь. Он все равно не сдастся властям, нашли дурака…

И все-таки: что это за дом с печкой? Они и не заметили, когда и кто там поселился, хотя дома почти рядом. Несмотря на обычно воинственный настрой Хулигана, пускать в ход ружье ему не хотелось.

* * *

Картошка весело сыплется в ведро вместе с землей.

– Ты землю-то отряхивай, тряси куст, вот так, сначала тряси хорошенько. Зачем нам столько грязи в подполе? – Каланча уже давно скинула пальто, осталась в черном, облегающем ее худое тело свитере и черных джинсах. Убрала свои длинные темные волосы в пучок, порозовела. Толстый тоже скинул куртку и даже толстовку, быстро раскраснелся от работы, вспотел, совершенно заляпал грязью штаны.

Девочки над чем-то хихикали, отмывая в тазу морковку и часть картошки к обеду. Псих завороженно шептал под нос цифры, пересчитывая деревья и кусты. За веселой работой они не услышали, что в их дом явились посетители.

Хулиган и Отродье не стучались – нечего давать преимущество врагу. Ну, или не врагу, в любом случае они не в гости пришли. Отворили дверь, вошли в сени, потом в дом. Тишина, только чьи-то голоса доносятся с огорода. Детские, похоже. Дети? В кухне тепло, печка еще дышит жаром. В одной комнате пусто, в другой на полу – ворох из одеял, спит мальчишка, маленький, не опасный. Переглянулись. Хулиган опустил ружье. Очевидно, эти не из Комиссии.

Входная дверь внезапно отворилась, и из сеней вывалился парень – лицо напряженное, на них не смотрит и сразу начинает раскачиваться:

– Нас тут шестеро, а вас еще двое. Тогда восемь. Но нас шестеро, а не восемь. Должно быть шесть, а не восемь, – стоит на пороге и качается, – шесть должно быть!

– Тише ты, не кричи, – Хулиган подошел к парню, – чего ты заладил: «шесть», «восемь»? Лучше скажи, кто здесь еще, кроме тебя и того, что спит там в одеялах? Вы тут для чего? Тоже от Комиссии скрываетесь? Взрослые с вами есть?

– Должно быть шесть! Шесть должно быть! – почти кричит странный мальчишка. Каланча слышит его голос, улавливает интонацию, и холод тут же сковывает разгоряченную работой спину.

– Продолжай копать, только стряхивай землю, – она стала пробираться к дому, стараясь держаться как можно спокойнее. – Девочки, сидите здесь, еще морковки помойте на завтра.

С чем заходить в дом? Может, надо было взять лопату? Или грабли из сарая захватить? Это выглядело бы странно, не хочется пугать детей. Кто к ним пожаловал? И зачем? Сердце стучит, в ушах шумит, ноги не слушаются, она боится споткнуться обо что-нибудь, раньше времени дать о себе знать врагу.

* * *

На негнущихся ногах она подошла к двери, прислушалась… Голоса. Псих стоит около к двери и кричит почти в истерике. Медлить некогда. Она резко открывает дверь, хватает Психа, обнимает его, крепко прижимая к себе, и видит, как навстречу ей вскидывается дуло ружья.

Два безобразных типа стоят от нее в полутора метрах. Ладно, только один из них – безобразный, другой – почти красавец, но именно он и наставил на нее ружье.

– Ты чего? – красавец воинственно и одновременно растерянно таращится на нее. Она кажется ему знакомой, но он никак не может вспомнить.

– Это ты чего? – она-то его сразу вспомнила. – Опусти ружье, не пугай детей. Да опусти ты, – она бесстрашно делает к нему шаг и медленно, но твердо отводит дуло его ружья.

– Каланча, ты, что ли? – растерялся парень, передавая ружье своему напарнику. – Ну ты даешь, напугала меня. Ты как здесь?

– Ты, етить вас всех, чего, знаешь ее, что ли? – Отродье даже напрячься не успел, хотя затея идти в дом с печкой ему не очень нравилась.

– Восемь – это не шесть! – опять заводит свою тревожную волынку Псих, пытаясь раскачиваться в ее крепких объятиях.

– Ты это, кончай! Забодал уже здесь всех своими цифрами! Он че, псих, что ли? Что за дурдом тут у вас? – Отродье навис над мальчишкой с недовольным видом.

– Псих, успокойся, это свои. Их не надо бояться. Мы их знаем, – она опустилась на корточки и снова попыталась заглянуть в его глаза. – Все хорошо. Теперь нас восемь. Они с нами. Восемь – это хорошо.

– Ничего мы не с вами! Чего ты придумала, придурочная? Чего ты ему городишь? – Отродье останавливается, смотрит на Хулигана в надежде получить поддержку своим словам.

– Да ладно тебе, не видишь, что ли, напугался пацан. Свои мы, свои. – Хулиган по-прежнему растерянно и удивленно всматривался в лицо девушки, как будто пытаясь что-то вспомнить или узнать. – Так вы давно тут? Тоже прячетесь?

В это время дверь распахивается и вваливается потный Толстый, удивленно замирает на пороге. Теперь Отродье быстро вскидывает ружье.

– Хватит уже размахивать здесь оружием. Это просто дети, опусти его немедленно! – Каланча шипит уже почти в бешенстве, ей противен этот отвратительный тип.

– А ты не указывай мне, етить, что делать. Без тебя вижу, что мелкота. – Отродье ухмыляется, но смотрит злобно.

– Толстый, ты займись Психом, выведи его во двор, девочкам пока ничего не говори. А вы двое пойдемте в гостиную, поговорим, чего тут на пороге торчать.

* * *

Белая проснулась поздно. Малыш все еще спал. «Это хорошо, – подумалось ей, – спит – значит, восстанавливается, набирается сил». На какой-то миг она даже ощутила себя счастливой: осеннее солнце пробивается сквозь неплотно задернутые шторы. Тишина… У Малыша спокойное и расслабленное лицо, так он еще больше похож на ангела. Маленькая ножка торчит из-под одеяла, так и хочется ее укрыть. Но страшно потревожить его сон, и она сдерживается.

Если не давать волю тревожным мыслям о будущем, то можно еще минутку побыть в этом блаженстве. Вытянуть руки, ощутить почти невесомую легкость тела, тепло кокона мягкой постели. Но мысли не слушаются, и вскоре она уже не может просто лежать и нежиться. Вскакивает, натягивает длинный, до колен, серый свитер и первым делом привычно щелкает выключателем – проверяет, не лишили ли ее электричества. Потом на кухню. Кофе, завтрак.

Почему, когда весь мир сходил с ума, все вокруг рушилось, Малыша мучили боли, она не задавалась вопросом «а что же дальше?». Надо было просто выжить: не пропасть под бомбежками, не попасться Комиссии, запастись лекарствами, провизией, всем необходимым. Но вот уже несколько дней вопрос «а что же дальше?» мучил ее, несмотря на все попытки не давать ему волю.

Женщина и дети. Эти шестеро, что брели вчера в сумерках. Она не одна. Вряд ли это враги. Дети не могут представлять для нее угрозы. Наверное, эта высокая женщина, как и она сама, спасает себя и детей от Комиссии, прячется от депортации. Возможно, она знает, что делать. Впервые за долгое время Белой отчаянно захотелось, чтобы кто-то точно знал, как ей жить и поступать дальше.

Все свое детство она боролась с этим знанием: с эмоционально отстраненным, но активным участием родителей в ее судьбе. Они решали за нее все: что есть, как одеваться, что читать, с кем дружить, во что верить. Папе, которому, по сути, подчинялся весь город, когда она была маленькая, она не решалась перечить в открытую. Маму, управляющую всей медициной области, тоже невозможно было ослушаться. Когда оба родителя – большие руководители, остается только беспрекословно подчиняться их требованиям.

* * *

Тихий саботаж – единственный способ, с помощью которого ей удавалось уклоняться от постоянного навязывания и диктата. Родители, к счастью, были больше заняты своей карьерой и делами, чем ею. Это спасало положение. Главное – согласиться вначале, а после многое можно было сделать по-своему.

Ну и, конечно, няня Жанин – удивительная внучка французской актрисы, после революции приехавшей за большой любовью. У бабушки Жанин была удивительная, но трагическая биография: она прославилась, влюбилась, приехала в Россию, осталась, родила сына, сгинула в лагерях. Историю бабушки и отца Жанин Белая просила рассказывать так же часто, как другие дети требуют сказку на ночь, и потому знала ее наизусть, зачарованно слушая о любви, страсти, злоключениях, гибели и выживании. Няню Женю (так нарочито просторечно называли «прислугу» родители) она помнила яркой и эксцентричной: худая, невысокого роста, подвижная, в многоцветных, немыслимого покроя платьях, которые она шила сама, развевающихся длинных юбках, с неизменным тюрбаном из пестрых платков на голове. Особенно девочку завораживали крупные перстни причудливых форм и расцветок. Вся она казалась праздником, фейерверком, чудом.

Боже, как она хотела быть похожей на эту великолепную женщину, хотя бы немножко, чуть-чуть. Но даже примеряя на себя платки или перстни, которые няня иногда забывала, уходя, в зеркале Белая видела лишь угловатую девчонку с густыми светло-русыми волосами, нескладную, тусклую, робкую. Платки и перстни только подчеркивали ее заурядность и простоту. Ее детские фантазии о том, что Жанин, может быть, ее настоящая мать, которая обрела ее после многолетних исканий, разбивались вдребезги. Девочка не находила в себе ничего общего со своей обожаемой няней. Она тайно страдала от этого, боясь, что француженка, обнаружив ее посредственность и серость, отвернется от нее, разочаруется и оставит навсегда, уйдет, чтобы озарять жизнь какой-то более достойной, яркой и интересной девочки.

Няня Жанин (только так Белая называла ее, несмотря на бесконечные исправления родителей) появилась в ее жизни с шести лет и была с ней рядом до шестнадцати. Все эти десять лет девочка до тошноты боялась ее потерять, с ужасом ожидая, что ту выгонят из нянь за непокорность, эксцентричность и своеволие.

По сути, няня была единственной, к кому она привязалась, доверяла ей свои детские страхи и тайны и восхищалась ею до самозабвения. Особенно ее поражала способность Жанин так ярко проявлять свою индивидуальность в большом и малом. Ей, казалось, ничего не стоило спорить, отстаивать свои взгляды, проявлять спокойную уверенность, в то время как Белая готова была подчиниться, притворившись покорной. Если человека не удавалось переубедить неопровержимыми аргументами, он все равно был заворожен мягкостью речи, изящным взмахом тонких рук, какой-то невероятной эрудицией и особым очарованием Жанин, которому невозможно было не поддаться.

– Почему ты не боишься спорить с папой? Ведь они могут тебя выгнать! Знаешь, сколько у меня было нянь до тебя? Я даже их имена не успевала запомнить, как им уже давали отставку, – шептала она в ужасе после очередной бурной ссоры отца и непокорной няни.

– О, не бойся, ма шер, ему нравится. В глубине души он хочет, чтобы над ним властвовала женщина и при этом он не оставлял бы попыток ее покорить. Не переживай за меня, мое положение в вашей семье прочнее некуда. Вот если бы я была молода, тогда да, твоя мама не потерпела бы такой страсти, с какой твоей отец ругается со мной, – потому что это страсть, милая, ты же понимаешь, так ругаться, о-ля-ля! Но в силу моих прекрасных лет для нее это совершенно безопасно. Так что, пока мы с тобой не угрожаем их положению, мы в порядке.

И все же как она боялась все эти годы! Без няни Жанин существование ее в этом особенном доме, стоящем отдельно от всего города, на холме, было бы серым, хорошо скроенным и отутюженным, как костюмы, в которых ее родители ходили на работу.

Иногда она пыталась вспомнить, как ее мама выглядела в домашней одежде. Что она носила: халат, спортивный костюм, платье? Белая не могла вспомнить, может, потому, что видела родителей редко, в основном уходящими на работу или приходящими с нее. В другое время ей надлежало «идти в свою комнату». Жанин также должна была немедленно удалиться, когда кто-то из них появлялся дома. Папа еще мог с ней поругаться на тему воспитания дочери, если приходил раньше матери, но мама, казалось, не выносила Жанин совсем, и та начинала собираться, когда «мадам» еще скребла ключом в замочной скважине.

Итак, они всегда точно представляли себе траекторию ее жизни. И в детстве она ни за что не поверила бы, если бы кто-то ей сказал, что в шестнадцать лет она отважится на такой бунт. Она до сих пор отчетливо помнит тот день.

Она точно поняла, что влюбилась. Красавец Панкратов из старших классов присвистнул, когда она проходила по школьному коридору (и неважно, что, как потом выяснилось, эта восхищенная реакция адресовалась не ей, а Свиридовой, которая шла следом). Она все равно влюбилась в Панкратова и решила любить его вечно, о чем и размышляла, собираясь рассказать все няне Жанин, чтобы услышать от нее какой-нибудь важный женский совет.

Топая домой по подсыхающим на апрельском солнце лужам, она представляла себе, как благодаря мудрости и опыту ее няни она легко покорит красавца и наконец перестанет быть заурядной, выделится. Как вся школа будет восхищенно обсуждать их великолепную пару, как обзавидуются девчонки и она утрет наконец-то нос заносчивой красавице Стрелецкой. Няня тоже будет ею гордиться, начнет воспринимать ее не как ребенка, а как взрослую девушку: будет делиться женскими секретами, научит носить одежду, с шикарной небрежностью перемешивая оттенки, текстуры и формы. А в самые сложные моменты их дружбы няня непременно расскажет о Панкратове что-то важное, как когда-то сказала о папе, и все станет легко и понятно.

Ее восхождение к идеалу великолепной, уверенной в себе дамы начнется под руководством этой супер-женщины, и потом не нужно будет робеть при взрослых, уверенно рассуждающих о чем бы то ни было и знающих, как жить. Воодушевленная этими мечтами, она открыла дверь квартиры и ужасно удивилась, обнаружив там мать и отца вместо Жанин. В рабочее время их невозможно было застать дома. Никогда.

– Сядь, – вместо приветствия сказал папа, – нам надо с тобой серьезно поговорить.

Она прошла в гостиную и села на самый краешек дивана, надеясь, что разговор будет коротким. Мама стояла у окна: безупречно сидящий серый костюм, розовая блузка, как всегда, идеальная прическа, и только руки, в которых чуть подрагивали какие-то бумаги, выдавали ее волнение.

– Дело в том, что на следующей неделе мы переезжаем в столицу. Меня назначили на новую должность, это очень ответственная работа и большое доверие, маме тоже предложили хорошее место. Я уже нашел для тебя отличную школу и договорился: тебя возьмут, хотя с твоими академическими знаниями, конечно, ты будешь какое-то время плестись в хвосте. Но мы наймем тебе репетиторов, и ты догонишь – разумеется, при условии, что будешь усердно трудиться.

– Я никуда не поеду, – она сама не верила, что произносит это.

– Тебя никто не спрашивает, – мама хлопнула бумагами по столу. – Тебя ставят в известность. Будь добра не осложнять нашу жизнь, у нас и без того много переживаний и дел. Ты должна быть счастлива, что мы создаем для тебя самые лучшие условия. Никто в этом городе не получает больше, чем ты!

– Я не поеду. Я останусь здесь с няней Жанин.

– Мы уже договорились с хорошей школой, тебя ждет блестящее будущее в столице, престижный институт. Несмотря на то что ты не проявляешь пока никаких очевидных талантов и способностей, столица дает тебе шанс получить отличное образование, а впоследствии при нашей протекции ты сможешь…

– Я не поеду, – она не могла произнести ничего другого, кроме этих трех слов, но именно их она повторяла с непоколебимой уверенностью, прямо глядя в отцовские светло-серые глаза.

– Ты что думаешь, мы оставим тебя здесь с Этой? Да мы уволили ее уже вчера вечером. Она получила расчет и больше не появится в этом доме! – мама даже зарделась от гнева. Белая не подозревала, насколько, оказывается, мама ненавидела Жанин.

– Я тебе всегда говорила, что эта вражеская профурсетка научит нашу дочь только плохому. И вот, полюбуйся! Она «не поедет»! То есть она думает, что может что-то решать, подумать только! Ты это слышишь?! – мама обращалась к отцу, но смотрела на дочь почти с отвращением, которое та чувствовала и раньше, но чаще всего оно было почти неуловимо. А теперь чувства вырвались наружу, и Белую обжигало материнским гневом и ненавистью.

– Послушай, дочь, – он так редко называл ее «дочерью». Белая страшно растерялась, ее уверенность сразу стала улетучиваться, а тело слабеть. Хотелось свернуться клубочком возле отцовских коленей и с полным доверием, глядя на него снизу вверх, совершенно по-детски сказать: «Что, пап?» и послушаться, сделать все, что бы он ни попросил. – Дело в том, что уже все решено. Поверь мне, мы хотим тебе только добра. Няня Женя, кстати, тоже. Она пожелала тебе всего хорошего, извинялась, что не могла проститься. Она полностью одобрила наше решение.

– Одобрила?!! Да кто она такая, чтобы одобрять! Она прислуга! Ты понял? Прислуга! Она никто!

– Подожди, не кричи. Конечно, прислуга. Мы, кстати, заплатили ей большие отступные, и она тоже уедет из города и, возможно, из страны, как всегда хотела, – скорее всего, уже уехала. Так что тебя здесь больше ничего не держит. Здесь же… провинция, даже университета нет. Где бы ты продолжала образование? В техникум связи пошла бы? Или в медицинское училище?

– Именно! Папа, я пойду в медицинское училище. Там с моими «талантами», как ты выразился, мне самое место. Тебе ли не знать про мои «академические знания»? Я же вас там только позорить буду – «дочь без особых способностей». А здесь я и без вас проживу, я уже взрослая (втайне она надеялась найти Жанин, не верила, что та так легко могла оставить ее, уйти не попрощавшись, не оставив адреса).

– Не говори чепухи! Взрослая она! Быстро иди в свою комнату, собирайся. Чемоданы на антресолях. И бери с собой только самое нужное, остальное все равно будем покупать на месте. Белая Ворона – вот точное прозвище дали тебе в школе. Ворона и есть! И еще выступает! Ишь, развыступалась! А все эта ваша няня. Была бы моя воля, и дня бы эта фифа здесь не проработала. Живо в комнату, я сказала!

Малыш завозился в кровати, вот-вот проснется. Похоже, пора давать ему лекарство, лучше не ждать, пока боли снова вернутся. Она развела порошок, подошла к кровати, подняла его голову, немного потную со сна.

– Малыш, выпей, и можешь поспать еще, если хочешь.

Мальчишка сглотнул лекарство, заморгал, заулыбался.

– Ты такая красивая, Белая, ты знаешь?

– Ты мое солнце. Похоже, ты единственный в этом городе, кто так думает. Давай будем вставать, раз проснулся.

– Война закончилась? Сегодня тоже тихо.

– Похоже на то. Тихо. – Она поставила на плиту кастрюльку с молоком, Малыш любил рисовую кашу с изюмом.

Пока она умывала его и помогала чистить зубы, он скалился в зеркало, строил рожи. Волосы торчком, заспанные синие глаза. Потешный, любимый ежик. Просто ребенок, совсем малыш.

– Ты ночью сказала мне, что ты видела детей. А мы сегодня пойдем к ним?

– Не знаю, я не видела, куда именно они пошли. Уже темнело, и они скрылись в боковой улице. Но я думаю, если они не ушли из города, то мы непременно с ними встретимся, обязательно.

– Белая, скажи, – Малыш уже сидел за столом, болтал ногами, ждал кашу, – а зачем война?

– Что значит – зачем? Почему – ты, может быть, хотел сказать? – Она привычно отмеряла порцию риса, изюма, немного соли.

– Да почему понятно: потому что одним хочется навязать свою волю, а другие не согласны. Так ведь? А вот зачем, для чего? Ведь что из-за войны получается? Разрушенный город, погибшие люди. Те, кто проиграл, – все потеряли, те, кто победил, – все бросили. Все, что здесь есть, им оказалось не нужно. Они куда-то увели всех людей.

– Не куда-то, а в Центры по Усовершенствованию Внешних и Внутренних Качеств, как постановила эта их чертова Комиссия.

– А мы почему не пошли усовершенствоваться?

– А ты как думаешь?

– Потому что мы совершенные?

– Нет, Малыш, совершенные сидят в Правительстве и в других «местах благополучия», а мы с тобой здесь, в оставленном всеми городе. И мы здесь потому, что не считаем, что нас нужно менять, мы и такими проживем, верно?

– Верно. Мы и такими проживем. Вот только не знаю, сможем ли мы одни прожить. И что нам делать дальше.

– Да уж, и не спрашивай. Хотела бы и я знать, что дальше. Но ведь если мы не знаем этого сейчас, это не значит, что не узнаем потом, верно?

* * *

Очкарику снились чудовища. Огненные пасти пожирали все вокруг, весь мир уже горел, он оставался совсем один на маленьком острове голубого озера, но чудовища подходили все ближе. Их огненные языки поджигали траву, огонь быстро заполнял весь остров. Становилось нестерпимо жарко. Он даже попытался забраться на вершину какого-то большого дерева… и тут услышал голоса. Это были взрослые, и они спорили.

Парнишка откинул одеяла, и сразу стало легче, не так жарко. Ребят вокруг не было, значит, все уже давно встали. Он с трудом нашел свои очки, так как все было завалено одеялами и одеждой. Нестерпимо хотелось в туалет, но он сначала решил понять, откуда эти голоса.

– Да не надо никого искать и ни с кем объединяться, ты что, не видела, что стало с этой ЗПЧ? Армия Защиты Прав Человека, етить ее. Сама себя защитить не смогла, сдались после недели боев. Нас никто не защитит, мы никому не нужны. Мы отлично запаслись, без всех проживем.

– Ну вы-то проживете, а со мной дети. Их надо лечить, учить, развивать…

– Это еще что за чучело такое, етить его? – Очкарик, зайдя в гостиную, откуда доносились голоса, напоролся на какого-то неприятного типа. Каланча стояла у окна; на диване развалившись сидел взрослый красивый дядька в чем-то оранжевом.

– Это Очкарик, а вовсе не чучело. Ты чего раздетый? Иди сюда, я посмотрю твою ногу. Как ты себя чувствуешь?

Очкарик почувствовал ее прохладную ладонь на своем лбу. Эх, он хотел бы стоять так возле нее долго-долго: просто прижиматься к ее ногам, чтобы она держала на его лбу свою прохладную руку. Долго. Желательно, целую вечность. Он не помнил, когда кто-то из взрослых прикасался к нему в последний раз, наверное, это был какой-то врач.

– Ты горячий. Ну-ка, покажи ногу. Болит? А горло? Давай к свету, открой рот.

У Каланчи глаза оказались карие в красивую желтую крапинку, как будто веснушки на глазах. Очкарик послушно открывал рот, но ему хотелось просто забраться к ней на колени и спать дальше, вцепившись в нее и никуда не отпуская. Особенно к этому патлатому, который явно что-то задумал.

– Очкарик, дорогой, давай умываться, я тебя покормлю и чай тебе согрею. У вас мед есть? И брусника какая-нибудь, клюква?

Очкарик потопал одеваться и на кухню.

– Да у нас много чего в подполе есть, мы из магазина натаскали всего. Мед – наверняка. Слушай, Каланча, а я тебя когда в последний раз видел-то, все вспомнить не могу? – Хулиган смотрел на нее пристально и почти любуясь. От этого когда-то долгожданного взгляда у девушки все сжалось внутри.

– На сборах ты меня в последний раз видел. Вы – легкоатлеты, мы – волейболистки. Перед Спартакиадой, в позапрошлом году, – Каланче явно не хотелось углубляться в воспоминания. – Сходи за медом, а? Может, ему аспирину дать, как думаешь?

– Точно, на сборах. Что-то помню. В таблетках я ничего не понимаю, если есть, то дай, конечно. Пойдем со мной, я тебе мед из подпола достану, может, там и брусника твоя есть, я просто не знаю, как она выглядит. – Хулиган поднялся с дивана и фамильярно приобнял девушку, будто был знаком с ней с раннего детства.

– Не трогай меня, – Каланча испуганно отшатнулась. – Я не могу уйти и оставить детей, у меня их тут пятеро, и все, в общем, особенные. Принеси сам… пожалуйста.

– Чего – не трогай-то? Вот недотрога какая. Ладно, идем, – махнул он Отродью, – принесем ей меду.

– Не, ну а чего, мы обязаны ей, что ли, пусть сама сходит, не развалится.

– Идем, идем, не бубни.

В огороде было красиво: уже начали желтеть деревья. Толстый, совсем раздевшись, без футболки, подставив солнцу пухлые плечи, воодушевленно копал картошку, Заика мычала, напевая какую-то мелодию, и собирала крыжовник, случайно обнаруженный возле самого забора. Корявая с весьма довольным видом срывала цветы, невесть как выросшие в дальнем углу возле кустов малины. Увидев Очкарика, она еще шире разулыбалась, заковыляла к нему, протягивая цветы, неуклюже ступая между грядок:

– Смотри, какие красивые!

– Ну да, вполне себе. Я тут это… в туалет вышел. – Он потопал к нужнику, чувствуя, как почему-то неприятно кружится голова.

От каши он отказался, чем явно огорчил Каланчу. Та кинулась к рюкзаку – перебирать запасы таблеток. Зато чай пошел отлично, в меру горячий, он согревал и погружал в расслабленность и дрему. Корявая суетилась возле стола, пытаясь засунуть все цветы, что сорвала в огороде, в небольшую вазу. Цветы были высокими, ваза – небольшой, центр тяжести смещался, и ваза падала, разливая воду. Корявая охала, неловко взмахивала руками, ковыляла за тряпкой, вытирала, наливала в вазочку воду и снова пробовала поставить цветы. Один короткий миг ваза сохраняла равновесие, а потом падала вновь.

Очкарик, даже плавая в своей дреме, не мог на это смотреть.

– Подожди, не ставь, а то опять упадут. Неси ножницы или ножик.

– Вот так, сейчас подрежем стебли, будут короче, сразу станут устойчивее, видишь? А это вообще выкинь или поставь в другое место, такой крепкий стебель фиг отрежешь, – они соорудили букет, водрузили в вазу и поставили на середину стола. Корявая убрала обрезки и радостно захлопала в ладоши:

– Смотри, как красиво!

Зашла Заика, вывалила из своего синего в зеленую полоску платка в большое белое блюдо золотистый крыжовник:

– П-п-п-опробуй ягоды, вкусные.

– Спасибо, почему-то не хочется. Я пойду прилягу пока, ладно?

– Постой, малыш, давай-ка сначала таблетку выпей, а потом поспишь, – Каланча снова положила ему прохладную руку на лоб.

– Зачем ему таблетка? Он что, заболел? – Корявая пыталась убрать непослушные пряди со лба, от волнения у нее получалось все хуже. А потом она вообще зацепилась пальцем за широкий рукав вязаной кофты. Заика тут же пришла ей на помощь, оторвавшись от мытья крыжовника.

– Я думаю, ничего страшного, к утру пройдет. – Каланча гладила Очкарика по горячей голове, стараясь так успокоить то ли себя, то ли свою встревоженную подопечную.

* * *

К ночи ребенок стал бредить. Сначала ей показалось, что он просто разговаривает во сне, хотелось повернуться на другой бок и спать, спать… Прошлый день был таким длинным… Они теперь не одни, есть еще двое, и тот самый красавчик-легкоатлет теперь живет всего в нескольких дворах от их дома.

Вечером она долго не могла заснуть. Вот если бы они согласились действовать вместе!.. Хотя без патлатого можно было вполне обойтись. С ним как-то напряженно, боязно, не договоришься. Но рядом с Хулиганом ей почему-то становилось спокойно. Если вдуматься, она ведь его совсем не знает. Ее девичьи страдания на сборах не в счет. Кто по нему не страдал, спрашивается? Надо сказать, что на волейболисток он почти совсем не обращал внимания, явно предпочитая своих девчонок-легкоатлеток. Но! Удивительно – он знал, как ее зовут. Она была почти уверена, что он не выделял ее среди стаи высоких спортивных девушек… И все равно почему-то ей кажется, что на него она может положится. Ведь ей предстоит принять еще столько важных решений.

Жалела ли она, что не уехала тогда со всеми? Вдруг и из нее сделали бы совершенного человека? Сложно сказать. Наверное, никогда не жалела. Но не представляла себе, что последует за этим ее решением: не подчиниться самой и спасти этих детей от Комиссии. В те дни она была уверена, что поступает правильно. Идея отдать детей на «усовершенствование», добровольное согласие их родителей казались ей настолько дикими, что у нее не возникало сомнений в правильности ее планов. Одно дело, когда дети вместе с родителями, признанными также «годными к усовершенствованию», отправлялись в эти центры – их хотя бы не разлучали (хотя кто знает). Другое – эти ребята, чьи близкие сами уезжали в «места большего благополучия», а детей Комиссия направляла на исправление, по сути призывая отказаться от них.

Она не верила в идею «усовершенствования», считала ее дикой. Что они могли сделать с ее ростом, например, или с последствиями ДЦП у Корявой? Теоретически, конечно, возможно посадить Толстого на диету (хотя он такой с раннего детства), Очкарику исправить зрение (оно у него с рождения слабее некуда), Заику вылечить от заикания. Но ей было трудно представить, для чего исправлять тех, кто таким уродился или стал. Кому мешают их особенности: ее рост, слабое зрение Очкарика или полнота Толстого?

Зачем и кому нужны «места большего благополучия»? Там что, не будет болезней, ссор, ошибок, глупостей, зависти и злобы? Что это за благополучие такое? Как в раю? Но если ты в раю, значит, ты уже мертв. Разве не так? Ведь живые несовершенны по природе своей – реагируют как попало, чувствуют все подряд, поступают как придется. Совершенство означает законченность, конец, дальше некуда. И как они, ее соотечественники, опять могли попасться на эту удочку – мечту об идеальном государстве? Им не знакомо слово «утопия»? Во все времена, начиная с Платона, люди мечтали об идеальном государстве. Но никому не удавалось воплотить это в реальности, почти никто даже не пытался, хотя те, кто пытался… из уроков истории все знают, что из этого вышло.

Труднее всего ей было понять, как можно отказаться от собственных детей, тем более если у них есть особенности или ограничения. Отказаться не из-за неспособности быть с ними и помогать им расти, а из-за чьих-то решений, требований, постановлений. Как можно так слепо доверять тем, кто действует исключительно в своих интересах, прикрываясь «великими» идеями. Куда делся родительский инстинкт? Может, инстинкт – это выдумка биологов, конечно. Вот и думай, что хочешь. Она сама даже не мать, ей трудно судить.

Еще ей было непонятно, как их прекрасный маленький город можно было признать «территорией неблагополучия». Это же дичь! Что с ним не так? Спокойный, уютный городок. Она выросла здесь, в маленькой квартирке недалеко от парка. Днем ходила в школу и на волейбол, летом – на речку и в лес. По вечерам каждый вторник и пятницу к бабуле приходили гости. Эти сборища девочка называла «клубом великосветских старушек». Почему «великосветских»? Может, из-за того, как они говорили, что рассказывали, вспоминая свою удивительную жизнь. Любая биография, рассказанная за этим круглым столом под светло-оранжевым абажуром, могла претендовать на увлекательный роман или киносценарий.

Все «члены клуба» всегда были в курсе последних книжных новинок, поскольку одной из них, Валериане Валерьевне, дочь регулярно привозила только что вышедшие и давно изданные книги, которые моментально прочитывались и обсуждались всем старушечьим коллективом. Таким образом, не имея времени и желания много читать, Каланча узнавала не только книжные новости, но и чем Борхес отличается от Кортасара. Аполлинария Евграфовна, самая худенькая и щуплая из пятерых старушек, кокетливо подкрашивающая свою седину в розоватый оттенок, всегда приносила к чаю лакомства собственного изготовления, и в доме по вечерам пахло ванилью, корицей и кардамоном. Велись жаркие литературные споры, звучали шутки, воспоминания, и радио всегда было настроено на волны классической музыки. Ей казалось, что так будет всегда. Вечно. Она собиралась состариться вместе с ними: не выходить замуж, не иметь детей. Просто каждый вторник и пятницу слышать эти жаркие споры, старушечий кашель, смех, жалобы на погоду, закусывая самыми вкусными в мире печеньями и пирогами.

Когда живешь в мире, в котором столько мудрости, стабильности и теплоты, утрачиваешь навык замечать начинающееся неблагополучие. Клуб, конечно, обсуждал новомодные бредовые идеи об «усовершенствовании». Сколько каламбуров и искрометных шуток рождалось в те вечера! За столом под оранжевым абажуром вспоминались самые удачные и неудачные литературные утопии, выстраивались шуточные версии дальнейшего развития событий. Вспоминались прежние Правительственные идеи, планы и чудовищные последствия их реализации. Никто из них, даже обычно склонная к самым пессимистичным предсказаниям Софья Абрамовна, не мог предположить, что это станет их реальностью, явью.

Самое страшное началось, когда разговоры об «усовершенствовании», над которыми еще год назад все смеялись, шутили, придумывали анекдоты, стали вдруг превращаться в Постановления, Решения Правительства, Отчеты о действии Комиссии на местах.

Весной не стало бабули. Заснула вечером в воскресенье, а в понедельник уже не проснулась. В школе, где Каланча работала учителем физкультуры, собрали деньги и посочувствовали, «клуб» помог внучке с организацией похорон и поминок. Она была так оглушена потерей, что совсем растерялась, не зная, как жить дальше и делать самые простые дела, поэтому была очень признательна за заботу и поддержку. Она и не заметила, в какой момент они вдруг стали больше походить на потерявшихся детей, чем на мудрых взрослых, переживших тяжелые времена. Где-то через месяц клуб окончательно распался, и больше никто не собирался в маленькой квартирке под оранжевым абажуром. Мир рушился, прежнее уходило безвозвратно, места за круглым столом пустовали, в квартире запахло затхлыми вещами старой женщины и ржавыми трубами.

От вечерней тоски и одиночества она стала смотреть телевизор и не могла поверить своим ушам. Безупречно выглядящие ведущие новостей уверенно и оптимистично рассказывали стране о том, как регионы «успешно соревнуются за наибольший вклад в усовершенствование внешних и внутренних качеств населения». Кадры бесконечных строек «мест большего благополучия» – так теперь назывались новые города – сменялись лицами ученых и специалистов Центров по усовершенствованию, уверенно вещающих о «необходимости и возможности улучшения человеческой породы через модернизацию сознания, изменение неэффективных когнитивных паттернов и искоренение негативных особенностей внешних и внутренних качеств населения на строго научной основе». «На местах успешно работают Комиссии по высокоточной диагностике и отбору граждан разного возраста, нуждающихся в усовершенствовании», – вещала молодая женщина с идеальной прической в безупречно отглаженной блузке. «Обновленная страна скоро станет лидером не только мировой экономики, но и явит всему миру гениев в науке, практике и искусстве», – убеждал страну молодой, но солидный диктор, тщательно выговаривая написанный кем-то текст.

Хотелось ущипнуть себя и проснуться. Как это могло стать их реальностью? И так скоро! Как сознание людей от насмешек над этим «удачно проведенным китайским опытом, перенесенным на отечественную почву» перешло в горячую приверженность большинства идее «улучшения человеческой породы»? И ведь все это когда-то уже было, было… Неужели все забыли? Ничему их не учит история? Все автобиографические истории старушек из бабулиного клуба и их близких, переживших революцию, голод, репрессии, войну, Холокост, снова репрессии, фантазии о скором наступлении коммунизма, застой, перестройку – все эти свидетельства забыты? Временами что-то холодело, стыло внутри от мрачного предчувствия. Почему-то ей всегда казалось, что ее-то непременно минет чаша сия – таким благополучным выглядел мир под оранжевым абажуром. Самое печальное – обсудить это было совсем не с кем.

Теперь она пожалела, что никогда не заводила друзей. С ровесниками ей всегда было тоскливо и скучно, даже с девочками из команды: все их разговоры сводились к обсуждению последних новостей на любовном фронте, сплетен и страхов не выйти замуж.

Конечно, в их городе не только она, но и другие жители не стремились улучшать свою породу. Быстро сформированная армия ЗПЧ, состоящая в основном из студентов и примкнувшей к ним соседней воинской части, не могла долго сопротивляться государственной армии. Да и как противостоять большинству, свято верящему в «необходимость совершенствования» и поддержанному православными идеями об уподоблении «Господу нашему»: мол, он сам нам велел быть подобными ему, значит, нововведения обоснованы и «одобрены Создателем». Хотя из разговоров со знакомым батюшкой, которого ее бабушка всегда потчевала блинами и чаем с кизиловым вареньем, она помнила об обратном: о предостережении Евангелия против проявления человеческой гордыни. «Грех это. Ох, грех… Все за него расплатимся. Все…» – только и повторял батюшка, вздыхая и становясь печальнее неделя за неделей.

Как хорошо, что бабуля не дожила до этих ужасных времен. И как страшно, что она не дожила. С кем теперь посоветоваться, спросить, как быть? Она одна отвечает за будущее этих детей, которых она спасла. Спасла ли? Сможет ли она дать им больше, чем дало бы государство в этих Центрах? Какая самонадеянность с ее стороны! Тогда, в ту ночь перед сбором на школьной площади она не сомневалась, что поступает правильно. Но теперь… Сумеет ли она хотя бы сохранить их жизни, уберечь? Одна надежда на то, что всеобщее безумие не продлится долго. Не могут же они годами верить в этот бред! А другие страны, правовые международные организации, ООН, наконец? Кто-то же должен остановить этот чудовищную коллективную мистификацию.

Да, надо ждать, что еще остается… Беречь детей, заботиться о них. Надеяться, что члены Комиссии не станут проводить третью чистку рядов в их городе – им что, дел мало по всей стране? Какой естественной ей тогда казалась идея спасти детей, но как же непросто их уберечь. Уберечь от чего? От чьего-то взрослого желания их улучшить, от возможности обеспечить им «более перспективное будущее»? А вдруг и правда «большая земля» дала бы им больше? Почему она так уверена, что все это бедствие, сумасшествие, дичь?

Но ведь дети и так хороши, особенно эти. Они удивительные, даже Псих. Как он трогательно расслабляется, стоит только замотать его в платок. В этот момент постоянно напряженное мальчишеское тело обмякает, лицо становится совсем детским, растерянным и доверчивым. Кажется, еще чуть-чуть, и он посмотрит на нее, точнее, наконец-то увидит и скажет какую-нибудь милую детскую ерунду или выдаст что-то, кроме привычной сводки цифр.

А заботливый Толстый? Она всегда поражалась тому, с какой простотой и спокойствием он воспринимал насмешки окружающих. Многие в их классе уже привыкли, что, в отличие от других детей, болезненно переносящих клички и обзывания, он не обижается. На попытки школьных новичков ржать, показывая на него пальцем: «Жиробас», «Жиртрест», «Сардель», «Свинота» и еще много затейливых обидных вариаций, он всегда спокойно отвечал: «Вы хотите сказать, что я толстый? Я в курсе, что у меня лишний вес», чем вводил обидчиков в крайнюю степень растерянности.

А Корявая из параллельного класса! Ей, естественно, дали освобождение от уроков физкультуры. Куда ей, с ее ногами и покалеченным болезнью телом, бегать на время или играть в командные игры! Она ходит-то с трудом, аккуратно поесть – и то не всегда удается. Но каждый урок физкультуры ученица упрямо надевала форму и стояла в шеренге, заваливаясь на правое плечо и нарушая строгую графичность строя.

А маленький фантазер Очкарик, много читающий, интеллигентный, но в чем-то ужасно наивный и прямой! Помнится, как-то во внезапно нагрянувшую майскую жару она разрешила детям набрать воду в бутылки, проколов дырочки в пластиковых крышках, и разбила их на две шеренги – «бледнолицые» против «индейцев». Правила игры: чья команда останется самой сухой, та и выиграла. Через пять минут дети бегали, визжа и радостно поливая друг друга. Особый ажиотаж возникал возле ведер: считалось, что самое главное – успеть наполнить бутылку еще раз, чтобы с визгом пускать водные струи в любого, кто окажется на пути. Только Очкарик, с залитыми водой очками, подбегал к каждому совсем близко и спрашивал: «Извини, пожалуйста, ты – бледнолицый?» По правилам он не хотел поливать своих и честно старался. Шансов остаться сухим у него не было.

Очкарик! Ее подбросило от тревоги. Она внезапно проснулась и бросилась к вороху одеял на полу, нащупала лоб. Горячий! Он ужасно горячий! И это не просто разговоры во сне. Это бред! Господи, что же делать? Она вскочила, по ледяному полу босиком побежала на кухню – намочить полотенце, положить на лоб. Потом вернулась, осторожно подняла его, переложила на диван в гостиную, чтобы не будить остальных детей; они крепко спали, Псих, как обычно, в коконе ее платка. Осмотрела ногу – красная. Неужели все из-за ноги? Что же делать? Господи, что делать? Протерла холодным полотенцем совсем горячее маленькое тельце. Ножки тонкие, руки тонкие, сам тощий, даже трусы болтаются на худощавой детской попе.

– Господи, Очкарик, очнись, дорогой. Что мне сделать, чтобы тебе стало легче?

В доме что-то зашуршало. В проеме двери показалась Корявая – щуплая фигурка, фланелевая ночнушка со слониками. Сощурилась от света лампы, потянулась к мальчишке, прикоснуться, погладить, но не совладала со своими руками, и получилось неловко:

– Что с ним? Он болеет? Что, если он умрет?

– Что ты такое говоришь? Как он может умереть! – Каланче впервые захотелось ее ударить. Зачем она так говорит, и без нее ужас как страшно!

– Я была маленькая и болела, врач пришел и сказал, что если в ближайшие часы температура не снизится, то я могу умереть. У него же температура? Значит, он может умереть?

– Господи, что же делать… Так. Ты сейчас остаешься за старшую. Но тебе лучше лечь спать. Если вдруг проснется еще кто-то, скажешь, что я пошла лечить Очкарика и обязательно вернусь. Я в соседний дом. Скоро вернусь. А теперь иди ложись.

– Ты же спасешь его? Правда? Спасешь? – Корявая смотрит на нее с мольбой, но почти без тени сомнения. Боже, где бы ей самой взять эту детскую веру во взрослого, который все может…

– Обязательно спасу. Ложись, не стой тут, пол совсем холодный. Не хватает, чтобы еще и ты заболела.

Каланча быстро натянула джинсы и свитер, завернула Очкарика в одеяло и выскочила за порог.

Ночь была тихая, яркая луна освещала ей путь. Керосинку или свечку все равно не взять с собой, на руках ребенок. Всего через четыре двора… Как хорошо, что вчера вечером она все же сходила в тот дом. Хулиган попросил ее научить растапливать печь. Она не хотела оставлять детей, но посадила Толстого читать всем книгу и пошла. Зато теперь она точно знала, где их дом, даже в темноте найдет.

Уф, хорошо, что не заперли дверь. Она, как ей показалось, довольно шумно ввалилась в сени, потом в комнату.

– Эй, есть тут кто-нибудь? Помогите мне, Очкарику совсем плохо!

Где же спят эти придурки? Они что, не слышат, что она вошла?

– Эй, да проснитесь вы! Мне нужна помощь!

– Чего орешь? – кто-то направил на нее яркий луч.

– Не в глаза, опусти фонарь!

Заспанный Отродье в трусах и майке стоял с фонариком в одной руке и ружьем в другой.

– Буди этого, второго, надо что-то делать, срочно. Я не знаю что. Очкарик может умереть!

* * *

Гику нравилась его жизнь в опустевшем городе. В каком-то смысле сбылась его давнишняя мечта. Он теперь совершенно один, и днем, и ночью, при этом у него есть возможность работать, пусть это уже никому не нужно. Мир сходил с ума, а он мог сидеть в своем укрытии и не участвовать во всеобщей агонии. У него не было страха: он знал, что никто за ним не придет, никто не хватится. Мир забыл о нем. Они слишком заняты собственным усовершенствованием, это их и разрушит, а он останется – цел и невредим. Фантазировал Гик об этом, надо признать, не без злорадства. Все детство как только его не называли: «придурок», «чокнутый», «ботан», и это еще не самые обидные прозвища. В какой-то момент закрепилось «Гик», и все быстро привыкли именно к этому, даже он сам.

* * *

Ночь по-прежнему создавала ощущение, что он один на целом свете, хотя в последнее время ему и днем, прямо скажем, никто не докучал. Он, как и раньше, писал код, будто ничего не случилось, никакого конца света. В больнице в какой-то момент врубилась аварийная подстанция, работал даже водопровод. Так что его положение, считал он, лучше некуда. Мир исчез, наказанный за назойливое докучание ему в прошлом. Наслаждайся тишиной, делай то, что нравится. Об этом он даже мечтать не мог.

Ночь давно перевалила за половину, и Гик уже почти впал в состояние, когда сон захватывает власть над сознанием, а глаза неудержимо слипаются – верный признак того, что пора переползать на диван в ординаторскую.

Внезапно он услышал звук подъезжающей машины. Вероятно, это ему приснилось, откуда здесь машина? Но резкий визг тормозов и топот по коридорам больницы окончательно заставили его проснуться. У него гости? Ночью? И что теперь делать? Выключить свет и спрятаться или взять нож и выйти? Не может же быть, чтобы эта долбаная Комиссия среди ночи обыскивала больницы. К топоту прибавились голоса, он отчетливо уловил, что один из них – женский. Женский – это не очень страшно. По пустым гулким темным коридорам он пошел на звук, увидел, что в сестринской зажегся свет, подошел и дернул дверь.

– Стой где стоишь, етить тебя, а то выстрелю! – какой-то патлатый придурок направил в его сторону ружье. На кушетке лежал пацан в одеяле, девушка в черном рылась в ящиках и испуганно повернулась, когда он открыл дверь.

– Чего вам надо? Чего притащились сюда среди ночи? – Гика не испугал грозный клич и направленное на него ружье. Почему, он и сам не знал; наверное понял, что эти с ребенком точно не из Комиссии, и напуганы они не меньше, чем он сам. – Ружье опусти, здесь тебе больница, а не тир.

– Вы здесь работаете? Вы врач? – метнулась к нему стройная симпатичная девушка в черном.

– Я здесь работаю. Но я не врач. – В ее лице промелькнула надежда, но быстро угасла.

– Ты это… врач где? У нас тут мелкий помирает, врач нужен, – патлатый был ему откровенно неприятен и чем-то напоминал худших из тех, кто когда-то донимал Гика травлей.

– Раз вы в больнице работаете, вы хоть что-нибудь в лекарствах понимаете? Что ему дать, у него температура высокая, второй день уже, – девушка была вне себя от волнения, дергалась, судорожно открывая ящики с лекарствами один за другим.

– Да я сисадмин здесь, к медицине отношения не имею. В лекарствах не понимаю, берите, если найдете чего полезного.

– Господи, да знала бы я, что брать! Может, кто из врачей где-то есть, не знаете? Не все же уехали. Вы же как-то остались. – Девушка продолжала рыться в ящиках, беспомощно перебирая ампулы, пузырьки, пачки лекарств.

– Да и вы, как я понял, как-то остались. Не знаю я никого… Разве что… да нет, это вам не поможет.

– Что? Ну что, скажите? Любая зацепка.

– Знаете правительственный дом? – Гик махнул рукой на север.

– Тот, что на холме? Ну?

– Там на последних этажах вечером горит свет.

– Ну и что? Ты толком говори, етить тебя, что нам с этого свету? Да еще в правительственном доме, они же всю кашу и заварили, падлы несусветные. Нормальные люди их дом обычно за сто километров обходят.

– Ты это, ружье свое положи, а то я вообще не буду ничего рассказывать, – патлатый все больше не нравился Гику. «Вот ведь чучело агрессивное!» – думал он, заводясь.

– Отродье, прошу тебя, убери ружье, нам сейчас важна любая возможность, – взмолилась девушка. Гик ухмыльнулся: вот верная у чувака кличка, кто-то назвал, так назвал. Одно слово – отродье.

– Короче, если там горит свет, значит, там люди.

– Правительство не все свалило, что ли? Сами кашу заварили, а сами, етить, на свои «места большего благополучия» не отъехали? Ты что, нас сдать хочешь, что ли, ушлепок?

– Слушай, уйми этого, приятеля своего, а то я таких наездов за всю жизнь наслушался и больше слушать не хочу, и пофиг мне ваш малец. – Гик рассерженно развернулся к двери. Нет сил помогать этим уродам. Да еще среди ночи, в его святое время заявились.

– О нет, нет, я прошу тебя, ты не обижайся, это же Отродье, он по-другому не может, даже если бы хотел. Но он не такой ужасный, ты не думай. Когда я к нему среди ночи прибежала с Очкариком, то именно он подал идею в больницу ехать и даже сам нас привез сюда, хотя по темноте и рытвинам с дач сюда ехать было ужасно страшно. Он добрый, просто привык так, и все.

– Не добрый я, просто все равно разбудила, не помирать же пацану, – Отродье засмущался и рассердился одновременно, заметался по кабинету.

– Так, сели все! – Каланча была уже на пределе. – Рассказывай, прошу тебя, что нам с этого дома на холме?

– Да я просто знаю, чьи это окна. Там девчонка живет одна, хорошая, медсестрой работала в нашей больнице, не врач, но в таблетках понимает. И детей любит. Наверное, не откажется вам помочь.

– Так, – Каланча взволнованно бросилась к Отродью, – поезжай привези нам медсестру, а я с Очкариком побуду.

– Никуда я не поеду, я это правительство на дух не переношу, и в дом их чумной ни ногой!

– Слушай, девушка, – Гик все больше чувствовал свою важность. Не часто он бывал человеком, от которого хоть что-то зависит, – вот что я тебе скажу: когда она этого придурка увидит, то и дверь ему не откроет, я бы такому не открыл, – ему хотелось отомстить Отродью за «ушлепка». – Ты поезжай вместе с ним. Ты хотя бы запомнишь, как лекарства называются, если она с тобой не поедет. А она, скорее всего, не поедет, у нее у самой ребенок болеет.

– Но я не могу оставить Очкарика! – Каланча захлопнула ящики и стала пристально разглядывать Гика.

– А чего он – Очкарик-то? Пацан как пацан. Видно, правда, что худо ему.

– Ну я что, в ночи буду его очки искать, что ли? Худо – не то слово. Боже, что делать-то? А тебя самого как зовут, сисадмин?

– Гик я.

– «Гик» – что это означает?

– Да кто его знает, странный, типа.

– Слушай, Гик, ну ты же не настолько странный, что не справишься с простой задачей. Протирай его мокрым полотенцем каждые пятнадцать минут, а лучше каждые пять. И воды можно попытаться дать, если сможет пить. Мы скоро.

– Ничего мы, етить, не скоро. Не поеду я. – Отродье насупился и снова вцепился в ружье.

– Ну, Отродье, милый, ну прошу тебя. Мы так его потеряем, мы же понятия не имеем, что с ним и как его лечить. Это же ребенок, я за него отвечаю! – Каланча подошла к нему вплотную и умоляюще смотрела прямо в глаза, а потом внезапно провела ладонью по его щеке. – Прошу тебя!

Отродье замер от неожиданности, смутился – еще немного, и заплакал бы. Никто не гладил его по щеке, и «милый» в свой адрес он никогда не слышал, просто ни-ког-да. Он разозлился от такого прилива чувств, но почему-то, сам не ожидая от себя, пробурчал, вставая:

– Ладно, поехали, но ружье я с собой беру! А ты это, уш… в смысле, сисадмин, давай, за мальцом следи хорошенько.

– Вали отсюда, умник нашелся. Все, что смогу… Только по объездной езжайте, центральную-то улицу побомбили хорошенько, там в воронках и в мусоре застрянете.

Когда топот в больничных коридорах наконец стих, Гик с облегчением вздохнул, сел в кресло, как ему показалось, всего на минутку и тут же заснул.

* * *

День выдался хорошим. Светило солнце, озаряя яркую листву, выхватывая золотые листья из общей зеленой палитры. Наступающая осень казалась тихой и нарядной, как застенчивая девушка, пришедшая на сельские танцы. В такую погоду кажется, что все хорошо и можно не бояться будущего, в котором столько неопределенности и тревоги. Когда так тепло и красиво, не верится в скорую зиму, болезнь Малыша, существование идиотских Комиссий и вообще в зло, безумие и болезни. Она вышла в магазин пополнить запасы консервов, свечей и батареек. Решила еще зайти в спортивный. Если открыт или взломан, то неплохо бы запастись теплыми пуховыми спальниками, фонариками и биноклем. Старый театральный она так и не нашла.

Малышу весь день было намного лучше, и от этого ей хотелось петь. Было бы здорово запеть во весь голос и услышать, как он отзовется в пустом городе, пронесется по пустынным улицам, вернется к ней многоголосым эхо, принесет иллюзорную радость, что она не одна. Но надо сохранять благоразумие. Совсем не ясно, кто еще, как и они с Малышом, избежал Комиссии. Судя по вскрытым магазинам и аптекам, люди в городе точно есть, но кто они и каковы их намерения, как они поведут себя при встрече, неизвестно. А ей нельзя задержаться или не вернуться к Малышу – они договорились, что она отлучится всего на полчаса.

К счастью, магазин был вскрыт, мешки и все остальное там было. Она задумчиво посмотрела на выставленные санки и напряглась от мысли, что и они могут понадобиться зимой. Пригодился найденный в другом отделе большой походный рюкзак, в который влезло все, включая взрослый и детский пуховики, лыжные шапки и перчатки. Пусть будут. Как все-таки странно проходить мимо опустевшей кассы, не заплатив.

Какое необычное время наступило! Может быть, ей все это снится? Нужно понять, что это всего лишь страшный сон, сделать над собой усилие и проснуться. Вернуться в тот день, когда она впервые пришла в любимую больницу – уже не практикантка, медсестра. Как она волновалась, какой важной казалась сама себе, поправляя отбеленный и тщательно отутюженный белый халат. Ведь самая строгая заведующая отделением детской хирургии Ангелина Андреевна выбрала из всего курса именно ее. Никак нельзя обмануть ее доверие: «У тебя легкая рука, доброе сердце и отличные мозги, дорогуша. Я бы порекомендовала тебе ехать поступать в медицинский, но ты так нужна мне здесь. А после того как уйду на пенсию, непременно поезжай!»

Именно тогда Белая поняла, какими мудрыми бывают больные дети. Не все, конечно, но многие. Как мужественно они терпят боль, как радуются простой улыбке, шутке или любому знаку внимания. Как легко выздоравливают, если чувствуют себя любимыми, понятыми, успокоенными.

Проходя потом по городу и встречая своих маленьких пациентов, она часто испытывала некоторое замешательство, когда они бежали к ней со всех ног, заметив издалека. Ей становилось неловко от того, как вытягивались лица иных родителей: не все радовались такому яркому проявлению детских чувств, хотя многие все же были весьма признательны ей за доброе и участливое отношение к их прежде болеющим детям.

Сколько раз она внутренне хвалила себя за смелость противостоять родительской воле в день исчезновения няни. Ее удивляла не только собственная смелость сказать: «Я не поеду», но и тот факт, что она действительно сделала все, чтобы не поехать.

Для начала она просто убежала из дому – как ей тогда представлялось, на поиски няни Жанин. Она понятия не имела, где та жила, но ей казалось, что, если просто пройти по местам, где они бывали чаще всего: в парке у реки, в библиотеке недалеко от моста, в кафе «Жимолость», где, по словам француженки, варили самый сносный в городе кофе («но дай мне слово, что никогда не будешь покупать у них эклеры! Иль сон террибль, они не знают, какими должны быть настоящие эклеры! И никогда не ставь в вазы искусственные цветы. Если нет живых, лучше никаких не ставь, чем эта поддельная природа»).

Жанин, конечно же, не оказалось ни в одном из этих мест. Напрасно она ждала в парке почти до темноты, напрасно уговаривала библиотекаршу передать Жанин записку, если та появится. Ей больше не суждено было увидеть свою эксцентричную няню. Все детские страхи, которые она так долго носила в себе, сбывались. Необходимость вернуться в родительский дом, в котором нет той, что оберегала, веселила и учила жить, ужасала ее. Без Жанин они сделают с ней все, что им вздумается, а что им вздумалось, она достоверно знала.

Подъем на холм с рюкзаком оказался тяжеловат, и она запыхалась, останавливаясь через каждые пять минут. Но немножко тренировки ей не повредит. Сколько дней они отсиживались в квартире, а ей нужно быть в форме, мало ли что случится с Малышом. Так… теперь еще отдышаться перед подъемом на шестой этаж. Можно пока посмотреть на город. Ой нет, лучше не смотреть, так невозможно уйти в воспоминания или фантазии. Изменившийся пейзаж города, ставшего «территорией неблагополучия», слишком явно напоминает о том, что все это ей не приснилось: Постановление, Комиссия, депортация, короткая, но страшная война. И все-таки по-прежнему трудно в это поверить! Особенно в то, что многие люди пошли на это добровольно, убежденные в необходимости этих чертовых усовершенствований.

Прогулка явно пошла ей на пользу: к ней вернулось ощущение своего тела. Ноги ныли от усталости, плечи тоже, но почему-то становилось легче, как будто ноющие мышцы исцеляли от чудовищной, раздавливающей беспомощности. Теперь она лучше осознавала, что жива, легче принимала реальность, от которой так хотелось закрыться. Малыш был рад ей, а также запасу батареек и фонарикам. Он тоже почти панически боялся отключения электричества. Вероятно, темнота создавала у него ощущение еще большей беспомощности.

Белая разогрела фасолевый суп, приготовленный вчера, нажарила гренок с корицей и маком, которые оба любили к чаю. Они прочитали две главы в книжке, сделали привычные процедуры, которые Малыш достаточно стойко перенес, и легли спать.

Ночной звонок в дверь прозвучал резко и напугал ее до смерти. Она подскочила, накинула свитер и стала пробираться к двери, в темноте больно ударившись боком об угол комода. Сердце бухало в груди и мешало думать. Взять нож? Не открывать? Они разбудят Малыша. Подбежала к двери, открыла глазок. Господи, какой неприятный тип! Девушка рядом, высокая, лицо кажется знакомым, но не вспомнить. Из-за двери она услышала ее голос:

– Извините, что мы тревожим вас ночью, но у меня болен ребенок, нам очень нужна ваша помощь. Вы не могли бы нам открыть?

– Вы кто? Вы зачем здесь? – слова не складывались в вежливые осмысленные фразы.

– Я – Каланча, а он меня привез. А там, в больнице, – Очкарик, у него температура высокая уже два дня, может быть, ногу поранил или горло болит, я не могу понять, я же не врач и сама никогда не болела. Мне нужно понять, какое ему дать лекарство, потому что он уже бредит.

– Бредит? И давно? – Белая сама не заметила, как отперла замок и впустила незнакомцев. – Ангина? Горло смотрели? Кашель есть? А что с ногой? Сепсис?

Двое вошли в прихожую. Парень казался ужасно подозрительным и пугал ее, но девушка говорила, непритворно волнуясь.

– Он в больнице. Ногу поранил позавчера, поцарапал чем-то, я вроде промыла, обработала, но там все равно краснота, рана была неглубокая, но грязная, а мы пришли поздно, в темноте сложно было разглядеть хорошо. Боже, у вас есть свет! – Каланча только сейчас осознала, что в прихожей светло.

Ей сразу понравилась эта растрепанная, в растянутом свитере медсестра, ее добрые зеленые глаза, морщинка, прорезающая лоб в тот момент, когда она серьезно и быстро задает медицинские вопросы. Отродье же неприкрыто пялился на хозяйку квартиры: ни разу не встречал таких внимательных и красивых глаз, такой милой девушки.

– Вы должны поехать с нами, он же в больнице один.

– Один? – Белая ужаснулась, представив больного ребенка одного в темной пустой больнице.

– Не совсем, с Гиком, это сисадмин такой. Он, собственно, и рассказал нам про вас.

– Но это, етить, совсем ненадежный тип, я бы ему не доверял. Вы бы и правда быстрее с нами поехали, а то этот Очкарик совсем того, – Отродью отчаянно хотелось понравится девушке, кем бы она ни была.

– Но я не могу, у меня Малыш. Он спит, и он очень болен. Я не могу оставить его здесь одного, а среди ночи не буду его будить.

В спальне послышалось кряхтение, Белая обмерла – разбудили-таки!

– Я уже проснулся, Белая, кто там?

– Так это вы – Белая Ворона? Я много слышала о вас, – девушка неожиданно расплылась в улыбке.

Белая зашла в спальню, Малыш заморгал от появившейся полоски света. Она присела к нему на кровать.

– Это люди, они пришли за помощью. Одному мальчику плохо, он заболел, и ему нужна помощь. Они просят меня поехать с ними, но я не хочу оставлять тебя здесь одного, – ей очень хочется уложить его обратно, выгнать незваных гостей, но тот, другой ребенок, о котором они говорят, в бреду, и он не выходит у нее из головы.

– Не надо оставлять меня здесь. Просто возьми меня с собой, ну пожалуйста. Мы должны помочь этому больному мальчику. Ты же спасешь его, как спасла меня?

– Мы можем его взять, – Каланча подала голос, – у нас машина.

Белую рассердило, что незнакомка вмешалась в их с Малышом разговор. Она задумалась.

– Ну же, Белая, мы не сможем отказать им и просто лечь спать. Мы посмотрим, что там с мальчиком, ты его вылечишь, и мы вернемся досыпать дальше, – в полутьме его глаза сверкали с таким воодушевлением, как будто его ждало увлекательное приключение.

– Хорошо, давай я тебя одену.

– Я сначала в туалет! – Малыш выскочил в коридор прямо из постели в чем был: трусы да майка, радостно крикнул «здрасьте» и помчался в открытую уборную.

Натягивая в темноте джинсы, она услышала голос неприятного придурка в прихожей: «Етить, да пацан-то – безрукий урод!»

– Тише! – только и успела воскликнуть девушка в черном. – Нельзя называть людей уродами. Что ж это такое!

– Я не урод. Просто я таким родился, у меня еще и сердце с другой стороны, и с легкими беда. Мне сказали, что я не выживу, привели «усыплять», но Белая меня спасла, – Малыш, весело журча, выдал незнакомцам часть своей биографии и анамнеза.

– А еще у него бывают страшные спазмы, которые нужно срочно купировать, и в любой момент он может начать задыхаться, – сообщила им Белая, хмурясь и автоматически складывая в сумку шприц и ампулы.

Малыш жизнерадостно прошлепал обратно, она быстро натянула на него штаны, носки и его любимый свитер, фиолетовый, с изумрудными ромбиками. Незнакомцы потрясенно молчали. В полной тишине они спустились к машине.

* * *

Гику снова снилась та девушка. В этот раз он понял, кого она ему напоминала – ту самую медсестру. Улыбкой, наверное, или исходящим от нее ощущением безопасности и тепла. Почему-то она снова повторяла с неизменной улыбкой: «Не подходи сюда, здесь опасно, не подходи». Говорила тихо, вкрадчиво, будто с малышом. Сквозь морок сна он вдруг отчетливо услышал шум подъезжающей машины и чуть позже – топот чьих-то ног. Он помотал головой, открыл глаза: черт, ему же сказали следить за мальчишкой!

Он в секунду оказался возле кушетки: парень был горячим, но, слава богу, дышал! Пока он мочил полотенце, в сестринскую вошли трое и другой ребенок, еще меньше, чем этот.

– Как он? – метнулась к больному высокая в черном. – Бредил? Просил пить? Ты его обтирал?

Медсестра сразу подошла к раковине, стала деловито и серьезно мыть руки. Гик почему-то заулыбался, увидев Белую, но сделал серьезное лицо.

– Пить больной не просил, но, по-моему, он все равно очень горячий.

Та была сосредоточена и как будто немного сердита:

– Здесь нас слишком много. Мальчики, я попрошу вас пока выйти, можно сделать мне и девушке чай или кофе, если есть.

– Ты понял, это и тебя касается, – огрызнулся Отродье, заметив, как Гик завис в раздумье. – И тебя, судя по всему. Ты же у нас мальчик или как? – вполне дружелюбно обратился он к Малышу.

– Нам его взять с собой?

– Белая, я никогда еще не видел такой темной больницы, можно я с ними пойду?

– Иди, только аккуратно там, смотрите за ним, – Белая строго зыркнула на Отродье, и обе девушки наклонились над бедным Очкариком.

Малышу страшно нравились темные коридоры больницы. Они сильно отличались от знакомых ему пространств, залитых бездушным холодным цветом. Темнота, которой он так боялся дома, здесь делала его сильным, невидимым для врачей и процедур, а может, для самой смерти. Когда они добрались до ординаторской, он не захотел заходить.

– А можно я еще тут пройдусь, пока вы готовите чай? Можно?

– Я с тобой, давай вместе прошвырнемся, посмотрим, чего и как. – Отродью не очень хотелось оставаться в комнате с этим придурочным Гиком. А осмотреть, что тут есть, не мешало бы. Может, им с Хулиганом стоит сюда переселиться в случае чего, все-таки электричество есть. Надо разведать и за пацаном заодно присмотреть, уж больно бойкий он для безрукого. Отродье представил, как ему стремно было бы жить без рук. Вот как он в туалет ходит, например, – девица ему штаны снимает?

Фонарик выхватывал из темноты двери, некоторые были открыты. Отродье деловито заглядывал внутрь, присвистывал, считая кровати и подмечая, где есть холодильники. В туалете была вода, кое-где – медицинское оборудование, шкафы – короче, ничего интересного. Малыш шел тихо и завороженно. Лишь возле одной комнаты он остановился, печально и тихо сказал:

– А это моя палата. Я тут лежал, долго, готовился умирать, пока меня Белая не забрала домой.

– Клевая девчонка, по всему видать, твоя Белая. И лечить умеет, это нам на руку, вдруг чего. Да и эта, высоченная, которая в черном, тоже нормальная. За детей вот переживает.

Они уже практически все обошли и отправились в обратный путь, гулко топая по коридору.

– Ты, слышь, я чего тебя хотел спросить. Как ты без рук-то вообще, неудобно же? Тяжко, небось?

– Да ничего, ноги же еще есть, зубы, подбородок. Без рук – не самое страшное.

– Да ну? А что ж, етить, тогда самое страшное? – Отродье почему-то испытывал к пацану уважение и интерес. Такое с ним редко случалось.

– Страшно не знать, когда отпустит боль. Вот если точно знаешь, что скоро отпустит, то еще ничего. А когда не знаешь, то… Мне дома почти всегда было больно, и они ничего не могли с этим сделать. А потом, когда и няня моя уехала к своей дочери, решили от меня отказаться. Игорь Иванович так распорядился, тем более что постановление какое-то выпустили, типа от уродств и уродов избавляться.

– И кто этот хрен – Игорь Иванович? – Отродью все больше нравился этот малец. Какая, нафиг, разница, есть у него руки или нет. Что-то таяло у него в груди, когда он видел силуэт мальчишки, бодро шагающего впереди него в свитере с пустыми рукавами.

– Мой отец.

– Ни фига себе, – присвистнул Отродье, – я думал, это мне с предками не повезло. Но тебе, парень, етить, не повезло конкретно вообще.

В сестринской обстановка явно поменялась. Мальчишка лежал закутанный в одеяло, похоже, спал. Высокая сидела с ним рядом, гладила по волосам, Белая что-то писала на бумажке и повторяла это вслух.

– А это три раза в день, через полчаса после еды.

– Так он не ест ничего, вчера не смогла накормить.

– Лучше всего сварить свежий куриный бульон, его пить можно. Но где мы достанем курицу? Хотя, может, в чьих-то дворах остались… Через день менять повязку на ноге. Ты поняла, как менять?

– Малыш, представляешь, – Белая заулыбалась, увидев своего любимого мальчика, – это и есть та высокая девушка с детьми, о которых я тебе рассказывала. И Очкарик – один из них, другие четверо сейчас спят в доме за рекой. Думаю, мы сможем их навестить и нашего больного проведать, если все будет хорошо.

Малыш тихо подошел к Белой, уткнулся головой ей в ноги и почти прошептал:

– Белая, ты самая лучшая, ты знаешь? Я бы без тебя пропал. Думаю, мы все бы без тебя пропали.

– Ох, не говори, малыш! Боюсь, Очкарик бы точно не пережил эту ночь, если бы не твоя Белая. Мне кажется, снижается температура, чувствуешь? И вспотел он наконец, – Каланча успокоилась, расслабилась, ее даже немного клонило в сон.

– Вот и хорошо, всем, по-моему, пора спать. Да, Малыш? А завтра надо будет собраться и поговорить. Можно у нас дома, у нас электричество тоже есть, уж не знаю почему, и водопровод работает, хотя и холодно.

– У вас же дом особенный, – Гик, тихо сидевший в углу и прихлебывающий остывающий чай, подал голос, – на полном самообеспечении. У вас там даже свой котел для отопления, вот только не знаю, где и как его подключить. Но при желании можно разобраться. Вот здесь скоро точно трындец настанет, больница-то подключена к общегородскому отоплению, и если я не найду, как эта штука работает, то замерзнет тут зимой все к едрене-фене.

– Как замерзнет? Электричество же есть! Можно обогревателей притащить да нагреть помещение, сюда вон сколько народу влезть может! – Отродье уже мысленно обживал больницу, хотя вообще-то его никто сюда не звал.

– Умный больно, электричество здесь с подстанции, я его и так экономлю, еле хватает. А обогреватели знаешь как энергию жрут? Тут помозговать надо.

– Так, давайте вы сейчас отвезете мальчика, раз вам к остальным детям нужно, а мы с Малышом пойдем в палате поспим. А с утра вы за нами приедете, мы вас навестим – и домой.

– Конечно, оставайтесь. Я знаю, где самая теплая палата, и одеял натащим. Ничего, выспитесь, я прослежу, – Гика почему-то весьма воодушевило такое решение. Он вскочил, заправил вечно торчащую клетчатую рубашку в штаны, подтянул резинку, которой были схвачены его кудрявые волосы, и приготовился на правах хозяина обустраивать гостей по высшему разряду. Возможно, он не так любил одиночество, как ему казалось. Мысль о том, что он будет не один, а с ним останутся девушка и ребенок, о которых нужно позаботиться, наполняла его радостью и энергией.

* * *

Хулигану было очень неудобно на чужой кровати: страшно хотелось ерзать, елозить, возиться, тело никак не могло расслабиться, все было не так. Его могучий корпус здесь как будто не умещался, какая-то хрень вместо матраса сбилась в кучу и почему-то противно скользила. Еще было холодно, но очень душно. Он ворочался и маялся, как первокурсница перед экзаменом.

Слишком много шевелиться было страшно: вдруг эти дети проснутся, что тогда? А если они заревут? Что нужно делать, когда дети ревут? Хуже всего, если этот проснется, Псих который, с ним вообще непонятно, как себя вести. Качается, как придурок, и цифры повторяет. Быстрее бы уже вернулись, чего они там так долго? Он осторожно вытягивал ноги, но тогда они почти упирались в спинку кровати, подгибал их снова, ложился на бок, переворачивался на живот. Мука настоящая! Как обидно, что он не водит машину! Сейчас он бы вез их в больницу, а Отродье корячился на этой хреновой кровати.

Все, сил нет! Надо вставать. Его же попросили «присмотреть» за детьми, а не спать рядом с ними. Он присмотрит за ними из кухни. Может, там и поесть найдется. В темноте он нащупал лампу, зажег – кухня озарилась слабым светом. Потрогал печку – почти остыла. Зябко… Пожалел, что не накинул чего-нибудь потеплее, уходя. Да и когда было соображать? Разбудила: давай быстро, умирает, больница, останься с детьми. Вообще не успел понять, как согласился.

Так, что тут у них есть?.. Угу, каша пшённая, ну ничего, так себе, хотя холодная, немного противная, горячая была бы лучше. Может, печку затопить, чего сидеть без дела? Заодно и каша согреется, и чайник можно будет поставить, да и самому погреться не мешает. Черт, темновато все же, не очень удобно.

Хулиган аккуратно открыл дверцу печи, сжался, когда она, как ему показалось, громко заскрипела, попятился и споткнулся о ведро с углем, которое оглушительно загрохотало.

– Ох, етить тебя! – выругался он на манер своего приятеля и замер, как будто это могло спасти положение. – Сейчас всех перебужу.

В проеме двери действительно показалась девочка в розовой в цветочек пижамке. Испуганно уставилась на него, щурясь от света, переминаясь с ноги на ногу, босая на холодном полу:

– А г-г-где наша К-к-ка-ланча? И в-в-вы тут зачем?

– Я, это… тут типа вас сторожу, меня попросили. А ваша, это… в больницу повезла пацана, который болеет.

– Оч-ч-чкарика?

– Ну да, наверное, его, хоть он и без очков был, в отключке. А ты чего босая-то? Пол холодный, вон чьи-то тапки, надень. А лучше иди спать снова, чего тебе тут делать, приедут они скоро.

– Я лучше с в-в-вами подожду их, можно? Там Толстый сопит громко, спать мешает.

– Ну давай, жди, только я тебя хоть на стул посажу, и вот, надень мои носки, а я тапочки.

Девчонка оказалась совсем легкой, а когда он натягивал на нее свои шерстяные носки, поразился маленькой беззащитной стопе. Ему вдруг стало страшно: как можно выжить с такими маленькими ногами, тоненькими лодыжками, что можно сделать такими почти игрушечными ручками? Ни защититься, ни отразить нападения, ни убежать. Невозможно спастись – такая хрупкость и уязвимость. Ему даже неловко стало от мощи собственного тела. Рядом с этой дюймовочкой он сам себе показался великаном, могучим и бессмысленным в своей мощи.

– Вот, хочу печку растопить. Ты чай будешь?

При свете лампы девчонка была похожа на ангела: чуть спутавшиеся после сна светлые волосы, большие глаза, маленький аккуратненький ротик – ангел, да и только.

– А тебя-то почему не взяли в «благополучные»? С тобой же все отлично – лучше не бывает? – Хулиган постарался как можно тише насыпать угля, заложил щепки, дрова, поджег печь.

– Я же з-з-заикаюсь, и в-в-вылечить они это не смогли.

– А родители твои что же?

– Т-т-так папа у меня п-п-пьет, его первого з-з-забрали, еще в п-п-первую чистку, а м-м-ама… – девочка горестно вздохнула. – М-м-мама артисткой в-в-всегда хотела стать, с-с-сказала, что у нее т-т-так будет ш-ш-анс.

– Ну, жесть! И о чем люди думают? Взрослые называются!

– Не з-з-закрывайте д-дв-ерцу, огонь – это к-к-красиво!

– Вот и я люблю на огонь смотреть! Конкретно люблю. Когда горит огонь, тогда как будто спокойно становится. Я бы вообще собрал их всех в одном месте и сжег.

– К-к-кого сжег? – девчонка посмотрела на него с испугом.

– Да кого-кого, правительство это, комиссии эти, всю эту хренотень!

– Но т-т-там же л-л-люди!

– Ироды они, а не люди. Люди бы такого не сделали. В моей жизни, знаешь, только один человек встретился: Иваныч, наш тренер. Вот это, я тебе скажу, мужик был. Всем мужикам мужик. Он же поручился за меня, после того как меня в третий раз в каталажку упекли. Вытащил меня оттуда, а потом сказал: «Если еще раз набедокуришь, выгоню из команды. А без команды и спорта ты пропадешь. Столько силы в тебе, почти столько же, сколько дури. Хотя бы подумай о том, как применить ее в деле. Не надумаешь – скурвишься или сопьешься». А я чего? Я по этому делу – не очень. Не нравится мне пить, а поджигать нравится.

– П-п-почему нравится? – девчонка поджала коленки и внимательно слушала его, подперев рукой щеку.

– Да не знаю. В первый раз я ощутил этот кайф, когда мой отец стал бить мать. Ну, он сначала орал, конечно, плакал, угрожал. А она молчит да молчит, смотрит на него и молчит. Он все время ее дико ревновал, просто задолбал всех своей ревностью. Она у меня красивая очень, продавщицей в хозяйственном работала, ну, конечно, там покупатели – одни мужики, а она им типа улыбается. Да как ей не улыбаться-то, она ведь их всегда боялась: собственный отец в детстве бил ее и насиловал, так что ей было не до того, чтобы шуры-муры с ними крутить. Она потом мне рассказывала, что и за отца вышла, потому что тот смирный был как ягненок, а он, вон что, руки стал распускать.

Так вот, орет этот псих недоделанный, а я маленький еще, колочу его по ногам, но чувствую: ничего не могу сделать. Он гораздо больше меня, и мои кулаки входят в него, как в масло, а его кулаки на маминой спине трещат. Вот тогда от беспомощности этой я схватил газету, на столе лежала, да и в горелку, мама суп варила. Бумага как полыхнет! Красиво так загорелась, быстро. Отец ошалел, дал затрещину, выхватил у меня газету и в раковину ее, воду включил. Зато в тот день больше не дрался, тихий ходил. Я вот не курю, спортсменам не положено, а в карманах у меня столько зажигалок, сколько ни у одного курильщика не заваляется.

Ты это, не замерзла? Ничего, что я тебе тут ужасы всякие рассказываю? Не напугал? – Хулигану вдруг стало стыдно, что он так разоткровенничался перед девчонкой. Зачем ангелам знать ужасы реальной жизни?

– У м-м-еня папа п-п-ил и м-м-мама тоже, еще к-к-кто кого бы н-н-напугал. А т-т-твои сейчас где?

– Мама сбежала к двоюродной сестре, пока я на сборах был. Оставила мне письмо, через соседку передала, чтобы отец не знал. Написала, что не может, боится, что тот убьет ее или она сама не выдержит: руки на себя наложит. Дала адрес, чтобы я приезжал. Тетка на съемной квартире живет где-то на юге, отцу ее не найти. Но я не поехал. Смотрел, как он скукоживается без нее, сохнет; если водки выпьет, то слезы льет. Мне нравилось видеть, как он без нее страдает. Он ко мне, когда мама сбежала, сразу подобрел: «сынок то, сынок се», а мне противно.

Потом как-то приезжаю со сборов, или на соревнованиях были, не помню, а дома чужая тетка, некрасивая, потасканная какая-то, между зубов щель. «Это, – говорит отец, – теперь твоя мать». А ему говорю: «Ты уе. й отсюда вместе со своей курвой, а слово «мать» даже не произноси при мне, говнюк вонючий!» Ой, это ничего, что я ругаюсь при тебе, ты ж ребенок? – Хулиган подбросил еще дров. Печка радостно заглотила новую порцию, огонь яростно принялся за них, те смиренно приготовились выполнить свое предназначение: выделить как можно больше тепла и света, сгорая.

– Я с-с-столько таких слов з-з-знаю, м-могу тебя п-п-поучить, – девчонка смотрела на него печальным взглядом пожившего взрослого человека.

– Ну ты даешь. Что ж за люди тебя растили? Короче, тычет он мне в нос какой-то бумажкой и говорит, что дал взятку какой-то паспортистке и меня из квартиры выписали и к его отцу сумасшедшему, что где-то в деревне живет (даже не видел его никогда), прописали. Так что я могу теперь направляться прямо к этой едрене-фене, то есть в деревню, а он здесь с «любимой Ниночкой» жить будет. Ну, я офигел, конечно, ушел, а ночью им дверь поджег. Хорошо так поджег, продуманно, быстро не потушить. Они чуть не угорели, в последний момент из окна выпрыгнули. Отец, по-моему, поломался сильно, в больнице долго лежал, тетка его только ногу сломала. Квартира сгорела дотла, я потом приходил смотреть. Только тогда меня и отпустило. Даже когда еще горело все, отпустило, я за киоском стоял, смотрел. Ни о чем не жалею. Вот только этажом выше чуть дети не угорели, чудом спасли. Это жесть, конечно, виноват я, не хотел. Меня подозревали – я ж известный поджигатель, но у меня железное алиби было, а у них доказательств никаких. Отец, как из больницы вышел, из города уехал. Не знаю, жив ли. Надеюсь, сдох, собака.

Ты как, согрелась? Может, спать пойдешь?

– Не-а, п-п-подожду Каланчу с Очк-к-кариком.

– Ну да, твоя Каланча – клевая, что ни говори. Я ведь ее еще девчонкой запомнил. Наверное, они тогда только создали волейбольную команду, много там красивых девчонок было, а потом вымахали все. Все как каланчи стали, но почему-то так называли только ее. Может, потому что тоненькая, а другие волейболистки крупные такие стали, «в теле», наши девчонки, из легкой атлетики, поприятнее будут. Но я все равно ее замечал: она – особенная, не такая, как все, отдельная какая-то, себе на уме. Я люблю таких. Поэтому она сейчас где? Пацана спасает. А остальные дуры где? Отправились за лучшей жизнью. Потому что команда командой, а голову на плечах надо иметь, так ведь?

* * *

Совет решили все-таки провести в доме. Несмотря на то что Очкарику стало лучше, он был еще очень слаб – пил, потел, спал, снова пил. Каланча поспала всего пару-тройку часов. Утром нужно было все равно вставать, топить остывшую печь, варить кашу, ставить чайник. Очкарика оставили спать на диване, только ему он и был по размеру.

Дети пробудились довольно рано. Толстый пошел собирать яблоки, девочки тихо щебетали на кухне. Псих отчаянно сопел и возился, не в состоянии освободиться из платка, хотел в туалет, а сказать не мог. Она поднялась с кровати, с трудом продирая глаза, размотала платок, мальчишка опрометью побежал во двор. Каланча натянула носки, накинула рубаху и пошла посмотреть, как там Очкарик.

Солнце снова щедро заливало гостиную. Светлая мебель и солидный книжный шкаф, полный сокровищ, настраивали на спокойный лад, напоминали о прежних временах, когда мир еще был достаточно хорош для всех и не нуждался в улучшении.

Очкарик спал, голова его взмокла, и майка тоже была мокрой. Он лежал на боку, спина частично вылезла из-под одеяла, перебинтованная нога вообще торчала наружу, напоминая ей об ужасах этой ночи. Каланча прикоснулась к маленькой ступне – холодная. Надо срочно его переодеть, а то таким мокрым он снова простудится. Она вернулась в спальню, нашла его рюкзачок – неприметный, темно-серый, без картинок и навешенных брелочков, как обычно любят дети. Заодно нашла и очки, нужно будет положить их рядом с диваном. Трудно, наверное, проснуться и видеть мир размытым. Пожалуй, стоит поменять ему простыню, наверняка тоже мокрая.

Каланча решила поискать свежее белье в ящиках старого комода. В первом оказались документы. Закрыла, проверила остальные. Нитки, пуговицы, обрезки ткани – это пока без надобности. Вот полотенца, простыни, наволочки, аккуратно сложенные, отглаженные, пахнущие свежестью, баней и чем-то детским. То, что нужно! Придет Белая, подержит мальчика, и они перестелют ему простыни, да и наволочку нужно поменять. И вообще, ребятам можно будет постелить нормально. Она почти автоматически снова открыла первый ящик. Старые счета, вырезки из газет, какие-то договоры… Вот что привлекло ее внимание – пачка писем. Просмотрела – обмерла: все они были адресованы Забельман Софье Абрамовне. Удивительно! И здесь ее спасает «клуб великосветских старушек»! Вот почему столько книг… Та самая Софья Абрамовна! Интересно, необычайно интересно, что из всех домов она выбрала именно этот. Каланча отложила письма. Пора умываться и готовить детям завтрак.

Белая с Малышом и Гиком приехали ближе к обеду. Отродье поставил машину во дворе своего дома и крепко закрыл ворота. Они с Хулиганом во многом поэтому и выбрали этот двор: в него отлично входил угнанный черный внедорожник. Отродье в детстве о таком даже не мечтал: столько лет просто грезил машиной, хоть какой-нибудь. Но в его детстве даже игрушечных машинок не было.

Вырос он в районном детском доме, где не сумел привязаться ни к одной воспитательнице. В отличие от других детей он никогда не старался показаться хорошим в редкие визиты потенциальных родителей. Он ждал только одного: когда их соберут вместе и куда-нибудь повезут, неважно куда.

Он старался только для своего кумира – водителя их автобуса. Не было для Отродья счастливее момента, чем когда они забирались в голубой «пазик» (он всегда первым оказывался у дверей) и в нос шибал самый прекрасный запах, точнее, смесь запахов: бензина, машинного масла и дерматиновых кресел, обильно исчирканных и покарябанных руками непоседливых детей (увидел бы, кто это делает, убил бы!). Он всегда занимал место возле водительского, справа от Петра Васильевича, чтобы не упустить ни одного движения и звука этой дорожной литургии.

Возможно, он был единственным ребенком, который выучился водить «вприглядку». Если бы воспитатели оказались достаточно наблюдательными и заметили его страсть к машинам, веревки могли бы вить из этого непослушного, а к подростковому возрасту еще и хамоватого мальчишки. Для него автобус, водитель и дорога дали то, что другим людям дает семья, церковь и любовь.

Отродье ведь действительно никто не любил. Сначала не было человека, который бы его смог полюбить, а потом он и сам неосознанно или специально делал все, чтобы с ним не возникало никакого желания даже разговаривать, не то что любить. Он привык обожать только машины. И когда Василич пропал (то ли заболел, то ли уволился, то ли умер – разве детям в детдоме рассказывают), их какое-то время никто никуда не возил. Из разговоров поварихи и нянечки парень узнал, что не могут найти никого на такую зарплату, а может, времена выдались сложные. Автобус стоял на приколе, тоска и мука накапливались в Отродье, оседали в душе тяжелым илом. Его озлобленность прорывалась в частых драках, грубости учителям и другим взрослым, нелюдимость превращалась в угрюмую отверженность.

И вот в какой-то зимний холодный день их стали собирать. Прошел слух – повезут на новогоднюю елку. Он, как всегда, первым забрался в любимый автобус. И тут же заметил, как неуловимо и бесповоротно все изменилось – там даже пахло по-другому: к знакомым запахам добавился мощный дух перегара. Крупный краснолицый мужик с отвратительной складкой на толстой шее держал свои вонючие руки на руле и курил прямо в салоне. Всю дорогу Отродье, глядя, как этот лох небрежно дергает рычаг, не вовремя переключает передачу, как тормозит на скользких поворотах, едва сдерживался, чтобы не накинуть свой облезлый шарф на эту толстую шею и не вышвырнуть говнюка, лишь бы не видеть, как тот оскверняет его передвижной храм.

Сбежать он решил прямо с елки. Ему было тринадцать, он знал, в какой автомастерской подрабатывал Василич. Вышел в морозную стужу, покружил по городу, спросил у мужика на старых «Жигулях», где автомастерская, и пошел туда. Василича там, конечно, не оказалось: серьезно захворал, полгода как уволился. Но, на удивление, его самого там хорошо знали: «Так это ты тот малец из детдома?» Он рассказал им про мужика с толстой шеей и сообщил, что в детдом ни за что не вернется, а если они его сдадут, то он снова убежит.

Ему выделили комнатушку без окон, в которой раньше мужики переодевались в свои замасленные комбинезоны, поставили старую раскладушку. Кто-то притащил с дачи плитку с одним «блином» и кипятильник. Переодеваться стали за старым шкафом, куда поставили простую скамейку и бросали на нее свою спецодежду.

Надо сказать, никто из них не пожалел о своем решении. Малец скоро начал разбираться в машинах лучше всей бригады вместе взятой. Парень так бы и работал в мастерской, если бы не пожар. «Самовозгорание ветоши», – поставили свой вердикт пожарники, но что именно произошло, никто так и не понял. Промасленная мастерская сгорела подчистую, хорошо еще клиентских машин в гараже не было.

После пожара мужики разошлись кто куда. Так Отродье потерял свой очередной приют, место работы и какой-никакой заработок. Принял это он, впрочем, как должное, дошел до автовокзала, сел в автобус и вышел на конечной в маленьком городе, в котором он тоже быстро нашел автомастерскую.

Когда все стало рушиться, Отродье не удивился и не испугался. В каком-то смысле он никогда и не ждал от жизни ничего хорошего. Легко вступил в ряды ЗПЧ, сдружился там с Хулиганом. Сам не воевал, чинил технику. Оба легко сбежали из самоорганизованной армии, когда поняли, что силы неравны и дело пахнет поражением и пленом.

Отродье мог взять любую машину из тех, что остались в городе (хотя машин на ходу было немного). Но вот этот черный внедорожник-«мерс», четыре и семь литра двигатель, полный привод, семиместный, 10-спицевые легкосплавные диски, кожаный салон – его он вожделел давно, с тех самых пор, как чинил неведомо как заевший электролюк заносчивому директору строительной компании, пузатому, как огромная бочка. Он даже знал, где тот отгрохал себе особняк. И когда бомбежки немного поутихли, парень рванул к реке. Мерс стоял в двухстах метрах от виллы с проколотой шиной – напоролся на осколок арматуры. Эта бочка дерьма даже ездить нормально не умеет! Заменить колесо было плевым делом, завести машину без ключа – тоже. Вот так Жук (это имя дал ему Отродье) попал в чужие, но хорошие руки.

Как жених боится потерять только обретённую любимую невесту, так Отродье был почти уверен, что на его красавца Жука позарится любой идиот, поэтому скрывал его от посторонних глаз за высоким забором.

Поставив Жука на место, он дважды проверил замок на воротах, зашел за Хулиганом, и они пошли обсуждать их положение, хотя сама идея думать, что делать дальше всем вместе, его совсем не воодушевляла. Зеленоглазая медсестра ему нравилась, и очень, а вот то, что этот придурочный Гик увязался за ней, он считал наглостью высшей степени. К тому же тот не очень хотел ехать совещаться, но зеленоглазая настояла.

* * *

Малыш был счастлив оказаться с другими детьми. Толстый тут же взял над ним «шефство»: показал весь дом, двор, огород, позвал было собирать яблоки, но потом осекся, смутился, замолчал. Малышу очень понравились девочки: беленькая и смешная. Они хотели накормить его ягодами, но Белая не разрешила. Немного напряг его странный мальчик, тот, который, увидев Малыша, все время бормотал: «Должно быть две руки. Нет рук – непорядок, должно быть две» – и начинал раскачиваться. Малыш хотел было добить его рассказом о своем сердце, которое у него с другой стороны, но потом пожалел и передумал. Решил «успокоить» мятущийся разум Психа «простой» задачкой:

– А ты знаешь, сколько капель в ведре воды?

Псих от неожиданности даже сел, хотя обычно сидеть ему совсем не нравилось, и погрузился в себя.

В это время в гостиной разгорались жаркие споры.

– Мы не можем жить разрозненно, – горячилась Каланча. Она единственная не могла усидеть на месте и взволнованным челноком ходила от кресла до шкафа и обратно. – Если бы вы все этой ночью не оказались рядом, я бы не справилась, а Очкарик, скорее всего, не выжил. Нам нужно объединиться или хотя бы иметь какую-то быструю связь.

– Да че за паника, я не понял? Жили же как-то и дальше проживем, – Отродье думал только о том, как бы не потерять самый лучший двор с забором – надежное укрытие для Жука, а больше его ничего не волновало.

– Во-первых, могут нагрянуть очередные чистки, и нам всем придется снова прятаться. Во-вторых, скоро зима, надо решать вопрос с отоплением: сможем ли мы подключить Правительственный дом или натащим обогревателей и будем надеяться, что там не замерзнут трубы. Или останемся здесь и будем топить печки.

– В-третьих, мародеры, – подал голос Хулиган. – Я видел разграбленные ювелирки, много вскрытых домов. Это значит, и к нам могут прийти. Если придут, мало не покажется: мародеры – самые циничные из преступников. Нам одного ружья мало. Нужно, чтобы оружие было у каждого взрослого. К тому же мы начали топить печки, нас вычислить – раз плюнуть.

– В больницу они не придут. – Гик быстро устал: столько народу в маленькой комнате, еще эти дети, столько шума от них. – Чего им грабить в больнице-то?

– А наркотики? – Белая встревожилась. Мародеров она боялась и, когда слышала неясный шум в подъезде, всегда еще раз проверяла замок. – Хотя, конечно, мы все тут мародеры, в магазинах-то как затовариваемся?

– Ну да, только людей мы убивать не собираемся, просто хотим выжить, а настоящие мародеры могут убить не глядя.

– Что ж они, етить, своим идеальным обществом мародеров не перевоспитали?

– Ну да, именно преступники и поехали в Центры за усовершенствованием, – Каланча начинала злиться. Ей казалось: вместе они придумают, что делать и как жить дальше, но пока ничего не получалось. – Для начала предлагаю поставить задачу: как нам пережить зиму, не попавшись Комиссии и мародерам. Я могу учить детей, Белая будет их лечить, Отродье отвечает за транспорт, Хулиган – за нашу защиту, а ты, Гик, что можешь?

Гик напрягся. Ему не хотелось впрягаться в какие-то коллективные обязательства, но эта Каланча так пристала…

– Я могу код писать, но это вам ни к чему. Наверное, со схемой отопления в доме могу попробовать разобраться. Ну так… еще не знаю что.

В этот момент в комнату вбежал запыхавшийся и напуганный Толстый. Он смотрел растерянно и виновато:

– Там это… Малыш упал. Мы его не толкали, он сам упал. И не встает.

Белая метнулась, почти оттолкнув застрявшего в дверях Толстого.

Ребенок лежал на спине возле грядок с картошкой, глядя прямо в небо испуганными глазами и пытаясь вздохнуть. Она взяла его на руки, бросилась в дом, оставив в огороде растерянных и напуганных детей и взрослых. Положила малыша на пол кухни, достала шприц, ввела лекарство.

– Быстро, нам надо в больницу, я ничего не взяла от удушья. Там есть аппараты ИВЛ. Быстро! – скомандовала она ошалевшему Отродью.

Тот рванул домой, все остальные сгрудились на кухне. Корявая заплакала, прижимаясь к Каланче:

– Он умрет? Скажи, умрет?

– Ну что ты заладила: «умрет, умрет», – не удержавшись, раздраженно пробурчала девушка. – Ты видишь, Белая ему помогает, она сможет его спасти, она же врач.

– Я не врач! Давайте-ка на улицу, там больше воздуха. Я помогу тебе, Малыш, обязательно помогу. Сейчас доедем до больницы, там ИВЛ, помнишь, ты дышал в такую штучку, тебе помогало.

– Мы ничего плохого с ним не делали, просто смеялись, я жонглировал яблоками. Он смеялся и вдруг упал. – Толстый повернулся к Каланче, боясь, что она начнет его ругать. – Мы ведь ничего ему не повредили?

Каланча обняла мальчишку, потрепала по голове: что тут скажешь?

– Я с вами! – Гик стал забираться в резко притормозившего возле крыльца Жука. – Давайте положим его сюда, я помогу.

* * *

Дети сгрудились на крыльце. Корявая продолжала всхлипывать, Заика гладила ее по спине. Только через несколько минут вся замершая компания зашевелилась и вернулась в дом. Взрослые пошли в спальню, где Каланча села возле спящего Очкарика и потрогала его потный лоб. Хулиган маялся у двери.

– Чего с пацаном-то мелким, ты знаешь?

– Таким вот он уродился, с детства такой, и сердце у него с другой стороны.

Дети остались на кухне. Заика стала мыть оставшиеся после взрослых чашки, Псих сидел за столом, аккуратно складывал, шепча цифры, спички в спичечный коробок, Толстый подметал золу и опилки возле печки.

– Он умрет? – продолжала всхлипывать забравшаяся на стул с ногами Корявая, тут же прикрывая себе рот. Она запомнила, как не нравятся эти слова окружающим взрослым.

– Не умрет он, – твердо сказал Толстый. – Очкарика же нашего почти вылечили, он даже кашу с утра поел, значит, и Малыша вылечат.

– А вот моя мама, когда стала задыхаться, то через три недели умерла, хотя тогда все тоже говорили: «не переживай, она не умрет». Но она все равно умерла. И тогда тетя Лиза взяла меня к себе. Она все время говорила: «Господи, вот калека корявая! Научись уже нормально двигаться, не позорь меня!» А я всегда старалась, честно. Я очень хотела двигаться, как другие дети, как ты, Заика, например, или как ты, Толстый. Но я же просто не могу, меня руки не слушаются, да и ноги тоже. Это счастье, что я еще говорю нормально, я знаю ребят, которых даже язык не слушается.

– Это т-т-твоя тетя Л-л-лиза – калека, – злобно пробурчала Заика, гремя кружками.

– Это точно, – подхватил Толстый. – По мне, так вовсе не обязательно, чтобы все одинаково хорошо двигались и даже чтобы хорошо говорили, кому это мешает? Некоторые люди такие странные! Все время замечают, что у других «не так». Как будто самое главное, чтобы у всех было все «так» или чтобы те, кто отличается, помучились хорошенько от того, что они другие или чего-то не умеют. Как будто мы должны быть наказаны за то, что отличаемся. Разве это справедливо? Разве мы сделали что-то неправильно? А? Мы же просто такими родились и живем, как можем.

Вот мои родители, особенно мама, все время хотели, чтобы я похудел. Сколько себя помню, сидел на разных диетах: то все без соли, то без сахара, то на одних белках, то одни овощи, и все время хотелось есть, все время! Она и папу на диеты сажала, он у меня такой же толстый. И что с того? Мы все равно только толстели. Мама первая стала верить тому, что показывали по телевизору. Папа все время улыбался ее словам: «Я всегда считала, что самое важное в человеке – его стремление к самосовершенствованию! Наконец-то это стало государственной политикой, и всех заставят стремиться быть лучше».

Но когда она вступила в какую-то общественную группу, а потом сама привела Комиссию к нам домой, то папа перестал улыбаться. Его забрали в Центр одним из первых, а я сбежал тогда к Каланче, знал, что она в эту чушь не верит и меня спасет. Вот и Малыша его родители сдали, но не в Центр – их тогда еще не было, – а в больницу. Но все равно сдали.

– Малыш – хороший человек, но у людей должно быть две руки. Должно быть две руки, – неожиданно подал голос Псих, по-прежнему увлеченно сортирующий спички.

– Главное, чтобы он жил и дышал, остальное детали, чудило ты, – отозвался Толстый.

* * *

К обеду Отродье еще не вернулся, и у них не было из больницы никаких новостей. Хулиган помог Каланче приготовить обед. Они решили сварить суп из рыбных консервов, собрали в огороде кабачки, сделали овощное рагу в большом горшке, сварили компот из яблок, крыжовника и груши-дичка. Очкарику стало еще лучше, он проснулся, поел супа, съел четыре сухаря, выпил три кружки компота. Дети собрались в спальне и шептались, пересказывая ему новости последних двух дней.

В какой-то момент Каланча рассказала Хулигану про «клуб великосветских старушек» и показала свою случайную находку: письма Софьи Абрамовны.

– Мы должны их прочитать! – Хулиган с интересом уставился на письма и уже протянул руку, готовый распечатать то, что лежало сверху.

– Ты обалдел, что ли? Это частная переписка. Не наши письма, чужие. Даже хуже, чем чужие, – они адресованы женщине, которую я хорошо знаю, – девушка решительно прикрыла письма длинными тонкими пальцами.

– Ну и что? Вдруг там что-то важное? Мы только глянем, а если там какая-то личная чепуха, то не будем читать. Ты вот думала, почему все твои умные, интеллигентные, как ты говоришь, старушки не остались здесь? Они что, поверили «ящику»? Вряд ли. Уехали, потому что чего-то боялись? Но чего? Возможно, нам нужно узнать, чего именно. Вдруг нам тоже стоит этого бояться.

– Никогда не думала об этом. А ведь хороший вопрос, почему многие умные люди куда-то делись, в том числе мои старушки. Хорошо. Мы почитаем, но если будет что-то личное, закроем, договорились? – Каланча строго посмотрела на парня и взяла в руки самый верхний конверт. Они склонили головы над листком, исписанным аккуратным почерком.

«Здравствуй, милая мама. Страшно беспокоюсь о тебе. Я знаю, что ты не воспринимаешь всерьез все происходящее. Ты, как всегда, погружена в свои любимые книги и, конечно же, не смотришь телевизор, не знаешь новостей. Тебе кажется, что все это не может быть реальностью. Однако то, о чем они сначала бредили, стало происходить на самом деле. Сейчас они взялись за стариков и активно продвигают идею какого-то депутата (эти страсть как любят придумывать и продвигать идеи, одна другой затейливее), который предложил «в рамках повышения эффективности процесса улучшения человеческой породы поместить всех граждан, достигших пенсионного возраста, в спецотделения Центров для организации их досуга. Это позволит более молодым членам общества занять освободившиеся рабочие места и эффективнее способствовать делу усовершенствования экономики страны, в том числе за счет времени, освободившего от ухода за пожилыми людьми». Это цитата, мама, а не моя выдумка. Такое ведь не придумать!

И если три года назад мы могли бы просто посмеяться над этим чудовищем, то сейчас ни у кого нет сомнений, что они сделают это.

Поскольку усовершенствовать им пока никого не удается, они действуют, как обычно: вместо того чтобы признать ошибку – еще больше кричат о «выдающихся успехах в программе модернизации человеческой породы». Это приведет к последующим чисткам, и очень скоро. Волна недовольства зреет, им, полагаю, страшно. Столько изменений, разрушений, потраченных денег, локальные войны в регионах… Ты же знаешь их способ – начнут убеждать всех, и прежде всего самих себя, в «верности и нерушимости», выстраивать систему отслеживания сомневающихся и недовольных.

К тому же на местах, признанных зоной неблагополучия, как наш город, они, скорее всего, будут строить «лагеря перевоспитания», уже активно об этом говорят. Ты все равно не сможешь там остаться, и никто не сможет.

Поэтому я прошу тебя, мама, пока еще есть возможность и не закрыли границы, поезжай к тете Циле, она с радостью примет тебя. Ты будешь в безопасности, а моя душа перестанет болеть. Подумай, что было бы с тобой и твоей семьей, если бы твой отец не убежал тогда, перед самой войной.

Мы в порядке, детей признали «годными к эффективной учебе», мы с Витей пока тоже соответствуем. Но что может выявиться на следующей аттестации через год – кто знает. У нас с Витей нет загранпаспортов, теперь это редкость. У тебя есть, прошу тебя, уезжай, мама!

Целую тебя, страшно волнуюсь, Сара».

– Видала! А ты не хотела читать! Будут новые чистки, значит, Комиссия нагрянет сюда точно, это всего лишь вопрос времени. К тому же в какой-то момент приедут строить лагеря. Нам нужно срочно что-то придумать.

– Интересно, успела Софья Абрамовна уехать или ее забрали, как остальных стариков? – Каланча была ошарашена. Она и не заметила, в какой момент с улиц исчезли все старики. Она-то думала, что старушки ее просто покинули. Да еще чистки, лагеря. Как ей с детьми удалось уцелеть в этом конце света? Как им уцелеть и дальше?

* * *

Отродье вернулся с печальными новостями: Малышу не стало лучше, дышать он может пока только через аппарат, с сердцем перебои. Он помогал Белой переехать в больницу – без баллона и аппарата им не обойтись. Гик нашел, как подключить отопление. Белая предложила всем остальным переехать в ее квартиру. Там есть электричество, пока можно включать обогреватели, потом, может быть, смогут наладить отопление, а детям там будет удобнее и безопаснее. К тому же квартира лучше защищена от мародеров, чем дом: у них крепкая железная дверь и глазок.

Два дня они осуществляли этот план. Очкарик совсем поправился, повязку с ноги можно было снять. Толстый расстроился: он не хотел покидать огород и собирался перевезти в квартиру весь собранный урожай, Каланча с трудом уговорила его большую часть картошки оставить в подполе.

Псих наотрез оказывался переезжать в другое место, раскачивался, ужасно нервничал, даже кричал. Девочки были счастливы, что там есть нормальный туалет. Обещанием нормального туалета его и убедили. Каланча пообещала принести ему много-много коробков спичек. Хулиган откуда-то даже притащил большие, для зажигания каминов или костров.

Отродье тоже не хотел переселяться, говорил, что не может бросить Жука без присмотра, а возле Правительственного дома его надолго не оставить. Каланча уверяла, что небезопасно и неразумно всем находиться в одном месте, а машине и водителю – в другом. Сошлись на том, что Отродье отремонтирует «Тойоту», брошенную кем-то на главной улице, и поставит ее возле Правительственного дома, по срочным делам будут ездить на ней. Так Жук может больше времени проводить за забором.

В больнице Белой помогал Гик. Спали по очереди: у Малыша теперь часто случались боли, и уколы делали оба – при первых признаках наступающего приступа. Иногда днем Малыш чувствовал себя неплохо, просил, чтобы привезли ребят. Поначалу те терялись у больничной койки – не знали, как вести себя возле кровати с аппаратом, или боялись опять спровоцировать ухудшение. Корявая часто плакала, первые пару раз Психа даже не удалось уговорить приехать, Хулиган оставался с ним. Но потом и тот – возможно, слушая рассказы ребят, – стал твердить «Малыш – хороший» и соглашался его навестить.

Белая перерыла всю медицинскую литературу, которую можно было найти в больнице, Отродье даже в библиотеку ее возил, но там нужных книг не оказалось. Она пыталась понять, что спровоцировало ухудшение, чего ждать и как стабилизировать состояние страдающего ребенка. Понимала, что без хорошей диагностической аппаратуры, которой в их больнице сроду не бывало, понять что-то будет сложно. На третий день к вечеру Малыш потерял сознание. Белая попросила Отродье привезти всех в больницу на совет.

Они сидели в палате Малыша – дети на одеялах, брошенных на пол, Белая на кровати, остальные сели кто куда. Сумрак уже начал заполнять комнату, добавляя тоски и тревоги к всеобщему настроению.

– Мы должны отвезти его в областную больницу, где есть хорошая аппаратура и нормальные врачи. Иначе мы рискуем его потерять. Я уже ничего не могу сделать! – лицо ее было серьезным, глаза горели, она собиралась бороться.

– Я не поеду! К этим врагам! Да ни в жизнь! Они, етить вашу, тут же нас заграбастают и поместят исправляться. Мне детдома хватило, лучше сдохнуть! – Отродье вскочил с тумбочки и ринулся к двери, как будто кто-то прямо сейчас мог заставить его ехать, против воли посадить в машину.

– Послушай, они и в более благополучные времена таким как Малыш не давали шанса, а теперь им вообще никто заниматься не будет. Я же пересказывала тебе письмо Софьи Абрамовны. Сумасшествие только укрепляется. Его вообще могут отнять у тебя и поместить куда-нибудь, это теперь их любимое занятие. Да и тебя заодно. Нам нельзя ехать, нужно искать другой выход.

– Какой другой выход? Что еще мы можем сделать? – Белая была близка к отчаянию.

– Я попробую снова подключиться к интернету, – после паузы задумчиво промолвил Гик из своего угла.

– Что-о-о? Ты мог и до сих пор этого не сделал? – Белая посмотрела на него, как на умалишенного. – Почему?

– Ну, как-то было без надобности. Меня же все устраивало, зачем мне? Код и так можно было писать. А теперь понятно зачем: ты можешь поискать там нужную информацию или даже какому-нибудь светиле написать, только сначала проверить его: не идейный ли придурок.

– А еще, – Каланча даже вскочила, – мы можем узнавать новости и быть в курсе того, что замышляют власти по поводу нашего города. Наверняка есть какой-нибудь циркуляр, по которому «в плановом режиме» что-то собираются делать.

– Ну ты, это, чего сидишь, тормоз, давай иди, запускай свой интернет, – Отродье не упустил шанса пошпынять Гика.

– А ты мне не указывай! Как соберусь, так и пойду. Будешь наезжать, вообще ничего не сделаю.

– Гик, миленький, не обижайся, – Каланча, как всегда, выступала миротворцем – не любила, когда затевают ссору. – Он ничего плохого не имеет в виду. Просто он привык так разговаривать.

– Как привык, так пусть и отвыкает. Пошел я, подумаю, что можно сделать, – недовольный Гик вышел и потопал по коридору.

* * *

Ночью Малыш пришел в сознание, но испугался чего-то и заплакал. Возле него дежурил Гик – не столько дежурил, сколько дремал, как часто с ним случалось. Его разбудили непонятные звуки. Он встрепенулся и увидел полные слез детские глаза. Бросился поднимать Белую (хотя Гик всегда все делал очень медленно, на этот раз он почти бежал по коридорам больницы).

– Что, мой хороший? Что случилось? Почему ты плачешь? – Белая была в панике, она впервые видела, как Малыш плачет. – Тебе больно? Вколоть лекарство?

Сняла маску, временами ребенок мог обходиться без нее.

– Я боюсь, Белая. Боюсь темноты.

– Но здесь же светло, принести еще лампу? Тебе темно? Ты плохо видишь? Ты видишь меня?

– Вижу. Мне снился сон, как будто весь мир накрыла черная туча. Стало почти совсем темно, и все люди сначала очень испугались, а потом привыкли. Они научились жить в темноте, на ощупь и даже не захотели подумать, о том, как бы добыть огонь. Им как будто нравилось не видеть, Белая, хотелось забыть, что у них есть глаза. А потом они начали убивать тех, кто все-таки пытался добыть огонь. И тут я проснулся. Мне было так страшно. Почему они убивали их?

– Малыш, Малыш, не бойся, милый, я с тобой, – она погладила его по голове. Чем ей утешить такого взрослого мудреца? Ей бы кто рассказал, почему люди временами склонны убивать тех, кто пытается им открыть глаза.

– Ну почему, Белая? Видеть – это же хорошо?

– Какой же ты серьезный и умный для своих лет. Я тебе расскажу одну историю, – она прилегла рядом, поверх одеяла, обняла его. – Знаешь, у древних греков была такая сказка: в стародавние времена, когда на земле еще обитали древние люди, они жили в пещерах, охотились, но не знали огня. Тогда жил-был греческий бог – Прометей, он был другом Зевса – бога всех богов. Прометей был очень привязан к людям, часто бывал в их поселениях, участвовал в их жизни и хотел им добра. Зевсу тоже было интересно наблюдать за людьми, но он делал это только с высоты своего Олимпа, с горы, на которой жили боги. Он строго-настрого запретил всем богам помогать людям – боялся, что развиваясь, обретая новые знания, люди станут равными им и перестанут чтить своих великих создателей. Но Прометей слишком любил людей и рискнул – выкрал у Зевса божественный огонь и подарил его людям.

– И что – они были ему благодарны?

– Конечно, огонь позволил им жить лучше, знать больше, уметь то, чего они раньше не умели. Их жизнь преобразилась. Но Зевс страшно разгневался на Прометея и сурово покарал его, приковав к скале и обрекая на вечное мучение.

– Но люди из твоей сказки были благодарны за огонь и свет. А в моем сне они не хотели света, они сами убивали своих Прометеев.

– Наверное, в каждом из нас, Малыш, есть ревнивый и трусливый, несмотря на свое могущество, боящийся потерять свои божественные привилегии и величие Зевс и непокорный, готовый на риск и даже страдание за обретенный и подаренный огонь Прометей. В какой-то момент один из них проявляется больше, а другой уходит в тень.

– Похоже, наступило время Зевсов? – нахмурился Малыш.

– Вероятно, но это значит, что где-то есть и отважные Прометеи, думающие о людях, о том, как добывать и дарить им божественный огонь, вопреки тем, кто держится за место на Олимпе, кому выгодно людское неведение и слепота. Ведь темнота не может длиться вечно.

– Обещай мне, Белая, что Прометеи обязательно победят. Мне кажется, что я настрадался за всех Прометеев.

Малыш умер ранним утром. Белая лишь на минуту, как ей казалось, закрыла глаза, но что-то вдруг выдернуло ее из сонной пропасти. В комнате посветлело, за окном разливался нежно-розовый с желтым свет. Казалось, что Малыш уснул и теперь крепко спит без мучений, без постоянного ожидания удушья и боли. Она пододвинулась поближе, поцеловала его холодный лоб, прилегла рядом, обняла детское тельце и заплакала. Маленькая, растерянная, с вмиг опустевшей душой, чудовищно одинокая девушка, не знающая, как и зачем ей жить дальше…

* * *

Похоронили Малыша за рекой, на высоком берегу под раскидистой ракитой, в том месте, куда падали первые лучи рассветного солнца. «У тебя будет много света, Малыш, как ты хотел». Хулиган нашел где-то деревянную дощечку и вырезал на ней текст: «Здесь лежит Малыш. Пусть ему будет всегда светло». Отродье согласился следить за керосинкой, которую Белая попросила зажечь на могиле и не гасить ее хотя бы девять дней. Ей была невыносима мысль оставить его здесь в полной темноте.

Корявая плакала, ставя вазочку со свежими цветами на маленький холмик. Каланча уже второй день не могла ее ничем утешить. Толстый тоже тер глаза, когда Очкарик читал над могилкой стихи собственного сочинения. Псих, как всегда, раскачивался в стороне ото всех и бурчал: «Малыш – хороший. В ведре много капель. Надо вместе посчитать. Без Малыша не посчитать». Заика стояла с сухими глазами, скорбно смотрела на дощечку, держа Хулигана за руку. Гик, к возмущению Отродья, пробовал приобнимать Белую, но та была тиха, безучастна, погружена в себя и уклонялась от попыток поддержать ее.

После похорон ей не хватало духу перебраться в свою квартиру, и она жила в той же самой больничной палате. Большую часть времени она лежала, повернувшись к окну, наблюдая, как ветер гоняет осенние листья, как тучи приносят осенние дожди, как уходит свет, мрачнеет, наступает ночь.

Они приезжали к ней каждый день. Иногда по очереди, иногда вместе. Каланча гладила ее плечо, Хулиган сидел на стуле и вместе с ней смотрел в окно, молчал.

В один из дней в палату зашел Гик:

– Я тут это, интернет думаю наладить. Наверное, ни к чему уже, или, может, дальше пытаться? Но это надо в дом на холме ехать.

Каланча с Хулиганом оживились:

– Конечно! Давай, все равно нужно понимать, что там в мире творится.

– Ты с нами, Белая? Давай же, вставай, к нам… к себе съездишь, ребят проведаешь, – Каланча надеялась расшевелить замершую в скорби подругу.

– Вы езжайте, я – нет. Устала я, полежу.

* * *

Становилось все холоднее, особенно ночами. Обогреватели в квартире как-то спасали положение, но дом временами гудел, продуваемый осенними ветрами, и в больнице было холодно. В один из дней Псих проснулся со страшным насморком и кашлем. Каланча отправила Хулигана за приятелем – помочь отвезти ребенка в больницу, и попросила его остаться с остальными детьми.

Утро было хмурым, объездная дорога размокла, превратилась в непролазную грязь. Жуку, конечно, эта каша была не страшна, но на Каланчу хмурь и грязь наводили тоску, безнадежность и тревогу.

Белая, услышав известие, нехотя поднялась, собрала спутанные волосы в хвост, отправилась в сестринскую, помыла лицо и руки и приготовилась обследовать Психа, безучастно сидевшего на кушетке. Сначала они не обратили внимания на непривычно резкий хлопок двери (сами они всегда старались закрывать ее осторожно, чтобы вызывать как можно меньше шума), но, услышав шелест одежды и топот ног, испуганно вскочили. Отродье в момент оказался у двери, знаком показывая всем молчать.

Замерев, они слышали, как открываются и с шумом захлопываются двери по пути идущих к ним незваных гостей. Мужские недовольные голоса приближались. Отродье вдруг с ужасом понял, что на двери в сестринскую нет замка. В тот же миг она распахнулась, и в комнату ввалились трое мужиков в камуфляже. Один из них довольно грубо отстранил парня от двери, у второго было оружие. Третий, помоложе, держался за окровавленное плечо.

– Вот ты где, сука. Значит, прав был Сохатый, когда говорил, что видел в больничке свет. Мол, где еще ей быть, как не там, – тот, с оружием, высокий, черноволосый, бородатый, грубо схватил Белую за руку. – Помоги нашему пареньку, задели его в перестрелке, когда мы соседний поселок чистили. И попробуй только рыпнуться, мы твоего заморыша враз пристрелим!

Другой рукой он внезапно схватил отрешенного Психа и грубо толкнул его к напарнику:

– Пойди пока запри мальца, в заложниках у нас побудет, чтобы посговорчивее были, а то это быдло тут грозно на меня таращится. Чего пялишься, патлатый? Попробуй дернись теперь, вмиг уложим мальца вашего.

Второй, кряжистый коротышка с красным пухлым и гладким лицом невинного младенца, без камуфляжа и ножа на поясе вполне мог сойти за добродушного повара, пекаря или, на худой конец, мясника. Он совсем не по-доброму сгреб Психа и вышел, выталкивая его за дверь.

– Я не буду помогать вашему товарищу, если вы не отпустите ребенка. – Белая храбро посмотрела высокому в глаза.

– Жить захочешь – будешь, куда ты денешься. Ничего с ним не случится, сначала Жлобу помоги, потом потолкуем. Клятву Гиппократа давала? Обрабатывай рану, сука! Разговаривает она мне еще, условия ставит!

Жлоб, парень лет двадцати – двадцати пяти, был невысок и субтилен, смотрел на Белую с надеждой, но вид у него был неприятный: худое продолговатое лицо, бритая голова, оттопыренные уши.

Белая подошла к нему, скомандовала:

– Снимай куртку, Жлоб, сможешь? Или разрезать рукав?

* * *

Гик из своего убежища слышал, что в больничном коридоре появились гости. Он подошел к двери, приоткрыл ее, услышал грубые мужские голоса и понял: случилось то, чего они так боялись, – к ним пожаловали люди с явно недобрыми намерениями. Он осторожно прикрыл дверь, замер. Чего он не переносил, так это грубости и проявления силы. Постоял посреди своего бункера, тихонько вернулся к двери и задвинул шпингалет. Тихо сел на свое место и уткнулся в экран.

Ему даже не было стыдно за свое малодушие: страх, живущий с ним, казалось, с самого рождения, диктовал одно: замереть, пропасть, скрыться. Откуда у него такой ужас перед чужой физической силой, перед агрессией и беспределом, он не знал. Спросить было не у кого. Своего отца он никогда не видел. Мать уверяла, что тот погиб в каком-то военном конфликте, будучи солдатом срочной службы, возможно, подорвался на мине. Но правда это или успокоительная выдумка, понять ребенку было невозможно.

Тем временем Белая забинтовывала раненое плечо. Жлоб покрылся испариной, но пялился на нее, неприятно ухмыляясь.

– Все, отдайте нам ребенка, – нетерпеливо потребовала Каланча.

– Так, не торопимся. Сели. Сели, я сказал, – высокий направил на них ружье. – Значит, так. Нам здесь оставаться не с руки, еще есть срочное дело. Мальца вашего мы пока забираем с собой. Вернемся завтра к вечеру. Заедем на минутку. Ваш городок нам смотреть некогда, поэтому ты, патлатый, почистишь его за нас, сложишь добро возле двери, лекарства у нас медсестричка соберет и тоже туда же положит, прямо возле двери, поняла, зеленоглазая? И еще нам нужно несколько тачек, точнее, три. Та, что возле входа стоит, и еще две. Внедорожники на хорошем ходу! Понял? Тогда отдадим мелкого. Не будет, что наказал, найдете его труп. Все ясно?

В комнате повисла пауза. Трое не могли пошевелиться, не в силах поверить в происходящее – все было как в плохом кино.

– Ясно, я сказал?

– Возьмите меня в заложники, отпустите ребенка! – Каланча храбро подошла к нему вплотную.

– Геройствуешь? Похвально! Но на хер ты нам сдалась такая дылда, сбежишь еще. А этого запрем, пригрозим – будет сидеть смирно, никуда не денется.

– Он не сможет смирно, он болен! У него психиатрическое заболевание. Он начнет качаться и кричать.

– Ой, напугала, – захохотал высокий. – Так привяжем да кляп всунем, делов-то! Так, я все сказал, уходим, торопиться надо, – кивнул он своим.

Трое бандитов развернулись и вышли, оставив после себя запах перегара, мокрого брезента и немытого тела. Трое оставшихся в беспомощном параличе слышали, как хлопнула дверь комнаты, в которой заперли Психа, потом входная дверь, и наступила тишина.

– Что нам делать? – завопила Каланча. – Что он сказал? Что надо сделать? Почистить – это что? Лекарства… Собирай лекарства! – приказала она Белой.

– Я ничего не буду делать для этих ублюдков! Ни город чистить, ни машины подгонять. Не нанимался я, етить, эту сволоту обслуживать!

– Что ты говоришь? Что? Они тогда убьют Психа, ты понимаешь?

– Ну и пусть убивают, от него все равно толку никакого, качается да бормочет. Орет еще, если его спички взять.

– Спокойно, не говори глупости, – посуровела Белая. – У нас есть почти сутки, нам нужно успокоиться, собраться всем вместе и подумать. Я позову Гика, и мы поедем на квартиру, здесь вообще небезопасно.

Хулиган, остававшийся в квартире с детьми, слушая рассказ об этом происшествии, орал как бешеный, потрясая ружьем, и бегая из кухни в гостиную:

– Ну почему я не поехал с вами? Какого черта я охранял тут детей, они и сами бы нормально посидели. Да я бы всадил этим уродам, мало бы не показалось!

– Угомонись, – ворчала Белая, – их было трое. Куда ты один против троих?

– Так и нас трое, мужиков-то! Нас тоже трое!

– Ну да, только головорезы из вас никакие, а у этих вообще ни совести, ни сомнений – ребенка забрать! – Каланча не находила себе места, металась по комнате, когда-то служившей гостиной родителям Белой. Добротная «стенка» цвета шоколада, бессмысленная громада телевизора, помпезный рыжий кожаный диван, обои с тисненым золотистым рисунком причудливых лилий. Дети испуганно жались на диване, Корявая неловкими пальцами теребила свое серое в розовую полоску платье.

– Я уже сказал: я не буду подчиняться приказам этих ублюдков! И даже, етить, не смотрите на меня так! – Отродье сердито зыркал глазами на девушек.

Гик тихо стоял возле окна, смотрел вниз, на город, и надеялся, что ему никогда не придется увидеть этих мужиков. От одного звука их голосов у него внутри все каменело и хотелось только одного: так спрятаться, чтобы не нашли. Можно даже чуть-чуть остановить в себе жизнь, замереть, затаить дыхание, лишь бы не чувствовать унижения, страха и бессилия.

– Я тут квартиру на четвертом этаже нашел, незапертую. Я, наверное, в ней поживу, у них дверь железная, крепкая.

И только увидев, как они смотрят на него, понял, что произнес это вслух.

– Да ладно, я тоже думаю, как спасти мальчишку, чего таращитесь?

– Предлагаю хорошо организованное нападение. В тот момент, когда они привезут Психа, мы… – Хулиган кипятился, размахивал руками, едва не задевая подвески чудовищно безвкусной люстры с цветным стеклярусом.

– Я с этими ублюдками биться принципиально не буду, сказал же. И этот ханурик, видишь, тоже стремается, – Отродье кивнул на смущенного Гика. – А один ты ничего не сделаешь, пришлепнут они тебя, даже пискнуть не успеешь.

– Отродье, миленький, ну что ты! У нас нет другого выхода. Давайте «почистим» город, ну и машины ты сможешь найти и починить, тебе же нетрудно. Ведь это выполнимая задача. Выполнимая! Ужасно, если бы они заставили нас делать то, что мы вообще не умеем.

– Да откуда мы знаем, что они нас не обманут, что отдадут мальчишку? А могут вообще запросить чего-нибудь еще: Белую им отдать, например, чтобы она их от ран лечила! Нельзя выполнять требования ублюдков и шантажистов! – кипятился Отродье.

– Вот когда запросят, тогда и будем сражаться, у Хулигана ружье есть! Черт!.. Делать-то что? Трудно даже представить, как он там напуган. Он же вообще любых изменений боится. Где они его могли запереть?

– Он умрет? – Корявая не выдержала и снова начала плакать. – Наш Псих умрет?

– Не говори так, девочка, мы придумаем что-нибудь, обязательно придумаем. – Белая присела на корточки, вытерла ее слезы, взяла в свои ладони покалеченные ручки девчушки. Каланча посмотрела на подругу с благодарностью: она уже не могла слышать это бесконечное девичье причитание «он умрет?» и утешать, утешать…

Тут они услышали выстрел. Звук эхом прокатился по пустому городу, потом еще один, автоматная очередь. Все вскочили.

Гик показывал куда-то вдаль:

– Смотрите, это где-то возле «Хозтоваров» стреляют, мужики бегут в камуфляже. Это те?

– Черт, я не вижу…

– Бинокль! Вот бинокль! – Белая навела окуляры. – Да, это они! Отстреливаются.

– Псих с ними? Он там? – Каланча тоже всматривалась в даль, но было плохо видно. – Нам надо туда! Надеюсь, поубивают друг друга, гады!

– Так… сели в машину, едут на окружную. Не видела, сколько их там, нашего мальчика с ними тоже не видно. Куда они его дели?

Когда они отвернулись от окна, Каланча уже открывала замок, натянув свое длинное черное пальто и ботинки.

– Подожди, куда ты? Не так быстро, пусть хотя бы отъедут подальше! – только и успела воскликнуть Белая.

– Подожди, я с тобой, – хватая ружье и запрыгивая в кроссовки, без ветровки, в одном оранжевом свитере понесся за ней Хулиган.

Они искали до темноты. Вернулись в квартиру, взяли фонарики, потеплее оделись и снова пошли на поиски. Обошли весь район вокруг «Хозтоваров». Постучались во все уцелевшие квартиры, заглянули в полуразрушенные дома, обыскали подвалы и магазины, взломали старый склад какого-то оборудования, зачехленного и покрытого пылью. Ребенка нигде не было. Тех, кто мог стрелять в бандитов, тоже. Хотя Каланче все время мерещилось, что кто-то следит за ними, наблюдает за каждым их движением и шагом.

Наконец, замученные и отчаявшиеся, они вернулись в квартиру. Едва зайдя в прихожую, Каланча вдруг осела на пол, вытянула заляпанные грязью черные ботинки и зарыдала от бессилия, напряжения и страха.

– Ну что ты, что ты, ну перестань… Мы найдем его завтра, обязательно найдем, – Белая обнимала ее, вытирала слезы, стаскивала обувь.

– Надо будет завтра прочесать другой район, тот, что ближе к больнице, – сурово сообщил детям Хулиган, тяжело опускаясь на стул в кухне. – А теперь спать. Чего засиделись? Найдется пацан, из-под земли достанем. Найдем!

Заснули поздно, в тревожном молчании выпив горячего чая. Среди ночи Каланчу разбудил Очкарик. Он тряс ее за плечо, переступая босыми ногами по холодному полу, шептал:

– Там кто-то скребется в дверь. Мне страшно. Там за дверью кто-то есть.

– Ну что ты, спи давай, кто там может быть, я ничего не слышу, – сонная Каланча не могла разлепить глаз, сон легко одерживал победу.

– Скребется и кашляет! – не унимался Очкарик.

– Кашляет? – Весь морок сразу как рукой сняло, она подскочила, схватила его за плечи. – Где скребется и кашляет?

– Там, – махнул в сторону прихожей мальчишка – щуплое привидение, еле видное в темноте.

Свет, глазок… Черт, никого не видно! Она чуть-чуть приоткрыла тугую дверь, почувствовала, как упал сидевший на корточках ребенок.

– Псих! Родной мой, что ты здесь делаешь? Где ты был?

Мальчишка был цел: пыльный, замерзший, сонный, глаза больные, кашляет, но жив! Она схватила его, стала целовать в макушку, щеки, ощупывать, обнимать, тискать. В другое время Псих ни за что бы не дался, не позволил бы таких нежностей, но сейчас не сопротивлялся, ей даже показалось, что он обнял ее в ответ. Она потащила его в ванную, засунула под горячий душ, помыла, закутала в большой махровый халат, висевший на крючке, сверху намотала привычный «ночной» платок, натянула теплые носки. В это время проснулась Белая, сонная заглянула в ванную.

– Что тут у вас, чего среди ночи… Псих! Как ты здесь, малыш?

– Сам пришел, представляешь? Меня Очкарик разбудил, говорит, кто-то кашляет под дверью, я открываю, а там он! Дай ему что-то от кашля. Не пойму, температура есть?

– Да нет, сильной вроде нет. Так… давай, милый, выпей вот это. И это. Успокоительное, тебе не помешает. Носки надела? Хорошо. А теперь спать, спать. Сон – лучшее лекарство. И сама седативное выпей, я тоже выпью, пожалуй. Жесть какая-то, а не день. Никаких нервов не хватит.

* * *

Они так и не узнали, что произошло с Психом после того, как мародеры похитили его из больницы. На все вопросы он раскачивался и повторял: «Два окна, шесть розеток, одна дверь. Шесть этажей, девяносто шесть ступенек».

– Господи, парень, мы же все обыскали. Где тебя прятали? – сокрушался Хулиган. – Ты что, сам сбежал? Или кто-то тебя освободил?

– Старик, всего семь.

– Семь стариков? Ты кого-то видел? Еще люди? Кто они? Тоже бандиты? – вопросы сыпались наперебой, но ничего нового от ребенка они не могли добиться. В конце концов Каланча рассердилась:

– Все, хватит вопросов, самое главное – он жив. Он выбрался и в темноте нашел дорогу домой. Ты мое солнце, – она обняла Психа, который, по-прежнему замотанный в махровый халат, полулежал на диване, расслабленный и как всегда ушедший в себя. – Наш ближайший план – вылечить человека, а не мучить его вопросами. Потом будем думать, что дальше.

Гик решил обустроиться в обнаруженной квартире и попросил мужчин помочь перевезти его компы и нехитрый скарб, состоящий в основном из проводков, удлинителей и какого-то «железа». Все его личные вещи поместились в небольшой рюкзак. Квартира была значительно меньше, чем родительские хоромы Белой, но окнами выходила на подветренную сторону, и там было теплее. Вместе с Хулиганом они спустились в подвал и разобрались, как включить газовый отопительный котел, что оказалось как нельзя вовремя. На улице было уже так стыло, что казалось: вот-вот пойдет снег. Выстрелов больше не было слышно, хотя складывалось все более отчетливое ощущение, что в городе кто-то есть.

К вечеру удалось подключиться к интернету. Бывший сисадмин взломал пароль от какого-то мощного роутера, который почему-то располагался под самой крышей дома и обеспечивал сносную связь. Все собрались в его квартирке узнавать новости.

Улучшение человеческой породы в отдельно взятой стране, судя по новостям, шло полным ходом. Страницы загружались долго, но удивительно и страшно было читать воодушевляющие тексты, состоящие в основном из лозунгов, отчетов и призывов. Никакой конкретики, фактов, иных мнений. СМИ бодро рапортовали об успехах, описывя, какая индивидуальная и качественная работа идет в специализированных Центрах: счастливые, играющие в шашки старики, решающие сложные задачи дети с синдромом Дауна, танцующие балет девочки с ДЦП. На миг у Каланчи даже появилось сомнение в правильности ее выбора. Жизнь на «большой земле» казалась отдельно организованным раем, доступным для всех. Видимо, о чем-то похожем думали и остальные, глядя на фотографии полного процветания и счастья.

– Прям рай для людей устроили, если верить тому, что пишут, – задумчиво промолвил Хулиган.

– Все красиво, да. Только если ты в раю, это означает, что ты умер, – сурово ответила Белая. – Как они туфту эту смонтировали и накропали, я прекрасно знаю. Доподлинно знаю, как это делается. А вот хорошо бы найти альтернативную прессу или блог, что угодно. Понятно, что все зарубежные источники они заблокировали, но я уверена: есть такие же, как мы, кто не верит во всю эту чушь.

– Смотрите! – она вдруг ткнула пальцем в экран. – Это же отец Малыша!

Они уставились в монитор. На фото был такой же, каким его запомнила Белая, пожилой лысеющий мужчина в дорогих очках, разве что без портфеля. Под фотографией подпись: «Глава научного отдела Управления улучшения человеческой породы».

– Вот же, етить, ну, понятно теперь все, – присвистнул Отродье.

У Белой сжались кулаки, лицо побелело от ненависти.

– Что тебе понятно? Я уверена, если поискать, то и моих на каких-нибудь топовых постах найдем. Ну-ка, забей в поисковик: Гаршин Олег Николаевич… Вот, пожалуйста: «Первый заместитель руководителя Комиссий по УВиВК Управления улучшения человеческой породы».

– Чего это такое – УВиВК? – любопытный Очкарик умудрялся заглядывать в монитор сквозь плотный заслон взрослых.

– Это расшифровывается как Комиссия по усовершенствованию внутренних и внешних качеств – представляешь, какой бред, малыш? – ответила ему Каланча.

– Но ведь в усовершенствовании нет ничего плохого, правда же? – Очкарик поправил очки и вопросительно посмотрел на взрослых.

– В естественном развитии, конечно, ничего плохого нет, – объяснила Белая, – если просто создавать условия, для того чтобы люди развивались, все больше становясь самими собой. Но если многое отнять у человека только ради того, чтобы он стал в чем-то как бы лучше, хорошо ли это? Вот взять тебя. Ты хотел бы иметь хорошее зрение? Наверное. Но если для этого у тебя отнимут все, что тебе дорого, – заберут от нас, например, – и будут считать, что только хорошее зрение сделает тебя счастливым, то вряд ли ты будешь им за это благодарен.

– Нет, я не буду! Лучше очки, я к ним привык, а без вас я не смогу никак! Не надо меня улучшать, – Очкарик с испугом и надеждой посмотрел на Каланчу.

– Но самое печальное, малыш: все, что они делают, они творят не из заботы о тебе или об этих стариках, играющих в шахматы. Они делают это ради себя. Ради своих амбиций, реализации своих безумных идей, постов, рейтингов, ради своей правоты. Тщеславие и жажда власти, больше ничего. – Белая с болью смотрела на экран, на фотографию отца – еще крепкого, но седеющего мужчину с открытым лицом и уверенностью во взгляде.

– Они что, все такие плохие люди? – в испуге пролепетала Корявая.

– Ну что ты, не все. Одни, да, делают все это осознанно и цинично. Но некоторые просто честно заблуждаются, абсолютно убежденные в том, что творят добро. Мой отец, мне кажется, из вторых. Но, видимо, для многих, если попадаешь на Олимп, пути назад, к реальной жизни и людям, уже нет, если ты, конечно, не Прометей.

– Не все люди плохие. Плохих было три, а хороших – семь, – подал голос Псих, сидящий в углу стола и, как обычно, перебирающий спички.

– Семь хороших? Где ты их видел? Кто они? – Каланча повернулась к мальчишке.

– У них было оружие? – Хулигана интересовал главный для него вопрос.

– У плохих одно ружье и три ножа. У хороших – три оружия, ножей нет.

– Как ты понял, что они хорошие? – Белая придвинулась ближе и безуспешно пыталась поймать его взгляд.

– Они открыли дверь. Одну дверь. Стреляли. Потом я вышел.

– Не в тебя стреляли, в плохих, правильно? – пробовала допытаться Белая. Но Псих снова замкнулся в себе и больше ничего не сказал, забормотал цифры, аккуратно раскладывая спички.

– Очевидно, в городе, кроме нас, есть еще люди. Я чувствовала, что за нами кто-то следил, пока мы искали Психа. И судя по всему, они нам не враги; возможно, как и мы, пытаются выжить. Нам нужно объединяться!

– Еще чего! Зачем тебе это надо? Мы что, плохо живем? – Отродье возмущенно уставился на Каланчу. – У нас все есть, мы можем спокойно пережить зиму…

– Ну, переживем, и дальше что? А новые чистки? А лагеря, которые они собираются построить на этом месте? Знаешь, кто будет жить в этом доме, после того как их построят? Управляющие этими лагерями, а вовсе не ты. Если только ты не готов им содействовать…

– Дура, – обиженно буркнул Отродье и стал собираться домой.

В тот день они так ни до чего и не договорились. Все разошлись по своим углам в растерянности и задумчивости. До Гика как будто только сейчас дошло, что отсидеться в его больничном бункере, закрыться от жизни у него не получится. Прежнее укрытие теперь совсем не казалось безопасным, а перспектива новых чисток и построения лагерей пугала не такой уж невозможной перспективой.

Каланча была уверена, что противостоять не сулящему ничего хорошего будущему можно, только объединившись. Нужно искать и находить «своих». Единомышленники – это всегда сила, уверенность, возможность поддерживать и защищать друг друга.

Белая вдруг обнаружила в себе неведомую доселе тоску по родителям. Увидев фотографию отца, она отчаянно захотела поговорить с ним, спросить: «Ты правда в это веришь? Ты же умный человек, пап, неужели ты действительно веришь в этот новомодный фашизм? Или у тебя просто не было выбора? Но выбор же есть всегда. Как же так получилось, как это вышло с тобой, папа?»

Хулигану ужасно захотелось попасть в это благополучие, которое так красиво и правдоподобно выглядело на экране. Он с трудом удержался, чтобы не спросить девушек: «А может, и вправду у них там все хорошо? Ну бывают же хорошие времена, вдруг у них они уже наступили. Вот мы тут мерзнем, сражаемся не пойми за что, боимся. Там же никого не мучают, не пытают, просто дают возможность стать лучше».

Отродье очень встревожили слова Психа. Выходит, действительно в городе есть люди, и кто они, зачем остались – непонятно. Объединяться он категорически не хотел. Любой коллектив, особенно совместное проживание, вызывали в нем немедленную озлобленность. Он, единственный из всех, не переселился в квартиру, оставшись в дачном доме за рекой, с хорошим забором. На хрен ему это электричество. А дом он и печкой согреет, зато Жук рядом. На ночь он всегда закрывает ставни, днем все равно обычно уезжает в город. У них же все время что-то случается, и он им постоянно нужен. Если все начнут объединяться, то обязательно кто-то припрется, будет шумно, суетно, все начнут еще больше от него чего-то хотеть. Будущее его почти не волновало: чистки начнутся – убежит. Не впервой. Собственно, он и сейчас мог бы убежать. Его же ничто не держит…

* * *

Утром ей показалось: что-то изменилось – свет, звук, ощущение от пространства. Она лежала, укутавшись в кокон одеяла, хотя в комнате явно потеплело. Вставать совсем не хотелось. Под одеялом так тепло, уютно, можно снова закрыть глаза, и покажется, что весь этот кошмар – просто страшный сон, который приснился ей на полный желудок. Сейчас она проснется, выглянет в окно и увидит свой осенний город прежним, встанет и пойдет варить кашу для Малыша.

Но забыться не получается, и она обреченно поднимается с постели, предполагая, что ее ждет еще одно утро в преддверии наступающей зимы. Скоро поднимутся дети, а может быть, Заика – ранняя пташка уже сидит на кухне с книжкой, забравшись на стул с поджатыми ногами. Потом встанет Хулиган, начнет пыхтеть, делая зарядку, самой последней поднимется Каланча, невменяемая до первой чашки чая, и начнется новый день, в котором вопрос «и что же дальше?» опять, скорее всего, останется без ответа.

Она потянулась, нырнула в тапки и подошла к окну. За окном было бело. Первый снег прикрыл нанесенные войной раны, облагородил пейзаж, наполнил светом пространство… «Растает скоро, будет грязь», – пессимистично подумала Белая и пошла на кухню ставить чайник.

За завтраком решили, что пора готовиться к зиме. Для начала – проверить, есть ли у всех зимняя одежда. Запастись консервами, крупами и иными продуктами (в оставленных и вскрытых магазинах полки уже почти опустели). Перенести урожай картошки и других овощей в подпол дома, где живет Отродье, его-то он собирается топить и дальше. Подсобрать то, что осталось на других участках и огородах, часть привезти в квартиру, часть заложить на хранение.

Белая решила остаться с приболевшим Психом дома и сделать уборку: когда вместе живет столько людей, неизбежно образуется страшный бардак. От возможности хоть как-то позаботиться о будущем всем стало легче. Если уж они не могут решить вопрос глобально, то сделать что-то конкретное им по силам. Это воодушевляло, создавало иллюзию, что они управляют хоть чем-то, хоть на что-то могут повлиять; наполняло день смыслом, а тело энергией. Решение простых задач – самый верный способ преодолеть уныние.

* * *

Отродье встретил их без особого воодушевления, но идею пополнить его подпол одобрил. Перевез мешки с картошкой, которые дети держали в погребе их прежнего дома. На их с Хулиганом участке картошки не было, и большая его часть была залита асфальтом (вероятно, для нескольких машин), но у соседей картошка росла.

К обеду, когда неяркое осеннее солнце все же растопило снег и немного пригрело не успевшую до конца остыть землю, взрослые и Толстый взялись за лопаты. Девочки с Очкариком отряхивали от земли клубни и раскладывали их на клеенку – подсушить. Каланча пошла в дом, подтопить печь и сварить картошки проголодавшимся работникам.

Наползавшие сумерки вскоре загнали их к «очагу». Все раскраснелись от работы и свежего воздуха и с удовольствием набросились на молодую картошку с тушенкой. Яблочный компот, сухари и сушки тоже пошли на ура. Раскрасневшиеся лица, хороший аппетит, стук вилок, хруст сушек, негромкий разговор… Со стороны посмотреть – счастливая большая семья. Наверное, в этот момент они и правда были вполне счастливы, быть может, впервые за долгое время. Но, как часто бывает, сложно ощутить себя удовлетворенным и радостным в тот момент, когда это происходит. Лишь спустя время приходит осознание: вот тогда мы и были счастливы, в тот самый день и час.

Отродье первым уловил звук приближающейся машины. Прислушался, вскочил, метнулся к окну.

– Дети, быстро в комнату, а еще лучше – в шкаф. Сидите тихо. Ты бы тоже вместе с ними, – кивнул он Каланче. Сомнений в том, что прибывшие гости заметили дым топящейся печки и явились не с добром, у него не было. Мерзкие рожи бандитов до сих пор стояли у него перед глазами. Казалось, еще раз увидит – задушит собственными руками, теперь уже ничего не побоится. Хулиган мгновенно оказался возле дверей с ружьем в руках. Отродье схватил кочергу. Сгруппировались, замерли.

Хлопок двери машины, стук в калитку, пауза, шаги. Хулигана так и подмывало выскочить наружу, сыграть на внезапности, сбить с толку и стрелять первым. Стук в дверь, негромкий, спокойный, как обычно стучат люди, приходящие в гости. Отродье немного выдохнул: в прошлый раз мародеры не стучали. Значит, скорее всего, это не они.

– Эй, хозяева, есть тут кто-нибудь? – голос был женский, наверное, даже принадлежал совсем молодой девушке. Шаги в сенях… Распахнутая дверь.

– Стой! Руки за голову! – вскинул ружье Хулиган, заставив замереть двух незнакомцев: молодую девушку в красной куртке с объемным темно-серым вязаным шарфом, почти закрывающим ее плечи, и парня в коричневой дорогой куртке с аккуратной прической и ухоженной современной бородкой. – За голову, я сказал!

Отродье опустил кочергу:

– Да ладно тебе, они не бандиты. Видно же. Опусти ружье.

– Мы не бандиты, нет, – улыбнулась девушка, – но, судя по вашей реакции, они в городе есть.

– А вы кто такие? – насупился Отродье. Девчонка что-то слишком выпендривается, даже не испугалась.

– Я – Валентина, а он – Андрей, мой парень. А как вас зовут?

– Ну и чего приперлись? – вместо ответа продолжал допрос негостеприимный хозяин.

– Мы увидели дым, решили, что здесь люди, и не ошиблись! – девушка опять улыбнулась так, будто наконец нашла дорогих ее сердцу друзей. – Разрешите пройти?

– А вы зачем здесь? И вы вообще откуда? – на этот раз Хулиган проигнорировал вопрос.

– Это важные вопросы, но быстро на них не ответишь. Я вам непременно все расскажу, мы расскажем, да, Андрей? Но, может быть, мы сначала присядем и все обсудим? Может, гостеприимные хозяева даже нальют нам чаю?

– Да, мы довольно долго были в дороге, и чай был бы очень кстати, – подал голос Андрей, покосился на стол. – С сушками.

– Проходите, я сейчас, – Каланча вышла из комнаты, по голосам догадавшись, что опасности нет. Вряд ли девушка с такой речью могла быть мародером.

– Валентина, – девушка протянула ей руку, приветливо улыбаясь.

– Каланча, – ответила она на рукопожатие. – Вы присаживайтесь сюда, вот вам чай, недавно вскипел, еще очень горячий, вот сушки. Осталось немного картошки. Ой, секунду…

Она вернулась в комнату и освободила из шкафа детей. Те боязливо, но с любопытством заглянули в кухню. Нестройным хором сказали гостям «здрасьте», и Каланча знаком велела им пока идти назад в комнату и найти себе занятие. Взрослые снова сели к столу. Почти совсем стемнело. Пришлось добавить огня в керосинке.

* * *

Через полчаса разговоров за чаем Каланча воскликнула:

– Предлагаю поехать домой, Белая должна услышать вашу историю! К тому же совсем темно, и безопаснее в это время находиться в квартире.

Засобирались, Толстого и Заику посадили в темно-красную машину ребят («Шевроле Круз» в неплохом состоянии – издалека оценил Отродье). Остальные сели в Жука.

– Невероятно! – воскликнула девушка, как только они остановились возле дома на холме. – Это дом, в котором я когда-то жила!

Эти двое приехали к ним с «большой земли». Валентина работала в столичном вузе, преподавала социологию. Она точно знала: в следующую аттестацию, которая должна быть в ноябре, ее не аттестуют: она не приносит еженедельных отчетов о «наблюдении за студентами». Это серьезно снижает ее профессиональные характеристики в главе «забота об усовершенствовании учащихся», а это чуть ли не основной показатель. Ей грозит психиатрическое освидетельствование и помещение в «Центр переквалификации» – туда часто направляют сотрудников, не согласных сотрудничать с Правительством.

У Андрея была своя компания по переработке пластиковых бутылок. Пока это был небольшой заводик со скромными объемами, он никого не интересовал. Но как только заводов стало пять, а объемы возросли, к тому же его вторичный пластик в виде особо легкого и крепкого волокна стал закупать Китай, его пригласили в «Комитет по помощи частному бизнесу». Там настойчиво порекомендовали передать производство и технологии государству, добросердечно и щедро разрешив ему остаться управляющим собственных заводов. Он вежливо попросил разрешения подумать три дня. Собрал всю документацию, спрятал ее в укромном месте, выплатил людям зарплату и пособие на месяц вперед, распустил персонал и стал думать о том, куда им с Валентиной податься. У него был загранпаспорт, а значит, он мог уехать. У нее паспорта не было, для нее этот вариант отпадал.

В конце концов девушке пришла в голову идея поехать на какую-нибудь «территорию неблагополучия» и попробовать поселиться там, где их никто не найдет. Про планы превращения этих зон в лагеря они ничего не слышали. Но в списке городов, признанных сначала бесперспективными, а потом и неблагополучными, она увидела город своего детства, от которого у нее остались самые приятные воспоминания. Часть вещей они отдали на хранение друзьям, самое важное загрузили в машину, и вот они здесь.

Сообщение о повторных чистках и переделывании города их удручило, но Валентина оптимистично заявила, что таких маленьких и больших городов десятки. Когда еще у них руки дойдут до местечка, достаточно далекого от обеих столиц? Пока что Правительству есть чем заняться. На «территориях благополучия» счастьем и не пахнет, люди напряжены и напуганы, постоянно с ужасом ждут самых разных аттестаций. Проверки проводятся не только на работе, но и по самым разным поводам: матерей и отцов без конца проверяют на то, как они справляются со своими родительскими обязанностями. Аттестуют гражданскую активность, социальность и коммуникабельность, раздают опросники соседям для выяснения твоего статуса удобного и беспроблемного жильца. Люди живут, по сути, в бесконечном ожидании оценок, отчетов и вердиктов, под угрозой лишиться всего привычного и стать «годными к усовершенствованию».

Их подруга, работающая в одном из таких Центров, рассказывала о частых суицидах среди пациентов и персонала. Некоторые помещенные для улучшения не верят, что из них когда-нибудь сделают «нормальных» и отпустят домой, а сотрудники – что справятся с порученной работой. Ведь перед ними стоит невыполнимая задача: все время выдавать «на гора» усовершенствованных людей. Но чем больше они стараются, тем медленнее происходят изменения – точнее, их почти нет. Разве что кто-нибудь из «несовершенных» в отчаянии и надежде вырваться сделает вид, что меняется в нужном направлении. Но показывать стабильный высокий результат усовершенствованного навыка они все равно не могут, поэтому остаются на месте. А за невыполнение планов и низкие показатели сотрудника Центра обычно дисквалифицируют и направляют известно куда.

Люди растеряны и боятся. Кто мог, уехал. Но многие привязаны к родине: у кого-то здесь родители, с которыми не дают видеться, кто-то на государственной службе, исключающей возможность иметь паспорта, у кого-то просто их никогда не было. Иные верят, что смогут удержаться в «благополучных» и даже попасть наверх, продвинуться по карьерной лестнице. Люди напуганы и разобщены, каждый вынужден думать только о том, чтобы не потерять возможность жить на свободе, а не в центрах про усовершенствованию.

Молодежь, конечно, организует подпольное движение, но за такую деятельность им грозят реальные лагеря. И все же они рискуют: пытаются создать свою альтернативную сеть – реальную и виртуальную. Несколько раз их уже засекали службы: рассекречивали, сажали, но они все равно пробуют, надеются. В столицах заниматься этим опаснее всего, а регионы разобщены. К тому же говорят, что в региональных «зонах благополучия» власть на местах проявляет еще больше рвения: им во что бы то ни стало нужно сохранять за собой этот благополучный статус. Там народ вообще по струнке ходит, даже молодежь. Поэтому «зоны неблагополучия» – пока единственный вариант для жизни и, возможно, для организации подполья. Но для этого нужно собрать и сплотить людей и одновременно попробовать стать невидимыми или неинтересными для государства.

Разошлись уже сильно за полночь. Решили, что утро вечера мудренее. Дети как-то сами незаметно легли спать, даже Психа кто-то из ребят замотал, наверное, Толстый. Валентину и Андрея поселили пока к Гику, с чем он неохотно согласился. Все очень устали, даже Отродье решил не возвращаться в дом и прикорнул на одной кровати с Хулиганом.

* * *

Наутро вновь прибывшие поселенцы выслушали историю старожилов. В том месте, где Белая рассказывала про возвращение Психа, у Валентины загорелись глаза:

– Есть люди, видимо, группа – они и освободили его. Им удалось, скорее всего, как-то объединиться, вот они и живут где-то все вместе. И это хорошо… Нам надо им как-то дать знать, что мы тоже есть и мы им не враги.

– Как же мы дадим им знать, если они нам даже не встречались? – Каланча заваривала всем чай уже по третьему кругу.

– Просто, – широко улыбнулась Валентина. – Мы напишем объявления и листовки и развесим там, где они наверняка бывают: в магазинах, в аптеках и просто на домах. Расскажем, кто мы такие и чего хотим, и предложим собраться в каком-нибудь помещении, чтобы обсудить, что делать дальше.

– А кто мы такие и чего хотим? – вмешался в разговор Очкарик, который любил принимать участие во взрослых обсуждениях.

– Отличный вопрос, парень! – Андрей легонько хлопнул его по спине. – Вот об этом нам надо еще подумать.

Весь день он провел вместе с Гиком возле компьютера. Они искали способ взломать систему государственных отчетов, планов и списков, касающихся «неблагополучных территорий». Гик сразу проникся уважением к этому толковому парню. Андрей, несмотря на значительную разницу в годах, держался спокойно, уважительно и, кажется, разбирался почти во всем, что ни спроси, не проявляя при этом ни тени снисходительности или превосходства.

Отродье меж тем решил запастись топливом: слить бензин из брошенных машин в канистры. Искать заправки на «большой земле» ему совершенно не улыбалось, и он оттягивал эту необходимость как можно дольше. Идеи объединения, которыми бредила Каланча, а теперь еще и эта заезжая девчонка, ему по-прежнему совсем не нравились. Он ходил хмурый и мстительно опустошал баки заброшенных машин.

Валентина вместе с Белой разглядывала запертую железную дверь квартиры своего детства на третьем этаже:

– Мои родители были не такими уж большими «шишками», в отличие от твоих. Ты знала, что квартиры в доме выделяли в соответствии с чиновничьей иерархией? Мои – на целых три этажа ниже. Зато маме очень быстро предложили пост в столице: она потом управляла всем общепитом в Управлении. А это о-о-очень большая структура. Она умерла год назад – инсульт. Папа был врачом-эндокринологом, разбился на машине, когда мне было десять лет. Так что я теперь сирота, мне терять нечего… Счастье, что три года назад на одной большой конференции я встретила Андрея. А теперь ты расскажи о себе. Надо же, тебя я совсем не помню маленькой, только твою удивительную няню.

– Няня Жанин, – заулыбалась Белая, – чудесная няня Жанин! Я чуть с ума не сошла от горя, когда они ее рассчитали. Думаю, это больше всего и разозлило меня, когда я ушла из дома. Три дня ночевала в библиотеке. Они никогда не проверяют по вечерам дальние стеллажи с технической литературой, там еще есть закуток с книгами по философии. Я там и спала. Днем ходила в школу, бродила по городу, просилась к одноклассникам поесть. На четвертый день вернулась домой, а они уже уехали. На кухонном столе лежало мамино письмо, в котором было много слов о моей неблагодарности, об их желании дать мне все самое лучшее, о том, как они многого добились, и вот жизнь предоставила им такой замечательный шанс, а я все порчу. Отец еще верит, что я одумаюсь и приеду, а у нее, матери, нет никакой надежды, потому что я никогда не проявляла достаточного рвения, мне было все безразлично, я избалованная маленькая дрянь. Мать этим письмом явно сжигала мосты, как будто не желая, чтобы я приезжала к ним, но новый адрес все же оставила. А я потом много раз возвращалась к этому письму и все думала, думала, никак не могла понять, что это: ненависть, ревность или просто нелюбовь?

Я видела мам своих одноклассниц, и они казались мне воплощением доброты, тепла и понимания. Они не рвались к карьерным высотам, были простыми, но милыми женщинами, которые любили свой дом, семью, детей и заботились о них. Завидовала я этим девчонкам страшно, чувствовала себя какой-то ужасной, неправильной, обделенной. Но с Жанин жизнь была не такой уж плохой. С ней рядом мне казалось, что у меня все получится.

– Что получится? – Валентина слушала ее с большим интересом и от волнения все время теребила свои красивые длинные волосы: то распускала их черной волной через плечо, то собирала в небрежный пучок. Они уже вернулись на кухню – пора было готовить обед на всю большую компанию.

– Повзрослеть. Стать кем-то, собой, а не приложением к родительским амбициозным планам на мой счет, особенно маминым. Это ужасно, но я совсем не хотела быть на них похожей. Только на няню Жанин. Смелая, яркая, независимая, красивая. В детстве я считала ее старушкой, но чем старше становилась, тем больше видела в ней просто взрослую женщину, которой нравится быть замеченной и заметной, которая не боится иметь взгляды, суждение, мнение. При этом рядом с ней я никогда не чувствовала себя недочеловеком, как это было с родителями.

– Ну, повзрослеть, судя по всему, у тебя вполне получилось, хотя я не очень понимаю, что ты подразумеваешь под этим словом. Да и с тем, чтобы быть собой, у тебя, по-моему, все отлично.

– Спасибо, конечно. Но посмотри на меня. Кто я? Белая Ворона – ворона и есть.

– Я, кстати, все хочу спросить. Почему вы все так странно себя называете? Это же клички, правильно? У вас наверняка есть нормальные имена. Странно так себя называть, ты не находишь?

– Хм, я и не думала об этом, привыкла. Мы все привыкли. В какой-то момент детей со всякими «несовершенствами» учителя стали называть по кличкам. Политика у них такая была: «чтобы дети могли сфокусироваться на проблеме и у них был стимул для изменения». Как то незаметно так стали называть и «несовершенных» взрослых. На самом деле, я думаю, им так проще удавалось отделять «нормальных» от «ненормальных», а клички у многих уже были, вот и прилипли.

– Какой кошмар! Это у вас какой-то местечковый треш, явно очередной чиновник постарался выделиться с идиотским «рацпредложением». В столице такого нет, но не удивлюсь, если начнется. Самое страшное, что вы с этим согласились, «привыкли», как ты говоришь. Наверняка, называя себя так, вы все больше себя такими и чувствуете. Но почему бы вам не…

– Да, мы привыкли. Для нас в этих кличках уже нет того смысла, который вкладывали в него те, кто нас обзывал. Это просто новые имена – не хуже и не лучше тех, что были. – Белой стало душно, захотелось открыть окно. Она судорожно оттянула ворот синей толстовки, потянулась к окну, но не открыла.

– Нет, послушай: ты же сама сказала, что кличка – это способ назначить вас «не такими», свести к какому-то одному, негативному, с их точки зрения, качеству. Способ унизить, сделать вас хуже, чем все остальные. Разве можно с этим мириться? Скажи уже наконец, как тебя зовут на самом деле?

– Знаешь что? – Белая разозлилась, привстала и все-таки открыла окно. – Мы такие, какие есть, и предлагая нам немедленно измениться, ты поступаешь, как они, когда стараются быстро сделать нас «лучше». Меня зовут Белая Ворона, люди обычно называют меня просто Белая, так короче. Мне бы хотелось, чтобы и ты меня так называла.

– Прости, – Валентина смешалась от такого внезапного сопротивления, – я просто хотела… Ну да, я, наверное, со своим уставом… Иногда что-то кажется таким простым и очевидным. А потом понимаешь, что надо слезать со «своей колокольни», но уже влез в чужую жизнь. Это ведь как испуганному говорить «не бойся», не соображающему – «подумай», а безрукому – «возьми».

Белая посмотрела на нее испуганно и растерянно и после тяжелой паузы вдруг горько заплакала, зажав рот рукой, почти не в силах вздохнуть. Каланча, заглянувшая на кухню и слышавшая окончание разговора, обняла ее, одними губами прошептав Валентине только одно слово: «Малыш!» Та покраснела, растерялась, положила руку на мокрые от слез пальцы девушки, зашептала: «Прости, прости, я глупость сказала, мне так жаль».

Впервые со дня смерти Малыша Белая так плакала: горько, отчаянно, открыто. Рыдала о потере, невыносимом горе, невозможности спасти, бессилии, о потерянном смысле жить дальше, окончательно рухнувшем мире, бесприютности и заброшенности, об одиночестве и тоске. В отчаянии и горе она признавала свое поражение в неявной борьбе с ними – ее родителями, борьбе за право считать себя способной состояться, быть той, что справилась и смогла.

* * *

Тем временем город, покинутый и отвергнутый, ожидающий своей участи, продолжал жить. Где-то внутри его домов, складов и зданий прятались люди: утеплялись на зиму, собирали запасы, кормили детей. Боялись они уже не столько мародеров, грабителей и злодеев, сколько неясного будущего, в котором им не было места.

К вечеру Андрей и Гик вернулись с победой: они смогли войти в систему Управления и нашли файл, в котором приводился список городов, потерявших право называться таковыми, расчерчен график строительства лагерей на местах «зон неблагополучия». Красным были обозначены те города, в которых велись военные действия и были большие или малые разрушения. На их восстановление и перестройку планировалось выделить значительный бюджет. Таких «красных», сопротивлявшихся городов в списке было шесть. Оранжевых (требующих меньших вложений) и зеленых (с еще меньшей суммой на переустройство) – больше сорока. В документе, подписанном аналитиком отдела переустройства Колесниковым И. А., излагались рекомендации начинать работу с городов, обозначенных зеленым, «ввиду меньших экономических затрат на переустройство».

Мужчины ликовали, Хулиган и Отродье гордились, что вступили в свое время в армию ЗПЧ, тем самым осложнив Правительству жизнь, и в результате оттянули срок переделки своего города.

Белая была настроена скептически: как любая женщина, она не видела в войне ничего хорошего и позитивного:

– Там написано «рекомендовано». Это еще не означает, что они послушаются этого аналитика Колесникова. Конечно, если в стране нет денег, то, может, до нас еще не скоро дойдут руки. Но обычно они заказывают такой анализ вовсе не для того, чтобы ему следовать. Они вообще не любят следовать какой-то логике, и уж тем более слушать рекомендации «низшего звена». Этот аналитик просто выполняет свою работу. Ему поручили, он сделал. Когда они наверху будут принимать решение, они вообще не взглянут ни на какой аналитический отчет.

– Так как они, по-твоему, будут принимать решения? – удивился Андрей.

– Как им в данный момент удобно или выгодно. Иногда по старой народной мудрости: «как бог на душу положит». Иногда – исходя из какой-нибудь карьерной или политической интриги, выгоды, желания выделиться.

– Так что делать-то теперь? Что ты предлагаешь? – Хулиган был явно обескуражен.

– Если бы я знала, что делать… Я просто предупреждаю, чтобы вы не мерили их по себе, искали логику или здравый смысл. Ведь в их идеях изначально было все вывернуто наизнанку или перевернуто с ног на голову – не знаю, как сказать. Там все строится вокруг чьей-то извращенной логики и персонального смысла.

– У нас есть, мне кажется, только один способ узнать это из более достоверных источников – если ты напишешь своему отцу, – Каланча с надеждой посмотрела на Белую.

– С ума сошла? И что я его спрошу: «Дорогой папочка, не выдашь ли ты мне правительственные намерения и секреты?» Да и как я это сделаю? Ты предлагаешь мне написать на его электронную почту, которая, конечно же, проверяется службами?

– Ты можешь написать обычное письмо, Андрей отвезет его нашим друзьям, они живут недалеко, километров сто пятьдесят отсюда. Те передадут его своим столичным знакомым, которые приедут по адресу и бросят его в домашний почтовый ящик. В письме ты напишешь, например, что через день из этого же ящика заберут ответ, – предложила Валентина. – А мы пока подумаем над текстом объявления для других жителей нашего города.

Белая встала и вышла из кухни, не ответив ни «да», ни «нет». Написать отцу казалось ей идеей невероятной и пугающей и одновременно очень желанной.

Вся компания долго обсуждала текст послания – спорили, исправляли. С датой застопорились – уже потеряли счет времени. Дату напомнил Гик, его компьютер исправно вел календарный отсчет. Объявление вышло таким: «Уважаемые жители города! Предлагаем собраться для обсуждения дальнейших планов по объединению (Каланча настояла на этом слове, Отродье был яростно против) и дальнейшей жизни нашего города 30 октября в 14.00 в зале библиотеки. У нас есть некоторая информация. Ваши собратья – выжившие «несовершенные» жители города». На одном из объявлений, которое они собрались вывесить возле «Хозтоваров», Каланча дописала от руки «Мы горячо благодарны вам за спасение из заложников нашего мальчика».

– Ну что ж, у нас есть два дня на подготовку к собранию, – бодро заключила Валентина, вместе с Хулиганом и его непременным ружьем за плечами собираясь развешивать объявления. – Конечно, полной информации у нас еще не будет, но мы, по крайней мере, посмотрим на настроение людей да и вообще на них самих.

Белая весь вечер думала над письмом отцу, а ночью вела с ним длинные воображаемые диалоги. Временами ей хотелось выкинуть эту идею из головы, отказаться, забыть. А то вдруг она подскакивала от желания судорожно засунуть вещи в сумку и немедленно поехать к нему: просто увидеть и обнять, посмотреть ему в глаза, а потом задать миллион вопросов. Под утро она все же встала и села писать:

«Здравствуй, дорогой папа! С тех пор как вы уехали, многое изменилось. Мне очень жаль, что мы простились тогда именно так. Точнее, не простились вовсе: я сбежала, а вы уехали. Надеюсь, ты простил меня за ту выходку, я же была подростком – даже не бунтующим, нет, растерявшимся от ваших решений, быстрых перемен, исчезновения няни Жанин. Возможно, для вас эти события были приятными изменениями, вас ждала новая прекрасная жизнь, а для меня ваше решение разрушало мой прежний мир, все, чем я дорожила, к чему привыкла.

Мне многое потом пришлось пережить. Я устроилась подрабатывать санитаркой, потом поступила в медицинское училище и с отличием его окончила, начала работать в нашей больнице. Я стала медсестрой; наверное, это не такой профессиональный успех, которого ты хотел для меня, но я была хорошей медсестрой, папа. Тебе не пришлось бы за меня краснеть.

В какой-то момент к нам в больницу привели совсем маленького мальчика без ручек, привели, как они (его родители) сказали, «усыплять». Как собаку или другого больного зверька! Я им, конечно, ответила, что ни закона об эвтаназии, ни права делать это у нас нет, тем более что ребенка можно продолжать лечить. Да, у него врожденные патологии, но это не повод его убивать. На что его мать (никогда этого не забуду!) сказала: «Если хотите, мы оставим его вам. Жалею, что не отказалась от него в роддоме, как муж настаивал. Няня все равно не справлялась с его постоянными болезнями, она от нас ушла, и поэтому мы привели его сюда». Вот такие люди, представляешь? Подписали бумаги, развернулись и ушли.

Мы с нашим врачом Ангелиной Андреевной выходили Малыша, более или менее подлечили его, и я взяла его домой. Этот ребенок – удивительный человек, папа. Я таких никогда не встречала и уже не встречу. Рук у него не было, и сердце находилось с другой стороны, но он был мудрее многих взрослых и добрее тоже.

Ты догадываешься, что, когда наступили времена усовершенствования, риск, что у меня отберут Малыша и поместят туда, где он с вероятностью в сто процентов не проживет и пары дней, был огромен. Да и меня саму могли туда поместить, ты же понимаешь, как я относилась к циркулярам, спускавшимся «сверху». Врачам было тяжелее – им следовало составлять отчеты о «физиологической годности», но нас, медсестер, трясли тоже. Я быстро уволилась и сидела дома с Малышом, надеясь, что про нас забудут. А потом началась война, и мы с ним остались совсем одни. Постепенно у нас появилась компания: еще женщина, дети и несколько мужчин.

Скоро зима, мы выживаем как можем. К счастью, наш дом хорошо обеспечен: есть электроэнергия, вода и отопление (спасибо вам за возможность иметь такое жилье). Но впереди много неопределенности. Мы не знаем, как жить. Скорее всего, в городе еще есть люди, но пока мы с ними еще не встречались (за исключением мародеров, это было страшно).

Насколько я понимаю, наши неблагополучные города в перспективе планируется перестраивать в лагеря по «перевоспитанию», или как там они у вас называются. Если это произойдет, я даже не знаю, куда нам придется бежать. Пока единственная возможность для нас выжить – как можно более долгая отсрочка по переделке города или, что кажется почти невероятным, вообще ее отмена. Мы все равно вычеркнуты из государственного обеспечения. Мы для них… вернее, для вас не существуем. Можно ли сделать так, чтобы мы реально перестали существовать для государственных циркуляров и планов? Наверное, я прошу тебя о невозможном. Ведь я даже не знаю, как ты сам относишься ко всей этой идее. Веришь ли ты в нее? Считаешь ли правильной?

Я, наверное, сделала в жизни много ошибок, совершала дурацкие поступки, творила глупости, но я все равно хороший человек, папа, достаточно хороший, чтобы меня не нужно было переделывать. И те, кого я здесь встречала, тоже. Они хорошие люди, просто со своими особенностями, но именно их особенности не раз за это время спасали всем нам жизнь.

Недавно я похоронила Малыша. Мне так и не удалось вылечить его, да я и не уверена, что это было вообще возможно. Я просто делала все, что от меня зависит, чтобы он прожил как можно дольше, и, как могла, избавляла его от боли. Сколько раз я спрашивала себя: все ли ты сделала, чтобы ему помочь? И конечно, мне казалось, что сделано мало, нужно было перевернуть Землю.

Я провела много бессонных ночей, прежде чем признала свою малость и незначительность перед природой, Богом, судьбой – уж я не знаю, кто там над нами. Это было самым трудным, папа, – переживать собственное бессилие, невозможность спасти. Даже горе было легче вынести, даже постоянный страх потерять его, а вот бессилие – невыносимо.

В итоге я все равно потеряла его, а вместе с ним и смысл жизни. Но я ни о чем не жалею, и знай я наперед, что все будет именно так, я поступила бы точно так же. Поэтому я убеждена: идея всеобщей «переделки» – это какая-то чудовищная ошибка, чей-то бред, фантасмагория, в лучшем случае, – доведенное до абсурда чье-то изначально хорошее намерение. Но я не знаю, что об этом думаешь ты.

Что бы ты ни решил, я пойму. Ты, конечно, не обязан мне помогать. Но прошу тебя – пусть не трогают друзей, которые доставят это письмо и через день, надеюсь, заберут ответ в твоем ящике, если ты ответишь мне. Мне бы очень этого хотелось. Я ведь очень скучаю по тебе, папа. Передавай маме от меня привет. Я надеюсь, что у нее все хорошо и она счастлива. Твоя дочь Белая».

* * *

Тридцатого утром Каланча проснулась раньше всех, помыла голову, даже нанесла незамысловатый макияж. Завтракать не хотелось, она бы с удовольствием пробежалась, но выходить в город одной было слишком страшно. Поэтому она металась по квартире: то прилипала к окну в кухне, пытаясь разглядеть что-нибудь в слабом свете начинающегося пасмурного позднеоктябрьского утра, то заходила в комнату к мирно спящим детям. Очкарик опять раскрылся, а Корявая, наоборот, совсем спряталась под одеяло, Толстый посапывает, лежа на спине, а замотанный в платок Псих и поджавшая под себя ноги Заика с разных сторон жмутся к самому краю.

В ее фантазиях люди, которых она сегодня увидит на собрании, так же, как она, хотят вместе решать вопросы выживания в городе. Возможно, они больше знают о том, что стоит делать, как жить. Может быть, вместе они смогут решить, как обеспечить ее детям и всем другим людям безопасность и более или менее полноценную жизнь.

Она с детства любила маленьких детей, поэтому легко согласилась на предложение своего бывшего физрука, уходящего на пенсию, занять его место. Но одно дело – учить школьников физкультуре, всего сорок пять минут отвечать за порученный класс. Другое – думать о будущем пятерых детей, отвечать за их жизнь и здоровье, заботиться, любить. Она слишком молода, чтобы быть многодетной мамой, растить их, всегда сохранять уверенность в том, что делает все правильно, как нужно. Принимая решение их спасти, она не предполагала, что оно наградит ее такими сложными обязательствами, новой ролью. Она надеялась, что среди людей, пришедших на собрание, будут настоящие мамы, которые подскажут ей, как быть, научат быть матерью.

За завтраком долго спорили, брать или не брать с собой детей. Хулиган был активно против, горячился:

– Мы не знаем, кто эти люди, с чем они придут, как поведут себя. Разве мы можем подвергать детей такой опасности?

– Но именно они спасли Психа! Возможно, если они увидят, что с нами дети, они будут больше нам доверять. Ведь они тоже боятся Комиссии, бандитов – всех! А наша задача – объединиться! Будет проще, если они сразу увидят, что у нас самые мирные намерения, – не соглашалась Каланча.

В конце концов детей решили все-таки взять. Валентина активно поддержала это решение. Гик хотел было уклониться, но Белая сказала, что он нужен, чтобы рассказать о возможностях что-то сделать через обнаруженный интернет. Отродье принципиально отказался идти, даже не хотел подвозить их к библиотеке. Но после того как Андрей сказал: «О, без проблем, я просто сделаю две ходки и всех привезу», – передумал, впервые ощутив, как это неприятно, когда ты перестаешь быть незаменимым и важным.

Они приехали пораньше, чтобы посмотреть, как сейчас выглядит зал. Стеклянные двери в библиотеку были не заперты. В пустых коридорах гулко звучали их шаги. Зал был просторным, с большими окнами, поэтому света в нем хватало даже в такой пасмурный день. Пластмассовые черные стулья стояли в ряд, возле другой стены висел белый экран для проектора, скорее всего, и сам проектор можно было найти, да только им он был без надобности. На небольшом офисном столе лежал толстый слой пыли. Зал, видимо, предназначался для лекций и мог вместить человек пятьдесят, вряд ли больше, разве что встанут вдоль стен.

Решили, что говорить будет Валентина. Всем казалось, она сможет сформулировать самое важное и у нее получится убедить людей. Отродье, высадив пассажиров, сразу уехал. Белая стала искать тряпку, чтобы протереть стол. Гик слонялся без дела, в основном, стоял, пялясь в окно. Хулиган развернул часть стульев, на которые могли бы сесть «выступающие». Дети расселись в зале и затеяли какую-то игру, Каланча страшно волновалась и не заметила, что Очкарика с ними нет.

В два тридцать все устали от напряжения и занервничали. Людей не было.

– Может, они не прочитали наши объявления? Или мы дали им мало времени? А вдруг они нас боятся? Решили, что это трюк, придуманный Комиссией? – Каланча не хотела верить в провал придуманного ими мероприятия. – Может, стоит дать им еще время? Исправить на объявлениях дату?

– Я уверена, что они прочитали объявление. Не беспокойся, они придут. Мы подождем, – утешала ее Валентина, собирая непослушные волосы в распадающийся пучок.

– Но мы не можем долго ждать. Темнеет сейчас быстро, а в библиотеке нет электричества, – забеспокоилась Белая.

– Может, на то и расчет? – впал в паранойю Хулиган, хватаясь за ружье. – Они хотят окружить нас и схватить в темноте?

В этот момент они услышали шаги. Сердце Каланчи забилось часто-часто, застучало в ребра узкой грудной клетки. Все замерли и затаили дыхание…

Дверь отворилась, и в зал зашли мужчины.

Двое из них, те, что помоложе, были в камуфляже. Четверо в обычной одежде: джинсы, штаны, куртки, бейсболки, кепки. Седьмым оказался мужчина значительно старше других, но крепкий, с седой, аккуратно подстриженной бородой. Старик почему-то был без верхней одежды, в светло-сером свитере крупной вязки, что делало его похожим на Хемингуэя. Не было в нем ни старческой немощи, ни враждебности, несмотря на оружие в руках; впрочем, один из молодых тоже был вооружен. Вошедшие замерли, растерялись, как будто не ожидая увидеть здесь именно эту компанию. Какое-то время висела неловкая пауза. Первым заговорил старик:

– Ну, что тут у вас? Зачем звали?

– Прошу вас, проходите, пожалуйста, садитесь. Мы хотели бы с вами поговорить, – дружелюбно предложила Валентина.

– Хотели, так говорите, милая, мы и тут постоим, – тоже вполне приветливо ответил старик, но не сдвинулся с места.

– Тогда я подойду к вам. Что мы, через весь зал будем общаться?

– Стой, где стоишь, – сказал молодой в камуфляже, поднимая оружие, – говори оттуда.

– Ну хорошо. Я понимаю, что вы напуганы. Надо сказать, мы тоже. Мы понимаем, что в любой момент могут начаться новые чистки. И с мародерами мои друзья уже встречались. И нам, и вам есть чего бояться. Но именно поэтому мы и хотели бы объединиться и пробовать действовать вместе.

– Вот им, – она махнула рукой в сторону Гика и своего парня, – удалось найти документ, согласно которому наш город и все «неблагополучные территории» будут перестраиваться под лагеря. Но поскольку в городе шла война и он отчасти разрушен, он стоит в конце очереди на такую переделку, а это означает, что какое-то время у нас есть. Вопрос – как нам всем этим временем лучше всего распорядиться. Пробовать обустраиваться здесь, зимовать, восстанавливать город, формировать подполье – или готовиться к отступлению, уезжать, начинать что-то строить в совершенно другом месте. Это, наверное, реально, но непросто, учитывая, что ресурсов у нас немного, к тому же с нами дети.

Возможно, через какое-то время у нас будет более подробная и достоверная информация о происходящем и о планах насчет нашего города. Как только мы что-то узнаем, обязательно вам расскажем. А пока мы предлагаем встречаться здесь каждые два дня в это же время, чтобы обсуждать наше положение. И конечно, мы хотели бы услышать вашу историю и то, что известно вам.

– Я понял, – спокойно сказал старик и пошел к выходу. Остальные молча потянулись за ним, безмолвно вышли, протопали по коридору, шурша куртками, и все стихло.

– Что за хрень такая? – выругался Хулиган. – Это что, разговор, по-вашему? Понял он! Какого черта?

Каланча смотрела ошарашенно, не веря, что все закончилось, и особенно – что все закончилось именно так.

– И это все люди? Все?

– Так, спокойно, не переживай, все нормально. Скорее всего, к нам пришли представители. Это разумно. Мужчины с оружием и старик-предводитель. Не приведут же они своих жен и детей незнамо к кому, – Валентина, как всегда, излучала оптимизм.

– Но почему они ничего не сказали? – озадаченно проговорил Андрей.

– Почему, почему – думать будут. Наверное, расскажут своим, поразмыслят, обсудят. Ладно, чего стоять, пошли. Придем сюда через два дня в это же время, как обещали, послушаем, что скажут.

Они стали подниматься, и только сейчас Каланча заметила, что среди притихших от визита незнакомцев детей не хватает одного.

– А Очкарик где? – она ошалело уставилась на ребят. – Где он?

Каланча растерянно озиралась по сторонам, зачем-то заглянула под стол, бросилась осматривать ряды стульев.

– Они похитили его! – закричал Хулиган, рванувшись к выходу.

– Так, тихо! Прекрати ее пугать. Когда бы они успели? Они все время стояли возле двери, – строго прикрикнула на него Белая и повернулась к подруге. – Подожди, вспомни, когда ты его видела в последний раз?

– Здесь, в зале, где же еще?

– Здесь сорок семь стульев, всего шесть дверей, если считать от входа, Очкарик вошел в пятую, там много книг, я не успел посчитать сколько, – подал голос вроде бы безучастный ко всему Псих.

Каланча первой выбежала из зала и бросилась кричать на весь коридор:

– Очкарик, ты где? Ну-ка быстро иди сюда!

Пока все остальные выбирались из зала, Очкарик уже вышел из соседней двери – щуплый, взъерошенный, в поношенной и чем-то заляпанной темно-зеленой куртке. Шарф размотался и еле держался на тонкой шее. Он прижимал к себе книгу и радостно сообщил обезумевшей от страха Каланче:

– Их там столько! – и, повернувшись к Заике: – Ты бы видела, сколько там книг!

* * *

Вечером за ужином и чаем сели обсуждать произошедшее. Отродье привез немного яблок и груш для компота, с нескрываемым злорадством выслушал новости:

– Я же говорил! Это ваша дурацкая идея – объединяться, она никому не нужна. Вместе совсем не проще, а сложнее – надо всех учитывать. А у всех свои придури. Неизвестно еще, что это за мужики и зачем они остались в городе.

– Да ничего страшного, пусть подумают, и мы подумаем тоже. Если мы за зиму и весну организуем здесь штаб сопротивления и выйдем на других молодых подпольщиков, то можем позвать их сюда. А если получим подтверждение, что город хотя бы какое-то время не тронут, то будем отсюда вести борьбу с этим безумием. К тому же нам нужны люди с разными навыками и профессиями, чтобы восстанавливать город. Если мы в итоге окрепнем и каким-то образом объединим людей, мы развалим этот режим.

– Валентина, все это звучит вдохновляюще, но ты предлагаешь малореальные вещи, – Белая устало, без аппетита ковырялась в ужине – консервированной фасоли.

– А по-моему, нужно думать не о том, чтобы звать сюда еще людей, а о том, хватит ли нам еды на зиму. Да и весной она сама собой не появится – надо будет что-то сеять в огородах, картошку, например. Неизвестно, останется ли она у нас к весне, – озабоченно вставил реплику Толстый. Он свою фасоль давно съел и с тоской смотрел в тарелку Белой.

– Хочешь? На, возьми, мне все равно не хочется есть, – та протянула ему свой ужин.

– Дело пацан говорит, – заметил Отродье, – мы даже не рассчитали свои запасы. Едим так, как будто они бездонные или как будто в любой момент можно сходить в магазин, но там уже полки почти пусты. Не о переустройстве мира думать надо, на кой нам, етить, эта революция, а о том, как выжить.

– Выжить? – задумчиво и с удивлением откликнулась Белая. – А зачем? Ну, дотянем мы до весны, и что? Что дальше? Валентина права: или нам нужно сделать все, чтобы вернуться к нормальной жизни, или зачем нам такая жизнь – все время бояться и прятаться? Мне, правда, пока трудно поверить в возможность заново перевернуть мир. К тому же совсем не хочется революций, мы же все это проходили, не так ли? Трудно поверить, что нас много и мы что-то можем.

– А я верю, – неожиданно вступил обычно молчаливый Гик. – Я это видел, читал. Мы с Андреем, пока искали информацию, наткнулись на блог сопротивленцев – очень толковые ребята. Правда, уже минут через пятнадцать блог был удален, мы не догадались его сохранить. Но они очень убедительны и предлагают дело.

– Дело? Какое дело?

– Да много разного, не упомню все. Там целая программа. Из того, что мне запомнилось и понравилось: добровольцам надо внедриться в Центры по усовершенствованию и работать там с людьми на предмет того, что они, типа, нормальные. И с сотрудниками тоже, с теми, кто против этого режима. Не все же, в конце концов, верят в эту туфту. Как я понял, они хотят как-то убеждать людей в том, что с ними все в порядке, что чудовищна сама система, а не они. Когда к людям вернется достоинство и уверенность, они смогут все больше противостоять этому бреду.

– Отличная идея! Мне нравится. Я не слышала о такой, уверена, что это сработает!

– Ты, по-моему, все время думаешь о людях лучше, чем они есть, девушка Валя, – буркнул Отродье. – Дело не только в системе. Эти люди согласились играть по ее правилам. Многим, судя по всему, условия игры подходят, наверное, потому что выгодны.

– Да брось считать всех мерзавцами! – воскликнула Каланча. – Я вот совершенно не согласна. Некоторые просто растерялись, кто-то напуган, какие-то люди привыкли слушаться, а есть и те, кто не умеет думать: плывут себе по течению, подстраиваются под обстоятельства, и все. Циничные мерзавцы, наверное, тоже существуют, но уж точно не на них рассчитывает подполье.

– А я считаю, организовать активно действующее подполье в этом городе вполне возможно, особенно если мы получим хоть какую-то реальную картину из письма твоего папы, – кивнул в сторону Белой Андрей. – Скоро поеду за ответом, и станет понятнее. Пока предлагаю нам с Гиком подумать, как связаться с уже существующим подпольем и объединить наши усилия. Думаю, совершенно не обязательно привозить их сюда, пока город не восстановлен, тут парнишка прав. Да и подсчитать запасы и составить примерный рацион – очень разумная идея. Я так понимаю, что, когда мы с Валей приехали, вы этим и занимались – заготовками.

* * *

Андрей вернулся из поездки с пустыми руками – ответа на письмо не было. Больше всего это известие огорчило Белую. Она задавала себе сотни вопросов: «Родители там уже больше не живут? Письмо не попало к ним в руки? Папа ненавидит ее за эту просьбу? Он забыл о ней? Не хочет с ней разговаривать? За его квартирой следят? Теперь пришлют в город Комиссию или службы?» Вопросы мучили, съедали ее изнутри. Она вспоминала те редкие разговоры с отцом, что остались в памяти и были для нее опорой, благодаря которой и появилась эта возможность – написать письмо и надеяться на ответ.

Один из таких разговоров случился, когда мама заболела – попала в больницу с острым панкреатитом, и они сидели в коридоре больницы, ожидая заключения врачей. Ей было, наверное, лет восемь. Папа волновался, не находил себе места. Она же не очень понимала значения слов «острый панкреатит», но видеть свою несгибаемую маму беспомощной, бледной, корчащейся от боли было непривычно и страшно.

Но как только они приехали в больницу, девочка быстро успокоилась. Она была убеждена, что здесь знают, как помочь маме, они же врачи, поэтому непременно ее спасут. А вот папа, очевидно, не был в этом так уверен. В какой-то момент она решилась успокоить его:

– Ты не волнуйся, пап, здесь люди разберутся и помогут маме, на то они и врачи.

– Я должен был сразу везти ее в район. Зачем я вызвал «Скорую», они же ничего не понимают: здесь ни оборудования, ни специалистов! Нужно всегда искать лучший вариант, почему я этого не сделал?

– Может, потому что маме было слишком плохо и ты испугался? Везти в район – далеко, а в этой больнице все-таки врачи, – робко предположила дочь. – Ведь мы же не можем всегда точно знать, как для другого будет лучше?

Он вдруг обнял ее, прижал ее голову к своему плечу.

– Знаешь, мы всегда должны стараться быть лучше, делать лучшее из возможного для других, потому что самое важное в жизни – не терять близких людей. Ведь иногда наша слабость или безалаберность кому-то может очень дорого обойтись.

Уже много позже от няни Жанин она узнала, что папины родители, ее бабушка и дедушка, погибли в автомобильной аварии. Их сбил пьяный водитель, когда они ехали забирать своего мальчика из пионерского лагеря. Семилетнему Олегу не нравился лагерный распорядок, он скучал, никак не мог влиться в отрядную жизнь, страдал и очень просил забрать его оттуда. Они поехали, и так он потерял их навсегда. Его взяла к себе тетка по отцовской линии, управляющая всеми детскими заведениями в районе, – благодаря ей он и попал в тот злополучный лагерь. С ней, судя по всему, было совсем не легко: сама тетка, как и его отец, выросла в детдоме. Поэтому молодой человек в шестнадцать лет подал документы в строительное училище в другом городе и уехал, а потом уже поступил в институт. Жизнь в общежитии оказалась для него почти невыносимой, но на этот раз жаловаться было некому.

«“Не терять близких людей” – это же твои слова, папа, – думала Белая, – но неужели мы уже не близкие люди?» Допустим, близкими в духовном плане они никогда не были, но, как ни крути, она его родная дочь. Собравшись с духом, Белая попросила Андрея, чтобы его друзья проверили папин почтовый ящик еще раз через какое-то время.

Толстому поручили посчитать все запасы. Они с Отродьем обследовали незапертые дачи и сделали в одной из комнат дома склад, куда свозили крупы, консервы, спички, батарейки, керосин и все, что может пригодиться для жизни. Каланча привезла в квартиру часть книг Софьи Абрамовны, в основном те, которые можно читать детям. Она подумала: «В библиотеке тоже не мешало бы посмотреть отдел детской литературы и учебники, если они там есть». На предложение Андрея заехать в больницу и взять необходимые лекарства никто не откликнулся с воодушевлением. Все помнили визит мародеров и не хотели снова попадать туда, где было пережито столько ужаса, страха и бессилия, да и Белая благоразумно предположила, что лекарства могут понадобиться и другим людям города. Разве что перед наступлением серьезных холодов стоит забрать их оттуда, чтобы не перемерзли. Но в одну из аптек Андрей все же заехал: у них много детей, да и взрослые иногда болеют, тем более что зима впереди.

В назначенный день и час они снова были в библиотеке. На этот раз не все, лишь пятеро – детей и Гика решили пока не брать. Отродье не собирался менять свое мнение по поводу всяческих собраний, и его попросили остаться в квартире с детьми.

Каланча теперь почти не волновалась, наверное, уже отчасти потеряла веру в то, что объединение возможно. Она спокойно сидела возле окна, кутаясь в темно-синий шарф, отданный ей подругой, запахнув как можно плотнее длинное черное пальто, и от этого выглядела трогательно и даже уютно. Валентина, как всегда, излучала оптимизм. Казалось, библиотека освещена ее улыбкой, а не слабым осенним светом из окон.

Белая была настроена решительно: если кто-то все же придет на собрание, она возьмет слово и расскажет им о необходимости сопротивления, о возможности бороться с калечащей страну системой хотя бы тем, чтобы называть вещи своими именами: безумие – безумием. Стараться создать подполье, которое будет укреплять веру людей в необходимость сопротивления существующему порядку. Хулигану не нравился явный перевес мужчин и оружия с той стороны. Он жалел, что не уговорил Отродье и Андрея съездить в бывшую военную часть и полицейский участок, чтобы проверить, не завалялось ли там какое оружие. С одним охотничьим ружьем он чувствовал себя ребенком против «калашникова» и снайперской винтовки.

Андрей, как обычно, был спокоен, собран и молчалив. В его голове крутились схемы организации подполья; одновременно он прикидывал, что еще может понадобиться им зимой, о чем стоит побеспокоиться заранее. Город ему нравился, руины и воронки не пугали. Ему грезилось, как восстановится, заживет город. Стоит лишь взяться всем вместе – и снова зашумят улицы, заработают больница и школа, жизнь войдет в свою колею. Он сам родился в небольшом поселке на восточном побережье страны и хорошо помнил, как за его короткое детство поселок дважды восстанавливали после землетрясений. Валентина всегда удивлялась, почему у него совсем не осталось воспоминаний о стихии, разрушающей его дом, но зато он отлично помнил, как весь поселок объединялся в беде, как приезжали люди, помогали восстанавливать линии электропередачи, водонапорную станцию, дома и больничный пункт.

Около двух, еще ничего и никого не ожидая, они услышали шаги, скорее даже шум. По коридорам библиотеки явно шел не один человек. Зал постепенно стал наполняться людьми: сначала зашли те же мужчины и старик. Представители молча встали возле стены, пропуская заходящих в зал женщин – совсем молодых и постарше, детей начиная лет с восьми, парней и мужчин разного возраста. Все шли молча, разве что матери тихо шикали на детей, сражающихся за стулья. Остальные с любопытством рассматривали взрослых возле стола. Вскоре почти все стулья были заняты, оставалось несколько свободных, но мужчины у стены так и не сели. Когда все наконец устроились, Валентина взяла слово:

– Спасибо, что вы пришли. Для нас большая неожиданность, что вас так много.

– Это еще не все! – радостно воскликнула молодая девушка с короткой стрижкой, теребя в руках разноцветный вязаный берет.

– Ну что ж, тем лучше, – сверкнула своей самой дружелюбной улыбкой Валентина. – Мы рады, что вы пришли, потому что нам не только предстоит длинная зима, но и стоит всем подумать, как жить дальше. По нашим данным, город, возможно, не скоро будут перестраивать под лагеря, но точно мы этого не знаем. До полного наступления холодов мы можем попробовать восстановить то, что жизненно необходимо. Весной у нас уже будет больше возможностей.

– А зачем восстанавливать, если город все равно переделают в лагеря? – сурово спросил мужчина средних лет в пуховике и теплой кепке, которую он не собирался снимать. – Смысл какой? Мы вот, наоборот, думаем, как по весне перебраться в глухой лес, на восток, и начать там строиться. Вы же не можете сказать точно, что они сюда не придут?

– Точно не можем, это правда, хотя некоторые данные у нас по этому поводу есть, но их нужно уточнять. Вариант с переселением мы тоже обдумывали. Но и в том, и в другом случае, мне кажется, стоит держаться вместе. Малыми группами меньше шансов выжить.

– Вы-то сами как выжили? – снова подал голос суровый мужчина.

– Лично я приехала сюда с «большой земли» только несколько дней назад. Но вот они…

Поднялся шум, ропот, какая-то женщина лет сорока в сером драповом пальто и причудливой шляпке встала со стула:

– Вот поэтому мы и не признаем тебя, милая. Почему мы должны тебя слушать? Пусть вон медсестра скажет, мы, по крайней мере, ее знаем. Мы потому и пришли, что Старик нам сказал, что Белая здесь. Так ведь? – Ее слова были встречены одобрительным гулом.

– Да, я скажу, конечно, – откликнулась Белая. – Спасибо за ваше доверие. Я понимаю, что у каждого из вас своя история, с тех самых пор, как эта система стала забирать у нас близких людей, как загремели пулеметные очереди и взрывы. Лично я пряталась в своей квартире, у меня на руках был больной ребенок, мне нельзя было бежать, да я и не знала куда.

– А как Малыш? – вскочила со своего места девчонка с косичками – Света, долго лежавшая в больнице с удаленной почкой. – Я увижу Малыша? Мы так скучаем по нему.

– Малыша нет, он умер, – голос Белой дрогнул, она впервые произнесла это вслух. По залу снова пробежал ропот. Наверное, о ее мальчике знали не все находящиеся здесь, но те, кто знал, расстроенно качали головами. Какие-то мамы прижимали детей к себе, гладили их по макушкам. – Но он завещал мне кое-что. Он завещал мне бороться с тьмой, которая опустилась на нашу землю.

– Ты, это, давай тут без патетики, дело говори, – снова подал голос суровый мужчина в пуховике. Она даже стала припоминать, кто это, – похоже, муж Веры Сергеевны, у которой сынишка родился с синдромом Дауна год или полтора назад. Кажется, она как-то видела отца в больнице.

– Да, по делу. У нас есть данные, что на «большой земле» все же работает подполье. У них есть целая программа. К сожалению, пока сохранить ее не удалось, власти быстро удаляют любые следы этого текста в сети. Но я уверена, что мы сможем в какой-то момент эту программу поймать и сохранить, а потом и распечатать. Там есть реальные шаги и предложения по изменению ситуации. Скорее всего, это не быстрый процесс, но все же реальная возможность как-то влиять на происходящее.

Лично я не хочу всю жизнь бояться и прятаться. Мы не сделали ничего плохого, криминального или аморального тем, что родились такими. Мы никому не мешаем жить, если у нас нет руки, ноги или почки, а также если мы поступаем и ведем себя непривычным для других образом. Мы, конечно, неудобные люди: выделяемся, иногда даже слишком, как наш мальчик, которого все называли Психом, – он может начать кричать или качаться, особенно если что-то резко меняется. Но вы же понимаете, что он делает это не для того, чтобы досадить и помешать кому-то, просто это его единственный способ спасаться от беспокойства и ужаса. Ведь в ужасе мы все такие – плохо управляем собой.

Лично я не считаю, что кто-то из нас нуждается в переделке и улучшении. Мы нуждаемся в помощи, лечении и развитии, но переделывать нас ни к чему. К тому же у нас есть – точнее, когда-то были – те же человеческие и гражданские права, что и у «совершенных» людей. Нам не нужно «усовершенствование», мы просто хотим иметь право жить среди других, не стыдясь и не скрываясь.

Кто решает, какими мы должны быть и как нам жить? Те, кого мы же сами наделили такой властью. Я уверена, что там, наверху, они теперь создают мир, который им удобен, просто потому что у них есть возможность делать это. Разобщенными, напуганными и несвободными людьми легче управлять. Стыд, страх, тщеславие и алчность – отличные кнопки внутри нас, делающие нас приверженными идеям и послушными, и они это прекрасно знают. Не возрастные, физические или психические несовершенства делают человека опасным для общества, а безграничные возможности пользоваться властью в руках у людей, не признающих собственных проблем и ограничений.

* * *

Собрание прошло бурно, о многом поговорили, засиделись почти до темноты. Выяснилось, что все эти люди разместились в санатории по реабилитации воинов, прошедших службу в горячих точках, – был, оказывается, такой за лесом. Они объединились с детским центром творчества, что как раз недалеко от «Хозтоваров». В детском центре был штаб из тех самых шестерых мужчин и старика. Штаб отслеживал ситуацию в городе, снабжал людей продовольствием. Именно эти мужчины заметили, как бандиты вломились в аптеку неподалеку (давно они охотились на эту банду, убившую, по слухам, троих в соседней деревне и пытавшуюся забраться в санаторий), ранили их на выходе, а потом освободили запертого Психа, который куда-то исчез, пока они осматривали помещение.

Каланча была счастлива – много настоящих мам и других детей, можно будет открыть школу. Девушки из центра творчества вызвались помогать и участвовать: они, оказывается, тоже думали о школе.

Выяснили пока только самые общие вещи, многое еще предстояло обговорить и организовать. Договорились собрать все данные с двух сторон по продовольствию и лекарствам, встретиться через день и продолжить.

Все вернулись домой воодушевленными, даже Хулиган. «Штабные» мужчины, состоящие в основном из бывших реабилитируемых и двоих из армии ЗПЧ, позвали его на собрание штаба, чтобы отдельно обсудить стратегию защиты. Узнав, что он тоже воевал на стороне армии защиты прав, зауважали и увлеченно пообсуждали причины поражения.

Во время ужина к ним зашел Гик и сбил накал оптимизма, рассказав последние новости: правительство решило активно взяться за строительство лагерей. Очевидно, ситуация с недовольными гражданами, нуждавшимися в перевоспитании, заставляла их торопиться. Легли спать поздно, растревоженные новостями.

Лишь к вечеру следующего дня Андрей привез долгожданное письмо.

Белая как раз собиралась готовить всем ужин, чистила картошку, надев наушники и положив плеер в карман фартука. И вот перед ней письмо – папин почерк, несколько драгоценных страниц. У нее даже дыхание перехватило и перед глазами все расплылось – так она разволновалась и никак не могла начать читать:

«Дорогая доченька, здравствуй! Надеюсь, до тебя все же дойдет это письмо. Прости, не смог так быстро ответить, слишком трудные времена.

Конечно, я знал, что ты стала медсестрой, и уверен, что хорошей. Тебя полгорода знало, и бывшие товарищи по прежней работе иногда рассказывали мне о тебе. Я очень радовался тому, как ты справлялась со своей жизнью, такая юная, но такая молодец. Я временами посылал тебе деньги, надеюсь, ты получала их. Мама была против этого, но я ей просто не говорил. Понимаешь, ей, наверное, трудно было представить, что ты можешь ослушаться. Что делать – руководящая должность, и она никак не могла пережить, что ты “выставила ее плохой матерью”.

Ты прости меня, что тогда все вышло именно так: мы полдня тебя искали, когда ты сбежала, но потом нам все же срочно нужно было ехать. Работа этого требовала, мы только-только заступали на новые должности, было страшно их потерять. Я попросил хороших людей присматривать за тобой издалека, но всегда терзался сомнениями, правильно ли мы сделали, уехав.

Конечно, я в свое время был обеспокоен твоими школьными результатами, да и будущим. Хотел как лучше. Мне трудно было представить, что “лучшее” для тебя – стать медсестрой. Ведь все родители беспокоятся о будущем своих детей, разве не так? И все хотят дать им все, что могут или считают нужным. Даже ты хотела бы лучшего будущего для своего мальчика, когда он подрастал бы и тебе приходилось бы многое выбирать за него. Мне очень жаль, что ты потеряла его. Это большая трагедия.

Поверь мне, я знаю, что такое бессилие и горе. Ты спрашивала про маму. Так вот: мама умерла, я похоронил ее три дня назад. У нее был рак поджелудочной железы, лечить ее они не стали “ввиду отсутствия положительной динамики на предыдущее лечение и неэффективной траты средств на лечение пациентки в будущем”. После первой же химиотерапии они поместили ее во что-то типа хосписа, куда отправляли всех, кому отказывали в лечении. К ним почему-то не пускали родных. И даже мне, с моими связями, с трудом удавалось достать для нее нормальное обезболивающее (хотел бы я быть уверен, что оно до нее доходило). Забрать ее домой у меня так и не получилось, даже моего влияния не хватило, а она этого так хотела, так плакала: “Не отдавай меня им”.

Таким образом, ее убила нами же выстроенная система. Это не значит, что она выжила бы при других обстоятельствах. Рак поджелудочной плохо лечится, но если бы все было не таким, как стало, то ее последние дни выдались бы совсем другими. Ведь важно не только, выжил ты или умер, но и то, как ты покидаешь этот мир, кто с тобой рядом перед смертью, в тот момент, когда, наверное, так страшно и одиноко. Как бы то ни было, не кори себя, дочка, ты была рядом со своим мальчиком, это лучшее, что ты могла сделать для него.

Ты спрашиваешь, как я отношусь к тому, что происходит в стране? Я много думал об этом в последнее время, еще до того, как мама заболела. Конечно, я признаю: мне всегда было страшно потерять свое место, я не мыслил себя без моей работы. Сначала я верил в то, что мы делали, многое казалось разумным и даже естественным. Потом что-то неуловимо стало меняться. Сейчас я понимаю, что мы многого не знали, лишь потом и до нас стало “долетать” то, как извращали эту идею на местах. Раньше бы это назвали “перегибы” (удивительно, как повторяется история!). Никто не хотел признаваться, что все немного выходит из-под контроля, особенно когда начались войны, когда не получалось сразу помогать людям совершенствоваться, хотя применялись самые последние методики и достижения науки.

Было страшно, хотелось закрыть глаза, не видеть всего этого. Потом хотелось кричать: “Все не так, мы все задумывали не так!” Но кому бы я это прокричал? Ты незаметно оказываешься намертво сцеплен, ты – шестеренка, которая вращает маховик, а он крутится, крутится, и уже непонятно, кто задает это движение: ты или маховик? Да и как остановиться?

Я устал, мне уже ничего не нужно: ни работы, ни борьбы. Когда видишь, как твоя любимая женщина, сильная, красивая, умная, много сделавшая для страны, совсем еще молодая, вдруг оказывается никому не нужной, “разжалованной” из-за болезни, выброшенной из жизни “ввиду неразумности трат”, что-то внутри меняется навсегда.

Конечно, я уйду из этой системы. Сейчас, пока я в отпуске по семейным обстоятельствам, нужно решить, что мне делать дальше. Что я могу сделать для тебя, дочка? Я могу попробовать убрать наш город из списков – из всех, как будто его и не было никогда. Тогда у тебя и твоих друзей будет время. Быть может, именно вы сумеете остановить маховик и перезапустить систему, которая уже разрушает все, к чему прикасается.

Я очень хотел бы верить, что вам это удастся. Но ты только помни, что ни у кого не получится построить идеальный мир, даже вам. Молодым часто кажется, что вот сейчас они все исправят, сделают лучше, чем предыдущее поколение. Точно так же думали и мы, и ты знаешь, что из этого вышло.

Мне казалось, что построить идеальный мир возможно, в нем всего лишь нужно истребить все неправильное и плохое, и тогда не будет зла, ошибок, вины, страданий. Но я думаю, что реальный мир сложнее, чем придуманная кем-то идеальная картина о нем. В реальности всегда будет много того, что кому-то покажется жестоким, несправедливым, неправильным, мешающим жить и далеким от совершенства. Конечно, идеальный мир – это утопия. Наверное размышлять об природе несовершенного правильнее, чем пытаться насильно исправлять его. Но это уже философия. Об этом еще стоит подумать.

Мне очень жаль, что я сейчас не могу обнять тебя, хотя очень хотел бы этого. Береги себя, моя Оленька. Я сделаю все, что в моих силах. Папа».

Она плакала, перечитывая письмо, кажется, в сотый раз. Горевала о маме, так одиноко уходившей из жизни. О папе, наивном, разочарованном, подавленном и уставшем. О них обо всех, играющих в Прометеев, убежденных и праведных… в любой момент способных превратиться в Зевсов, не успеешь и глазом моргнуть. О том, как страшно жить, не имея твердой позиции и убеждений, и как жутко их иметь, совершенно не сомневаясь в том, что можешь быть неправ. О том, что каждый живет, сражаясь с богами и демонами внутри себя, и ей предстоит это сражение, не спрятаться теперь от этого, не скрыться…

* * *

На очередное собрание пришло еще больше народу. Переполненный зал гудел: мест не было совсем, стоячие места возле стены тоже были заняты. Белая всматривалась в их лица, кого-то узнавая, кого-то вспоминая понемногу, кого-то видя в первый раз. Озабоченные, задумчивые, встревоженные, любопытствующие, возбужденные, недоверчивые и глядящие на нее с надеждой. Она подождала, пока все, кто мог сесть, сядут и успокоятся. Рассматривая жителей своего города, она неожиданно увидела Отродье возле самой двери, среди мужчин штаба. Он был хмур, выглядел недовольным и напряженным, но стоял там вместе со всеми, приготовившись слушать.

Невысокая девушка с зелеными глазами поправила красный шарф, попыталась согреть озябшие руки в карманах голубой куртки, еще раз посмотрела в зал на жителей своего родного города, вздохнула, немного волнуясь, сделала шаг вперед и произнесла:

– Здравствуйте, меня зовут Ольга. И у меня для вас есть новость…

Послесловие

Уважаемый читатель, спасибо тебе: ты дочитал эту книгу до конца. Мне, конечно, интересно, что побудило тебя сделать это. Возможно, тебе самому приходилось переживать собственную особенность, быть может, кто-то из твоих друзей или близких являются особенными людьми, а может быть, тебе просто интересна сама тема. В любом случае я очень благодарна тебе за твой читательский труд и возможность поразмышлять об этом вместе.

Я считаю, что мы все стоим перед каждодневным выбором: какой части себя мы позволим проявиться сегодня – той, что с превосходством, страхом или внутренним ликованием смотрит на тех, кого мы необоснованно считаем чем-то «хуже» себя. Или той, которая способна видеть за любыми особенностями или ограничениями Человека.

Признаюсь, что хорошо знаю обе свои части. Меня всегда пугали агрессивные сумасшедшие люди, особенно если я встречалась с ними за пределами моего кабинета. Я, как и многие, боялась родить ребенка с какими-то серьезными заболеваниями, с сочувствием и ужасом смотрела на тех, с кем это произошло. Не раз, особенно в подростковом возрасте, отлавливала себя на ощущении радостного превосходства, когда замечала, что кто-то, может быть, хуже соображает, чем я, или менее к чему-то способен.

При этом я сама часто ощущала себя не такой как все, не вписывающейся в какой-то социальный стандарт, странной, непонятой, чужой, проживала одиночество, растерянность и стыд. Наверное, поэтому в том числе стала психологом, стараясь помогать людям быть услышанными, понятыми и принятыми.

За все время работы людей без особенностей я не встречала. И, конечно, вовсе не потому, что «нормальные» к психологу не ходят, а потому, что их просто не существует. Есть лишь разные степени уникальных отклонений от так называемой условной «нормы».

На протяжении веков эра гуманизма неоднократно сменялась эпохами, в которых человек с особенностями, с отклонениями от кем-то принятых норм подвергался опасности, попыткам переделать или уничтожению. Вероятно, стремление и желание человека создавать что-то идеальное или совершенное неистребимо. Вероятно, страх перед собственными ограничениями и «дефектами» слишком силен, особенно там, где идея достижения совершенства возведена в культ.

Но ведь живое не может быть совершенным, хотя бы потому, что в любой живой природе постоянно происходят изменения. И всем, даже «совершенным» людям или тем, кто таковыми себя считает, предстоит постареть, утратить прежние возможности, неизбежно встретиться с собственными ограничениями. Вероятно, это-то и пугает: так хочется создать мир, в котором не будет неприятностей, утраты прежних способностей, болезней, увядания и смерти. Только сделать это пока никому еще не удалось. Но сама идея совершенного мира и совершенного человека все продолжает всплывать в головах то политиков, то учителей, то родителей, и мне кажется, может принести много бед.

На самом деле мы все боимся быть отвергнутыми, исключенными, нелюбимыми, вынужденно одинокими. В обществе, где к человеку выдвинуты непосильные ожидания и унифицированные высокие требования, риски остракизма, отвержения значительно повышаются, потому что вместо того, чтобы помогать людям с особенностями включаться в жизнь, их стараются переделать или считают «второсортными» людьми, обладающими как будто бы меньшими правами. Это увеличивает всеобщее несчастье и неравенство. Потому что никто из нас на самом деле не хочет быть переделанным. Мы хотим быть собой, обладать всеми причитающимися нам человеческими и гражданскими правами и при этом хотим быть с кем-то рядом, с теми, кто не отвергнет нас лишь потому, что мы имеем разные способности и, возможно, чуть больше ограничений.

Я очень рада тому, что сейчас во многих культурах, в том числе и нашей, многое меняется в отношении к особенным людям. Мне тоже захотелось внести свою скромную лепту в этот процесс, поддержав своей историей тех, кто верит в собственную возможность смирять собственных Зевсов, и давать возможность внутреннему Прометею проявить живой интерес к самым разным людям, какими бы ограничениями они ни обладали.

Content

Ирина Млодик
Ограниченные невозможности
Как жить в этом мире, если ты не такой, как все

Часть первая Особенные люди Как жить?

Ваш ребенок особенный

Как становятся особенными детьми?

Сложно ли быть особенным?

Зачем вообще появляются дети с особенностями?

Но как с ними общаться, если они пугают нас своим необычным поведением?

Что, если ты – тот самый особенный ребенок?

Суперродителям

Нам всем, неудобным людям

Часть вторая Неудобные люди

Послесловие