Иван Оченков

Взгляд василиска

Промозглый декабрьский ветер уныло гнал мусор вдоль перрона, когда из только что прибывшего поезда стали выходить пассажиры. Первой из классного вагона вышла дама, лицо которой скрывала свисавшая с не слишком изящной шляпки вуаль. Последняя, впрочем, не помешала худому господину в чиновничьей шинели узнать ее и, раскинув руки, с непритворной радостью шагнуть к долгожданной супруге.

– Капочка, родная, наконец-то! – восклицал он, заключая в объятья свою дражайшую половину.

Увы, встречавший жену чиновник оказался несколько неуклюж и, обнимая, ухитрился смахнуть с головы супруги шляпку. Налетевший в это мгновение ветер тут же подхватил добычу и непременно унес бы ее прочь, если бы шедший следом молодой человек в форме лейтенанта флота не подхватил ее, чтобы вернуть законной владелице. Дама, несколько обескураженная тем, что предстала перед молодым офицером в неприглядном виде и с растрепанной прической, с благодарностью приняла предмет своего туалета и попыталась тут же вернуть ее на место. Виновник происшествия принялся помогать ей, пытаясь загладить свою оплошность, но своими стараниями лишь больше ее усугублял. Наконец, непокорная шляпка была водружена на место, и супруги принялись благодарить молодого человека.

– Ну что вы, мадам, не стоит благодарности, – вежливо отвечал тот на поток красноречия.

– Позвольте представиться, – вспомнил о правилах хорошего тона ее супруг, – коллежский асессор, Егоров Ефим Иванович, а это моя супруга, Капитолина Сергеевна.

– Честь имею, – отвечал им молодой человек, – лейтенант Романов, Алексей Михайлович.

– Очень приятно-с, вы, верно, назначены на эскадру?

– Точно так.

– А я, изволите ли видеть, служу на здешней почте.

– Весьма рад знакомству, господа.

Дама, наконец, смогла привести себя в относительный порядок и, лучезарно улыбнувшись, проговорила:

– В Порт-Артуре довольно скучная жизнь, господин лейтенант, но если вы пожелаете, то можете нас навестить. По четвергам мы устраиваем нечто вроде вечера для друзей. Приходите, мы будем рады.

– Как-нибудь, непременно, – вежливо отвечал офицер и, приложив два пальца к козырьку, откланялся.

Вслед за ним из вагона вышли его спутники, и все вместе они направились в здание вокзала.

Следовавшие с лейтенантом люди заслуживают отдельного описания. Один из них – довольно крепкий еще старик в матросской форме, а второй – безукоризненно одетый молодой человек в богатом пальто и бобровой шапке. Как ни странно, именно этот господин был занят багажом офицера.

Супруги еще некоторое время смотрели на странную троицу, после чего чиновник обратился к жене:

– Право, Капочка, что за странная идея пригласить к нам офицера флота? Ты же знаешь этих снобов, они не слишком жалуют нашу чиновничью братию.

– Помолчи, Фима, ты таки ничего не понимаешь в жизни! – В голосе дамы неожиданно прорезался говорок, благодаря которому всякий побывавший на черноморском побережье Российской империи сразу же узнал бы в милейшей Капитолине Сергеевне уроженку города Одессы. – Далеко не все офицеры флота графы, а нашей бедной Миле давно пора замуж!

– А отчего ты полагаешь, что этот молодой человек не граф? Ну да, у него не слишком графская фамилия, так что с того, у нашего царя такая же!

– Господи, Фима! Ты внимательно осмотрел этого молодого человека? Таки точно нет, потому что не заметил, что он совсем уж не такой молодой. Ему, наверное, уже серьезно за тридцать, и если он до сих пор лейтенант, то уж точно не граф! А наша Мила – славная девушка и могла бы составить неплохую партию.

– Что ты говоришь, Капочка, твоя сестра, с тех пор как окончила эти ужасные Бестужевские курсы, вовсе и не думает о замужестве! Она, видите ли, свободная женщина и хочет сама строить свою жизнь!

– Я тоже была свободная женщина, пока не вышла за тебя замуж! Потому прекрати болтать и зови скорее рикшу, а то я ужасно замерзла! И будь уверен, Фима, я тебе еще припомню эту шляпку!

Между тем молодой человек, не подозревая того, что стал целью матримониальных планов мадам Егоровой, двигался к своей цели. Она немного ошиблась, определяя его возраст, так как ему было всего двадцать восемь лет от роду. Впрочем, глядя на легкую седину на висках, ошибиться было немудрено. Но вот то, что его карьера не задалась, чиновница определила совершенно точно. Дело в том, что сразу после получения мичманского чина молодой человек серьезно заболел и довольно долго не мог служить. А еще он действительно не был графом. Алексей Михайлович Романов – так звучит имя нашего героя – был внуком покойного императора Николая Павловича и, соответственно, двоюродным дядей царствующего монарха, Николая Александровича. Следовательно, он носил титул великого князя Российской империи, который, впрочем, не любил афишировать. Младший сын бывшего наместника Кавказа великого князя Михаила Николаевича был воспитан в строгости и не слишком хорошо чувствовал себя в великолепных дворцах своих царственных родственников. Простудившись же во время практики на крейсере «Генерал-адмирал», он долго лечился в Италии и оттого совсем отвык от придворной жизни. После выздоровления молодой великий князь приложил все силы, чтобы попасть служить как можно дальше от Петербурга. Желание Алексея Михайловича было удовлетворено, и он получил назначение в Порт-Артурскую эскадру на броненосец «Полтава».

Теперь позвольте представить его спутников. Старый матрос, которого все звали Архипычем, шедший за ним следом, был личностью замечательной. Познакомились они с Алексеем Михайловичем почти десять лет назад, во время злополучного плавания на «Генерал-адмирале». Старослужащий матрос, помнивший еще чуть ли не Крузенштерна и имевший крест за бои на Малаховом кургане, давно бы должен стать боцманом, если бы не его дерзкий и неуживчивый характер. Упрямый старик, великолепно знавший парусную службу, очень мало кого считал авторитетом в этом вопросе и потому, не стесняясь, высказывал свое мнение, если считал это необходимым. Во времена Нахимова ходить бы ему исполосованному линьками, и георгиевское кавалерство не помогло бы[1], но нравы с тех пор, как ни крути, смягчились, и все ограничивалось дисциплинарными взысканиями. По-хорошему, Архипыча давно следовало отправить в отставку, но командир ценил его за знание службы, которое редко встретишь в нынешние времена, да и идти старому матросу было некуда. В родной деревне его вряд ли кто помнил, а иной семьи кроме корабельного экипажа у него не было. К тому же Архипыч был отчего-то весьма популярен среди кадетов, и был даже случай, когда офицер, посчитавший себя оскорбленным замечаниями нижнего чина и ударивший старика, был подвергнут ими обструкции и был вынужден подать прошение о переводе. Дело, возможно, в том, что Архипыч, помимо глубокого знания всех предметов такелажа, еще и непревзойденно умел ругаться. Сейчас искусство большого и малого боцманского загиба почти утрачено, а то, что нынешние моряки полагают таковым, лишь бледный отблеск былого великолепия. Правда это или нет, трудно сказать, но ходят слухи, что строевые квартирмейстеры и будущие офицеры считали своим долгом выучиться этому непростому искусству у Архипыча и даже держали неофициальный экзамен у старого матроса.

Надобно сказать, что, скромный до застенчивости, Алексей Михайлович никогда не был в числе учеников или почитателей таланта старого матерщинника, но по воле судьбы именно Архипычу довелось вовремя обнаружить, что молодой великий князь зашибся во время шторма и лежит никем не замеченный без всякой помощи. Подхватив его на руки, тот отнес юношу в лазарет, а потом несколько раз навещал спасенного. Не очень понятно, на чем они сошлись, но с тех пор не разлучались. Отец Алеши, великий князь Михаил Николаевич, умел быть благодарным. Плечи старика перед отставкой украсились унтерскими контриками, а грудь – медалью на Аннинской ленте. Узнав, что идти ему некуда, генерал-фельдмаршал сделал отставному матросу совершенно шикарное предложение. Архипыч поступил на службу в великокняжескую семью в качестве вестового юного великого князя. Весьма изрядное по его меркам жалованье, возможность до смерти носить приросшую к коже матросскую форму, да золотые часы с гравировкой, повествующей о совершенном им подвиге, стали последней каплей, склонившей Архипыча к новой для него службе.

Другой спутник Алексея Михайловича, несмотря на безукоризненный костюм и прическу, был просто камер-лакеем и звался Прохором Сапожниковым. Человек не слишком опытный, вроде мадам Егоровой, вполне мог обмануться его представительным видом и принять за солидного господина, но людям, бывавшим в свете, сразу бросались в глаза слишком приглаженный вид, слишком подобострастное и услужливое выражение лица, так что можно сказать, что род занятий Прохора был написан на нем крупными буквами.

Он единственный из всех трех был недоволен закончившимся путешествием, справедливо полагая, что по комфортабельности жизни Ляодунский полуостров никак не может сравниться с Апеннинским. До последнего времени его как-то примирял с окружающей действительностью шикарный вагон-салон, в котором они путешествовали, а обязанности почтенного камер-лакея сводились к руководству штатом слуг. Увы, в Мукдене с вагоном-салоном случилась какая-то неисправность. Молодой великий князь, вне всякого сомнения подзуживаемый несносным Архипычем, недолго думая, занял первое попавшееся классное купе и двинулся дальше. Несчастному Прохору ничего не оставалось, как, подхватив самое необходимое, последовать за своим господином.

Вот и сейчас Алексей Михайлович был готов немедленно отправляться на броненосец, с тем чтобы поскорее окунуться в любезную его сердцу морскую службу. Останавливала его лишь необходимость нанести визит наместнику, но после этой формальности великий князь определенно не стал бы ждать и минуты.

– Алексей Михайлович, – взмолился камер-лакей, – помилосердствуйте! Разве можно в штаб наместника в таковом виде? Дайте хоть в порядок вашу форму привести. Нельзя же, в самом деле, в дорожном на люди!

– Прошка дело говорит, – против обыкновения, поддержал лакея Архипыч, – пожалуйте в гостиницу. Офицер флота завсегда должен сиять как медный пятак!

– Ну, ладно, – сдался великий князь, признав слова своих спутников основательными, – давайте в гостиницу. Где тут извозчики?

– Вы что, в Петербурге? – хмыкнул в ответ старый матрос. – На Востоке извозчиков не держат, больно овес дорог. Вон, рикши толкутся, пойдемте к ним.

– Ехать на человеке, да еще в такой холод? – удивился молодой человек. – Нет, брат рассказывал мне о подобных обычаях, но…

– А о том, что ежели вы пешком пойдете, то рикше вечером жрать будет нечего, вам Александр Михайлович не рассказывал? – грубовато спросил Архипыч.

Последний довод убедил лейтенанта, и вскоре они на двух рикшах следовали в ближайшую гостиницу. Первый, с позволения сказать, экипаж занял сам великий князь, а во втором тряслись Прохор с Архипычем. Багаж был поделен между обоими, и заказывать третий не пришлось.

– Больно добрый наш Алеша, – проговорил Прохор, глядя в спину рикше, с натугой прущему коляску, – нашел людей! По мне, так оне сущие облизьяны!

– Кому Алеша, а кому его императорское высочество Алексей Михайлович! – строгим голосом поправил лакея Архипыч. – Знай свое место, сопля береговая, а то враз рыло начищу!

– Чего ты взъелся, Архипыч, – искренне удивился Прохор, – ты же его сам так, бывало, называл?

– Я флотский, а потому знаю, как и кого можно называть, а ты, штафирка, о службе понятия не имеешь, так что молчи, когда с тобой разговаривают!

– Я потомственный дворцовый слуга! – возразил ему Сапожников. – Так что еще разобраться надо, кто из нас больше в службе понимает.

Надо сказать, что подобные перебранки не были редкостью между старым матросом и молодым лакеем. Оба считали именно себя главными среди слуг и с ревностью следили друг за другом. Впрочем, дальше перебранок дело никогда не заходило, и по большому счету они, несмотря на разницу в возрасте, были друзьями.

По странному стечению обстоятельств, в это же самое время в командирском салоне броненосца «Полтава» тоже говорили о скором прибытии великого князя. Разговор происходил между его командиром капитаном первого ранга Успенским и старшим офицером капитаном второго ранга Лутониным.

– Должен сообщить вам пренеприятное известие, Сергей Иванович, – начал разговор командир, предложив Лутонину сесть.

– К нам едет ревизор? – немного иронически отозвался тот.

– Гораздо хуже, у нас будет служить великий князь!

– Вот как, а кто именно? Неужели Кирилл Владимирович чего-то натворил?

– Нет, не он.

– Хм… Александр Михайлович?

– Уже ближе, его брат.

– Алексей Михайлович, но он же не слишком здоров…

– А вы действительно недурной артиллерист, Сергей Иванович, – улыбнулся Успенский, – с третьего залпа накрыли! Да, действительно, Алексей Михайлович. Очевидно, поправился и едет выслуживать ценз.

– Странно, если под шпицем[2] так обеспокоены его здоровьем, могли бы найти ему службу где потеплее. Хоть в Севастополе, что ли.

– Ничего не могу сказать на этот счет. Слышал лишь, что лейтенант Романов старается держаться подальше от двора и высшего света. А Севастополь, как ни крути, от Ливадии не далеко-с!

– Ну, что поделаешь, Иван Петрович, мы люди подневольные, как начальство скажет, так и будет. Какую вакансию займет на нашем богоспасаемом броненосце член императорской фамилии?

– Вахтенного офицера.

– В лейтенантском чине? Однако!

– Что поделаешь, Сергей Иванович, сами понимаете, что опыту у молодого человека взяться неоткуда. Его, чтобы хоть в лейтенанты произвести, то к одной канонерке приписывали, то к другой. Так что вахтенным начальником никак нельзя-с.

– Нельзя так нельзя. Кстати, а когда прибывает наш новый офицер?

– Завтра или послезавтра, какая-то канитель с его вагоном приключилась под Мукденом. Железнодорожники обещали сообщить. Голубчик, не забудьте распорядиться послать почетный караул для встречи. Все-таки августейший дядя императора!

– Надо бы оркестр…

– Пожалуй, но где его взять? Разве Вирена попросить, у него на «Баяне» есть. А у нас только балалаечники-с!

– И слава богу, Иван Петрович, случись что, я первый распоряжусь весь этот горючий хлам за борт выкинуть, а будь у нас целый оркестр, было бы жалко.

– Полагаете, будет война?

– Разумеется, причем это очевидно всем, даже нашему начальству, которое как тот мужик, который без грома не крестится. Если бы Старк не ждал войны, я бы давно князю Кекуатову место уступил.

– Это да, но лучше бы без нее.

– Как говорят наши матросики, спаси и сохрани царица небесная. Однако нас с вами не спросят, начинать или нет. А вот если комендоры наши оплошают, то спросят непременно.

– Ну, нашими общими усилиями, Сергей Иванович, «Полтава» и так из первых в этой науке.

– Это когда было, дорогой мой Иван Петрович! Надо, очень надо комендоров учить, да и господ офицеров не мешает.

– Кстати, хорошо, что вы напомнили, мне тут по секрету сообщили, что Алексей Михайлович изволят питать слабость к артиллерии и даже какие-то новаторские способы стрельбы изобрели-с! Неизвестно, правда, каким образом, поскольку пушки он нечасто видел, но вот поди же ты. Так что будьте готовы.

– Хм, хотя учитывая, что его батюшка генерал-фельдцейхмейстером[3] был, ничего удивительного. Может, просто способный молодой человек?

– Может быть, может быть. Кстати, не совсем уж и молодой, его братец в таком возрасте уже капитаном второго ранга был, да и если бы проекты о переустройстве морского ведомства писать не начал, так и выше бы поднялся. Я это к чему, будьте осторожнее, а то мало ли. Может, наш Алеша тоже прожектер?

– Как вы сказали – Алеша?

– Ну да, слышал, его так все за глаза называют.

– Ну, Алеша так Алеша. Честь имею.

– Ступайте, голубчик.

Приготовившиеся встречать молодого великого князя господа офицеры и не подозревали, что он к ним куда ближе, чем они думали. Наскоро приведя себя в порядок, Алеша (мы тоже станем так его называть) уже побывал в штабе и уверенно шел к пристани. За ним столь же уверенно шел несгибаемый Архипыч и семенил с чемоданом Прохор. У пристани, как всегда, были причалены несколько шлюпок, баркасов и катеров с разных кораблей. Обычно узнать, где чье плавсредство, не составляло ни малейшего труда, поскольку у каждого матроса название корабля написано на ленте его бескозырки. Однако на этот раз матросы, очевидно, от холода попрятались, и лейтенант остановился в нерешительности. Впрочем, его появление не осталось незамеченным, и вскоре из одного из паровых катеров, как черт из табакерки, выскочил разбитной матрос с надписью «Новик» на головном уборе.

– Здравия желаю, вашбродь![4] – гаркнул он. – Куды изволите?

– На «Полтаву», братец.

– Эх, вашбродь, – вздохнул с деланым сожалением матрос, – только что шестерка полтавская ушла.

– Досадно, – нахмурился Алеша. – Что же делать…

– А вот наш командир идут, их высокородие господин фон Эссен. Справьтесь, может, подвезут.

Действительно, к ним быстрыми шагами приближался офицер, сразу заметивший, что матросы со шлюпок где-то пропадают. Откозыряв в ответ на приветствие незнакомого лейтенанта, он с прищуром посмотрел на своего матроса. Как оказалось, матросы с прочих шлюпок и баркасов нашли убежище от мороза в новиковском катере и теперь бегом его покидали.

– Что за кабак? – почти весело спросил он у них.

– Так что, погреться заходили, вашескобродие, – хором отвечали они ему.

– Сейчас вы у меня согреетесь, сукины дети, – посулил он им, впрочем, без злобы.

– Рады стараться! – гаркнули моряки, занимая места в своих шлюпках.

– Вам куда, лейтенант? – обратил он внимание на стоящего рядом Алешу.

– На «Полтаву», господин капитан второго ранга, – с надеждой в голосе отозвался тот.

– Присоединяйтесь, нам по пути, – радушно пригласил его командир Новика и тут же представился: – Эссен, Николай Оттович.

– Романов, Алексей Михайлович, – ответил ему Алеша, радуясь про себя, что Эссен опустил приставку «фон» и избавил его таким образом от необходимости называть титул.

Великий князь тут же воспользовался приглашением и занял место в шлюпке, а вот Архипыч на секунду задержался.

– Ты куда прешься, сопля худая, – заявил он Прохору вполголоса, отбирая у него чемодан, – твое место рази на корабле? Ступай да сними Алексею Михайловичу приличную квартиру, а то не дело ему в гостинице жить. Смотри, тля береговая, проверю!

Оставив обалдевшего от подобной бесцеремонности камер-лакея на берегу, старик проворно прыгнул в катер. Матрос-кочегар подкинул в топку угольку, открыл клапан, и катер, забухтев, заскользил к стоящим на якоре кораблям.

– Только что назначены? – поинтересовался у Алеши фон Эссен.

– Так точно.

– Поздравляю, на «Полтаве» отличный экипаж.

– Благодарю, – коротко отозвался великий князь, жадно наблюдая за громадинами русских броненосцев.

Море и флот Алеша любил страстно. Вынужденная из-за болезни десятилетняя разлука была для него пыткой. Оставаясь поневоле праздным, он с упоением читал все, что мог достать о кораблях и дальних плаваниях. Живо интересуясь всеми новинками, которые во множестве появлялись во флотах иностранных государств, он пытался сообщать их в морское ведомство, но заинтересовал ими только своего любимого брата Александра Михайловича, или как его звали в семье – Сандро. Живя в Италии, он свел знакомство со многими тамошними моряками и кораблестроителями и иной раз бывал на новейших итальянских кораблях и даже как-то присутствовал на маневрах. И вот теперь его мечта сбылась. Он будет служить в русском флоте и сможет отдать ему все накопленные в разлуке знания, весь жар своей не огрубевшей еще души.

Очевидно, командир «Новика» заметил состояние лейтенанта и не донимал его разговорами, и лишь когда утлая шлюпка подошла к громадине броненосца, с улыбкой пожал ему руку и пожелал счастливой службы.

– Благодарю, – отозвался Алеша и двинулся по трапу, отдавая честь флагу.

Вахтенный начальник, лейтенант Баранов, поздоровавшись прежде с Эссеном, поинтересовался причиной прибытия его попутчика. Узнав о цели визита, он с искренней приязнью поприветствовал нового сослуживца и вызвался лично проводить его к командиру. Пока они отсутствовали, оставшегося на палубе Архипыча с любопытством обступили матросы.

– Здорово, старинушка, – поприветствовали они старика, – ты откуда такой красивый взялся?

– Из тех ворот, что и весь народ, – не раздумывая, ответил им он.

– Ишь ты, а зачем пожаловал?

– Да сказывают, что вы тут службы совсем не знаете, желторотые! Вот меня и прислали поучить.

– А чего ты с господским чемоданом? Небось, в вестовых служишь, старый хрыч, а туда же, службе учить!

– Ну-ка разойдись, чего столпились, бездельники, – грозно рявкнул незаметно подошедший боцман. – Вот я вас!

– Чего орешь, Парамошка? – неожиданно осадил его Архипыч. – Али большим начальством себя почуял?

Собиравшиеся было разбегаться матросы так и присели от неожиданности. Кондуктор[5] Парамон Болдырев был грозой всех нижних чинов на броненосце, и потому никто не ожидал, что старый унтер, хоть и георгиевский кавалер, может так к нему обратиться.

– Архипыч, – удивленно протянул, хоть и не сразу, но признавший его боцман, – живой еще, старый черт?

– Не дождёшься, – авторитетно заявил ему в ответ старый матрос, – я ишо на твоих похоронах простыну!

– Какими судьбами к нам?

– Да вот, служить к вам прислали, с Алексеем Михайловичем…

– Ты что же это, пенек трухлявый, на старости лет в вестовые угодил?

Лучше бы боцман этих слов не говорил! Архипыч и впрямь не слишком гордился своим нынешним положением, а уж подначка от Парамона, которого он помнил еще зеленым новичком, мгновенно взбесила старого матерщинника. Большой загиб обрушился на голову кондуктора мощно и неотвратимо, как внезапный шквал обрушивается на потерявших бдительность моряков. У ставших свидетелями этого матросов только что глаза не повылазили от неожиданности, но еще более странной показалась им реакция грозного боцмана. Захохотав во весь голос, он шагнул вперед и сжал Архипыча в объятиях.

– Ну, вот теперь узнаю старого морского волка, а то стоишь скромный как институтка!

Алеша, как обычно, из скромности не назвал своего титула, так что кого именно он провожает, Баранов узнал только в командирском салоне. Успенский, хотя и удивился внезапному появлению великого князя, сумел остаться невозмутимым.

– Рад видеть ваше императорское высочество среди офицеров нашего броненосца, – поприветствовал он великого князя и тут же обратился к совершенно обалдевшему вахтенному начальнику: – Благодарю вас, Дмитрий Николаевич, у вас, верно, еще дела есть?

– Так точно, господин капитан первого ранга, – откозырял тот и вышел в полном смятении чувств.

– Я тоже весьма рад, – отвечал Успенскому Алеша, – мне рассказывали о вашем экипаже много лестного, э…

– Иван Петрович, – пришел ему на помощь командир. – Интересно, от кого, вы ведь только прибыли.

– От Эссена, он любезно согласился меня подбросить.

– А, Николай Оттович! Действительно лестно. Он зря хвалить не станет! Как добрались? Мы вас, некоторым образом, только через два дня ждали.

– Благодарю, очень хорошо. Я, чтобы избежать задержки, пересел на пассажирский поезд, оставив свой салон- вагон после поломки. Ужасно скучно было ожидать, пока его починят. К тому же каждый раз, когда случалась задержка в дороге, меня начинали одолевать всякого рода просители и верноподданные депутации. Так что я рассудил за благо сбежать. Надеюсь, вы не в претензии?

– Ну что вы, напротив, я очень рад, хотя мы готовили торжественную встречу…

– Умоляю, не надо торжеств!

– Воля ваша, Алексей Михайлович, еще раз позвольте поздравить вас с благополучным прибытием. А вот и наш старший офицер! Заходите, Сергей Иванович, познакомьтесь с новым сослуживцем.

Некоторое время спустя, когда Лутонин вместе с великим князем вышли, Успенский задумчиво пробормотал: «Интересно, какие еще сюрпризы будут от вашего императорского высочества?»

* * *

Оставшись на пристани один, Прохор Сапожников некоторое время смотрел вслед увозящему их катеру, а потом, решив, что баба с возу – кобыле легче, отправился в гостиницу, благо номера были сняты на неделю. Вернувшись и внимательно осмотрев апартаменты, камер-лакей пришел к выводу, что старый матрос опять оказался прав. «Это вам не “Отель-Палас” в Неаполе, надо чего-нибудь получше подыскать», – подумал Прохор со вздохом, отковырнув пальцем отошедший от стены кусок обоев. После чего позвонил в колокольчик и велел принести себе обед. Поскольку стеснительность не была в числе его добродетелей, заказал он все самое лучшее, что только могло найтись в ресторане при гостинице с гордым названием «Париж». Надо сказать, что выбор не поражал, но съев все принесенное, Сапожников пришел в хорошее расположение духа. Улегшись, не снимая сапог, на господскую кровать с папиросой в одной руке и бокалом ликера в другой, предался он размышлениям на тему «А нет ли здесь сеньориток», и некоторое время спустя сам не заметил, как заснул.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы Прохор был совсем уж пустым человеком. На следующее же утро наш бравый лакей припомнил свои обязанности и, приведя себя в порядок, отправился искать подходящую квартиру. К своему несчастью, он вздумал спросить совета у китайца-портье. Тот вроде бы сносно говорил по-русски и, непрестанно кланяясь и жестикулируя, принялся объяснять господину «капитану»[6] дорогу, а затем, написав на клочке бумаги несколько иероглифов, кликнул рикшу. Тот, усадив Сапожникова в свой экипаж, схватился за дышла и довольно быстро отвез его к какому-то дому в Старом городе. Говоря о Старом и Новом городе, надобно пояснить следующее. Когда русские войска заняли Порт-Артур, новые хозяева построили для себя город в европейском стиле. Ровные просторные улицы и большие красивые дома в стиле эклектика и классицизм придавали ему весьма презентабельный вид. В нем располагались присутственные места, школа, офицерский клуб и доходные дома. Это все и называлось «Новый город», а то, что было Порт-Артуром до того, получило, соответственно, название «Старый город». В этом квартале жили в основном китайцы, и застроен он был фанзами и пагодами. Кривые и запутанные улочки его были грязны и не ухожены. Так что, увидев, куда его привезли, камер-лакей поначалу пришел в ужас.

– Ты куда меня привез, обезьяна косорылая, – возмутился он, – ну-ка разворачивай оглобли, а не то…

Что будет, если не то, Прохор сказать не успел. Из дома с загнутыми вверх углами черепичной крыши, вышел китаец и стал, кланяясь, приглашать господина «капитана» зайти.

Какой лакей не любит, чтобы ему кланялись? Сапожников не был исключением и, придав лицу значительное выражение, решительно шагнул вперед. В неожиданно просторной зале было довольно светло от многочисленных фонариков и пахло восточными благовониями с отчетливым лакричным[7] привкусом. Прохора, как дорогого гостя, окружили миниатюрные служанки, усадили на большой и мягкий диван и принесли в крохотных чашечках чаю. Затем более грузная китаянка с густо накрашенным лицом вышла вперед и спросила, какая из девушек понравилась господину «капитану».

– Да я не затем, – с досадой протянул камер-лакей, сообразивший, что попал не туда, – мне бы…

– Мальчика? – с готовностью спросила толстая китаянка.

– Ты что же это, курва, меня за содомита приняла? – вскипел оскорбленный в лучших чувствах Сапожников. – Ужо я тебя сейчас…

Неизвестно, чем бы кончилось дело, если бы в комнату стремительно не зашел молодой человек, одетый по-европейски, и не остановил готовый разразиться скандал.

– Что вам угодно, господин? – спросил он на хорошем русском языке. – Почему вы сердитесь? С вами обошлись непочтительно?

– Да в гробу я видел такую почтительность, – продолжал бушевать Прохор, – чтобы меня эдак…

– А в чем, собственно, дело?

Приглядевшись к молодому человеку, Сапожников сбавил тон. Тот был прилично одет, глаза его хотя и имели некую раскосость, но ничуть не большую, чем у некоторых жителей Поволжья. Но главное, у него не было, подобно китайцам, бритого лба и косы.

– Да не поняли меня эти черти косоглазые, – посетовал камер-лакей, – я хотел квартиру снять, ну и спросил у портье в гостинице, а тот меня в бордель отправил. Нет, ну каково?

– Позвольте спросить, а в каких выражениях вы просили у старого Ляо совета?

– Ну, как же, спросил где найти местечко потише да поприличнее, чтобы важному господину удобно было…

Услышав бесхитростный рассказ Прохора, незнакомец не удержался, чтобы не рассмеяться в голос.

– Господи, да что же вы хотели, чтобы он вам показал, после такого-то? Для него ведь русский не родной!

– Да понял я уже, – пригорюнился тот, – только делать-то теперь чего?

– А можно узнать, что за важный господин?

– Нельзя, – буркнул в ответ Прохор, – но очень важный! Скажу только, что раньше тут таковых и не было.

– А надолго?

– Надолго, господин этот сюда служить приехали.

– Он один?

– Да как же это один? Одних слуг пять человек!

– Нет, я интересовался, женат ли он?

– Нет, наш Алексей Михайлович холосты еще.

– Вы знаете, уважаемый…

– Прохор Никодимыч мы.

– Очень приятно, любезнейший Прохор Никодимыч. А меня можете называть просто Генри. Так вот, я, кажется, могу быть вам полезен. Я, изволите ли видеть, коммерсант и должен на некоторое время отъехать по делам. Отсутствовать могу долго, а дом без присмотра оставлять не хочется. Так, может, мы сможем быть полезны друг другу?

– Вы англичанин?

– Наполовину. Так что?

– А дом приличный?

– Более чем! Этаж, правда, всего один, но есть небольшой садик и все удобства.

– Посмотреть бы…

– Нет ничего проще, дорогой Прохор Никодимыч. Давайте пройдем, тут недалеко.

Дом господина Генри действительно был не очень далеко. Не слишком приглядный снаружи, он оказался очень уютным и ухоженным внутри. При нём действительно был маленький садик с фонтанчиком посреди. Впрочем, по зимнему времени фонтанчик бездействовал. Господин Генри предложил Сапожникову чаю, и когда тот согласился, его подала миниатюрная китаянка с совершенно кукольным личиком.

– Это еще кто такая? – насторожился Прохор.

– Служанка, – несколько смутился тот, – видите ли, она сирота. Я бы взял ее с собой, да куда? А одну оставлять, сами понимаете, всякий обидеть сможет. А вы, как вижу, люди солидные.

– Поди, по-нашему ни бельмеса?

– Увы, но немного понимает английский, правда совсем не говорит.

– Это ничего, наш Алексей Михайлович по-английски что твой лорд шпарит. А много ли за аренду хотите?

– Да какое там, тут бы дом под присмотром был – и слава богу. Ну, только если самую малость, для порядка.

– Тогда сговоримся!

* * *

Может быть, в первый раз за последние десять лет Алеша был счастлив. Все, о чем он мечтал в своей жизни, осуществилось. Он стал настоящим морским офицером и служил на настоящем броненосце. Пусть это был не новейший «Цесаревич» или «Ретвизан», но все же довольно мощный и современный. Кают-компания тепло приняла его, да и матросы быстро раскусили, что молодой член императорской фамилии – человек вовсе не злой и зря не обидит. Тут, конечно, больше была заслуга Архипыча, ставшего непререкаемым авторитетом среди нижних чинов и часто рассказывавшего, что Алексей Михалыч человек правильный, даром что великий князь. Господа офицеры же оценили его скромность и деликатность, а также хорошее знание морского дела, увидеть которое в члене императорской фамилии никто не ожидал. Особенно близко Алеша сошелся с лейтенантом Барановым. Припомнив хорошенько сдачу экзаменов и производство в офицеры, случившееся у них одновременно, они обнаружили, что были представлены друг другу прежде, и возобновили знакомство.

В штат броненосца лейтенанта зачислили в качестве вахтенного офицера. Место его по боевому расписанию было в батарее шестидюймовых орудий. Впрочем, молодой офицер не ограничивался по службе своим заведованием и в ближайшую неделю облазил весь корабль от боевого марса до котельного и машинного отделений. В последних он обнаружил недурное знание устройства паровых машин, так что старший судовой механик Меньшов в шутку предложил ему поменять специальность. В кают-компании это предложение вызвало смешки, но великий князь и не подумал обижаться.

– Благодарю вас, Петр Яковлевич, но пушки не брошу.

– А вот это правильно, Алексей Михайлович, – поддержал его Лутонин, – как говаривал незабвенный Федор Федорович, «корабли для пушек!»

– Господа, может, хватит о пушках, – усмехнулся младший штурман мичман Де-Ливрон 5-й. – Что слышно в городе?

– Не могу ничего сказать, любезнейший Борис Рудольфович, спросите лучше у Ломана.

Только что вернувшийся с минных складов мичман Ломан отставил в сторону стакан с чаем и пожал плечами.

– Ничего особенного, разве что все японские подданные сидят на чемоданах, готовые при первом сигнале своего консула покинуть наш богом спасаемый Порт-Артур.

– Похоже, они готовятся к войне.

– Ну и пусть, что господь ни делает, все к лучшему! А то стоим на рейде, как привязанные, непонятно зачем. И не в кампании, и не в резерве. Вроде и не в море, и на берег не отпускают. Девочки наши скоро про нас забудут и уйдут к армейским.

– Вам бы все девочки, Константин Владимирович, – прервал его Лутонин, – а между тем дело серьезное.

– Да я не против, Сергей Иванович, просто хочется какой-то определенности. Кстати, никогда не угадаете, кого я встретил на пристани.

– Э… Матильду Кшесинскую с кордебалетом?

– Тьфу на вас, господа! Но в некотором роде не хуже.

– Не томите.

– Это будет особенно вам интересно, Алексей Михайлович.

– Слушаю вас.

– Некто, назвавшийся Прохором Сапожниковым, узнав, что мы с «Полтавы», слезно просил матросов передать вашему императорскому высочеству, что снял для вас дом в Старом городе и нижайше просит посетить его, с тем дабы ознакомиться. Каково?

– Любопытно-любопытно, а кто сей Прохор?

– Мой камер-лакей, – вздохнул Алеша, – действительно, он должен был найти квартиру или дом для меня, но я совсем запамятовал.

– Если вам, Алексей Михайлович, необходимо устроить личные дела, – проговорил Лутонин, – то только скажите.

– Пустое, Сергей Иванович, успеется еще. Хотя, если возможно, дайте увольнительную моему Архипычу, он все устроит.

– А я бы на вашем месте не отказывался, – не унимался Ломан, – тем более что расположена ваша резиденция в определенном смысле весьма удачно!

– О чем вы?

– Ну, судя по описанию, ваш верный Прохор снял вам дом небезызвестного господина Генри Вонга.

– Позвольте, – расхохотались присутствующие, – да это же рядом с заведением мамаши Фуань!

– Простите, не понял, – растерянно переспросил Алеша, – а что за заведение у этой мамаши?

Эти слова были встречены еще большим ликованием. Наконец, Ломан сжалился и шепнул на ухо великому князю, что это заведение не что иное, как «веселый дом». Алексей Михайлович сначала побледнел, потом покраснел, но так ничего и не сказал.

– Так что, отправитесь на берег? – еще раз спросил Лутонин, пряча улыбку.

– Нет, теперь уж точно Архипыч! – решительно заявил Алеша, вызвав очередной взрыв хохота.

* * *

Впрочем, как ни старался наш герой держаться подальше от берега, избежать его совсем ему не удалось. Буквально на следующий день «Полтаву» посетил сам наместник адмирал Алексеев. Порядок на броненосце был образцовым, выстроенная во фронт команда бодро рявкнула здравицу своему командующему, после чего их превосходительство пришли в хорошее расположение духа и захотели пошутить.

– Говорят, у вас тут офицер новый служит? – с барственной улыбкой спросил он у Успенского.

– Так точно, ваше высокопревосходительство, – отозвался тот, прекрасно поняв, о ком речь.

– И что, хорошо служит?

– Превосходно, лучшего и желать нельзя!

– Вот как, а…

– Прикажете позвать?

– Прикажу.

Через минуту Алеша, продемонстрировав безукоризненное владение фрунтом, представлялся главнокомандующему всеми силами империи на ее дальневосточных рубежах. Евгений Александрович оценил выправку молодого офицера и с легкой усмешкой проговорил:

– Так вот вы каковы, ваше императорское высочество, господин лейтенант, я думал, вы просто якобинец какой-то, избегающий начальства, а командир вас хвалит.

– Право, ваше высокопревосходительство, я вовсе не хотел…

– Не извиняйтесь, молодой человек, вы не виноваты в этом прискорбном стечении обстоятельств. Я полагал встретить вас в Мукдене, но вы так скоро его покинули, что мы разминулись. Бывает, что поделаешь. Однако послезавтра Рождество, и вам, как члену правящего дома, просто необходимо участвовать в некоторых церемониях. Сами понимаете, положение обязывает!

– Но я только вступил в должность. Офицеров сейчас не увольняют на берег…

– Пустяки, – пресек последнюю попытку отбояриться Алексеев, – ваш командир столь блестяще отрекомендовал вас, что повода отказать вам в увольнении на берег у него уже нет. Кроме того, в ближайшее время эскадра войдет на внутренний рейд. Поймите меня правильно, любезный Алексей Михайлович, в Порт-Артуре не слишком часто бывают члены царствующего дома. А тут праздник, молебен, бал, наконец! Бог с ним, с молебном, но как я могу отказать дамам? Нет, вы решительно необходимы мне на берегу.

Слушая наместника, Алеша тяжело вздохнул. Отказаться от участия в светских мероприятиях не было никакой возможности. Тот, правильно истолковав его мысли, продолжил с улыбкой:

– Это ненадолго, совсем скоро вы сможете вернуться к любезной вашему сердцу корабельной службе. Ну, или уединиться в своем новом доме. Я слышал, вы сняли прекрасный дом?

Слушать о доме, снятом для него мерзавцем Прохором, было выше сил великого князя, но пришлось терпеть. Наконец, наместник со свитой покинул броненосец, и можно было вздохнуть спокойно. Алеша собирался было пройти в каюту, с тем чтобы переодеться к обеду, но его остановил Лутонин.

– Вот что, Алексей Михайлович, – обратился к лейтенанту старший офицер, – отправляйтесь-ка, голубчик, на берег. Мы, в «ковш»[8] разве завтра в большую воду попадем, а вам надобно личные дела в порядок привести. Ну, и в штаб наместника кое-какие бумаги завезете заодно.

– Слушаюсь, – только и оставалось ответить молодому человеку.

Вскоре пыхтящий и бухающий катер доставил Алешу вместе с верным Архипычем на берег. Как оказалось, на сей раз великого князя встречают с изрядной помпой. На пристани его ожидала немалая толпа народа во главе с высоким артиллерийским подполковником в маньчжурской папахе.

– Верноподданный Порт-Артур, – начал он взволнованным голосом, – рад приветствовать в вашем лице…

Сразу было видно, что говорить речи подполковник не мастак. Постоянно сбиваясь и путаясь, он начинал сначала, снова сбивался и снова начинал. Наконец великий князь не выдержал и, приняв у стоящего рядом чиновника хлеб и соль, тут же сунул его Архипычу.

– Тронут, – решительно заявил он встречающим, – весьма тронут! Непременно напишу государю.

Последние слова возымели волшебное действие. Встречающие разразились радостными криками, а артиллерист и вовсе потерял дар речи. Считая официальную часть законченной, Алеша попытался двинуться дальше, но не тут-то было. Толпа и не думала расступаться, но, по счастью, к подполковнику вернулся дар речи и способность соображать, и он предложил великому князю и его спутнику свой экипаж. Уже заняв места, он, наконец, представился:

– Здешний градоначальник, подполковник Вершинин.

– Очень приятно, – улыбнулся Алеша, – Алексей Михайлович. А вы?..

– Александр Иванович. Весьма рад, весьма!

– Если можно мне к…

– К дому? Да со всем нашим удовольствием! Трогай!

Солдат, игравший роль кучера, свистнул кнутом, и лошадка бодро зацокала копытами по булыжнику. Как оказалось, все прекрасно знали, где несносный Прохор снял резиденцию для его высочества, и вскоре коляска остановилась около нее.

– А дом вам, ваше императорское высочество, вам сняли очень хороший! – неожиданно заявил Вершинин на прощание.

– Вот как, – искренне удивился великий князь, – а мне сказали, что…

– Бордель рядом? Большое дело! Это же Восток, тут во всяком дворе не бордель, так опиокурильня. Нет, если прикажете, так я мигом прикрою…

– Не стоит беспокоиться, я вряд ли здесь надолго задержусь.

– Ну и напрасно, дом весьма хорош, хотя воля ваша!

Пока Алеша прощался с градоначальником, Архипыч подошел к двери и стал решительно в нее тарабанить. Дверь вскоре открылась, и из-за нее показался идеальный пробор на голове Прохора. Недолго думая, старый матрос схватил камер-лакея за ухо и втолкнул внутрь.

– Ты что же это творишь, сукин кот! Ты бы Алексей Михалычу еще сам бордель снял! Да я тебя пришибу сейчас, тля худая…

– Ай-ай-ай, – заверещал не ожидавший такой подлости Прошка, – Архипыч, ты что, ополоумел? Пусти, больно!

– Пусти его, – приказал вошедший следом Алеша, – ну полно, станет с него! Хотя ты, Прохор, прямо скажу, меня удивил.

– Да вы что, – возмутился камер-лакей, – да грех вам такое говорить! Дом хороший, а деньги за него и вовсе смешные.

– Прошка, ты совсем дурак? – вскипел старый матрос. – Нашел на чем выгадать! Хочешь деньги господские сберечь – жри меньше!

Впрочем, делать пока было нечего, и Алеша двинулся внутрь дома. К удивлению великого князя, дом оказался со вкусом убран, удачно совмещая в себе восточную экзотику и западную практичность. Присев в удобное кресло и вытянув ноги, он подумал, что Прохор, возможно, не такой уж и мерзавец. И тут в комнате появилось новое действующее лицо. Миниатюрная китаянка с очень красивым, хоть и почти детским личиком, одетая в шелковую одежду, глядя на которую Алеша решил, что это кимоно, осторожно вошла, держа перед собой поднос с маленьким чайником и совсем уж крохотной чашечкой. Ни слова не говоря, она установила поднос на маленький столик и, подхватив чайник, каким-то совершенно невероятным способом пустила из носика струю в чашечку, не пролив при этом ни капли. Выполнив этот акробатический трюк, девушка подала чай Алеше и застыла в глубоком поклоне.

– Кто это? – потрясенно спросил лейтенант, глядя поверх черепаховых гребней, украшавших высокую и сложную прическу китаянки.

– Сиротка, – охотно пояснил Прохор, – служанка прежнего хозяина. Зовут, кажись, Кейко, или как-то так. Жалко будет, если переехать прикажете. Пропадет девка одна.

Услышав его речь, девушка тоже что-то сказала Алеше на непонятном языке, звонким, как колокольчик, голосом.

– Что она сказала?

– А я знаю? – удивился лакей. – Всем хороша девка, только по-нашему ни бельмеса. Прежний хозяин сказывал, что по-аглицки понимает, хоть и не говорит.

– Ты понимаешь меня? – обратился к служанке по-английски Алеша.

Та закивала ему с таким радостным лицом, будто встретила самого дорогого человека.

– Тебя зовут Кейко?

Снова последовали радостные кивки.

– А говорить можешь?

Лицо девушки немедленно стало печальным, но в глазах засветилась такая решимость сделать все, чтобы новый господин был доволен, что Алеша невольно улыбнулся и ласково сказал ей:

– Хорошо. Спасибо, ты можешь идти.

Китаянка тут же поклонилась и, мелко семеня невероятно маленькими ножками, вышла. Великий князь проводил ее глазами, потом отхлебнул чаю и, найдя его вкус превосходным, довольно кивнул.

– Пожалуй, мы здесь задержимся. Дом и вправду не дурен.

Впрочем, для Прохора испытания еще не кончились. Когда он вышел с сияющим, будто новый медный пятак, лицом, несносный Архипыч снова притянул его к себе, однако хватать за ухо не стал.

– А ты, курицын сын, почем знаешь, что девка хорошая? Уже того…

– Да господь с тобой, – отозвался лакей, – нешто я порядка не знаю? В господском доме ни-ни!

– Смотри мне, тля худая!

Но Прохор, не слушая матроса, уже выходил прочь, бурча про себя: «Хорошая девка, только дерется сильно, даром что роста с пуговку!»

* * *

Порт-Артур, конечно, не Урюпинск, но город все же провинциальный. Жизнь в нем скучна и однообразна, и потому жители его с нетерпением ждут любого праздника, будь то православное Рождество или День зимнего дракона. Особенно рады были, разумеется, местные дамы. Посудите сами, после всех положенных торжеств наместник непременно даст бал, а поскольку молодых и неженатых офицеров в Артуре всяко больше, чем барышень, то даже самым неприметным из них будет обеспечено мужское внимание. Не была исключением и мадам Егорова, в который раз спрашивающая своего супруга:

– Фима, ты, конечно же, достанешь для нас приглашение на бал наместника?

– Конечно-конечно, Капочка, – поспешно отвечал ей Ефим Иванович, – ты ведь знаешь, как это непросто, но мне твердо обещали!

Говоря по совести, господин коллежский асессор совершенно не чувствовал выказанной им уверенности. Мадам Егорова тоже не вчера родилась и потому, внимательно посмотрев на мужа, с подозрением переспросила:

– Фима?

Неожиданно к неловко заерзавшему на стуле чиновнику пришла на помощь его свояченица:

– Капа, оставь Ефим Иваныча в покое, лично я совершенно не собираюсь ни на какой бал!

Пока милейшая Капитолина Сергеевна, задохнувшись от возмущения, молчит, я попробую описать ее младшую сестру. Если коротко, то Людмила, которую все домашние называли Милой, была красавицей. Не слишком высокая, но и не маленькая, она была великолепно сложена. Черты лица ее были правильны и очень приятны любому глазу, но в особенности, конечно, мужскому. Каштанового цвета волосы, волнистые от природы, были уложены в косу толщиной в руку. Темные пушистые брови подчеркивали блеск карих глаз, а красиво очерченные, чувственные губы совершенно не нуждались в помаде. Все это великолепие портила одна маленькая деталь. Людмила Сергеевна была девушкой прогрессивной, а потому полагала свою красоту лишь досадной помехой на пути нравственного совершенствования. Бестужевские курсы, которые она закончила, лишь укрепили ее в этой самой прогрессивности, а потому она никогда не носила модных нарядов и изящных шляпок. Напротив, одежда ее была строга и всем встречным и поперечным говорила, что Мила законченный «синий чулок». Еще она прежде имела обыкновение мазать волосы маслом, чтобы избежать легкомысленных кудряшек, но, к счастью, ко времени нашего повествования уже отказалась от этой ужасной привычки.

– Мила, как ты можешь так говорить! – воскликнула Капитолина Сергеевна, когда к ней вернулся дар речи. – Я тут из кожи вон лезу, чтобы вывести тебя в общество, а чем ты мне отвечаешь?

Надобно сказать, что Капитолина Сергеевна, хотя лучшие ее годы уже миновали, была дамой еще довольно видной. В молодости она ничуть не уступала в красоте своей младшей сестре, но раннее замужество и многочисленные семейные заботы оставили свой след на некогда прекрасном лице. Несмотря на это, она еще пользовалась вниманием мужчин, в особенности с учетом того, что последних в Порт-Артуре было серьезно больше, чем дам. К тому же из последней поездки она привезла совершенно замечательное платье, в котором ее еще никто не видел. И предстоящий бал был вполне достоин того, чтобы явить его городу и миру. Можно ли осуждать милейшую Капитолину Сергеевну за эту ее маленькую слабость? Не говоря уж о том, что она действительно переживала за младшую сестру и всячески пыталась найти ей достойную партию.

– Я так стараюсь для тебя, а ты… неблагодарная!

После этих слов на глазах чиновницы показались слезы, и она отвернулась, чтобы не видеть лица людей, не ценящих ее усилий.

– Мама, мама, почему ты плачешь? – с этими словами к ней подбежал десятилетний мальчик в гимназическом мундире. – Мамочка, тебя кто-то обидел?

– Нет, Сереженька, я не плачу, но твоя тетя меня действительно обидела!

– Не может быть, – простодушно удивился мальчик, – разве Мила может кого-нибудь обидеть? Она же добрая!

– Нет, вы только послушайте, что говорит этот невоспитанный ребенок! – воскликнула мадам Егорова. – Значит, Мила добрая, а его мать, которая ночи не спала, растя это неблагодарное чудовище, таки злая!

Всякий раз, когда Капитолина Сергеевна волновалась, в ее прорезался речи одесский говор, которого она немного стеснялась. Но тут, сами понимаете, было не до стеснения. Впрочем, нарушители ее душевного спокойствия уже раскаялись и кинулись обнимать свою мать и сестру, пытаясь успокоить проснувшийся вулкан.

– Капочка, родная моя, ну что ты такое говоришь, мы все тебя очень любим. И я, и Сережа, и Ефим Иваныч! Просто я не хочу замуж. Ну, сама посуди, если я выйду замуж, я ведь не смогу жить тогда с вами. А как же я без тебя и без Сережи?

– Ну что вы со мной делаете? – горестно вздохнула мадам Егорова, заключив своих беспутных родственников в объятия.

– Мамочка, мамочка, я тебя очень люблю, только не говори так больше! – повторял Сережа, заглядывая в глаза матери.

– Я тоже тебя люблю, мой мальчик, – сменила гнев на милость Капитолина Сергеевна, – и твою тетю тоже люблю, а она этого совсем не ценит!

– Ценю, ценю, моя дорогая!

– Кстати, я ведь рассказывала тебе, что мы с Фимой познакомились с одним молодым офицером флота?

– С офицером флота? – восторженно воскликнул Сережа, обожающий все, что связано с морем, и тут же продолжил с истинно детской непосредственностью: – Мила, вот бы было здорово, если бы ты вышла замуж за флотского!

Людмила Сергеевна, удивленно посмотрев на племянника, не выразила ни малейшего энтузиазма по этому поводу, а вот ее сестра не удержалась:

– Вот видишь! Устами младенца глаголет истина! Даже ребенок понимает…

– Не хочу ничего слышать! – строго отвечала им потенциальная жертва уз Гименея и добавила, с укоризной глядя на племянника: – Предатель!

* * *

Многочисленные молебны, торжественные обеды и прочие праздничные мероприятия до того утомили великого князя, что к началу бала он чувствовал себя совершенно разбитым. Уйти, впрочем, не было никакой возможности, и Алеша стойко нес свой крест. Открывался бал торжественным полонезом. В первой паре встал сам наместник, пригласивший к танцу жену военного коменданта Веру Алексеевну Стессель. Нестарая еще генеральша была негласной главой здешнего дамского общества и приняла приглашение как должное. Следующее место по праву принадлежало Алексею Михайловичу, и он, чувствуя себя под испытующими взглядами дам голым, пригласил дочку генерала Белого – Лидочку. Взгляды прекрасной половины общества скрестились на мадемуазель Белой, как лучи прожекторов на вражеском миноносце. Лорнеты стали неуловимо похожи на новейшие оптические прицелы, сузившие зрачки очаровательных дамских глаз прильнули к ним, и в воздухе неуловимо запахло порохом.

Впрочем, Алеша и восторженно глядящая на него Лидочка не обращали на это ни малейшего внимания. Грянула музыка, и пары пришли в движение.

– Спасибо вам, – доверчиво шепнула девушка своему кавалеру во время поклона.

– За что? – удивился Алеша.

– Это мой первый бал, и я очень боялась, что меня не будут приглашать.

– Ну, уж это решительно невозможно, – вежливо ответил великий князь.

– Вы так думаете?

У молодого человека язык не повернулся сказать Лидочке, что на балу явный некомплект дам и что остаться без кавалера не удалось бы и последней дурнушке. Вместо этого он улыбнулся и шепнул девушке:

– Я уверен.

После полонеза последовал вальс, затем полька, затем еще что-то. Алеша не ошибся, говоря, что Лидочка не останется без кавалеров, но сам этого уже не увидел. Воспользовавшись первой же возможностью, он отошел в сторону и вскоре покинул бал. Можно было взять экипаж наместника, но воздух был так свеж, луна светила так ярко, а снежок так приятно хрустел под ногами, что молодой человек решил пройтись. К тому же дворец наместника вплотную примыкал к Старому городу, и идти до дома было совсем недалеко. Мысль о том, что это может быть не безопасно, не мелькнула в голове великого князя. Впрочем, в честь праздника количество патрулей было удвоено, так что в городе действительно было все спокойно. Идя прогулочным шагом, Алеша и думать забыл о бале, о празднествах и молебнах. Завтра он вернётся на броненосец, и продолжится та жизнь, которая ему очень нравится. Он будет стоять на вахтах, командовать матросами, учить их стрелять из пушек. Иногда появляться на берегу, где в домике с загнутыми вверх углами черепичной крыши его будет ждать Кейко.

Как и все дети великого князя Михаила Николаевича, Алеша был воспитан в строгости. Подбирая учителей своим детям, августейшие родители обращали главное внимание на нравственные качества претендентов, так что даже если бы молодые люди и решили согрешить, сделать это под строгим надзором было бы решительно невозможно. Когда же Алексей Михайлович заболел и стал жить один, то он сам стал сторониться женщин, боясь, что вызывает в них лишь жалость или, хуже того, алчность. Нет, он, разумеется, не увлекся, подобно кузену Сергею Александровичу[9], особами своего пола, но единственным его романтическим увлечением до сих пор была молоденькая итальянка Франческа, приносившая на снимаемую им виллу козье молоко. Горячая южная красотка быстро заметила, что русский принц смотрит на нее восторженными глазами, и сама сделал первый шаг. Скоро они гуляли, взявшись за руки, по берегу моря. Затем был первый поцелуй, затем… Затем Алеша случайно подслушал ее разговор с одним молодым человеком. Франческа, нимало не смущаясь, говорила ему, что его ревность беспочвенна и этот русский ей совсем не нравится, а если Паоло не будет дураком, то она сумеет неплохо заработать и будут они жить долго и счастливо на деньги этого глупого принца. Напрасно потом Франческа кричала у ворот виллы, что ее оклеветали и она любит своего дона Алессио без памяти. Великого князя не было уже там, а прощальный подарок хитрый привратник и не подумал отдавать девушке, справедливо рассудив, что она себе еще заработает, а он уже стар и ему надо побеспокоиться о хлебе насущном.

Алеша никому не рассказывал об этом своем увлечении и продолжал сторониться женщин. За много лет Кейко была первой, на кого он вообще обратил внимание. В ней все было непривычно для молодого человека. Непривычная восточная красота, непривычная пластика отточенных движений, непривычная мелодия голоса. Нет, он не думал еще о ней как о женщине, но она положительно захватила его мысли, и мысли эти были приятны. Сама же китаянка была неизменно приветлива и внимательна. Она заваривала бесподобно вкусный чай и подавала его с таким изяществом, что Алеша был готов любоваться этой церемонией бесконечно. Дом маленькая служанка содержала в образцовом порядке, и даже Архипыч, мало кого хваливший в своей жизни, отзывался о ней неизменно одобрительно, а Прохор, похоже, просто побаивался.

Так он шел погруженный в свои размышления, пока внимание его не привлек какой-то непонятный звук. Приглядевшись, великий князь заметил, что несколько местных жителей пытаются затащить на повозку рикши довольно большой сверток. Алеше не было дела до китайцев и их груза, поэтому он продолжил было свой путь, но из непонятного свертка явственно донесся сдавленный стон. Поняв, что звук привлек внимание русского офицера, один из грузчиков вышел вперед и попытался решить дело миром.

– Господина капитана, – проговорил он на ломаном русском языке, – ступай своя дорога. Наша ничего не хочет, твоя ничего не надо. Ступай, а!

– Что у вас там такое? – строгим голосом спросил лейтенант.

– Там все наша, там твоя ничего нет.

Отправляясь на бал, Алеша, разумеется, не взял с собой свой револьвер, и единственным его оружием был парадный палаш. Однако трусом он тоже не был и потому решительно обнажил свой клинок и встал в позицию. Рука одного из китайцев дернулась за пазуху, но другой, по всей видимости старший из них, остановил его. Мерзко улыбаясь, китайцы двинулись с трех сторон на русского офицера, достав из складок одежды кривые ножи. Хотя фехтование никогда не входило в число увлечений великого князя, у него были хорошие учителя. Поняв, что схватки не избежать, он не стал дожидаться, пока кто-нибудь зайдет за его спину, и решительно атаковал. Хунхузы, а сомнений в том, что это именно они, уже не было, оказались непростыми противниками, и хотя длина их клинков уступала русскому палашу, ловко двигались, пытаясь достать своего противника. Неизвестно, чем бы все это кончилось, но на счастье великого князя их возня и звон стали привлекли-таки внимание патруля. Громко бухая сапогами и не менее громко матерясь, к месту поединка бегом приближались трое солдат во главе с унтером в шинелях и лохматых маньчжурских папахах. Увидев новую опасность, разбойники, и не подумав сопротивляться, бросились врассыпную.

– Живы, ваше благородие? – участливо спросил унтер, подбежавший первым.

– Спасибо, братец, – только и смог ответить Алеша.

– Совсем обнаглели косорылые, на офицера напали.

– Да они не то чтобы напали, но какой-то сверток тащили, а оттуда стон, – сбивчиво попробовал объяснить им великий князь.

– Сейчас поглядим, – деловито стал распоряжаться унтер, – Самохвалов, ну-ка разверни сверток!

Солдат немедленно выполнил распоряжение, и их взорам предстало удивительное зрелище. В грязную мешковину была завернута девушка определенно европейского вида. Очевидно, от недостатка воздуха ей стало нехорошо, и она находилась в обмороке.

– Барышня, – протянул с глупой улыбкой солдат, которого унтер назвал Самохваловым, – красивая!

– Ты-то что в этом понимаешь, дурья башка, – оборвал его строгий начальник, – лучше грузите ее в тележку, да отвезем в участок. Там и разберемся, кто такова. Ваше благородие, пожалуйте с нами. Вы все же свидетель.

Сказано – сделано, быстро уложив спасенную в «экипаж», солдаты споро покатили его к своему участку. Занеся ее внутрь, стали думать, как оказать помощь не приходящей в себя девушке.

– Надо бы за фельдшером послать, – задумчиво протянул унтер, – да за писарем, протокол писать.

Однако врачебная помощь не понадобилась, лейтенант достал из кармана благоухающий парфюмом платок и поднес к лицу бывшей пленницы. Девушка наморщила прелестный носик, пару раз чихнула и пришла в себя.

– Где я? – спросила она слабым голосом.

– В участке, барышня, – с участием в голосе отвечал ей унтер, – хунхузы, чтобы им ни дна, ни покрышки, схватили вас, да и поволокли незнамо куда. Скажите спасибо, что их благородие мимо проходил и вступился, а то бы…

– Спасибо вам, – пролепетала спасенная, во все глаза глядя на своего спасителя.

– Не стоит благодарности, – мягко отвечал ей Алеша, – вам уже лучше?

– Немного.

– Где вы живете?

– На Купеческой…

– Эко вас занесло, – крякнул унтер, – что же вы гуляете одна в сию пору? Далеко ли до беды!

– Я учительница в пушкинской школе, – стала объяснять девушка, конфузясь, – шла домой, а тут…

– Чего уж там, на грех мастера нет. Однако где Филька, писарская его душа? Протокол-то сам собой не напишется.

– Ой, – всполошилась спасенная, – а можно без протокола?

– Как же без протокола, барышня, – удивился унтер, – порядок есть порядок!

– Понимаете, – почти со слезами на глазах взмолилась учительница, – у меня могут быть неприятности.

– Да какие уж это неприятности, супротив похищения-то!

Совсем уже пришедшая в себя девушка в отчаянии оглянулась и снова встретилась глазами со своим спасителем. Широко открытые карие глаза так просили о помощи, что Алеша не смог остаться безучастным.

– А что, братец, – обратился он к унтеру, – из господ офицеров здесь никого нет?

– Да как же, ваше благородие, нет. Господин подпоручик Сомов, только они отошедши…

– Так, может, господину подпоручику и знать о сем происшествии не надобно?

– Это как же?

– Да вот так, – пожал плечами лейтенант и, открыв портмоне, достал из него ассигнацию, – это вам за труды на всех, а барышню отправим домой.

– Оно, конечно, барышне конфузливо будет в протоколе-то, – с сомнением протянул унтер, пристально глядя на красненькую[10]. – Впрочем, как прикажете, ваше благородие!

– Ну, вот и хорошо, только надо бы экипаж какой…

– Сей секунд, тут рядом Клим Чугункин жительствует, ломовой извозчик. Экипаж у него, конечно, неказистый, но если не побрезгуете…

Лейтенант не побрезговал, и вскоре он и спасенная садились в повозку лохматого как черт Чугункина.

– Может, послать кого из солдат с вашим благородием? – спросил на прощание унтер.

– Не стоит, благодарю за службу!

– Рады стараться! – гаркнули солдаты в ответ.

Время было позднее, и никто не видел, как рядом с доходным домом на улице Купеческой остановилась телега, доставившая странную пару – немного растрепанную учительницу земской школы и офицера флота. Алеша первым соскочил на мостовую и предложил спасенной руку. Та с благодарностью приняла ее и покинула неказистый экипаж.

– Ну, вот я и дома, господин лейтенант, – проговорила девушка, немного смущаясь.

– Все хорошо, что хорошо кончается, – отвечал ей великий князь, – похоже, пора прощаться.

– Да, благодарю вас за все, э…

– Алексей Михайлович, – вспомнил тот, что так и не представился.

– Людмила Сергеевна, – ответила ему девушка, несмело протягивая ладошку.

Алеше было непривычно, что женщина протягивает ему руку иначе как для поцелуя, но тем не менее он аккуратно пожал ее и, приложив руку к треуголке[11], попрощался. Извозчик свистнул кнутом, и телега снова двинулась по направлению к Старому городу, а девушка быстрыми шагами пошла к себе. Тихонько постучав в дверь и дождавшись, пока ей откроют, она проскользнула внутрь и тут же попала в оборот.

– Мила, что с тобой? Где ты была, и почему ты в таком виде? – забросала ее вопросами сестра.

– Капочка, милая, не волнуйся, все хорошо. Я тебе непременно потом все расскажу, а теперь, пожалуйста, дай мне пройти, я очень устала.

Обычно от Капитолины Сергеевны (а это была она) так просто было не отбиться, но поглядев на пылающее лицо Людмилы, чиновница решила повременить с вопросами. Девушка же, попав в свою комнату, в изнеможении присела на стул. Как я уже упоминал, Мила была барышней прогрессивной и не собиралась давать волю слезам. Произошедший с ней случай был, конечно, неприятным, но, как справедливо заметил ее спаситель, все хорошо, что хорошо кончается. Следующий раз она будет осмотрительней и больше не попадет в такую глупую западню. Потом взгляд ее обратился к зеркалу, и она поразилась своему внешнему виду.

– Ну, конечно, – всплеснула она руками. Ворот порван, волосы растрепаны, весь вид помятый. Разумеется, поэтому этот милый лейтенант не хотел ей представляться и не выразил надежду продолжить знакомство! Как можно вообще заинтересоваться такой растрепанной особой? Ну, ничего, Артур город маленький, они еще увидятся, и тогда он поймет, что ошибался на ее счет. Непременно поймет, как же может быть иначе?

Рассуждая так, очаровательная Людмила Сергеевна принялась приводить себя в порядок, сама не заметив, что впервые в жизни забыла о прогрессивности и эмансипации и хочет не нравственного совершенствования, а чтобы понравившийся ей молодой человек проявил к ней хоть каплю интереса. Как к разносторонне развитой личности, разумеется! Ну, и как к молодой и красивой женщине.

* * *

Праздники отгремели, и больше всех этому рад был вернувшийся на «Полтаву» великий князь. Броненосец снова вышел на внешний рейд и наконец-то вступил в кампанию. В воздухе отчетливо пахло порохом, и русские корабли были готовы в любой момент вступить в бой. Впрочем, если не считать краткий поход к Талиенвану, особой активности эскадра не проявляла. В тот день Алеша вместе со старшим артиллеристом броненосца, лейтенантом Рыковым, проводили учения комендоров. Стрельб, конечно, было устроить нельзя, но в остальном все прошло хорошо. Матросы в каземате быстро занимали места по боевому расписанию, наводили пушки на воображаемого противника, подносили снаряды и были готовы открыть огонь. Башни среднего калибра двигались несколько медленнее палубных орудий, что, впрочем, с лихвой компенсировалось их большими углами наведения и лучшей защитой в бою.

– Черт знает что с этим указателем, – с досадой проговорил Рыков, – положительно нам дальномерщики цены на дрова передают, а не дистанцию. Ну, никак не может быть до Золотой Горы восьми кабельтовых![12]

– Андрей Николаевич, – отозвался Алеша, – я могу отправиться на марс, кажется, я знаю, в чем там дело.

– Сделайте одолжение, Алексей Михайлович, а то Зилов там точно не справится.

Конечно, отправлять великого князя на верхотуру боевого марса было не очень… но, во-первых, он сам вызвался, а во-вторых, Алеша, к огромному удивлению своих сослуживцев, действительно разбирался в устройстве капризного дальномера. Появившись на площадке, он быстро нашел неисправность и, повторно замерив расстояние, передал его вниз Рыкову.

– Удивляюсь вам, Алексей Михайлович, – развел руками мичман Зилов, – как вы разбираетесь в сем мудреном механизме, ума не приложу.

– Полно, Александр Александрович, ничего особо мудреного в этом нет.

– Не скажите, мон шер, с прежними угломерами все просто, замерил угол к высоте мачты – и решил задачку из гимназического курса. А сей прибор господ Барра и Струда вгоняет меня в черную меланхолию.

– А это еще что такое? – внезапно перебил его Алеша.

– Где?

– Да вот же…

Зрелище и вправду было занятное. Из внутренней гавани Порт-Артура выходил целый караван небольших судов. Впереди шел маленький пароходик, расцвеченный флагами, палуба которого была запружена народом.

– Да это же японцы город покидают, – воскликнул Зилов, отставив в сторону бинокль, – вон, смотрите, их консул отдельно ото всех стоит. Как его, дьявола… Забыл совсем!

За первым пароходом шел другой, затем несколько джонок, и на каждой из них толпились люди. В Артуре проживало довольно много японцев. Одни из них занимались коммерцией, другие ремеслами. Многие японки служили нянями в русских семьях, другие, скажем так, оказывали услуги иного рода. Одновременный отъезд этих людей стал большой потерей для города, но главное, он со всей отчетливостью показал, что война вот-вот начнется.

За обедом в кают-компании все разговоры были, разумеется, об отъезде подданных микадо и о предстоящих событиях.

– Крайне досадно, господа, что война начнется именно сейчас, – говорили одни, – очень уж неблагоприятное расположение у наших сил. Посудите сами, «Варяг» с «Корейцем» застряли в Чемульпо, «Маньчжур» в Шанхае. Отряд Вирениуса вообще у черта на куличках.

– Ничего страшного, – отвечали им другие, – побьем супостата. Да и отъезд японцев – это еще не война. Сначала дипломаты нотами обменяются, затем разрыв отношений последует, а только потом война-с!

– Что-то с китайцами они так не церемонились.

– Так то с китайцами, а Россия все же держава европейская!

– А вы что думаете, Алексей Михайлович? – спросил у задумавшегося великого князя старший минер лейтенант Страховский.

Тот несколько отстраненно посмотрел на спрашивающего, будто не понимая, где находится, затем смущенно улыбнулся и неожиданно для всех проговорил:

– Я думаю, Борис Михайлович, что наша эскадра совершенно беззащитна перед ночными атаками японских миноносцев.

– Что, простите?

– Я говорю, что если минные силы японского флота внезапно нас атакуют, то с большой вероятностью повредят значительное количество наших кораблей. И если мы не хотим доставить им подобной радости, то надо непременно сегодня же выставить минные сети. Простите, господа, я вас покину.

Когда великий князь вышел из кают-компании, офицеры озадаченно переглянулись, затем Лутонин, мотнув головой, произнес:

– А ведь Алеша наш дело говорит! Так, господа, я к командиру, а вы, Борис Михайлович, будьте готовы. Все же мины и заграждения от них – ваша епархия.

Капитан первого ранга Успенский, как оказалось, тоже был озабочен сложившимся положением и горячо поддержал инициативу своих офицеров. Не прошло и часа, как начались приготовительные работы. Матросы под руководством минных офицеров вытащили на палубу и начали разворачивать сети, с тем чтобы можно было выставить их на специальных балках, называемых выстрелами. Идея этого заграждения очень проста. Выставленная сеть, должна поймать в свои объятия вражескую самоходную мину[13] и не дать ей, ударившись о борт, взорваться. Это нехитрое устройство, конечно, не панацея, поскольку оконечности остаются незащищенными, однако все же является довольно действенной преградой. Другим его недостатком является невозможность быстро дать ход. Если корабль начнет движение не убрав прежде сети, ее обрывки непременно намотаются вокруг винтов. Впрочем, убрать ее дело не слишком долгое, так что неудобство это невелико.

К сожалению, установить сети в тот день было не суждено. Так уж сложилось, что наместник, несмотря на то что был адмиралом, на кораблях бывал крайне редко и предпочитал руководить ими с берега. Командующий же эскадрой адмирал Старк никогда не смел ничего предпринимать, не посоветовавшись прежде с Алексеевым, а потому постоянно находился в разъездах между своим флагманом и штабом наместника. Как на грех, едва сети были расстелены на палубе, мимо проходил катер со Старком. Возвращающийся с берега флагман, очевидно, находился в дурном расположении духа и, увидев приготовления на «Полтаве», пришел в ярость. Немедленно направившись к броненосцу, адмирал поднялся на него, и, недолго думая, обрушился на командира и его офицеров с отборной бранью. Ругань начальства на подчиненных является в России делом обычным, а уж для заслуженного адмирала, каким, без сомнения, был Старк, уж просто обязательным. Так что офицеры во главе с командиром с каменными лицами стоически выслушали все, что выдал им адмирал. Наконец, начальственный гнев понемногу утих, и флагман, махнув рукой в сторону разложенных сетей, приказал:

– Убрать!

– Есть! – коротко вскинул руку к козырьку Успенский.

– И какому только недоумку, мать его разэдак, пришла в голову идиотская идея с сетями! – рыкнул напоследок адмирал, собираясь уже уходить, но тут нашла коса на камень.

Надобно сказать, что, будучи воспитанным молодым человеком, великий князь никогда не ругался сам и, по понятным причинам, не был прежде объектом для ругани других. Последняя фраза адмирала переполнила чашу терпения Алеши, после чего он, сделав шаг вперед, отдал честь и громко отрапортовал:

– Осмелюсь доложить вашему превосходительству: мне!

– Что – вам? – искренне удивился Старк.

– Мне пришла в голову эта идиотская мысль, и я тот самый недоумок!

Сначала адмирал побагровел, потом побледнел, затем махнул рукой и, как-то по-стариковски шаркая ногами, спустился по трапу в свой катер, после чего тот отчалил.

– Н-да, уважаемый Иван Петрович, не каждый день можно услышать, как адмиралы великих князей прилюдно полощут, – вполголоса заметил стоящий рядом с Успенским Лутонин.

– И не говорите, – отозвался тот, – наоборот слышать приходилось, а вот чтобы эдак – впервые. А ведь, как ни крути, оскорбление члена императорской фамилии.

– Бог с ней, с фамилией, с сетями-то что делать будем?

– Убирать, Сергей Иванович, что уж тут делать.

– А может…

– Увольте, это нашему Алеше Старк ничего не сделает, а нам с вами формуляр испортит как пить дать! Так что давайте убирать сети. Если что, наша совесть чиста.

– Как скажете, Иван Петрович.

– Исполняйте, голубчик.

– Есть!

* * *

Всякое действие на боевом корабле заканчивается приборкой, такова уж традиция. Так было и на этот раз, сначала матросы убрали сети, затем с остервенением драили палубу, не переставая про себя материть начальство, которое само не знает, чего ему нужно. Потом, разумеется, нашлись еще работы, слава богу хоть покормить не забыли. Солнце уже давно село, когда утомленные моряки наконец смогли разобрать свои койки и лечь спать. Господа офицеры, за исключением вахтенных, тоже разошлись по своим каютам. Алеша в тот вечер был свободен от службы и сидел у себя в каюте. Спать ему не хотелось, и, чтобы убить время, он рассматривал марки. Надо сказать, что собирательство почтовых марок было второй страстью молодого человека после моря. Более того, в среде так называемых филателистов он был немалым авторитетом, поскольку обладал завидной коллекцией. Основная ее часть осталась в Петербурге, но кое-что он взял с собой. Сослуживцы знали об этой его привязанности и, желая сделать ему приятное, получая почту, частенько спрашивали, не нуждается ли он в новых экземплярах. Иногда среди них попадались достаточно интересные образцы, и молодой человек с благодарностью принимал их. Увы, заниматься марками решительно не хотелось, и лейтенант с досадой отодвинул альбом. Немного подумав, он оделся и вышел на палубу, где едва не столкнулся с вахтенным начальником мичманом Феншоу.

– Не спится, Алексей Михайлович?

– Ах, это вы, Лев Константинович. Да, не спится. Тревожно как-то на душе, знаете ли.

– Признаться, мне тоже. Все-таки зря сети не поставили, было бы спокойнее.

Проговорив это, мичман спохватился, что великому князю, возможно, неприятны эти воспоминания, однако на лице Алеши не дрогнул ни один мускул. Убедившись, что тот не в обиде, Феншоу продолжал:

– А вы знаете, мне немного жаль, что японцы уехали. Люди вежливые, обязательные и весьма пунктуальные, не то что наши.

– Мой брат бывал в Японии и тоже весьма высоко оценивал этот народ.

– О, он, вероятно, бывал в Нагасаки?

– Именно так.

– Тогда он имел возможность оценить не только народ в целом, но и представительниц его прекрасного пола, не так ли?

– Он мне не рассказывал.

– Ну и напрасно! Японские женщины, доложу я вам, это что-то с чем-то! Вы знаете, кто такие мусумэ?[14]

– Увы, нет.

– Ваш августейший брат, уважаемый Алексей Михайлович, не рассказал вам самого главного! Но я берусь восполнить этот пробел.

Вообще-то Алеша знал, кто такие мусумэ, просто разговор был ему неприятен, и он наивно думал, что таким образом отвяжется от Феншоу. Однако тому было скучно, и возможность рассказать скабрезную историю великому князю показалась ему заманчивой.

– Так вот, мон шер, мусумэ – это некоторым образом…

– Что это там? – перебил его собеседник, встревоженно всматриваясь в темноту за бортом.

– Что, простите? Я ничего не вижу.

– Да вон же, посмотрите, какие-то тени скользят…

Офицеры некоторое время напряженно всматривались в темноту, но разглядеть ничего было нельзя. Наконец вахтенному начальнику надоело напрягать зрение, и он зычно крикнул:

– Эй, на прожекторной!

– Есть на прожекторной! – немедленно отозвался дежуривший там матрос.

– Ну-ка, братец, посвети вон туда…

В этот момент окружавшую эскадру тишину в клочья разорвал взрыв. Где и что именно взорвалось, было решительно непонятно, но зажегшийся наконец прожектор заскользил лучом по почти черным в темноте волнам.

– Миноносец! – раздался встревоженный крик с марса.

– Какой еще, ко всем чертям, миноносец? – недоуменно проговорил Феншоу.

– Да вот же он!

– Действительно миноносец, кажется, это кто-то из первого отряда… Да они что, белены там объелись?

Пока они изумленно смотрели на освещенный прожекторным лучом маленький корабль, на нем явственно полыхнуло вспышкой вышибного заряда, и в сторону «Полтавы» пошла, оставляя пенистый след, самодвижущаяся мина. Расстояние было ничтожно, и на то, что на неведомом миноносце промахнутся, нечего было и надеяться. Затаив дыхание, Феншоу и Алеша глядели, как к ним приближается смерть. Наконец мина достигла борта и с глухим стуком ударилась об обшивку. Зажмурив глаза, ждали они неминуемого взрыва, и… ничего не последовало.

– Пронесло, – выдохнул мичман, – отвела царица небесная! Бывает такое, не взорвалась, проклятая.

Впрочем, великий князь его уже не слушал. После первого шока, вызванного неожиданным нападением, в голову Алёщи пришла мысль, что он артиллерист и его место сейчас у пушек. Опрометью бросившись к себе на батарею, он застал там не понимающих, что происходит, комендоров. Растолкав их, вскочил на место наводчика.

– Заряжай, – отрывисто крикнул он своим подчиненным, тяжело вращая маховик горизонтальной наводки.

– Так заряжено же, вашбродь!

– Тогда пли!

Противоминные орудия на мостике и марсе броненосца, чьи комендоры опомнились первыми, уже вели лихорадочный огонь по мелькавшим в сумраке теням. Но что могли сделать юрким вражеским миноносцам малокалиберные 37- и 47-мм пушчонки? Совсем другое дело, когда стрельбу по ним открыли куда более мощные шестидюймовки. Внушительное рявканье ведущих беглый огонь крупнокалиберных орудий сразу перекрыло звук своих меньших собратьев. Высокие всплески, внезапно появившиеся на пути, сразу показали японцам, что шутки кончились и за дерзость наглого нападения придется отвечать. Прожекторам броненосца наконец удалось поймать в свои сети вражеский корабль, и море вокруг него тут же закипело от близких разрывов. На маленьком миноносце, очевидно, не ожидали столь горячего приема и попытались сманеврировать, но лучи прожекторов не желали выпускать свою жертву, а русские артиллеристы развили поистине ужасающий огонь.

– Есть, – выдохнул Алеша, ясно видевший, что посланный им снаряд угодил шустрому противнику в борт.

Но вражеский корабль и не подумал взрываться, а лишь, ускорив ход, вырвался-таки из цепких объятий прожекторных лучей и исчез во тьме.

– Да что же это, – разочарованно воскликнул лейтенант, – я же видел…

– Так точно, вашбродь, и я видел, – поддержал своего командира наводчик соседнего орудия и тут же поправился: – Ой, ваше императорское высоче…

– Да ладно тебе, – махнул рукою великий князь, – титулуй как тебе привычнее, только быстро, а то в бою не до церемоний. Ну что там?

– Да не видать ничего, и с мостика ничего не командуют! Может, послать кого, чтобы узнали?

Людям, разгоряченным боем, было невыносимо сидеть в закрытом каземате, не имея вестей снаружи. Приказав, чтобы наводчики следили за морем и в случае чего открывали огонь без предупреждения, их командир решился подняться на верхнюю палубу, чтобы осмотреться.

Вокруг бушевал настоящий ад. На всей эскадре комендоры кинулись к орудиям и, зарядив их, принялись остервенело палить в окружающую русские корабли темноту. Казалось, на рейде кипит настоящее сражение, только непонятно было, кто в кого стреляет. Вскоре на батарее Золотой Горы зажегся прожектор и, подняв свой луч вертикально, потребовал прекратить огонь.

Первыми пришедшие в себя офицеры принялись оттаскивать комендоров от пушек, но тех было не унять. Наконец стрельбу кое-как задробили, но тут с марса снова кто-то крикнул: «Вражеский миноносец!» – и бедлам повторился вновь. Распоряжавшийся комендорами лейтенант Рыков, грязно матерясь, полез было отгонять их от пушек, но тут прожектор снова осветил атакующего врага.

– Огонь! – заорал старший артиллерист, забыв, что только что требовал от своих подчиненных противоположного.

Орудия броненосца дружно загрохотали. Неизвестно, попали ли они хоть раз в японцев, но те не решились подойти ближе и пустили свою мину издалека. Пройдя в полукабельтове от носа броненосца, она пропала в окружавшей его темноте. Комендоры вообразив, что это они отбили вражескую атаку, разразились радостными криками «ура!».

Так продолжалось до утра. Японцы еще несколько раз пытались атаковать, но эскадра встречала их таким сильным огнем, что все попытки их, кроме первой, не принесли успеха. Но когда первые лучи солнца окончательно разогнали ночную мглу, стало понятно, что два новейших броненосца заграничной постройки «Цесаревич» и «Ретвизан» повреждены и хотя и сохранили плавучесть, но стоят с таким креном, что впору ждать непоправимого. Кроме того, был подорван крейсер «Паллада», но его командир не стал искушать судьбу и сразу посадил свой корабль на мель.

На «Полтаве», впрочем, все было, к счастью, благополучно. Осмотрев броненосец и не найдя никаких повреждений, старший офицер Лутонин собрался было идти на доклад к стоящему на мостике командиру, но тут его внимание привлек белый, как мел, матрос, с ужасом глядящий за борт.

– Ты чего, братец? – настороженно спросил он его, но матрос лишь судорожно показывал рукой за борт, дескать, там.

Глянув в направлении его руки Лутонин, похолодел. Неразорвавшаяся мина продолжала плавать рядом с броненосцем, время от времени стукаясь о его борт.

– Спустить шлюпку, – немедленно скомандовал он.

– Не успеем, – пробормотал обнаруживший опасность матрос и вдруг, не раздеваясь, сиганул за борт в ледяную воду.

– Ты что творишь! – крикнул было старший офицер, но тут же все понял.

Отчаянный матрос, оказавшись в воде, уперся в сигарообразное тело и как мог удерживал его подальше от борта броненосца, давая тем самым время остальным спустить шлюпку и, зацепив чем-нибудь адскую игрушку, отбуксировать подальше от корабля, пока не случилось беды. Вот только кто отважится на такое опасное мероприятие?

– Кто пойдет, господа? – тихонько спросил Лутонин у стоящих рядом офицеров.

– Я, если позволите, – не раздумывая отозвался на его слова Алеша.

– Позвольте, господа, но это моя епархия! – решительно отстранил великого князя вышедший вперед старший минер лейтенант Страховский.

– Действуйте, Борис Михайлович, – кивнул старший офицер.

Через пару минут шлюпка была спущена, и занявшие в ней места минеры подгребли к опасной соседке. Заведя с помощью багра на мину петлю из прочного линя, они навалились на весла и под напряженными взорами всего экипажа принялись ее буксировать. Тем временем из воды уже достали смельчака и, посмотрев на его перекошенное от холода лицо, потащили в лазарет.

– Кто таков? Я не разглядел, – спросил у Лутонина подошедший Успенский.

– Никонов, гальванер, – ответил тот ему, продолжая напряженно следить за шлюпкой.

– А, помню, к кресту его!

– Есть!

Наконец, отведя мину на безопасное расстояние, храбрецы смогли вернуться на броненосец, на верхней палубе которого уже ждал караул с винтовками. Как только все поднялись на борт, командир приказал открыть огонь. После нескольких залпов мина затонула, и собравшиеся, сняв фуражки и бескозырки, принялись облегченно креститься.

– Сергей Иванович, – обратился к Лутонину Успенский, – напишите рапорт о произошедшем. Господина лейтенанта представим к Владимиру с мечами[15], а нижних чинов – к крестам. Ну, и Никонова, бедолагу, не забудьте.

– Есть, – козырнул тот в ответ и облегченно добавил: – Я как эту мину проклятую увидал, все сети вчерашние вспоминал.

– Все хорошо, что хорошо кончается, – спокойно ответил ему командир. – Хотя, конечно, зря мы их не поставили.

– Отдавая должное предусмотрительности Алексея Михайловича, – неожиданно подал голос Страховский, – хочу заметить, что сети нам могли и не помочь.

– Как так?

– Дело в том, господа, что головная часть мины была снабжена довольно остроумным устройством для перерезания сетей. Что-то вроде механических ножниц.

– Что вы говорите?

– Именно так, и хотя у меня не было времени и возможности разобраться с их устройством получше, но я почти уверен, что именно эти ножницы и помешали взвестись японскому взрывателю. Так что, господа, наши противники сами себя перехитрили!

Сначала все услышавшие лейтенанта потрясенно молчали, затем принялись дружно смеяться, и, наконец, кто-то из матросов крикнул: «Качать их!»

Нижние чины гурьбой налетели на героев дня – минеров, и принялись их подкидывать. Воодушевление матросов было столь заразительно, что офицеры тоже не утерпели и присоединились к ним. Люди так радовались тому, что угрожавшая им смертельная опасность миновала, что казалось, будто нет и быть не может никакой пропасти, отделявшей нижних чинов от господ офицеров. Все они просто русские моряки и добрые товарищи с одними горестями и радостями на всех.

Однако радость их была не долгой. Адмирал Того, полагавший, что большинство русских кораблей повреждено, а экипажи остальных деморализованы, уже вел свой флот к Порт-Артуру.

Первыми показалась разведка из четырех бронепалубных крейсеров типа «Такасаго». Идя средним ходом с W на O[16], они явно высматривали результаты ночной атаки. На неповрежденных русских кораблях сразу же стали выбирать якорные цепи. Затем флагманский «Петропавловск», просигналив «следовать за мной», дал полный ход и пошел напересечку вражескому курсу. Броненосцы один за другим выстраивались в кильватер и двинулись на противника. Однако японцы вовсе не собирались драться со всей эскадрой, и едва расстояние сократилось до 70 кабельтовых, дали полный ход и, пользуясь преимуществом в скорости, стали уходить.

На «Полтаве», идущей второй, внимательно наблюдали за маневрами вражеских крейсеров.

– По-моему, господа, они нас заманивают, – проговорил лейтенант Рыков.

– Возможно, – ответил ему Успенский, – но скорее, просто посчитали, а потом ушли.

– Господин капитан первого ранга, лейтенант Романов явился по вашему приказанию, – отрапортовал вызванный незадолго до того Алеша.

– А вот и вы, Алексей Михайлович, весьма кстати. Простите великодушно, что за всеми ночными волнениями не воздал должное вашей распорядительности. Не открой ваш плутонг так вовремя огонь, еще неизвестно, чем бы все кончилось.

– Я сделал только то…

– Полно, батенька, мы все прекрасно осведомлены о вашей скромности, но речь не об этом. Ваши таланты нужны мне сейчас в другом месте. Так уж случилось, что носовая башня осталась без офицера. Отправляйтесь в башню и принимайте командование.

– Слушаюсь!

– Ступайте, лейтенант, исполать вам!

Когда великий князь знакомился с кораблем, он, разумеется, не пропустил артиллерийских башен. Но одно дело заглянуть туда из любопытства, а совсем другое – получить под свое командование. Огромные сооружения, закованные в броню, с грозно торчащими стволами исполинских пушек, внушали неподдельное уважение своей мощью. Когда толстая броневая дверь захлопнулась за вошедшим Алешей, по спине его невольно пробежал холодок. На казавшейся особенно щуплой на фоне окружающих механизмов фигуре испытующе скрестились глаза расчета. Общее молчание казалось угрюмым и грозило раздавить неопытного офицера, рискнувшего ступить на чужую территорию.

– Здравствуйте, братцы, – звонко и немного отчаянно выкрикнул великий князь своим новым подчиненным, когда молчание стало уж совсем невыносимым.

– Здравия желаем вашему императорскому высочеству! – проревели в ответ полтора десятка глоток.

Привычное с детства титулование неожиданно вернуло равновесие новоиспеченному командиру башни, и он двинулся вперед. Подчиненные на поверку оказались совсем не такими враждебными и приветливо встретили молодого офицера.

– Пожалуйте сюда, ваше императорское… – начал было кондуктор, но Алеша его перебил:

– Если ты и в бою меня постоянно эдак титуловать будешь, то мы по японцам и пострелять не успеем. Давай уж как-нибудь покороче. Ты ведь Хватов?

– Так точно, артиллерийский кондуктор Хватов, ваше импер… вашбродь!

– Ну и славно. Кто я, вы все знаете, а кто вы, я тоже запомню, разве что не сразу. Сейчас мы идем в бой, а потому церемонии разводить некогда. По местам!

Пока Алеша знакомился с новыми подчиненными и вверенным ему «казенным имуществом»[17], русская эскадра успела вернуться на рейд под защиту береговых батарей. На батарее Золотой Горы поднялся сигнал: «Наместник приглашает адмирала прибыть при первой возможности». И на бросившем якоря «Петропавловске» немедля спустили катер. Пока Старк, уже вполне привыкший по всякой малости спрашивать мнения наместника, отправился получать очередные ценные указания, от эскадры отделился крейсер «Боярин» и пошел в море на разведку. Лишенные командования броненосцы и крейсера спокойно стояли на якорях примерно до одиннадцати часов утра. В это время все увидели несущийся на полном ходу «Боярин» с поднятым сигналом: «Вижу шесть неприятельских судов». Затем сигнал сменился на «Вижу восемь судов», а еще через некоторое время – на «Вижу весь неприятельский флот»! Когда Старк послал на разведку именно «Боярина», многие недоумевали. Этот маленький, но ладный кораблик отнюдь не был лучшим скороходом эскадры. Гораздо способнее было послать в дозор «Новик», чей ход почти не уступал в скорости миноносцам. Во всяком случае, ни один из японских крейсеров не смог бы его догнать, и он вполне успел бы посчитать вражеские корабли, а затем без помех уйти. Однако адмирал несколько недолюбливал азартного и инициативного Эссена, а к капитану второго ранга Сарычеву, напротив, относился с симпатией. И потому для всякого дела из двух этих кораблей неизменно выбирал «Боярина».

Как бы то ни было, но японский флот в полном составе быстро приближался к Порт-Артуру. Несмотря на отсутствие адмирала, медлить было нельзя, и флаг-капитан приказал поднять сигнал: «Флоту сниматься с якоря, “Севастополю” быть головным». Но едва загудели поднимающие якоря лебедки, с Золотой Горы снова просигналили: «Флоту оставаться на месте и ждать адмирала». Делать нечего, и могучие броненосцы остались на месте, ожидая, пока Старк вернется на эскадру. Японцы тем временем приближались, и вскоре можно было различить, что их главные силы состоят из шести броненосцев и пяти броненосных крейсеров, сопровождаемых давешней четверкой бронепалубных. Расстояние было еще никак не менее семидесяти кабельтовых, и казалось, что у адмирала достанет времени вернуться на свой флагман, как вдруг в воздухе раздался незнакомый рев, и между «Петропавловском» и «Полтавой» поднялся столб воды, затем последовал разрыв, и по корпусам русских кораблей зазвенели мелкие осколки.

– Ты посмотри, – воскликнул потрясенно Алеша, – японцы начали бой на такой большой дистанции! Да еще и снаряды у них взрываются от удара о воду! А что же наши?

Увы, артиллерия русских кораблей пока молчала. Довоенные правила требовали, чтобы пристрелку начинали шестидюймовые пушки, и лишь после того как дистанция окончательно нащупана, в дело вступал могущественный главный калибр. Однако для шестидюймовок расстояние было слишком велико, и броненосцы молчали. Первым не выдержал это издевательство великий князь. Пушки его башни были давно заряжены, и, так и не дождавшись приказа, он велел открыть огонь. Первым рявкнуло правое орудие, и огромный трехсоттридцатикилограммовый снаряд полетел к цели. Бой начался. Внимательно следившие за полетом снаряда комендоры доложили:

– Недолет, вашбродь, кабельтовых десять не докинули!

По команде Алеши ствол левого орудия пошел вверх и, приняв необходимую поправку, послал врагу следующий гостинец.

– О, хорошо пошла, – загомонили матросы, но лейтенант уже и сам видел, что всплеск поднялся гораздо ближе к противнику.

– Развлекаетесь, Алексей Михайлович? – проснулась, наконец, переговорная труба голосом Рыкова. – Оригинальный у вас метод пристрелки!

– Что на дальномере? – не обращая внимания на его слова, закричал в трубу Алеша.

– Шестьдесят восемь кабельтовых.

– И у нас так же! Ну что, стреляем или как?

– Стреляем, но только по команде!

– Есть!

Пять русских броненосцев, выстроившись в кильватерную колонну, двинулись навстречу неприятелю. Адмирал Того, справедливо полагая, что имеет ощутимый численный перевес, круто повернул русским навстречу, чтобы разойтись контргалсами. Расстояние вскоре сократилось, и в бой вступили шестидюймовки. По команде с мостика великий князь перешел на полные залпы и разряжал свои пушки, стараясь бить наверняка. К сожалению, пока поразить врага не удавалось, впрочем, и японские артиллеристы никак не могли пристреляться и постоянно давали перелеты. Тем не менее бой становился все ожесточеннее, а всплески снарядов все ближе. Первым повезло японцам, двенадцатидюймовый снаряд разорвался на броне кормовой башни, не причинив, впрочем, больших повреждений, если не считать того, что все ее обитатели на время оглохли. Алеша, закусив губу, продолжал командовать своими людьми, и капризная фортуна вскоре сжалилась и над ним. Полный залп очень удачно ударил в борт «Сикисимы», и вся корма ее покрылась белым дымом.

– Ура! – заголосили радостно матросы и бросились заряжать свои пушки.

Надо сказать, что зарядить столь большое орудие, как двенадцатидюймовое, совсем не просто. Сначала мощные гидравлические подъемники доставляют из глубин погребов массивные тела снарядов. Затем, сбросив их на специальные лотки, с помощью других механизмов досылают в каморы пушек. Подъемники тем временем не стоят, а поднимают из погребов полузаряды, и досылатели по лоткам отправляют их вслед за снарядами. После этого закрывают массивный затвор и, вращая тугой винт, запирают его. После этого можно целиться и открывать огонь. Поэтому не удивительно, что главный калибр броненосцев может вести огонь не чаще чем раз в две-три минуты.

В бою время тянется иначе, чем в мирной жизни. Хотя на самом деле бой между русской и японской эскадрой длился не более получаса, но Алеше казалось, что прошла вечность. Адмирал Того, убедившись, что хотя часть русских кораблей повреждена, остальные не только не деморализованы, но, напротив, оказывают ожесточенное сопротивление, счел за благо выйти из боя и не испытывать дальше судьбу. Красиво развернувшись, японцы стройной колонной стали быстро удаляться. Адмирал Старк также не горел желанием продолжать бой и повернул эскадру к Порт-Артуру. Незадолго до конца боя, в кормовую часть верхнего каземата[18] «Полтавы» попал восьмидюймовый снаряд, и старший офицер направился туда осмотреть повреждения. Найдя пятидюймовую плиту лопнувшей, он поспешил вернуться для доклада в рубку, где едва не столкнулся с чумазым от порохового дыма, но донельзя довольным великим князем. Не подозревая, что его вызвали для выволочки, Алеша улыбался во весь рот и посторонился, пропуская Лутонина. Тот, войдя первым, собрался было доложить Успенскому о повреждениях, но застыл на полуслове. На траверзе «Полтавы» стоял без движения японский броненосный крейсер, корму которого застилал белый дым. Очевидно, он получил серьезные повреждения в перестрелке и потерял ход. Тем не менее русская эскадра, не обращая внимания на подранка, величаво двигалась к Артуру. Видеть это было выше сил русских офицеров. Неизвестно кто первым сказал: «Добьем!» – но мысль эта пришлась по вкусу всем присутствующим.

– Принять восемь румбов вправо, – скомандовал Успенский, и громада броненосца, вывалившись из строя, решительно двинулась в сторону противника.

Однако адмирал Старк на «Петропавловске» тут же заметил маневр изрядно раздражавшей его в последнее время «Полтавы», и над флагманом немедленно взвился сигнал: «“Полтаве” вступить на свое место»!

– Да что же это такое, – возмутился Лутонин, – неужто не видно, что японец один против всей нашей эскадры, ведь грех не добить!

– Идем дальше, – скупо проронил командир, не выпуская врага из поля зрения.

– Ваше высокоблагородие, – снова подает голос сигнальщик, – так что, на «Петропавловске» снова сигналят «Встать в строй»!

Дважды не выполнить приказ флагмана – это слишком! Все присутствующие понимают это и отводят глаза, ругаясь про себя последними словами.

– Ну уж нет, – пробормотал Успенский, – хоть один залп я по этим сукиным детям, но сделаю!

Как мало нужно, чтобы всеобщее воодушевление сменилось всеобщей апатией! Только что азартно следившие за вражеским кораблем офицеры с досадой отвернулись по сторонам, стараясь не смотреть друг на друга. На сигнальщика, сообщившего о сигнале флагмана, и вовсе глядели как на врага, и тот, будто чувствуя вину, прятал взгляд. Казалось, боевой дух уже совсем упал, но тем неожиданней прозвучала команда:

– Поднять сигнал «Не могу управляться» и «Прошу помощи»!

Поначалу услышавшие ее не поверили своим ушам, но обернувшись к отдавшему приказ, будто попали под действие магнетизма[19] и начали действовать. Сигнальщики послушно набрали сигнал и тут же подняли его на фалах. Офицеры, словно оцепенев, даже не подумали их останавливать, и вскоре адмирал Старк, стоящий на мостике своего флагмана, получил доклад, после чего схватился за левый бок и едва не упал.

Тем временем на японском крейсере, а это был «Ивате», спешно пытались исправить повреждения. Ему действительно угодил в корму двенадцатидюймовый снаряд с «Севастополя» и перебил рулевое управление. К несчастью, перо его руля в этот момент было повернуто направо, и лишенный управления корабль выкатился из строя. Чтобы не попасть под огонь всей русской эскадры, капитан первого ранга Такетоми вынужден был застопорить ход. К счастью, адмирал уже заметил отсутствие в строю одного из своих кораблей и послал ему на помощь два бронепалубника.

– Ничего страшного пока не случилось, – размышлял вслух Такетоми, – сейчас «Касаги» или «Иосино» возьмут меня на буксир, а там и пожар потушим, и рулевое починим. Хвала богам, русские не проявляют к нам интереса.

– Господин капитан первого ранга, – отвлек его от этих мыслей чей-то встревоженный голос, – посмотрите сюда!

Командир повернул голову и с ужасом увидел, что один из русских броненосцев вышел из строя и решительно двинулся в их сторону.

– Проклятье! – только и смог вымолвить он, но тут же бросился к переговорным трубам. – Эй, в машинном, немедля дайте полный ход!

– Но у нас же рулевое… – попробовал возразить кто-то из офицеров.

– Вы что, хотите, чтобы нас расстреляли без движения? Нет уж, я не согласен! Будем управляться машинами, вертеться волчком на одном месте, но только не давать пристреляться гайдзинам. Старший артиллерист, немедля открыть огонь!

И снова первыми начали японцы. Кормовая башня «Ивате» развернулась в сторону идущего к ним вражеского корабля и дала залп, легший, впрочем, с большим перелетом. «Полтава» не отвечала, очевидно имея намерение подойти как можно ближе и расстрелять их в упор. Описывающий циркуляцию крейсер никак не мог уйти от своего преследователя, но отчаянно пытался отбиться. Наконец на русском броненосце сочли, что дистанция достаточно сократилась, и его пушки загрохотали, поднимая всплески вокруг своей цели. Однако первыми достигли успеха все равно японцы. Летевший с перелетом восьмидюймовый снаряд зацепил край дымовой трубы русского корабля и, с грохотом разорвавшись, осыпал все вокруг себя градом мелких осколков. Ответ последовал незамедлительно, двенадцатидюймовый снаряд, ударив в кормовую боевую рубку крейсера, пробил ее навылет и, хотя разворотил все внутри неё, улетел дальше, так и не разорвавшись. Помимо этого, стоявшее на крыше рубки 76-мм орудие слетело со своего станка и, описав немыслимую дугу, угодило прямо в 40-футовый баркас и пробило ему днище. После этого попадания следовали одно за другим: шестидюймовый снаряд угодил в небронированную часть борта. Пронизав обшивку крейсера как папиросную бумагу, он ударил по броне траверза и разорвался, без особого, впрочем, вреда. Затем несколько таких же снарядов пробили трубы «Ивате», оставив в них аккуратные отверстия. И наконец, случилось попадание, на которое японцы сразу не обратили внимания. Двенадцатидюймовый снаряд пробил главный броневой пояс крейсера ниже ватерлинии и разорвался в угольной яме, превратив при этом в пыль несколько тонн ее содержимого. Страшного в этом ничего не было, угольные ямы помимо своего основной задачи, традиционно предназначались еще и для защиты от снарядов. Но поминутно получая все новые и новые повреждения, на крейсере не сразу заметили поступление воды из угольной ямы в междудонное пространство.

В этот момент японским морякам удалось невозможное. Ремонтники смогли приникнуть в отсек с рулевым механизмом и поставить перо руля прямо. Теперь крейсер мог управляться, и у него появился шанс на спасение. К тому же их артиллеристы наконец пришли в себя и смогли обрушить на русских настоящий шквал огня. Один восьмидюймовый снаряд ударил по носовой башне и, разорвавшись на броне, оставил на ней небольшую выбоину в четверть дюйма глубиной. Впрочем, оглушенной обслуге башни мало не показалось, и темп стрельбы на некоторое время упал. Следующий крупнокалиберный снаряд разорвался на броне пояса, а несколько более мелких превратили верхнюю палубу броненосца в филиал ада на земле. Разрываясь на поручнях, сетках и тому подобных местах, которые русские снаряды даже бы не заметили, они поджигали вокруг все, что могло гореть, а их мелкие осколки целыми роями залетали в амбразуры, дырявили воздуховоды и заклинивали механизмы. Русская артиллерия отвечала не менее ожесточенно, но начавшие маневрировать японцы сбивали им наводку, впрочем, как и себе. В это время японский бронепалубный крейсер «Касаги» решил отвлечь русский броненосец, попытавшись приблизиться на минный выстрел. Увы, на этот раз капризная богиня удачи была не на японской стороне. Первый же русский снаряд угодил в носовое восьмидюймовое орудие и, разбив его, поджег приготовленные к стрельбе полузаряды. Всю носовую оконечность корабля окутал густой дым, и казалось, его вот-вот постигнет катастрофа. Однако время шло, но ничего не происходило, кроме того что «Касаги» отвернул от оказавшегося таким опасным противником броненосца и поспешил разорвать дистанцию.

Тем не менее японская попытка атаковать на некоторое время отвлекла внимание русских от «Ивате», и изрядно уже пострадавший японский крейсер воспользовался этим, чтобы попытаться уйти. «Полтава» погналась за ним, но безуспешно, и, не желая слишком уж далеко отрываться от своих, прекратила погоню, дав напоследок залп всем бортом по выскользнувшей жертве.

Как ни странно, именно этот последний залп едва не стоил японскому крейсеру жизни. Выпущенный русскими двенадцатидюймовый снаряд попал прямо в кормовую башню «Ивате». Проломив шестидюймовую броню и разломав правое орудие, он остановился в подбашенном пространстве, так, к сожалению, и не разорвавшись. Дело в том, что английские кораблестроители, стремясь максимально облегчить и без того перегруженный артиллерией корабль, сделали в двухорудийной башне только один подъемник, а чтобы обеспечить приемлемый темп стрельбы, значительную часть боезапаса расположили прямо в башне. Это было отличное решение в плане экономии веса, но отвратительное с точки зрения живучести. К тому же японцы еще более усугубили ситуацию, начиняя свои снаряды не черным порохом, как их английские учителя, а куда более склонной к детонации шимозой[20]. Увы, русский снаряд не взорвался, иначе этот бой стал бы для японского крейсера последним. Впрочем, неприятности для него не закончились. Крен от поступления воды в междудонное пространство стал уже настолько явным, что на него обратили внимание не только трюмные механики, но и капитан первого ранга Такетоми. После выяснения обстоятельств дела, японский командир не нашел ничего лучшего, как направиться под охраной бронепалубных крейсеров к ближайшим островам, посадить многострадальный корабль на мель и запросить помощи.

Тем временем в рубке «Полтавы», как только схлынула горячка боя, попытались сообразить, что же все-таки произошло.

– Кто приказал поднять сигнал? – спросил подчиненных Успенский тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

Увы, ответа на такой простой вопрос ни у кого не было. Сигнальщики, смотря на командира преданными глазами, не могли ответить ничего определенного. Ясно было лишь то, что приказ отдал кто-то из господ офицеров, а кто именно, никто не запомнил. Офицеры также были готовы присягнуть на библии, что сами подобного приказа не отдавали, но в то же время ясно слышали. Старший артиллерист стал припоминать что-то, и тихонько спросил у Лутонина:

– Сергей Иванович, а кто стоял рядом с вами?

По странной случайности в этот момент командир повторил свой вопрос:

– Кто, мать вас растак, приказал поднять сигнал?

– Так Алексей Михайлович… – прозвучал в наступившей тишине ответ старшего офицера.

– Как Алексей Михайлович? Наш Алеша? Великий князь? – загомонили присутствующие.

– Ну да, мы вместе вошли, – не понял сначала Лутонин.

– А где он сейчас?

– Так в башню вернулся, сразу как стрельба началась. Кстати, его башня недурно отстрелялась…

– А позвать сюда его императорское высочество… – с трудом выдохнул Успенский.

Один из матросов сломя голову кинулся исполнять приказ, а старший офицер, подойдя к командиру, тишком шепнул:

– Только, пожалуйста, без августейшей матери.

– Лейтенант Романов по вашему приказанию явился! – в очередной раз отрапортовал великий князь.

– Господин лейтенант, – сухо обратился к нему Успенский, – это вы отдали приказ поднять сигналы «не могу управляться» и «прошу помощи»?

– Господин капитан первого ранга, – немного растерянно отозвался Алеша, – я не могу отдавать приказы на мостике, я лишь порекомендовал…

– Вы очень вовремя порекомендовали, ваше императорское высочество, – страдальчески проронил командир, – вы так хорошо порекомендовали, что все кинулись исполнять, как будто ждали этой рекомендации всю жизнь!

– Что же делать-то теперь, – сокрушенно вздохнул Лутонин, – потопи мы этот проклятый крейсер, никто об этих издевательских сигналах и не вспомнил бы, ибо победителей не судят, а тут что же?

– Так не потопили же, – не менее удрученно отозвался Успенский, – ладно, Алексей Михайлович, ступайте, пока вы еще что-нибудь не порекомендовали.

Великому князю ничего не оставалось делать, как козырнуть, но, уже выходя, он обернулся и неожиданно для всех сказал:

– А вы, как будете докладывать Старку, скажите, что я вам браунингом угрожал, и если станет злобиться, напомните, как он августейшего дядю государя императора матом при всем честном народе крыл!

Оставив всех присутствующих в полном недоумении, Алеша покинул мостик и вернулся в ставшую родной башню.

– Так вот он какой, взгляд василиска, – задумчиво проговорил Лутонин.

– Что, простите? – не понял своего старшего офицера командир.

– Ну, как же, господа, припомните, кто был дедом нашего разлюбезного Алексея Михайловича?

– Как кто? Блаженной памяти Николай Павлович!

– Вот-вот, а славился государь-император Николай, помимо всего прочего, тем, что мог всякого человека в ступор вогнать. Да так, что тот после всего и себя не помнил!

– Полно, охота вам, Сергей Иванович, басни Герцена повторять?

– Не скажите, Иван Петрович, не скажите. Я как-то сам видел, как покойный император Александр Миротворец, еще будучи цесаревичем, некоего адмирала чуть в соляной столб не превратил одним взглядом. А государь-то нашему Алеше кузеном доводился!

– Так вы хотите… – начал понимать Успенский.

– Да ничего я не хочу! – разозлился Лутонин. – Просто сами посудите, команду он отдал, и все кинулись выполнять, причем потом никто и не вспомнил, чья команда! А тут еще этот браунинг…

– Хм, а ведь под таким соусом может еще и получиться. Кстати, господа, а кто помнит, за каким нечистым я нашего Алешу в рубку-то вызывал?

– Отчитать хотели, – с постным видом проговорил Рыков, – за самовольное открытие стрельбы.

– Ого, – округлил глаза командир, – а если бы отчитал?

Когда «Полтава» вернулась к эскадре, а рейде Порт-Артура царил подлинный бардак. Броненосцы, неумело маневрируя, сбились в кучу, и все закончилось тем, что «Севастополь» едва не протаранил флагманский «Петропавловск». Впоследствии выяснилось, что повреждения оказались невелики, но в тот момент казалось, будто эскадру преследует злой рок. Адмирал Старк, махнув на все рукой, отправился на доклад к наместнику, и запрос на появившийся броненосец посылал его флаг-капитан Эбергард. Ответный семафор с «Полтавы», который прочитали все, привел эскадру в приподнятое настроение. Действительно, несмотря на повреждения части кораблей и более чем двойное превосходство в силах, русские смогли отразить нападение и тяжело повредить один из кораблей японцев. Если это не успех, то что тогда?

* * *

Драматическое начало войны произвело в порт-артурском обществе эффект разорвавшейся бомбы. Дерзкое нападение японцев, два подорванных броненосца и крейсер, явственные звуки боя на рейде, придали за одну ночь спокойному и даже немного милому городу вид совершенно непривычный и пугающий. Если люди военные в большинстве своем сохранили присутствие духа, то штатских накрыла волна просто невероятной паники. Началось все с того, что утром не открылись магазины, разносчики не стали разносить продукты, а извозчики и рикши просто попрятались. Обыватели вообразили себе, что японцы с минуты на минуту высадят десант, и кинулись спасать свою жизнь. Китайцы, хорошо помнившие резню, учиненную японцами после прошлого штурма, бросились на пристани, пытаясь занять места в пароходах, джонках и даже шаландах. Русские не отставали от них, но многие прежде попытались снять деньги в банке, но тут их ожидал новый сюрприз. Двери его были закрыты, а на настойчивый стук никто не отзывался. В конце концов, испуганным людям, среди которых преобладали женщины и дети, ничего не оставалось, как направиться на железнодорожную станцию и попытаться покинуть ставший ловушкой город.

Не были исключением и Егоровы. Сам Ефим Иванович, разумеется, не мог оставить службы, но счел своим долгом отправить Капитолину Сергеевну с сыном подальше от театра боевых действий. Именно поэтому почтенное семейство явилось в полном составе на вокзал, желая как можно скорее покинуть Порт-Артур. Людмила Сергеевна, однако, была лишь в качестве провожающей, поскольку прогрессивному учителю стыдно бежать от кого бы то ни было, бросив своих учеников. Первая неожиданность случилась прямо в здании вокзала. Как оказалось, кассы были закрыты и билеты никто не продавал. Вторая заключалась в том, что перрон был переполнен разного рода публикой, которая пыталась штурмом взять отходящий поезд. Впрочем, «публикой» эту толпу назвать было уже сложно. Вчерашние почтенные господа в мгновение ока превратились в каких-то невоспитанных и небрежно одетых личностей. Они шумели, лезли вперед, ругались и расталкивали друг друга локтями, а от многих еще и дурно пахло. Среди этой крикливой толпы совершенно терялись семьи чиновников и офицеров гарнизона, пытавшихся покинуть город.

Ефим Иванович поначалу попытался проложить дорогу в вагон своей семье, но скоро вылетел из толпы пытавшихся уехать людей, потеряв фуражку и с помятыми боками. Растерянно глядя на стоящее в ряд семейство, он пытался что-то сказать, но не находил слов. Вдруг за его спиной какой-то бородатый мужчина в суконной поддевке, стоящий рядом с дамой с испуганным лицом и сбитой набекрень шляпкой, деловито подобрал ее чемодан и как ни в чем не бывало пошел прочь. Все это так поразило Егоровых, что они не сразу сообразили, что даму обокрали.

– Мила, смотри, эти люди похожи на крыс, бегущих с корабля! – воскликнул тоненьким голосом закутанный в башлык Сережа, обращаясь к тетке.

Точность сравнения так поразила взрослых, что они даже не нашлись, как ответить десятилетнему мальчику.

– Вот что, Фима, – решительно заявила мадам Егорова, – ты как хочешь, а мы никуда не едем! Почему мы должны куда-то бежать? Нет, я решительно этого не понимаю и никуда не поеду!

– Но, Капочка, – промямлил, пытаясь возразить чиновник, – как же так…

Однако его никто не слушал, а сын бросился целовать мать.

– Людмила Сергеевна, – попытался воззвать он к свояченице, – скажите хоть вы…

– Ефим Иванович, – решительно отвечала она ему, – я совершенно согласна с Капой и Сережей. Война еще только началась, и ни малейшей опасности пока нет.

– Но что же нам делать?

– А давайте отправимся на пристань, – закричал донельзя довольный решением взрослых гимназист. – Наша эскадра сражается с японцами и уже наверняка победила! Пойдемте, мы все узнаем первыми.

– А почему бы и нет, – поддержала предложение сына Капитолина Сергеевна, – вот только заедем домой, оставим багаж, переоденемся, а тогда можно и на пристань.

– Но, мамочка, – начал было канючить Сережа, – тут же совсем недалеко!

– И прежде непременно покушаем, молодой человек! – немедленно пресекла это безобразие мать.

Попасть на пристань в тот же день у них, впрочем, не получилось. Сначала Ефима Ивановича вызвали на службу, затем послышался далекий разрыв залетевшего в город шального снаряда, и Егоровы кинулись прятаться в погреб. Наконец, к вечеру погода ухудшилась, подул ветер и пошел снег, так что идти на пристань стало решительно невозможно. Но едва на следующее утро немного распогодилось, Серёжа буквально потащил семейство в порт.

Город к тому времени пришел в более-менее спокойное состояние. На улицах было много патрулей, следивших за порядком. Всюду были развешаны прокламации с приказом наместника о введении военного положения во Владивостоке и всех местностях, принадлежащих КВЖД, а также осадного положения в Порт-Артуре ввиду появления рядом с ним неприятеля.

Гавань представляла собой не слишком привычное зрелище. Обычно хотя бы часть эскадры находилась на внешнем рейде, а теперь целиком собралась на внутреннем, за исключением подорванного «Ретвизана». Другой пострадавший броненосец, «Цесаревич», уже ввели в «большой ковш», а «Палладу» готовили к постановке в док. Помимо военных кораблей выделялся только что пришедший из Шанхая большой пароход с надписью «Маньчжурия» на борту. Это принадлежащее КВЖД грузопассажирское судно каким-то непонятным чудом прошло мимо японских дозоров[21] сразу после боя. Всего этого Егоровы, разумеется, не знали, но с любопытством наблюдали пристань, запруженную народом. Преобладали среди него снующие туда-сюда военные моряки, но была и праздная публика, пришедшая, как и они, полюбопытствовать. Несколько раз они даже раскланивались со знакомыми. Пока Капитолина Сергеевна и Ефим Иванович с тревогой наблюдали за развернувшейся перед ними картиной, Сережа с Милой начали свою обычную забаву: высматривать корабли и угадывать их названия. Не то чтобы Людмила Сергеевна сильно интересовалась флотскими делами, но живя в портовом городе, поневоле начнешь разбираться. К тому же ее племянник был просто помешан на боевых кораблях, и дружной с ним тетке не оставалось ничего другого, как соответствовать.

– Мила, смотри, – кричал Сережа, – это «Севастополь»!

– Ну, какой же это «Севастополь»? Посмотри на среднюю трубу[22], она ниже прочих, это «Петропавловск»!

– А вот и нет, если бы это был «Петропавловск», на нем был бы флаг командующего эскадрой, а его не видно!

Пока они так развлекались, цепкий взгляд мадам Егоровой нашел в толпе знакомую фигуру, к тому же идущую прямо на них.

– Алексей Михайлович, – громко позвала она пробирающегося сквозь толпу офицера, – добрый день!

Алеша, а это был он, как и все Романовы, имел очень хорошую память на лица и сразу же узнал свою попутчицу.

– Добрый день, господа, – вежливо поклонился он Егоровым.

– Алексей Михайлович, голубчик, – продолжала Капитолина Сергеевна, – может, хоть вы нам расскажете, что случилось? Мы ведь ничего толком не знаем!

– Право, нечего рассказывать, мадам, японцы внезапно напали и подорвали три наших корабля. Потом попытались разбить оставшиеся, но получили отпор и ушли. Мы же, чтобы избежать повторных атак, пока вынуждены находиться во внутреннем рейде.

– Как вы интересно рассказываете, молодой человек, – расцвела в ответ мадам Егорова. – О, позвольте представить вам мою сестру Милу, а это мой сын Сергей, он без ума от флота и мечтает стать морским офицером, да-с!

– Добрый день, Людмила Сергеевна, – поклонился в ответ узнавший чуть было не похищенную учительницу Алеша.

Надо сказать, что Мила, в отличие от прошлого раза, выглядела гораздо лучше. К тому же предусмотрительная Капитолина Сергеевна настояла, чтобы ее сестра перед походом оделась как можно приличнее. Так что перед лейтенантом предстала весьма привлекательная молодая особа. Шубка ее хотя и была довольно проста, очень выгодно подчеркивала достоинства фигуры, а отороченная лисьим мехом шапочка бесподобно шла к лицу и волосам.

– Здравствуйте, Алексей Михайлович, – немного удивленно отвечала она, тоже узнав молодого человека, и смутилась, припомнив обстоятельства их первой встречи.

– Как, вы знакомы? – воскликнула мадам Егорова, от которой не укрылось смущение сестры.

Людмила не нашлась, что ответить, но молодой человек тут же пришел к ней на помощь:

– Вряд ли эту мимолетную встречу можно назвать знакомством.

– Но когда же это случилось?

– Во время бала у наместника, – пролепетала еще больше смутившаяся девушка.

– Ты была на балу?!

– Ну что ты, нет, конечно!

– Это произошло после того, как я покинул бал, – пояснил Алеша.

– Ах, какая жалость, что мы не встретились с вами на балу, – защебетала Капитолина Сергеевна. – Вы знаете, наш Сереженька заболел, и я не смогла, а Милочка не захотела оставить нас одних. Ах, она такая внимательная и добрая!

– Действительно, очень жаль, – вежливо отвечал великий князь, – но, к сожалению, мне пора. Честь имею!

Когда лейтенант отошел от них, мадам Егорова решительно обернулась к сестре и со значением в голосе проговорила:

– Мила! Ты немедленно должна мне все рассказать, и будь уверена, ты это сделаешь!

– Право, нечего рассказывать, – попыталась уклониться от ответа сестра. – Мы случайно встретились, и я крайне удивлена, что он вообще запомнил мое имя.

– Удивлена, говоришь? А я вот совершенно уверена, что он не просто запомнил твое имя. Ты, дорогая моя, определенно произвела на него впечатление!

– Ну, что ты выдумываешь, Капа! Он даже не посмотрел в мою сторону.

– Не знаю, не знаю…

– Дамы, а не пора ли нам домой? – робко спросил мало что понявший в разыгравшейся перед ним сцене Ефим Иванович.

Вопрос этот оказался весьма своевременным, и вскоре семейство отправилось к себе на квартиру. Но едва они переступили порог, Сережа снова атаковал тетку:

– Мила, а отчего ты прежде не рассказывала, что знакома с офицером флота?

– О боже, и ты туда же! Да потому, дружок, что тут совсем нечего рассказывать. Ну, встретились, ну, познакомились, что же тут рассказывать?

– Да как же! Это же лейтенант флота! Скажи, а он тебе нравится?

– Сережа, что ты такое говоришь! И ничего он мне не нравится! Да он и не смотрел в мою сторону, чурбан бесчувственный.

– Капочка, – Ефим Иванович попытался привлечь внимание жены, живо интересующейся разговором Сережи с Милой, – посмотри, пожалуйста, на эту фотографию.

– Какую фотографию, Фима?

– Да вот на эту, в газете.

С этими словами чиновник протянул супруге «Новый край», на передовице которого было фото с бала у наместника.

– Тебе не кажется, что наш знакомый очень похож на великого князя?

– Фима, как тебе не стыдно напоминать мне, что ты лишил меня единственного развлечения! К тому же что за странная идея? Великие князья не путешествуют таким образом. Хотя действительно что-то общее есть…

– К тому же его фамилия Романов, и зовут Алексей Михайлович, и здесь написано, что он прибыл инкогнито…

– Мы знакомы с великим князем! – удивленно и одновременно восторженно воскликнул Сережа.

– Нет, это решительно невозможно, – твердо высказала свое мнение Людмила Сергеевна, осмотрев фотографию, – тогда бы унтер в участке обращался бы к нему полным титулом…

– Мила, ты была в участке?!

* * *

Пока семья Егоровых обсуждала своего знакомого, сам Алеша направлялся ко дворцу наместника, куда его вызвали, едва «Полтава» бросила якорь на внутреннем рейде. Командир броненосца Успенский уже успел побывать у Старка и вернулся от адмирала совсем успокоенным. Что именно он рассказал флагману эскадры, никто не знал, поэтому предположения строились иной раз довольно дикие. Сам же виновник переполоха шел туда, где решится его судьба, с истинно римским спокойствием. И дело тут даже не в том, что высокое происхождение внука императора надежно защищало его от гнева любого начальства. Просто молодой человек был так устроен, что если его голову занимала какая-то идея, то ничего другое его просто не трогало. Вот и сейчас возникшая внезапно мысль заполнила великого князя целиком. Все дело в том, что поговорив со всеми доступными ему свидетелями их боя с вражеским крейсером, Алеша пришел к довольно странному выводу: Хотя их снаряды неоднократно поразили японский корабль, больших повреждений ему это, как ни странно, не нанесло. Как одно сочетается с другим, было пока не ясно, но мысль эта неотступно следовала за ним и не давала покоя.

Во дворце наместника в этот момент тоже обсуждали лейтенанта Романова. Командующий эскадрой адмирал Старк в самых решительных выражениях требовал наказания или хотя бы удаления несносного офицера с вверенной ему эскадры. Алексеев же был настроен несколько иначе, хотя и не одобрял, разумеется, разнузданного поведения великого князя.

– Любезнейший, Оскар Викторович, – мягко выговаривал он Старку, – я прекрасно понимаю и целиком и полностью разделяю ваше негодование, однако хочу заметить, что все не так плохо. Точнее, все очень плохо, но, как ни странно, поведение Алексея Михайловича привело и к положительным результатам.

– Боюсь, я вас не понимаю, – буркнул в ответ адмирал.

– Так я вам растолкую, – ничуть не обескураженно продолжал наместник. – Судите сами. Японцы, напав на наш флот, повредили три лучших корабля, так?

– Так, – с тяжелым вздохом согласился тот.

– Еще два корабля блокированы в Чемульпо, так? Причем у меня на их счет весьма нехорошие предчувствия.

– Чемульпо – нейтральный порт, ваше высокопревосходительство.

– Не надо повторять мне мои же слова. К сожалению, японцы продемонстрировали нам, как они придерживаются международных норм.

– Это все так, но я не понимаю…

– Терпение, Оскар Викторович, терпение! И среди всех этих неприятностей единственный положительный момент, если не считать прибытия «Маньчжурии», это бой «Полтавы» с японским крейсером. Ах, если бы они его еще и потопили, то лучшего желать просто нельзя. Вступить в бой с превосходящими силами вероломного врага и отогнать, нанеся ему потери… Да-с! Но и так совсем неплохо.

– Но непростительное поведение великого князя…

– Ваше превосходительство, а была бы вся эта история, если бы не «непростительное поведение великого князя»? Мы-то с вами оба знаем, что нет!

– Тем не менее я настаиваю, чтобы в Петербург доложили о возмутительных поступках!

– Позволю спросить, обо всех возмутительных поступках, или о каких-то прикажете умолчать?

– Я не понимаю…

– Да что же здесь непонятного? Я спрашиваю, докладывать ли о том, как ваше превосходительство крыло по матери члена августейшей фамилии? Великий князь Михаил Николаевич, полагаю, узнает о сем происшествии с любопытством. С крайним любопытством, я бы сказал!

– Но что же делать?

– Делать надо было, когда «Полтава» в атаку на японца пошла. Поддержи вы ее тогда – сейчас бы героем были. Да-с! А что до молодого человека, то мы, очевидно, напрасно назначили его на броненосец. Таких даровитых офицеров надобно держать под присмотром, лучше всего в штабе.

– Увольте, ваше высокопревосходительство, он же башибузук какой-то! Да я его боюсь просто…

Алексеев с любопытством рассматривал разволновавшегося адмирала. «А мысль-то недурна», – подумал он, но вслух сказал другое:

– Ну, зачем же к вам? Назначим-ка его к Греве. Работы в порту много. Найдется, куда молодую энергию девать, а корабли маленькие, с ними много не напортачишь.

– Как будет угодно вашему высокопревосходительству!

Провожая взглядом фигуру выходящего адмирала, наместник в первый раз пожалел, что вместо беспокойного и инициативного Скрыдлова вытребовал в начальники эскадры послушного Старка. В мирное время он был, безусловно, удобен, но войны с таким пожалуй что и не выиграешь.

– Его императорское высочество великий князь Алексей Михайлович, – объявил заглянувший адъютант. – Прикажите принять?

– Принять? – переспросил Алексеев. – Пожалуй, нет. Скажите великому князю, что я теперь занят, и вручите предписание. Пусть послужит пока, а там поглядим, может, еще и на эскадру. Надо же кому-то этого пентюха в спину толкать!

* * *

Перевод на берег хоть был и неприятен, был все же воспринят Алешей стоически. Вполне понимая, что если в Петербург доложат обо всех обстоятельствах дела, его могут и отозвать, он и не подумал возражать. Напротив, немедленно направившись в порт, он доложился адмиралу и стал ожидать распоряжений.

Сказать, что адмирал Николай Романович Греве крайне удивился подобному назначению, значит ничего не сказать. Об эксцентричности великого князя, несмотря на краткость его пребывания в Порт-Артуре, стали ходить самые дикие слухи, и получить такого подчиненного было не самым приятным сюрпризом. Тем не менее он радушно принял молодого человека и старался быть любезным до приторности.

– Рад видеть в вашем лице, ваше императорское высочество, нового сотрудника и надеюсь на плодотворную совместную службу!

Алеша с готовностью выразил полное согласие с новым начальником, а Греве продолжал:

– Работы в порту крайне много, и весьма ответственной! Взять хотя бы разгрузку «Маньчжурии», так удачно прорвавшейся к нам. На ней множество ценнейших грузов, при том что документы оформлены донельзя небрежно! Нет, не пугайтесь, столь ответственной работой я вас не нагружу. Вы, Алексей Михайлович, имеете сегодня время для устройства личных дел, а завтра направитесь на суда, занимающиеся минными постановками. Командиры там опытные, дело свое хорошо знают, а вам полезно будет опыта набраться.

Немного подивившемуся расстановке адмиральских приоритетов великому князю ничего не оставалось, как откозырять и отправиться заниматься «личными делами». Расставание с «Полтавой» прошло на редкость душевно и волнующе. После боя с японскими крейсерами, за броненосцем закрепилась репутация «лихого корабля», и все от командира до последнего трюмного механика прекрасно знали, кому обязаны этой славой. К тому же вежливый и деликатный, но при этом хорошо знающий свое дело Алеша пришелся по сердцу сослуживцам. Господа офицеры вышли провожать его в полном составе и преподнесли на память фотографию броненосца в красивой рамке, изготовленной местным умельцем. Матросы-артиллеристы, в свою очередь, подарили недолго покомандовавшему ими лейтенанту икону с изображением покровителя моряков Николы Мокрого. Растрогавшийся великий князь тепло попрощался со всеми и в сопровождении верного Архипыча отправился на берег.

Дома его ожидал еще один сюрприз: наконец-таки прибыл столь задержавшийся вагон-салон с остальной прислугой и личными вещами. Впрочем, великий князь не пожелал покидать понравившуюся ему квартиру и остался жить в доме, снятом для него Прохором. Тем более что после приезда остальных слуг комфорт в нем только увеличился. На слугах стоит остановиться подробнее. С Прохором и Архипычем мы уже знакомы, а кроме них в штате были еще повар Федор Михайлович, лакей Семен и двенадцатилетний сын повара, ранее бывший на побегушках, а ныне исправляющий должность кофишенка, Ванька. Надо сказать, что необходимыми для столь ответственной должности знаниями и умениями мальчишка не обладал. Однако оставшегося после смерти матери сорванца девать было некуда, и сердобольный великий князь принял его на службу, повелев учить.

Впервые за долгое время ужин Алексея Михайловича проходил в строгом соответствии с этикетом. Сам великий князь сидел за столом, и Прохор ему прислуживал, Федор Михайлович приносил уже приготовленные блюда из кухни, а Ванька был на подхвате. Кейко была тут же и ждала, когда господин насытится и ему можно будет подавать чай. Кофишенк поначалу ревниво воспринял подобную смену вкусов хозяином, но получив подзатыльник от отца, возмущаться более не стал.

– Как тебе живется, Кейко, тебя не обижают? – спросил у девушки Алеша.

Ответом ему были почтительный поклон и милая улыбка восточной красавицы.

– Чего изволите? – переспросил не расслышавший господина Прохор.

– Да вот, спрашиваю у нашей хозяйки, не обижаете ли вы ее.

– Что вы, Алексей Михайлович, как можно-с! – сделал строгие глаза камер-лакей, про себя подумавший: «Обидишь ее, как же!»

– Ну, вот и славно, – благодушно отвечал великий князь, – а что в городе, все спокойно?

– Да как же спокойно, ваше императорское… поначалу просто Содом и Гоморра творились. Люди перепугались, бегали как ошпаренные, потом как японцы стали с пушек бомбы кидать, попрятались, конечно…

– Что, и сюда снаряды долетали?

– Так только сюда и долетали, в Новый город, сказывают, ни одна бомба не прилетела, все сюда. Купцу здешнему Тифонтаю, прямо в сад угодила, да одну фанзу под Перепелиной горой разбило, вместе с китайцами, там жительствующими. Ужас просто!

– А потом?

– А что потом? Китайцы, у кого деньги есть, кинулись в порт да давай на суда грузиться, чтобы, значит, бежать отсюдова. Ну, а наш брат – россияне, те поначалу тоже пужались, а потом по винным лавкам кинулись. Сами, поди, знаете наш обычай, хоть с горя, хоть с радости, а надо выпить!

– Что-то я пьяных не видал.

– Так то поначалу, а потом армейские патрули выставили, так попрятались. Ну, а те, что не успели, стало быть, уже в участках. Так что теперь все спокойно и хорошо…

– Ну, раз все хорошо, так давайте ложиться спать. Мне завтра на службу рано.

– Как вам будет угодно-с.

Так уж заведено во дворцах, что слуги могут поесть, лишь когда угомонятся их хозяева. Где бы ни жил до сих пор наш великий князь, правило это неукоснительно соблюдалось, поскольку и Прохор и Архипыч полагали его правильным, а потому бдительно следили за выполнением. Поскольку сам Алеша был в пище весьма умерен, а наготовил Федор Михайлович от души, то стол ломился от яств. Когда все уже собрались, а повар взялся за графинчик с водкой, старый матрос решительно сказал:

– Надо бы Кейку кликнуть, а то не по-христиански.

– Вот еще, – немедленно в пику ему отозвался Прохор, – она же язычница!

– Язычница не язычница, а его высочеству вместе с нами служит, значит наша. Эй, Ваньша, ну-ка метнись за девкой!

Кофишенк не понаслышке знавший, что Архипыч возражений не терпит и скор на расправу, тут же, не чинясь, кинулся исполнять распоряжение и вскоре привел семенящую девушку. Та сразу поняла, что от нее хотят, и, поблагодарив поклоном, тут же присела с краешку.

– Ну, теперь можно, – удовлетворился старый матрос и, подняв стопку, с чувством произнес: – Давайте выпьем за то, что все пока благополучно. Все добрались, все живы-здоровы, и за то, чтобы и дальше так было!

Все присутствующие, кроме Ваньки и девушки, чинно выпили и взялись за еду. Некоторое время ели молча, но когда первый голод утих, Прохор, довольно улыбаясь, проговорил, обращаясь к повару:

– Эх, где только столоваться не приходилось, а лучше тебя, Федор, никто не готовит!

– Это верно, – поддержал его Архипыч, – Федька свое дело знает! Одначе надобно это дело попридержать. Я говорю, роскошествовать поменее!

– Чего это, – отозвался с набитым ртом лакей, – али тебе больше всех хозяйское добро жалко? Я чаю, не обеднеют!

– Дурак ты, Семка! – не раздумывая, отвечал ему старик. – Жизни не нюхал, а туда же! Оно, конечно, на харче великих князей не разоришь, а только понимать надобно, что вокруг война и Артур, стало быть, уже на осадном положении! А ну как осада и впрямь начнется?

– И чего? Ну, чуть дороже будет, делов-то!

– Сказано дурак! Это хорошо, если чуть дороже, а ежели совсем ничего, ни за какие деньги не будет?

– Это как?

– А вот так! Хлебнешь тогда с шила патоки, так увидишь.

– А ведь Архипыч дело говорит, – поддержал старика обычно не встревающий в разговоры повар. – Запас-то у нас и впрямь не велик.

– И что же делать будем? – осознал проблему Прохор.

– Ну, как чего, перво-наперво прикупим какой ни есть провизии, что храниться может. Консервов там всяких, круп, сала… за деньгами-то ты у нас следишь, вот и расстарайся.

– Свинью надо купить, – задумчиво произнес Федор Михайлович, глядя на своих собеседников.

– Какую еще свинью?

– Пожирнее, чтобы засолить можно было. Если и впрямь прижмет, то и солонина за венскую ветчину пойдет.

– Ну, уж нет, – возразил с брезгливой физиономией лакей, – я в мясники не нанимался!

– А тебя никто и не заставляет, – усмехнулся Архипыч, – раз город на осадном положении, то скоро всем статским лбы забреют. Возраст у тебя подходящий, пойдешь в армию, а там тебя ротный командир накормит.

– Это как же, – чуть не поперхнулся Семен, – нет такого закона, чтобы людей хватать, да на службу! Нешто Алексей Михалыч не заступятся?

– Может, и заступится, – не стал разубеждать лакея старый матрос, – а может, иконой благословит заместо матушки с батюшкой, дескать, послужи царю и отечеству. Ему вон и икону подарили давеча.

– Вот злой ты человек, Архипыч! – разразился бранью лакей. – Злой да завистливый, сам всю жизнь положил на военной службе, и других туда загнать хочешь!

– Цыть, тля худая! – сдвинул брови старик, но разволновавшийся Семен его уже не слушал, а, вскочив, выбежал из людской.

– А сейчас-то покушать можно? – жалобно спросил недоуменно глядевший на перепалку кофишенк.

– Кушай, Ваньша, кушай, покуда есть что, наедай шею, как у быка… хвост! – усмехнувшись, разрешил ему старый матрос и обернулся к Кейко: – И ты, девонька, ешь, не стесняйся. Вон какая худая, сразу видать, отчего не замужем. Ты на нас не смотри, это мы еще не бранимся, это мы так – ласково.

Китаянка, разумеется, ничего не поняла из разговоров русских слуг, и лишь застенчиво улыбалась, когда к ней обращались.

Утром великий князь, наскоро позавтракав, отправился на службу в самом радужном расположении чувств, но едва переступил порог, на него обрушились плохие известия. Во-первых, были получены, наконец, новости о блокированных в Чемульпо русских судах. По словам зашедшего в Порт-Артур капитана английского парохода, японская эскадра вызвала их на бой, который завершился полной победой Страны восходящего солнца. «Варяг» был потоплен, а «Кореец» взорвался от попадания в артиллерийский погреб. Большинство русских моряков погибло. Впоследствии, правда, оказалось, что информация англичанина была не слишком точной, но тогда произвела гнетущее впечатление. Алеша тоже очень расстроился от полученных известий. Гибель сразу двух кораблей была сама по себе большим несчастием, но к тому же великий князь хорошо знал командира «Варяга», Всеволода Федоровича Руднева. Сойдясь на почве любви к маркам, они долго состояли в переписке, и Алеша надеялся, прибыв на Дальний Восток, возобновить знакомство и даже, может быть, чем черт не шутит, выменять у Руднева вожделенного «Голубого Маврикия».

К сожалению, это тяжелое известие было не единственным. Казалось, злой рок продолжает преследовать русскую эскадру. Отправленный на постановку мин к Талиенвану минный транспорт «Енисей» подорвался на собственной мине и вскоре затонул. Как это могло случиться, было решительно непонятно, поскольку его командир капитан второго ранга Степанов был одним из опытнейших минеров нашего флота. К тому же с берега сообщили, что слышали ожесточенную перестрелку, и предположили, что на «Енисей» напали японцы. Адмирал Старк немедленно послал туда крейсер «Боярин» и четыре миноносца, но никаких известий пока не было.

Все минные постановки были немедленно прекращены, а проводившие их суда вернулись в порт. Заняться великому князю было решительно нечем, он, крайне переживая, что не смог отправиться в спасательную экспедицию на «Боярине», с тревогой ожидал новостей. Увы, беда не приходит одна, и к вечеру сообщили, что посланный на помощь крейсер также подорвался на своем же минном заграждении. Кроме того, пришли подробности о катастрофе на «Енисее». После того как случился взрыв, его командир Степанов отдал приказ экипажу спасаться, сам лично проследил, чтобы все заняли места в шлюпках, после чего остался на тонущем корабле. Его пытались увести с судна силой, но он вынул револьвер и приказал оставить его в покое. На «Боярине» картина была несколько иной. После подрыва, от которого погибло более десяти человек, крейсер погрузился по самые иллюминаторы. Попытка подвести пластырь ни к чему не привела, и командовавший кораблем Сарычев приказал команде эвакуироваться. Экипаж оставил судно в полном порядке, последним с него сошел сам командир. Эта история вызвала известный резонанс в офицерской среде. По крайней мере, в управлении порта все только и обсуждали поступки Степанова и Сарычева, до хрипоты споря, кто поступил более правильно. В большинстве все сходились, что Сарычев абсолютно прав, что не стал жертвовать собой вместе с погибающим кораблем. И, разумеется, никто и не подумал упрекнуть в трусости получившего Георгиевский крест за Таку командира «Боярина».

– А что вы думаете, Алексей Михайлович? – обратился к великому князю кто-то из спорщиков.

– Трудно сказать, господа, – замялся тот в ответ, – все обстоятельства дела еще неизвестны, но в любом случае я полагаю, что для русского офицера более прилична смерть в бою, нежели от собственной руки. Кстати, а вы не знаете, скоро ли затонул «Боярин»?

– Очевидно, в самом скором времени, – отозвался спрашивавший, – взрыв мины – это не шутка.

Увы, на следующий день пришло известие, что спорщики и сам капитан второго ранга Сарычев ошиблись. Подорванный крейсер и не думал тонуть. Как доложили наблюдавшие его с берега, «Боярина» носило течением по всей бухте, но пока он оставался на плаву и погружаться в пучину вод не собирался. Оставшийся на ночь в управлении и потому получивший это известие первым Алеша кинулся к Греве, требуя немедленно организовать спасательную экспедицию. Адмирал с минуту поразмыслил и, велев подать себе экипаж, отправился к наместнику согласовать действия. Определенный резон в данном поступке был. Имеющимися у начальника порта средствами вполне можно было спасти крейсер, но только при отсутствии противодействия японцев. Если рядом окажется даже занюханный миноносец или канонерка, то отбиться им будет весьма проблематично. Дать прикрытие спасателям мог только Старк, а поскольку он без совета с Алексеевым ничего не предпринимал, то вполне логично было первым отправиться к нему. Увы, даже такой хитрый маневр не привел к ускорению дела. Просовещавшись целый день, адмиралы лишь к вечеру постановили наутро направить на поиски и спасение «Боярина» миноносцы «Выносливый» и «Грозовой». Принятое решение привело великого князя в отчаяние. Зимой совсем не редки были ветра, которые вполне могли увлечь незнамо куда многострадальный крейсер. Нельзя было терять ни секунды, но, к сожалению, сделать ничего было нельзя. В черной меланхолии вышел Алеша из здания Управления и направился к пристани. Там постоянно шла какая-нибудь суета, и он надеялся хоть немного развеяться.

– Лейтенант, у вас такой вид, будто вы бабушку похоронили! – вывел его из прострации чей-то громкий голос.

Обернувшись, великий князь с изумлением увидел гору, одетую в форму офицера флота. Если бы он послужил в Порт-Артуре немного долее, то непременно узнал своего собеседника, но пока лишь смотрел на того с видом крайнего удивления.

– Лейтенант Балк Второй, Сергей Захарович, – между тем представился ему великан, – а вы, я полагаю, великий князь Алексей Михайлович?

– Точно так, – изумленно отвечал ему Алеша, – я, кажется, что-то слышал о вас…

– Если что-то хорошее, то врут, – улыбнулся в бороду Балк, – а вот если что дурное, то чистая правда!

– Забавно.

– Ничего забавного, Алексей Михайлович, ну если не считать того, что вы лишили меня репутации.

– Каким образом? – удивлению великого князя не было предела.

– Очень просто, ваше императорское высочество, – невозмутимо отвечал тот, – раньше я был главным возмутителем спокойствия на эскадре, отчего, собственно, меня и сослали на буксир, а теперь им стали – вы! И боюсь, я никогда не смогу превзойти вас, поскольку не имею обыкновения пугать начальство браунингом.

Заявив это, огромный лейтенант отрывисто захохотал. Алеша, сперва решивший, что говорит с сумасшедшим, вскоре переменил мнение и присоединился, поскольку смех его был уж очень заразителен. Надобно сказать, что говоря о своей репутации, лейтенант Балк нисколько не погрешил против истины. Не то что на эскадре, а во всем русском флоте вряд ли был более недисциплинированный, но вместе с тем и лихой офицер. Немало помучившееся с ним начальство сочло за благо отправить его командовать портовым буксиром и совершенно неожиданно не прогадало. «Силач» – так называлось суденышко, куда сослали опального офицера – приобрел знающего и лихого командира, умеющего творить чудеса. Какой бы шторм ни бушевал в море, какой бы ветер ни валял утлый буксир, не было еще случая, чтобы он не смог выполнить свою работу. В любое время дня и ночи таскавший по акватории порта огромные корабли и маленькие шаланды портовый буксир был настоящим тружеником, и таким же тружеником был его командир.

– Так что у вас приключилось? – снова повторил он вопрос.

– У меня ничего, а вот флот наш скоро потеряет крейсер, – сумрачно проговорил Алеша.

– Вы про «Боярина»? – помрачнел Балк. – Как же, слышал… Сарычев сволочь, бросил корабль!

– Но говорят, что он… – неуверенно протянул великий князь.

– Георгиевский кавалер? – закончил за него великан. – Должен вас разочаровать, среди кавалеров тоже случаются сволочи!

– Но что же делать, барометр падает, и бог знает, что может произойти завтра!

Балк на секунду задумался, а потом улыбнулся так, что всякому хоть немного знавшему его стало бы страшно.

– А вы знаете, Алексей Михайлович, кажется, я знаю, что делать… Скажите, браунинг у вас с собой?

Утро застало «Силача» подходящим к Талиенванской бухте. Балк и великий князь, как два заговорщика, стояли рядом у фальшборта, напряженно оглядываясь по сторонам. Положение взявшихся за поиск пропавшего крейсера осложнялось тем, что никто точно не знал, где покойный Степанов выставил заграждение. Несмотря на малую осадку, «Силач» вполне мог налететь на мину, сорванную с якоря.

– Стоп машина! – зычно крикнул командир, заметив в воде что-то подозрительное.

– Есть стоп машина, – немедленно отозвались в ходовой рубке.

– Плавающая мина прямо по курсу, – определил, наконец, опасность Балк.

– И еще одна, на правом крамболе, – добавил великий князь.

– Доброе утро, господа, – поприветствовал всех только что поднявшийся на палубу мичман Якубовский и тут же, переменившись в лице, встревоженно спросил: – А мы где?

– Довольно странный вопрос для штурмана, – пробасил в ответ командир, направляясь в ходовую рубку.

– В Талиенванской бухте, – вежливо пояснил мичману Алеша.

– «Боярина» ищем? – в глазах Якубовского мелькнуло понимание. – Странно, что Сергей Захарович не сообщил мне сразу о получении приказа. Кстати, а где сопровождение?

– Э, видите ли, уважаемый…

– Александр Антонович.

– Очень приятно. Алексей Михайлович, – закончил церемонию знакомства великий князь, и офицеры обменялись рукопожатием. – Так вот, некоторым образом, приказа у нас нет.

– Ничего себе, – округлил глаза мичман, – я, конечно, пока с Балком служу, ко всякому привык.… Погодите, вы ведь не просто Алексей Михайлович, а великий князь?

– Виновен, – вздохнул в ответ Алеша.

– Замечательно! А в кармане у вас браунинг.

– Господа, а что здесь происходит? – с такими словами к ним присоединился только что поднявшийся корабельный врач Августовский.

– О, ничего страшного, Николай Иосифович, – с нескрываемой иронией воскликнул Якубовский, – просто наш «Силач» захвачен!

– Кем, простите, захвачен?

– Так вот же, прошу любить и жаловать, его императорское высочество великий князь Алексей Михайлович!

– Черт знает что такое! – страдальчески поморщился доктор, не приняв шутки мичмана. – Мне на берег нужно, за лекарствами! Я ведь докладывал…

– Ничего не могу поделать, как Малеева отозвали в экипаж, наш голиаф совершенно распоясался.

Пока они так мило беседовали, Балк, сам вставший за штурвал, аккуратно провел свое утлое суденышко мимо рогатой смерти и вернулся на палубу.

– Вот что, господа, – тоном, не терпящим возражений, заявил он собравшимся, – сейчас ищем «Боярина». Как вернемся в Порт-Артур, можете на меня жаловаться хоть наместнику, хоть господу богу, а теперь извольте выполнять!

– Пожаловаться, конечно, можно, – поморщился Августовский, – только какой в этом прок?

– Вот и славно, команда, кроме занятых на вахте, имеет время завтракать!

– Есть! – козырнул Якубовский.

Сам командир спускаться в салон не стал, а приказал подать себе и своему гостю чаю наверх. Наскоро перекусив, они продолжили наблюдение, и вскоре их усилия увенчались успехом. У южной оконечности острова Саншантао сиротливо качался на волнах пропавший крейсер. Балк снова сам встал к штурвалу и виртуозно подвинтил «Силача» к бывшему еще совсем недавно красой и гордостью тихоокеанской эскадры «Боярину». Едва были заведены швартовочные концы, великий князь сделал попытку подняться на борт, но командир буксира бесцеремонно остановил его.

– Ваше императорское высочество, – безапелляционно заявил он Алеше, – извольте оставаться на корабле и в случае чего принять командование. И попрошу глазами не зыркать, я вам не Успенский!

Великий князь попробовал было возразить, но Балк был неумолим. Взяв с собой пару самых расторопных матросов, лейтенант отправился на осмотр терпящего бедствие судна. Отсутствовал он не слишком долго, но Алеше это время показалось вечностью. Наконец, изрядно повеселевший великан вернулся и довольно заявил:

– Все нормально! Пробоина в районе миделя под средней кочегаркой. Задраено все надежно, и пластырь подведен. Голову бы Сарычеву оторвать за такие дела!

– Что будем делать? – вздохнув с облегчением, спросил великий князь.

– А что тут сделаешь, – пожал плечами командир буксира. – Сейчас зацепим, да и оттащим подальше от мин. Потом отведем в Дальний и там воду откачаем. Ну, и взыскание получим, как же без него. Только бы наши желтолицые друзья не появились и всю малину нам не испортили.

– Надо орудия зарядить, – решительно заявил Алеша, – на всякий случай!

– Ну, не знаю, у меня комендоров нет.

– А я на что?

Крыть было нечем, и Балк скрепя сердце выделил великому князю двух матросов, с которыми тот и перешел на крейсер. Быстро осмотрев пушки и найдя их в полной исправности, Алеша велел раздраить кранцы первых выстрелов. Боеприпасы также были на месте, так что появилась надежда если не отбиться, то хотя бы отпугнуть не слишком мощного врага. Тем временем «Силач» начал потихоньку буксировать крейсер к ближайшему порту.

Когда наши войска заняли Порт-Артур и правительство объявило его главной военно-морской базой на русском Дальнем Востоке, было решено, что он будет закрытым для иностранцев городом, а чтобы не страдала торговля, для иноземных коммерсантов выстроят другой порт. Сказано – сделано, и вскоре на месте китайской деревушки у бухты Талиенван возник новый город, названный русскими Дальний. Как это обычно бывает в России, строгость законов компенсировалась необязательностью их исполнения. Иноземные негоцианты, впрочем как и русские, продолжали пользоваться Порт-Артуром, а стоивший почти двадцать миллионов Дальний простаивал. Может быть, поэтому злые языки и прозвали этот город «Лишний». Тем не менее талиенванская бухта была очень удобна, как и большие пирсы и огромные склады.

Когда «Силач» дотащил, наконец, многострадальный крейсер до места назначения, погода изрядно испортилась. Еще недавно спокойное, море ощутимо штормило, а порывистый ветер швырял в лица вахтенных снежную крупу. Как бы то ни было, в бухте «Боярин» был в безопасности, и даже если бы что-нибудь приключилось, то поднять его было бы не сложно. Буквально через час после этого в бухту, страдая от качки, вошли два эсминца – «Выносливый» и «Грозовой». Посланные на поиски крейсера, они, разумеется, ничего не нашли и, застигнутые непогодой, предпочли укрыться от нее в Дальнем. Сказать, что командовавший экспедицией капитан первого ранга Матусевич был удивлен, значило не сказать ничего. Первой его реакцией был безудержный гнев, и потому он немедленно потребовал от командира буксира прибыть для объяснений. Впрочем, когда перед ним помимо Балка появился еще и великий князь, командир отряда миноносцев, хотя и с трудом, но сумел сдержаться.

– Ваше императорское высочество, – начал он, стараясь подбирать слова, – что это все означает?

– Я полагаю, что полный успех порученной вам спасательной экспедиции, – бесхитростно ответил ему Алеша.

– Да вы что, издеваетесь? – выпучил глаза Матусевич.

– Никоим образом, – преданно глядя в глаза, сообщил Балк, – вы здесь, крейсер тоже здесь…

– Любопытно, – задумчиво проговорил только что гневавшийся начальник, – похоже, что ни малейшего раскаяния вы не чувствуете.

– За что? За то, что спасли крейсер?

После этих слов Матусевич задумался. Хотя самоуправство было налицо, также было совершенно очевидно, что без него крейсер не успели бы привести в гавань. Что могло произойти с лишенным команды кораблем, было одному богу известно. К тому же быстроходных крейсеров второго ранга в Порт-Артуре было только два. Не считать же за таковые древние клипера и «Забияку». Так что подрыв на мине «Боярина» был чувствительной потерей.

– Эх, Алексей Михайлович, Алексей Михайлович, – сокрушенно посетовал капитан первого ранга, – ну ладно Балк, но вы-то куда? Ладно, ступайте, пусть с вами Старк с наместником разбираются, кто кого на эту авантюру уговорил!

Оба лейтенанта синхронно, будто тренировались, отдали честь и собрались выйти, но перед тем Матусевич остановил Алешу.

– Ваше императорское высочество, – негромко сказал он ему, – ваша привычка чуть что хвататься за браунинг стала уже притчей во языцех, вы бы хоть приобрели таковой, что ли?

Через два дня шторм утих. На ожившем крейсере появилась доставленная поездом команда. Поскольку командир и старший офицер крейсера были отданы под суд, возглавлял ее минный офицер лейтенант Никитин. Осушив затопленные отсеки и подкрепив пластырь, они приготовили «Боярин» к переходу в Порт-Артур. Сопровождать крейсер должны были миноносцы и «Силач». В связи с отсутствием командира, на него перешел Матусевич, приказавший великому князю следовать за собой. Не то чтобы Алеша попал под арест, но, видимо, многоопытный офицер опасался, что он еще что-нибудь выкинет, и старался держать при себе.

Возвращение в Порт-Артур обернулось подлинным триумфом. Хотя все знали, что экспедиция по спасению крейсера увенчалась успехом, но знать – это одно, а увидеть собственными глазами – совсем другое. Первыми крейсер приветствовали дежурные миноносцы и «Ретвизан», продолжавший оставаться на внешнем рейде. Хотя его пока не удавалось разгрузить и ввести в гавань, командование решило извлечь выгоду из сложившейся ситуации. Окружив броненосец двойным кольцом противоминных сетей, его превратили таким образом в неприступную для вражеских минных судов крепость. Хорошо вооруженный корабль стал одним из узлов обороны и вместе с береговыми батареями и канонерскими лодками надежно охранял вход в бухту от посягательств противника. Обменявшись сигналами с «Ретвизаном», крейсер вошел во внутренний бассейн. Здесь его ждал не менее теплый прием. Хотя официальных распоряжений на этот счет не было, матросы и офицеры русских кораблей высыпали на палубы, крича при этом «ура» и бросая вверх фуражки и бескозырки. Всеобщее воодушевление охватило русскую эскадру, и даже кислая физиономия Старка не могла испортить людям праздник. Умнее всех в данной ситуации поступил наместник. Опытный бюрократ и царедворец недолго думая направил в Петербург депешу, в которой представил спасение «Боярина» как большой успех, и, в общем, был недалек от истины. Особо была выражена благодарность отличившимся. Более всех отличились, разумеется, сам Евгений Иванович, а также адмиралы Старк и Греве, как разработавшие и с блеском воплотившие в жизнь совершенно великолепный план. Исполнители также не были обойдены, Алексеев с удовольствием доносил, что капитан первого ранга Матусевич и командиры миноносцев с честью выполнили свой долг. Не забыли и нижестоящих участников: скупо отмечалась расторопность экипажа буксира «Силач» и временно прикомандированного к нему великого князя Алексея Михайловича.

Сам виновник переполоха не обратил на неудовольствия начальства ни малейшего внимания. Спасение крейсера само по себе казалось Алеше достаточной наградой, и чувство собственной причастности к такому лихому и в высшей степени полезному делу согревало душу. Его непосредственный начальник, адмирал Греве, сообразил наконец, что оставлять такого деятельного молодого человека, как лейтенант Романов, без порученного ему дела есть верный способ нажить себе неприятностей в формуляр. Посему встретив своего подчиненного и ни словом не обмолвившись о спасательной эпопее, он дал Алексею Михайловичу очень ответственное поручение.

Как оказалось после разгрузки «Маньчжурии», среди ее грузов помимо снарядов для эскадры, консервов для гарнизона, огромного количества разнообразных материалов для ремонтных мастерских, двух десятков комплектов телеграфных станций, находился еще и воздухоплавательный парк. Если с телеграфными станциями дела обстояли более-менее понятно, то о воздушных шарах этого сказать было нельзя. Несмотря на то что опыты по их использованию проводились уже довольно много лет, ни специалистов, ни просто энтузиастов воздухоплавательного дела в Порт-Артуре не было. Наверное, именно поэтому многомудрое начальство рассудило за благо взвалить эту ношу на крепкие плечи лейтенанта Романова.

Тот, верный своим принципам, и не подумал отказываться и с энтузиазмом принялся за выполнение поручения. Увы, все, что удалось сделать великому князю в первый день, это убедиться в том, что груз действительно существует. Несколько больших ящиков были, не мудрствуя лукаво, выгружены прямо на пристань, где и находились под охраной часовых. На вопрос, отчего казенное имущество хранится столь небрежно, портовый чиновник честно ответил, что все складские помещения заняты другими грузами и более он ничем помочь не может. Делать было нечего, убедившись, что по крайней мере внешне все в порядке, великий князь задумался. Отступать было не в его характере, но средств выполнить приказ он пока не видел. В конце концов, решив, что утро вечера мудренее, изрядно проголодавшийся молодой человек отправился домой.

В маленьком доме с загнутыми вверх концами черепичной крыши возвращение блудного лейтенанта встретили с ликованием.

– Ваше императорское высочество, Алексей Михайлович, да как же так! – восклицал преданный Прохор. – Мы уж и не чаяли вас живым увидеть.

– Ну-ну, пустое, – отмахнулся от его назойливости Алеша, – дома-то все благополучно?

– Да что мы, вы-то как?

– Говорю же, все хорошо. А где Кейко?

Маленькая китаянка, будто услышав его вопрос, тут же вышла и склонилась в почтительном поклоне. Молодой человек с удовольствием остановил взор на ее хрупкой фигурке и сложной прическе с венчающим большим черепаховым гребнем. Лицо ее было совершенно бесстрастно, но ему все же показалось, будто в уголках глаз девушки мелькнули радостные искры.

– Да вот она, чего ей сделается-то, – встретил ее появление бурчанием Прохор.

– Хорошо, сейчас ванну, затем ужинать и спать. Кстати, а где Архипыч?

– Да здесь я, – отозвался только что зашедший старик, – пока вы «Боярина» спасали, мы тут тоже делом занимались.

– Подожди, – изумился камер-лакей. – Это что же, ты знал, где Алексей Михайлович, а нам ничего не сказал?

– Мы, флотские, все знаем, – отрезал старый матрос, – а вам, штафиркам, это и вовсе не обязательно!

– Ладно-ладно вам, – усмехнулся Алеша, – а что за дело-то?

– Харч закупали, а то мало ли, осадят япошки, так что – с голоду подыхать?

– Свинью они купили, – мстительно заявил Прохор.

– Была свинья, а стала свинина! – не остался в долгу Архипыч. – Как осада начнется, еще спасибо скажешь, дармоед!

«А мысль-то о закупке провианта, право, недурна. Надо бы и крепостному начальству обеспокоиться», – подумал великий князь, но вслух сказал:

– А что, воздухоплавателей там, на рынке, случайно не продавали? А то у меня в них нужда, а не в свинине.

Смутить каким-либо вопросом, пусть даже донельзя странным, Архипыча было нельзя.

– Воздухоплаватели по небесному ведомству проходят, – не раздумывая ответил он, – коли в них нужда, так и идите к архиерею! Заодно на почтамт зайдите и телеграмму батюшке отбейте, а то их императорское высочество гневаются, что давно не пишете. Депешу вот прислали, пожалуйте прочитать.

Кровь хлынула молодому человеку в голову, действительно, за всеми делами он забросил писать письма родным и даже не телеграфировал отцу о приезде в Порт-Артур.

– Как же так, – удрученно воскликнул он, откладывая телеграмму, – и не напомнил никто!

Устыдившись своей невнимательности к престарелому отцу, Алеша, засыпая, твердо решил, что поутру направится на почтамт. Утро, впрочем, внесло в его планы некоторые коррективы. Едва проснувшись, великий князь услыхал явственные разрывы крупнокалиберных снарядов. Вскочив как ошпаренный и наскоро одевшись, он попытался узнать, что происходит, но Архипыч с олимпийским спокойствием сообщил ему, что «японец через Ляотешань стреляет».

– И что, часто стреляет?

– Да почитай каждый день, как вы уехали. Но бестолково стреляют, без наводки, на кого бог пошлет. Завтракать-то будете?

После завтрака Алеша взял в руки портфель с прихваченными со службы бумагами и удивленно уставился на замок. Он точно помнил, что закрывал его, однако документы выпали из него, разлетевшись по всей комнате. Все присутствующие, включая великого князя, кинулись их собирать, мешая друг другу, и так случилось, что он нечаянно столкнулся головою с Кейко.

– Ой, Ареса… – воскликнула она от неожиданности.

– Прости, пожалуйста, – извинился тот, глядя в глаза китаянки.

Но девушка уже поднялась и с поклоном подавала ему поднятые с пола листы. Немного досадуя на свою неловкость, Алеша принял бумаги, и в этот момент их глаза встретились. Кейко, стрельнув в его сторону глазами, вдруг прыснула от смеха и прикрыла рот ладошкой. Великий князь тоже не удержался, затем к ним присоединился Ванька, и вскоре все весело смеялись над этим происшествием. Разве что Прохор остался серьезным и только покачал головой, дескать, вот шустрая девка, но никто на него не обратил никакого внимания.

Придя на телеграф, Алексей Михайлович застал прелюбопытную картину. Посреди зала весьма колоритный офицер, заросший черной густой бородой, оживленно жестикулируя, громко разговаривал с его старым знакомым Ефимом Ивановичем Егоровым.

– Дорогой мой, – почти кричал офицер, – я тебе как другу говорю, как брату! Эту телеграмму нужно отправить как можно скорее! Ты меня понимаешь?

В голосе его явно слышался кавказский акцент, а Алеша, детство которого прошло на Кавказе, питал симпатию к тамошним уроженцам и подошел поближе.

– Не могу, господин ротмистр, никак не могу, – пытался увещевать кавказца чиновник, – приказ наместника, не принимать никаких телеграмм без особого на то позволения.

– Послушай, дорогой, ты что думаешь, я шпион? Нет, я не шпион, а вот тебя арестовать за шпионаж могу. Ты знаешь, кто я такой?

– Что здесь происходит, господа? – осведомился великий князь, подойдя ближе.

– Алексей Михайлович, – обрадовался знакомому лицу Ефим Иванович, – ну хоть вы скажите этому господину, что нельзя без разрешения наместника.

– Простите, с кем имею честь?

– Князь Микеладзе! – представился с вызовом в голосе ротмистр. – Начальник здешней жандармской команды.

– Великий князь Алексей Михайлович, – наклонил в ответ голову Алеша. – Странно, князь, что вас не знают местные чиновники.

– Прошу прощения, ваше императорское высочество, – вытянулся Микеладзе, – но я только что прибыл со своими людьми. Надо вот телеграмму отбить о прибытии, а тут…

– Даже не знаю, чем вам помочь. Очевидно, все же надо взять разрешение в штабе наместника. Дурацкая ситуация, вам по службе надо проверять этих несчастных телеграфистов, а не склонять к нарушению приказа.

– Пожалуй, – мотнул головой жандарм, – а где штаб? Я прежде не бывал в Порт-Артуре.

– Пожалуй, я вас провожу, мне тоже нужен телеграф.

Ефим Иванович и раньше догадывался, кем на самом деле является его знакомый офицер, но теперь, убедившись в своей правоте, стоял практически по стойке смирно. «Практически», потому что вид у чиновника при этом был крайне забавный.

– Чем могу служить вашему императорскому высочеству? – гаркнул он, выпятив живот и преданно глядя в глаза лейтенанту.

– Мне нужно отправить телеграмму, господин Егоров, – вежливо отвечал ему Алеша. – Но, увы, я тоже ничего не знал о запрете.

– Весьма сожалею, ваше императорское высочество, – согнулся тот в почтительном поклоне.

– Ничего страшного, я вернусь позже.

За этими маневрами с презрительной миной на лице наблюдал молодой человек в куртке телеграфиста. Забыв, что только что едва не прятался от жандарма, он осуждающе смотрел, как суетится его начальник. Когда великий князь и жандарм вышли, он не выдержал и, подойдя к Егорову, назидательно заявил:

– Русскому интеллигенту должно быть стыдно так преклоняться перед властями предержащими!

Выйдя из телеграфа и собираясь кликнуть рикшу, Алеша неожиданно увидел настоящего извозчика-лихача в лаковой пролетке на резиновом ходу. Надо сказать, что извозчиков в Порт-Артуре и прежде было немного, а после начала войны они и вовсе куда-то все подевались. Увидев офицера флота, тот тут же тронул поводьями и буквально вылетел перед великим князем.

– Куда изволите, ваше благородие? – обратился он к нему, игнорируя стоящего рядом Микеладзе.

– К наместнику, – решительно ответил ему Алеша, садясь в пролетку, и тут же обернулся к ротмистру: – Князь, вы со мной?

Жандарм, готовый вскипеть от подобного невнимания к своей персоне со стороны извозчика, удивленно уставился на великого князя. Однако тот, очевидно, не испытывал, подобно большинству своих сослуживцев, ни малейшей неприязни к людям в голубых мундирах.

– Да, конечно, если вы не против, – забормотал Микеладзе, – вот только людям своим отдам распоряжения….

Наконец все дела были улажены, и они заняли места на сиденьях. Извозчик взмахнул кнутом, и экипаж двинулся в сторону дворца наместника.

– Давно в Маньчжурии? – поинтересовался у попутчика Алеша.

– Что вы, только что из России прибыли. Не думал, не гадал, что придется здесь побывать, а вы?

– Тоже нет, можно сказать перед самой войной приехал. А на Кавказе давно были?

– Очень давно, дорогой Алексей Михайлович, – сокрушенно вздохнул грузинский князь. – Скоро совсем забуду, как горы выглядят.

– Не думаю, в крайнем случае посмотрите на эту, кажется, ее все называют Перепелиной, а вон там – Большое Орлиное Гнездо.

– Вах, разве это горы? Нет, лучше нашего Кавказа ничего нет!

– Согласен, – улыбнулся на его горячность великий князь.

– А у вас знакомые китайцы есть? – неожиданно спросил его жандарм.

– Боюсь, что нет, разве что служанка, а вам зачем?

– Да понимаете, никто из команды, как на грех, не знает ни китайского, ни японского языка. Начальство сказало, «на месте найдете», а в Мукдене и Харбине та же история. Случись надобность допросить кого… Впрочем, вам это неинтересно.

– Право, не знаю, чем вам помочь, – пожал он плечами. – Я сам со своей Кейко по-английски говорю.

– Кейко – это ваша служанка? – оживился Микеладзе. – Скажите, а у нее ноги перевязаны?

– В каком смысле?

– Ну как же, китайцы полагают, что главное достоинство женщины заключается в чрезвычайно маленькой ступне, для чего начинают перевязывать их девочкам еще в младенческом возрасте. Оттого они и ходят как на копытцах.

Алеша, немного забывший нравы кавказских мужчин и их жгучий интерес к прекрасному полу, уже досадовал, что вообще упомянул о маленькой китаянке.

– Боюсь, в этом деле ваши познания глубже моих, – вежливо отвечал он своему собеседнику. – Впрочем, кажется, вы правы, ножка у Кейко весьма миниатюрна. Кстати, мы приехали.

Выйдя из коляски, жандарм горячо поблагодарил своего нового знакомого за помощь, и расстались они вполне по-приятельски. Руки друг другу, правда, не пожимали[23].

Зайдя к наместнику, великий князь едва не столкнулся с командующим эскадрой адмиралом Старком. Тот вышел от Алексеева в крайне расстроенных чувствах и, скользнув по всем присутствующим невидящими глазами, почти выбежал прочь, едва не забыв палаш. Заметив Алешу, адъютант тут же доложил своему начальнику и немедля пригласил того зайти.

– Здравствуйте, Алексей Михайлович, а я вас ждал, – неожиданно радушно принял его наместник.

– Здравия желаю вашему высокопревосходительству, – удивился молодой человек, – ждали?

– Ну, вы же по службе пришли, я слышал, вас Греве совсем задвинул…

– Вовсе нет, я хотел отправить телеграмму отцу, а ее не принимают без вашего разрешения…

– Вот как, – немного растерялся наместник, – прошу прощения, право неудобно получилось, вам немедля выдадут необходимое свидетельство. Кланяйтесь Михаилу Николаевичу.

– Благодарю, непременно.

– Так, а как же ваша служба, не надо ли чем помочь?

– Все хорошо, – отозвался Алеша, – вот разве что…

– Что?

– Порученный мне воздухоплавательный парк хранится в полном небрежении в порту. К тому же людей совсем нет.

– Действительно непорядок, – поморщился Алексеев, – парк этот немалых денег стоит. А людей возьмите сколько надо, я распоряжусь.

– Благодарю, – наклонил голову лейтенант.

– Старка видели? – наклонился к нему наместник. – Переживает! Только что сообщили, что государь назначил нового командующего флотом.

– Вот как, и кого же?

– Макарова, уже выехал из Петербурга.

– Степана Осиповича?

– Да-с, его. Вы знакомы?

– К сожалению, нет.

– Вот и познакомитесь. А знаете что? На кой черт вам эти воздушные шары! Хотите к нему в штаб?

– Почел бы за честь, но, право, предпочел бы назначение на боевой корабль.

– О, будьте покойны, в штабе Макарова на берегу не посидите! Правда, он весьма своеволен и штаб себе сам набирает, но я могу составить протекцию. Так хотите?

– Прошу прощения, ваше высокопревосходительство, а что с «Боярином»?

– А что с «Боярином»? Вот выйдет из дока «Паллада», поставим на ее место, да и залатаем с божьей помощью. Постойте, хотите на крейсер?

– Если на то будет ваше благорасположение.

– Ну, что же, можно подумать и о «Боярине», на нем некомплект. Сарычева, кстати, завтра судить будут. Новый старший офицер тоже еще не прибыл… Хорошо, я подумаю.

– Благодарю.

– Не стоит, занимайтесь пока вашими шарами, а к окончанию ремонта, полагаю, все и решится.

* * *

Вернувшись домой, Ефим Иванович подал пальто прислуге и зябко потер замершие руки.

– Ты не поверишь, Капочка, кто сегодня заходил отдать телеграмму.

– Ты так говоришь, как будто это был сам наместник, – пожала плечами Капитолина Сергеевна, подставляя щеку для поцелуя.

– Бери выше, дорогая, к нам заходил сам великий князь Алексей Михайлович! И помнишь, что я тебе говорил? Наш знакомый лейтенант Романов и великий князь – одно и то же лицо!

– Не может быть! – воскликнули в один голос Капитолина и Людмила Сергеевны.

– Еще как может! – с победным видом воскликнул чиновник. – Я сам слышал, как его титуловал жандарм. Ты знаешь, Капа, а ведь я не принял сразу его телеграмму. Да-с! Ничего не поделаешь, приказ наместника. Но представляешь, Алексей Михайлович и не подумал возмущаться или грозить, как тот жандарм, а поехал к наместнику и получил разрешение. И даже сказал мне: «Дура лекс – сэд лекс!»[24] Это по латыни означает…

– Это означает, Фима, что ты круглый дурак! – всплеснула руками его супруга. – Только раньше об этом знала лишь я, а теперь это известно еще и великому князю! Мила, ты слышала, что он натворил? Представляешь, просто какой-то социалист-народник! Телеграмму у великого князя не принял.

Но Людмила Сергеевна совершенно не слушала, как сестра пилит своего мужа. Ей почему-то показалось очень достойным поведение великого князя, не ставшего требовать для себя привилегий. Впрочем, прогрессивной барышне, какой, без сомнения, она была, не пристало долго думать о властях предержащих и в особенности о членах императорской фамилии. Так что Мила попыталась прогнать от себя эти мысли и отправилась проверять, как ее племянник сделал уроки.

* * *

– Ознакомьтесь, Оскар Викторович, – протянул недавно полученную депешу наместник. – Вам будет очень любопытно.

– А что это? – почтительно принял документ Старк.

– Наградные списки за бой двадцать седьмого января.

– Однако! Я ожидал их не ранее марта.

– Вы читайте-читайте, там за еще одно дело награды.

– Какое дело?

– Спасение «Боярина».

Лицо Старка неуловимо изменилось, и он сразу перешел к концу.

– Капитану первого ранга Матусевичу – орден Святой Анны… лейтенанту Балку Второму – орден Святого Георгия четвертой степени, лейтенанту великому князю Романову орден Святого Станислава с мечами и бантом третьего класса… Довольно щедро для той реляции, что мы составили.

– Алексею Михайловичу еще за бой на «Полтаве» клюкву[25] на кортик и по совокупности заслуг чин капитана второго ранга[26] за отличие.

– Это невозможно!

– Еще как возможно, ваше превосходительство!

– Но реляции…

– Как выяснилось, любезнейший Оскар Викторович, теперь имеют значение не только реляции, но и газетные публикации. Простите за каламбур!

– Простите, не понимаю.

– Я сам не очень понимаю, но мне тут друзья приватно сообщили следующее: некий журналист Ножин отправил в столичные газеты статью, в коей в красках живописал геройство нашего великого князя и… скажем так, скудоумие высшего командования, сиречь нас с вами. Каково?

– Но как подобные вещи пропустили в печать?

– Хитер собака! Как разъяснили мне друзья, цензоры увидели, что члена императорской фамилии превозносят, читать до конца и не стали. А теперь в полном недоумении находятся, ведь не запретишь. Так что наш Алексей Михайлович в петербургских салонах теперь весьма популярен. Как же, герой! Кстати, а вы не знаете, кто этот Ножин?

– Не имею ни малейшего представления.

– Ну, ничего, сыщем. У нас теперь, слава богу, и жандармы свои имеются, найдут!

– Говорил я вам, ваше высокопревосходительство, – удрученно проговорил Старк, – не надобно великого князя на «Боярина» назначать…

– А ведь он теперь на крейсере самый старший в чине, – сообразил наместник, – и вправду неладно получилось.

– Мне доложили, что «Новик» заканчивает ремонт. Кого ставим следующим?

– Пожалуй, «Палладу»!

– Все же для противодействия вражеским миноносцам предпочтительнее легкие крейсера…

– «Паллада» – крейсер первого ранга, так что приказываю первой ремонтировать ее.

Пока их превосходительства раздумывали над кознями неведомого журналиста, наш герой осматривал японский брандер, выкинувшийся на берег минувшей ночью. Судьба его недавно вновь описала невероятный кульбит и вернула из порта на боевой корабль. Ну, или почти вернула, ибо крейсер «Боярин», к которому он был прикомандирован, был сильно поврежден. Разумеется, будь свободен док, починка его не заняла бы много времени, но, увы, в нем стоял поврежденный во время боя с японцами «Новик». Чинили его не слишком надрываясь, хотя Эссен прилагал все усилия, чтобы поторопить ремонтников. Пока же многомудрое начальство рассудило за благо снять с поврежденного крейсера орудия, для устройства так называемой кинжальной батареи. Будь у «Боярина» командир, он, возможно, сумел бы отстоять свой корабль, но невезучий крейсер находился в совершенно невероятном для Российского Императорского флота состоянии. Командир его бывший, капитан второго ранга Сарычев, был осужден по делу «о преждевременном оставлении судна, едва не приведшем к его гибели». Суд довольно сурово обошелся с ним, приговорив к расстрелянию, замененному по военному времени разжалованием в нижние чины. Подобная строгость произвела в офицерском сообществе небывалый резонанс, и охотников возглавить оставшийся без командира корабль не находилась. Возможно, полагали его проклятым. Назначенный из Петербурга новый старший офицер лейтенант Семенов еще не прибыл, и должность его исправлял минный офицер лейтенант Никитин. Алеша же получил под свою команду артиллеристов и четыре снятых с крейсера 120-мм пушки, из которых и была составлена «кинжальная» батарея. Именно ее орудия сыграли главную роль в отражении японской атаки, и теперь хотел посмотреть на дело своих рук.

Брандер представлял собой обычный пароход, груженный балластом. Если бы японцам удалось затопить его на проходе, русская эскадра была бы совершенно заперта на внутреннем рейде. Однако правильно организованная оборона из превращенного в непотопляемый форт «Ретвизана», береговых батарей, канонерок и миноносцев не оставила противнику ни единого шанса.

До брандера великого князя и десяток вооруженных матросов доставил моторный катер с «Боярина», называемый по артурской традиции «Боярчиком». Поднявшись на борт, Алеша приступил к осмотру повреждений, а его матросы рассыпались по судну в надежде найти что-нибудь интересное. Как ни странно, урон, понесенный брандером от артиллерийского огня, был крайне невелик. Русские снаряды оставили в его бортах аккуратные отверстия, по размерам которых было нетрудно определить автора попаданий. Чуть побольше – от шестидюймовок «Ретвизана», чуть поменьше – от пушек, снятых с «Боярина», одно самое большое несомненно принадлежало десятидюймовкам «Электрического утеса». Общим у них было одно – совершенно ничтожное воздействие на вражеский пароход. Но если в отношении береговых орудий, стрелявших практическими[27] снарядами, это было понятно, то слабость морской артиллерии вызывала недоумение. Осмотрев все найденные им повреждения и некоторые из них зарисовав, лейтенант приказал своим архаровцам собираться. Те, как по команде, потащили неизвестно где найденное на вражеском корабле имущество: посуду, постельные принадлежности, фонари, стальные перлини и бог знает что еще.

– Вашбродь, а давайте пушку снимем, – обратился к Алеше один из подчиненных.

– Что за пушку? – заинтересовался тот.

– Да вот же, – показал матрос на стоявшее на мостике автоматическое орудие Норденфельдта. – Давайте снимем да на «Боярчика» поставим.

Пройти мимо такой диковины ни один нормальный артиллерист не смог бы, и лейтенант тут же согласился. Матросы бросили таскать свою добычу и все вместе навалились на диковинную пушку. Быстро открутив гайки с анкеров, крепящих тумбу орудия к палубе, они сняли и поволокли свою добычу к катеру. Наконец все было погружено и можно было отчаливать, но внимательный Алеша обнаружил отсутствие одного из подчиненных.

– А где Никодимов?

– Где-то тут был… да вот же он!

– Вашбродь, – обратился к офицеру пропавший было матрос, – так что, там японец в трюме!

– Живой?

– Ага, так точно, живой еще. Офицер ихний.

– Тогда тащите его сюда, смотри, если и впрямь офицер, представлю к кресту!

– Рад стараться! Как будет угодно вашему императорскому высочеству!

– Да я-то тут при чем, – поморщился не любивший официального титулования лейтенант, – так в статусе знака отличия военного ордена написано: взял в плен офицера – достоин креста. А ты его считай что в плен взял, так что если не получишь креста, можешь даже в суд обратиться.

Матросы, возможно впервые в жизни услышавшие, что закон выше воли начальства, недоверчиво переглянулись и кинулись за японцем. Не прошло и нескольких минут, как они вернулись, таща на себе раненого, находящегося в бессознательном состоянии. Как только его переправили на борт, мотор катера заурчал, и тот шустро побежал на внутренний рейд, к родному крейсеру.

* * *

– Доброе утро, Алексей Михайлович, – поприветствовал великого князя лейтенант Никитин с борта «Боярина», – я смотрю, удачно сходили?

– Более чем, Дмитрий Васильевич, – довольно отвечал ему Алеша, – и японца нашли, и пушку сняли, и матросы наши всяким барахлом разжились. Я боялся, что они мне катер потопят.

– Японца?

– Да, раненого. Надо бы ему помощь оказать да в госпиталь отправить.

– Ну, за этим дело не станет.

– Что с «Новика» слышно? – обратился великий князь к минеру, когда закончилась выгрузка.

– С «Новиком» все хорошо, – пожал плечами лейтенант, – вот только после него в док поставят «Палладу».

– Как это возможно?

– Ничего не поделаешь, приказ наместника, плетью обуха не перешибёшь, – философски заметил Никитин.

– Это смотря какой, – не согласился с ним Алеша.

– Как прошла ночь? – попытался перевести разговор на другую тему минер.

– Сами, небось, слышали нашу стрельбу.

– Спать хотите?

– Если честно, – сделал мечтательное лицо великий князь, – ужасно!

– Так и отправляйтесь, на батарее днем Берг и один справится.

Однако отправиться спать у Алеши не получилось. К борту крейсера подошел «Силач», и стоящий на мостике Балк дурашливо проорал в его сторону:

– Здравия желаю вашему высокоблагородию!

– Что за шутки, Сережа? – удивился коротко сошедшийся с командиром буксира после их последней авантюры великий князь.

– Никаких шуток, мон шер, – усмехнулся в бороду гигант, – только что объявили высочайшее повеление. Вся эскадра гудит, обсуждая награды, только вы ничего не знаете.

– Награды?

– Точно так, дружище. Государь наш за сражение 27 января щедр был неимоверно. Особенно «Полтаве» досталось, а вы, ваше императорское, как раз там и были и даже, кажется, в кого-то попали, а злые языки говорят, кого-то браунингом пугали. Так что с вас причитается! Кстати, с меня тоже.

– За бой с японцами?

– Берите выше, за спасение «Боярина». Прошу любить и жаловать, я теперь георгиевский кавалер, а вы, мон шер, помимо второго ранга еще клюкву и Станислава с мечами заполучили. Не вижу повода не выпить!

Услышав о наградах, стоящий рядом Никитин заметно помрачнел. Балк, обратив внимание на его состояние, посочувствовал:

– Не журитесь, Дмитрий Васильевич, будут кресты и на вашу долю!

– Ваши бы слова, да богу в уши, Сергей Захарович, а то мне иногда кажется, что мы до конца войны в ремонте простоим.

– Что, «Паллада» док заняла? – правильно все понял Балк. – Послушайте, может, вам кессон сделать?

– Кессон?

– Ну, а что, «Боевого» давеча чуть не разрезало другим миноносцем, слава богу успел к «Полтаве» подойти, так там помощь оказали. Ничего, кессон уже сделали – чинят. С Греве вы, полагаю, о материалах договоритесь, попросите по старой дружбе мастеровых у Успенского, да и сделаете. А я вам с установкой пособлю.

– А ведь мысль, право, недурна, – воскликнул с воодушевлением Никитин, но тут же сник: – Только качество будет соответствующее. А для нас обводы важны.

– Как знаете, господа. Так что, гуляем? Учтите, Алексей Михайлович, отказа я не приму!

– Кто бы сомневался, – усмехнулся Алеша, – ну, коли выхода никакого нет, то гуляем.

– В «Ласточке»?

– Может, лучше у меня? – поморщился великий князь. – Заодно офицеров с «Боярина» пригласим.

– Возражений нет! Командуйте своим камер-лакеям, чтобы готовились к пирушке.

Вечером в доме великого князя был накрыт великолепный стол. Федор Михайлович превзошел самого себя, и запах от приготовленных им блюд сводил с ума. Прохор, Семен и Ванька в дворцовых ливреях играли роль официантов, а Архипыч занял боевую позицию у ледника, приготовившись подавать напитки. Алеша пригласил всех свободных от вахты офицеров «Боярина», но прийти смогли только три мичмана и младший судовой механик Орлов. Остальные были заняты службой. Никитин не без иронии ответил на приглашение, что отпустить старшего офицера на берег может только командир, а вот командира-то у них и нет, Балк в свою очередь захватил с собой уже знакомых ему мичмана Якубовского и доктора Августовского. Так что компания подобралась, может, и небольшая, но душевная.

– Ну что, господа, – взял слово первым командир «Силача», – давайте поздравим нашего гостеприимного хозяина с первой боевой наградой и со следующим чином. Дай бог, как говорится, не в последний раз!

С этими словами виновнику торжества был поднесен полный бокал шампанского, на дне которого лежали звезды, только что вынутые из эполет, преподнесённых в дар офицерами «Боярина». Алеша, как полагалось по обычаю, выпил содержимое залпом и, задержав в зубах звездочки, выложил их тут же на эполеты.

– Господа офицеры! – громко провозгласил великий князь. – Представляюсь вам по поводу присвоения очередного звания. Аминь!

При первых его словах присутствующие дружно встали, держа в руках бокалы, и немного замешкались. Дело в том, что по обычаю ответ должен был держать самый старший офицер из присутствующих, но таким сейчас был сам Алеша. Однако хитрый Балк, как оказалось, все предусмотрел и незаметно подтолкнул вперед Августовского. Доктор, имевший классный чин надворного советника, нимало не конфузясь, поднял бокал и провозгласил:

– Нашего полку прибыло, господа, прошу любить и жаловать!

Собравшиеся дружно выпили, после чего растроганный Алеша тепло всех поблагодарил.

– Чудесное «Клико», – проговорил Августовский, смакуя вино, – право, не думал, что в нашей дыре можно достать такое.

– Старые запасы, Николай Иосифович, – улыбнулся великий князь, – сам я не большой любитель возлияний, но для гостей небольшой погребок есть.

– И правильно делаете, молодой человек, – похвалил его доктор, – умеренность – самый короткий путь к здоровью и долголетию. Кстати, а ведь и у нас есть презент для вашего императорского высочества!

– Презент?

– Ну, да, так сказать, от экипажа «Силача» на память о знакомстве! Благоволите принять.

С этими словами Августовский протянул Алеше небольшую, сделанную в китайском стиле шкатулку. Тот с благодарностью принял ее и хотел было отдать Прохору, но доктор остановил его.

– А открыть? Просим, Алексей Михайлович!

Раскрыв шкатулку, великий князь посмотрел в нее с некоторым недоумением. В отделанной ярко-красным шелком коробке, блестя воронением, лежал аккуратный бельгийский браунинг. На одной из щечек рукояти была выгравирована дарственная надпись: «ВК Алексею Михайловичу в ознаменование чудесного спасения крейсера “Боярин” на долгую память». Увидев, что именно подарено Алеше, присутствующие разразились довольным смехом и потребовали еще шампанского, каковое было немедленно разлито.

Воздав должное кулинарным талантам Федора Михайловича, гости пришли в благодушное настроение.

– Право, господа, – мечтательно проговорил штурман крейсера мичман Безкровный, – здесь не хватает только дам!

– Чудесная мысль, – поддержал его слова Якубовский, – но, полагаю, это досадное недоразумение легко можно исправить. Заведение мамаши Фуань совсем недалеко, ведь так?

– Давайте, молодые люди, я лучше расскажу вам, – благодушно заявил на это доктор, – о профилактике венерических заболеваний. Ей-богу, от этого будет больше пользы.

– Ах, Николай Иосифович, – вздохнул Якубовский, – вы, как всякий доктор, циник и совершенно лишены чувства прекрасного!

– Поверьте, дорогой мой Александр Антонович, в твердом шанкре ничего прекрасного нет!

– Фу, как вам не совестно говорить такие вещи за столом!

В этот момент внимание присутствующих привлекла Кейко, грациозно проскользнувшая в столовую и с поклоном предложившая присутствующим чай.

– О, я вижу, уважаемому хозяину дома нет никакой надобности посещать мамашу Фуань, – засмеялся Балк, – посмотрите, какой дивный цветок украшает эту оранжерею!

– Прекрати, Сергей Захарович, – немного смутился Алеша, – эта милая девушка всего лишь служанка.

– Да уж я вижу, что не дворник! – под всеобщий смех отвечал тот ему.

– Не смущайтесь, Алексей Михайлович, – усмехнулся Августовский, – вам все равно никто не поверит. Даже зная вашу непревзойденную скромность. Точнее, благодаря ей.

– А чай не дурен, – пробасил Балк, попробовав принесенное девушкой угощение, – ей-богу, не хуже водки. Право, если у хозяина нет на эту красавицу видов, то я на ней женюсь! Может, пить брошу.

Заявление командира «Силача» было встречено всеобщим смехом, но еще больший смех вызвала реакция китаянки. Лукаво улыбнувшись, она сделала шаг за спину великого князя и, прыснув от смеха, выпалила:

– Моя Ареса рюбить!

Сказав это, девушка выбежала вон, оставив Алешу красным от смущения, а его гостей донельзя довольными.

Вечер, несмотря на отсутствие дам, прошел очень весело и непринужденно. Еще раз поздравив виновников торжества, гости разошлись, причем если Балк и Августовский отправились на корабль, то молодые офицеры решили-таки навестить заведение неподалеку. Новоиспеченный капитан второго ранга, проводив гостей, направился к себе и, сев на кресло, прикрыл глаза. Слова Кейко до крайности смутили его, но вместе с тем были невообразимо приятны. Выпитое вино немного будоражило кровь, и он даже не сразу сообразил, что это были первые слышанные им слова, сказанные миниатюрной китаянкой по-русски. Рядом послышался какой-то шорох, и Алеша открыл глаза. Рядом с ним стояла Кейко с немного странным выражением на лице. Он хотел было что-то спросить у нее, но девушка решительно приложила к его губам палец, не дав сказать ни слова. Затем она задула свечу, и комната погрузилась в темноту.

Проснувшись поутру, он долго не мог понять, не приснился ли ему вчерашний день. Награждение, производство в следующий чин, гости и… Кейко. Встав, Алеша с удовольствием умылся, затем Прохор побрил его. Съев под ворчание Архипыча завтрак, он попросил чаю. Кейко с всегдашней бесстрастной улыбкой подала ему ароматный напиток и поклонилась. Великий князь еще раз усомнился в реальности вчерашнего дня, но новенькие эполеты на мундире красноречиво намекали, что это не сон. Впрочем, долго раздумывать было некогда, капитана второго ранга Романова ждала служба.

Едва наш герой ступил на палубу «Боярина», исправлявший должность старшего офицера лейтенант Никитин подошел к нему с докладом. С удивлением приняв его, великий князь шепнул минеру:

– Вы чего это, Дмитрий Васильевич?

– Ну, во-первых, вы, Алексей Михайлович, нынче старший по званию на нашем богом спасаемом крейсере, а во-вторых, благоволите… – с этими словами Никитин протянул Алеше приказ.

Тот взял в руки бумагу и, прочитав, с крайним недоумением переспросил:

– Что значит «исправлять должность командира»?

– Что поделаешь, я не выплавал ценз, чтобы быть полноценным старшим офицером, а вы – чтобы быть командиром крейсера.

– Да, – согласился Алеша, – с цензом у меня плоховато.

– Зато энергии в избытке, и, судя по всему, начальство полагает, что лучшего применения ей не найти.

– И что же делать?

– Как это что? Принимайте «Боярина», впрочем, вы и так его у Нептуна практически отвоевали. Вполне можете истребовать у казны двадцать пять процентов его цены, как за ничейное имущество.

– Иронизируете?

– Ну, а что мне остается? Вот прибудет настоящий старший офицер, и я сдам ему должность, став настоящим минером.

Высказав это, Никитин дважды подчеркнул слово «настоящий», как бы намекая, что великому князю таковым никогда не бывать. Услышав слова лейтенанта, с которым у него еще вчера были приятельские отношения, Алеша вспыхнул и, не отвечая, приложил руку к козырьку. Минер также отдал ему честь и отошел. На какую-то минуту великий князь растерялся, пока его внимание не привлекло деликатное покашливание Архипыча.

– Ваше высокоблагородие, – заявил старый матрос, о котором он успел позабыть, – пожалуйте в салон.

Построенный в Дании крейсер был не слишком сильно вооружен, и нельзя сказать, что очень уж быстроходен. Но вот об экипаже его строители побеспокоились. Даже у матросов были вполне сносные для столь небольшого корабля условия существования, а уж каюты офицеров были и вовсе выше всяких похвал. Не был исключением и роскошный командирский салон, ставший волею судьбы пристанищем великого князя. Когда Алеша зашел в него, Архипыч снял с головы бескозырку и, очень серьезно глядя ему в глаза, сказал:

– Алексей Михайлович, дозвольте слово молвить?

– Конечно…

– Ваше императорское высочество, – начал тот, – я уж более пятидесяти годов на службе и командиров всяких повидал. Вы уж не обессудьте на слова мои, а только коли уж вас командиром назначили, то не годится у других спрашивать, что делать. Потому как командир на корабле, он первый после бога. Его дело другим говорить, что делать, да спрашивать за то, как сделали. И ни в каком разе не могите сказать, что не знаете, чего делать! Потому как пока командир командует – значит, все хорошо, а как командовать перестал – считай, что все пропало. А что в службе иных и прочих обошли, так то порядок такой. Я и вашего дядю Константин Николаевича помню, он еще совсем сопливый был: стаксель с кливером путал, а уж генерал-адмирал! И брат ваш двоюродный, Алексей Александрович, в ваши годы уже орла на эполетах[28] имел, да и Александр Михайлович в первом ранге находились. Тут уж ничего не поделаешь – судьба у вас такая! А потому несите крест свой и не жалуйтесь. Никто не пожалеет!

Слова Архипыча произвели на великого князя совершенно ошеломляющее впечатление. От них веяло какой-то незнакомой ему до сих пор сермяжной правдой. В один миг сознание его перевернулось, и стало стыдно за проявленную минуту назад слабость. Одернув мундир, он решительно вышел из салона, сказав своему вестовому на прощание:

– Спасибо.

– На здоровье, Алешка, – хмыкнул вслед вышедшему офицеру старик, – кушай не обляпайся, а то распустил нюни!

Выйдя на палубу, он приказал первому попавшемуся матросу позвать к нему механиков.

– Господа, какие материалы необходимы для постройки кессона? – спросил командир, как только они, донельзя удивленные, явились.

– А что, есть распоряжение о его постройке? – вздумал было спросить старший инженер-механик Онищенко.

В ответ великий князь так посмотрел на него, что дед[29] невольно переменился в лице и вытянулся во фрунт.

– Тес, парусина, полосовое железо, уголки, мочало и пакля для уплотнений, возможно, отруби, – четко отрапортовал младший механик Орлов, быстрее сообразивший, что вопрос не праздный.

– Отруби? – немного удивился великий князь.

– Так точно, – отрапортовал пришедший в себя старший механик. – Щели между кессоном и бортами заделывать.

– Извольте составить рапортичку.

– Есть! А как скоро?

– Вчера! Старшего офицера ко мне.

– Есть!

Новое приказание было выполнено мгновенно, и скоро Никитин предстал перед исправляющим обязанности командира крейсера.

– Построить экипаж по случаю моего представления!

– Есть!

Немедленно засвистели дудки боцманов, и вскоре команда была выстроена на верхней палубе. Заменяющий старшего офицера минер сделал доклад, и великий князь громко поздоровался с экипажем.

– Здравия желаем вашему императорскому высочеству! – громко рявкнуло почти две с половиной сотни глоток.

Затем последовал опрос претензий и осмотр крейсера. Всякий раз, находя какую-либо неисправность, каких было немало на стоящем в ремонте корабле, Алексей Михайлович пристально смотрел на присутствующих при осмотре офицеров, но не говорил ни слова. Наконец окончив осмотр, он кивнул присутствующим и, не обращаясь ни к кому конкретно, заявил:

– Даже всего лишь исправляя должность, надобно ее исправлять!

– Есть, – приложил к козырьку руку Никитин, прекрасно понявший, в чей огород камешек.

– Рапортичка готова? – спросил Алеша у механиков, не обращая внимания на своего старшего офицера.

– Так точно-с, – передал тот сложенный вчетверо листок бумаги, – но осмелюсь доложить, что сделать кессон не такая простая инженерная задача. Нужны расчеты и хотя бы эскиз…

– Прекрасно, значит, вам есть чем заняться. Я отправляюсь в порт за материалами. Категорически настаиваю, чтобы к моему возвращению был готов хотя бы черновой проект.

Когда великий князь покинул крейсер, офицеры переглянулись.

– А ловко он нас разделал! – почти восхищенно заявил присутствовавший на обмывании эполет мичман Денисов. – Право, я и не думал, что наш Алеша может эдак фитили[30] раздавать!

– Фитили раздавать много ума не надо, – философски ответил ему ревизор мичман Рихтер, – хотя, конечно, умение необходимое. Но вот что его высочество быстро получит необходимые для постройки материалы, простите великодушно, весьма сомневаюсь! В ведомстве Греве такие зубры… их браунингом не запугаешь.

– Господа, – вспомнил о долге старшего офицера Никитин, – я прошу вас не обсуждать приказы исполняющего обязанности командира.

Однако Алексей Михайлович и не подумал идти к Греве. Нравы, царившие в портовом ведомстве, ему были хорошо известны, и начинать переписку с чиновниками он не имел ни малейшей охоты. Вместо этого он двинулся в Старый город к дому известного на весь Порт-Артур купца Тифонтая. Прежде ему не доводилось с ним встречаться, однако кое-что о его личности он знал. Крупнейший на Квантуне, а возможно, и во всей Южной Маньчжурии подрядчик был личностью известной. Не было ни одного сколько-нибудь крупного предприятия в Артуре и его окрестностях, в котором у него не было бы доли. Злые языки говорили также, что он связан с «безобразовской шайкой» и участвует в злополучной концессии на реке Ялу. Правда это или нет, сказать трудно, но вот то, что все окрестные опиекурильни и веселые дома через подставных лиц принадлежат ему, было абсолютно точно.

Узнав о приходе великого князя, Тифонтай кинулся встречать его лично. Одетый по-европейски и не имеющий по китайскому обыкновению косы, купец довольно хорошо говорил по-русски.

– Ваш приход большая честь для моего скромного дома, – почтительно склонился он перед высоким гостем. – Какая счастливая звезда привела вас в мою скромную обитель?

– Нужда, господин Тифонтай, – вежливо улыбнулся ему Алеша.

– Нужда у такого большого человека?

– Мне нужны кое-какие материалы.

– Неужели в нашем порту все так плохо? Впрочем, скажите, что именно вам нужно?

Прочитав рапортичку, поданную ему великим князем, купец задумался.

– Вы только что получили первый в своей жизни корабль и не хотите ждать… – как бы рассуждая вслух, проговорил он, – Что же, ваше императорское высочество, вы пришли по адресу.

– Видите ли, эти материалы нужны мне срочно.

– Понимаю, – наклонил голову Тифонтай.

– Что касается оплаты…

– Ну что вы, ваше высочество! Я нисколько не сомневаюсь, что русская казна оплатит мне эту покупку, а ваше благоволение стоит для меня куда больше, чем все деньги мира. Что же, я немедля отдам необходимые поручения и полагаю, что первую часть материалов вы получите уже сегодня к вечеру.

– Первую часть?

– Построить кессон не такое простое дело. За день вы точно не управитесь, а остальные материалы подойдут до конца недели.

– Что же, честь имею, господин Тифонтай, с вами приятно иметь дело.

– Похвала вашего императорского высочества – лучшая награда для бедного купца.

Выйдя от китайского негоцианта, Алеша почувствовал голод и решил завернуть к себе домой, благо тот был недалеко. Еще подъезжая, он услышал странные крики, несущиеся со двора. Как оказалось, звуки эти исходили от лакея, а причиной их был унтер, принесший Семену повестку.

– По какому праву, – голосил лакей, – я больной совсем! Я его высочеству жаловаться стану.

– Коли больной, так доктора отпустят, – увещевал его унтер, – а сейчас распишись, да я пойду, а то мне недосуг!

– Что здесь происходит? – недоуменно спросил Алеша.

Увидев офицера, унтер вытянулся и четко отрапортовал:

– Так что, ваше высокоблагородие, приказано освидетельствовать всех подлежащих призыву.

– Кем приказано?

– Так начальником Квантунского района генералом Стесселем.

– Ваше императорское высочество, освободите! – кинулся в ноги хозяину Семен. – Век буду бога молить!

– Виноват, – гаркнул изо всех сил унтер, сообразивший, кто перед ним.

– Встань, Семен, – велел лакею великий князь, – право, стыдно за тебя. Защищать царя и отечество есть святая обязанность каждого верноподданного.

– Так точно! – снова рявкнул, выпучив глаза, испуганный нижний чин.

– Да помолчи, – остановил его рвение Алеша, – оглохнуть же можно!

– Рад стараться… ой, то есть слушаюсь!

– Вот что, братец, ступай. Я тут сам разберусь, а начальству доложи: все, мол, сделал.

– Слушаюсь!

– Послушай, Семен, если хочешь, я возьму тебя на крейсер вольнонаемным?

– Это как же на крейсер, – пробормотал лакей, – это же… потонуть можно… не погубите! Ваше высочество, Алексей Михайлович, я же верой и правдой…

– Тьфу ты, – не выдержал воплей присутствующий тут же Прохор, – Семка, тебя же слушать противно!

– Тебе хорошо, Прошка, – огрызнулся тот, – ты придворный чин имеешь, тебе лоб не забреют!

– Замолчи, паразит! Не то я, хоть и не Архипыч, а в морду тебе дам!

– Тихо! – прервал перебранку Алеша. – Вот что, Прохор, ты распорядись насчет обеда, а ты, Семен, успокойся. Ну, хорошо, не хочешь на крейсер, я переговорю с начальством, чтобы тебя взяли нестроевым в госпиталь какой-нибудь. Но это все! Служить необходимо!

– Благодетель, – продолжал рыдать лакей, – верой и правдой…

Несмотря на происшествие, аппетит у великого князя не испортился, и он с удовольствием отобедал. Прислуживавший ему Ванька вертелся и так и сяк и наконец, на прямой вопрос, чего он хочет, выпалил:

– Алексей Михайлович, а возьмите меня на крейсер…

– Час от часу не легче, – улыбнулся Алеша, – одного служить не заставишь, а другой сам просится.

– А я не такой трус, как Семка! – решительно заявил кофишенк.

– Отец-то что скажет?

– Ой, – стушевался мальчишка, – не говорите ему, а то он не отпустит, да еще и выпорет!

– Ну, извини, брат, – усмехнулся великий князь, – а без согласия Федора Михайловича никак. Кликни лучше Кейко с чаем.

Девушка, как обычно, приветливо улыбаясь, принесла на подносе ароматный напиток. Проделав все положенные ритуалы с чайником, она подала с глубоким поклоном чашечку хозяину. Алеше ужасно хотелось взять ее за руку, но он никак не мог решиться. С детства приученный держать дистанцию со слугами, он не мог понять, как вести себя в этой ситуации. Кейко как ни в чем не бывало почтительно смотрела на хозяина, будто между ними никогда ничего не было. Смотреть на нее было сущей мукой, и великий князь, залпом выпив чай и не почувствовав вкуса, рывком поднялся.

– Спасибо, Кейко, – поблагодарил он служанку и вышел.

Вернувшись в порт, Алеша с удовлетворением застал на пристани рядом с «Боярином» несколько возов с тесом, которые, весело переругиваясь, разгружали матросы. Заметив его возвращение, руководивший ими младший механик подбежал с рапортом.

– Ну что, для начала хватит? Э, Владимир… – попытался припомнить его отчество командир.

– Николаевич, – отозвался Орлов, – для начала более чем.

– Сколько времени займет постройка?

– Наличными силами? Недели три, а потом еще может понадобиться подгонка.

– Много!

– Согласен, но портовые рабочие все заняты на кессоне для «Цесаревича», вот где морока с его заваленными бортами, доложу я вам. Туда, кстати, и с других кораблей людей отправляют, особенно с «Полтавы», и все равно работы идут крайне медленно. А потом начнут делать для «Ретвизана»…

– С «Полтавы», говорите, – задумчиво сказал великий князь. – А если попросить помощи у Успенского?

– Блестящая мысль, ваше императорское высочество, у него лучшие мастеровые на всей эскадре. Они и миноносникам помогали, неужто нам откажут?

– Хорошо, я немедленно поговорю с командиром «Полтавы».

* * *

Наместник в очередной раз отправился в Мукден, и адмирал Старк на время снова стал самым старшим флотским начальником. Впрочем, ожидая приезда Макарова, он ни во что не вмешивался, разве иногда принимая командиров кораблей, одолевающих его просьбами. Единственным ни разу ни о чем не попросившим был неугомонный великий князь. Оскар Викторович с самого начала был против, чтобы того сделали исправляющим обязанности командира крейсера, но наместник, руководствовавшийся какими-то своими видами, как всегда, его не послушал. И вот теперь Старк был вынужден выслушивать известия о ненавистном ему человеке, да еще и от Греве. Николай Романович, вольготно расположившись в кресле, без малейшей приязни смотрел на начальника, время правления которого истекало.

– Значит, как я и предсказывал, великий князь строит кессон? – скрипучим голосом проговорил Старк.

– Совершенно верно, – коротко и даже как-то лениво отвечал ему начальник порта, – в док-то его не пустили.

– И вы не выделили ему на это ни одного гвоздя?

– Как и договаривались.

– Где же он нашел потребные материалы?

– У Тифонтая.

– Не много ли на себя берет этот китаец?

– Полноте, у нас нет никаких рычагов давления на него. А если бы и были, то он выполняет просьбу великого князя. Тут как бы самим под удар не попасть!

– Где же Алексей Михайлович взял средства?

– Вы полагаете, что имея годовое содержание в двести тысяч, это так сложно? – саркастически воскликнул Греве.

– Он сам оплатил? – поднял брови Старк.

– Ну… еще нет.

– Я, ваше превосходительство, настаиваю, чтобы казна не оплачивала этой покупки!

– Боюсь, что буду вынужден вам отказать.

– Что это значит?

– Это значит, что вы, Оскар Викторович, отправитесь в отставку с мундиром и пенсией, а мне еще служить! И я вовсе не желаю, чтобы кто-нибудь из братьев нашего, как его все называют, Алеши или, паче того, его батюшка узнали, будто я вставляю ему палки в колеса. Да-с!

Старк хотел было вспылить, но в последний момент передумал и только спросил бесцветным голосом:

– Но хоть материалы и мастеровых ему не дадите?

– А вот тут вы можете на меня рассчитывать, ваше превосходительство. И того и другого у меня нехватка!

– Благодарю вас, – наклонил голову адмирал.

«Что мне твоя благодарность, старый маразматик, – подумал, презрительно усмехнувшись, Греве, – тем более что с мастеровыми ему вся эскадра помогает! Хотя где он возьмет материалы, мне и самому интересно…»

Неделя пролетела в трудах как один день. Все на эскадре заметили, с какой энергией и изобретательностью великий князь ведет ремонт крейсера, и неприкрытый скепсис понемногу стал сменяться уважением. Командиры многих кораблей распорядились прислать ему на помощь своих умельцев, и подготовительные работы были выполнены в самые сжатые сроки. К огромному сожалению занимавшихся проектом механиков, злополучная пробоина была не в борту, а в днище крейсера. Так что кессон нельзя было сделать открытым сверху, что до крайности облегчило бы ремонт. Напротив, пришлось изготовить закрытый со всех сторон, кроме одной, ящик с неровными краями, повторяющими обводы корабля. Стенки неуклюжего сооружения были подкреплены полосами железа и уголками, и с двух сторон обшиты парусиной, не пропускающей воду. Для уплотнения по краю ящика крепилась наполненная мочалом и паклей парусиновая подушка, за ее длину сразу прозванная матросами колбасой. Дело оставалось за малым, прежде чем опускать кессон к пробоине, в него нужно было вложить железный лист с прорубленной в нем загодя горловиной. Узнав о подобной надобности, Греве лишь развел руками. Формально он был прав, требование на материалы должно было быть подписано портовыми инженерами. Однако те, то ли обидевшись на то, что их не допустили к ремонту, то ли еще почему, заявили, будто кессон не хорош и тратить на него казенные материалы – недопустимо.

Если бы начальник порта узнал, что будет дальше, он, вне всякого сомнения, не только выделил бы необходимые материалы, но заставил бы своих инженеров тащить их на руках, лично при этом подгоняя. Узнав, что листовое железо, равно как и прочие материалы, в ближайшее время не будут ему выделены, великий князь недолго думая вооружил полуроту своих матросов и отправился с ними по железной дороге в Дальний.

Как уже упоминалось, торговый порт в этом молодом городе был устроен весьма хорошо. В нем были многочисленные склады, хорошо оборудованные мастерские и даже доки. Последние были, к сожалению, слишком малы, чтобы вместить крейсер (однако вполне достаточны для миноносца «Боевой», также ремонтируемого кессоном), но Алеша повел своих матросов не к ним, а к складам. На них, по словам трюмного машиниста, служившего прежде на КВЖД, было в достатке всяческих материалов. Склады эти, разумеется, охранялись – бодрого вида стариками с берданками. Увидев властно распоряжавшегося вооруженными матросами офицера, большинство из них просто разбежалось. Следом бежали кладовщики с ключами, но великий князь, решив, что семь бед – один ответ, велел сбивать замки. Найденное имущество могло поразить самое смелое воображение: металлический прокат всех видов и фасонов, какой только можно было себе представить; разнообразные провода, включая толстый кабель в медной оболочке, бывший в порту, как знал Алеша, ужасным дефицитом; просто невообразимое количество такелажа и шкиперского имущества; отдельно лежали различные упакованные механизмы, назначение которых не всегда можно было определить на глаз.

Нельзя, впрочем, сказать, что самоуправство непонятных моряков осталось не замеченным. Очень скоро из конторы прибежал размахивающий руками чиновник, попытавшийся прекратить разбой.

– Что вы себе позволяете? – кричал он на матросов. – Всех под суд отдам!

– Вот это вряд ли, – усмехнулся капитан второго ранга и приказал своим людям: – Начать погрузку!

– Как вы смеете, ваше высокоблагородие, – почти взмолился чиновник, – мы же по другому ведомству…

– Будете писать о сем инциденте Сергею Юльевичу, кланяйтесь.

– Я жандармов вызвал! – попробовал пригрозить тот.

– Вот и славно, помогут грузить, – отрезал Алеша, – а вы, милейший, тоже без дела бы не стояли! Возьмите листок и карандаш, да записывайте, что взято, а то знаю я вашего брата.

Впрочем, как оказалось, жандармов действительно вызвали. Примерно через полчаса после начала погрузки на складах появился князь Микеладзе в сопровождении трех унтеров.

– Господин ротмистр, спасите! – заголосил было чиновник, но тут же осекся, потому что прибывший жандарм приветливо поздоровался с грозным капитаном второго ранга.

– Мое почтение, Алексей Михайлович! Это вы тут хулиганите?

– Увы, Александр Платонович, к сожалению, портовое начальство не оставило мне никакого другого выхода.

– Безобразие! – весело воскликнул бородатый князь, причем так, что было непонятно, что именно он считает безобразием.

– Господин жандарм, разве вы… – почти простонал служащий КВЖД.

В ответ Микеладзе подошел к нему и, приобняв за плечо, с укоризной проговорил:

– Послушай, дорогой, – в голосе князя стал особенно заметен кавказский выговор, – ты разве не знаешь, что великим князьям нельзя перечить? Ты что, нерусский?

– Так это… – потрясенно прошептал чиновник, – его императорское…

– А может, ты, генацвале, шпион? – продолжал тем временем нагнетать ротмистр.

– Насчет шпионажа ничего не могу сказать, – счел своим долгом вмешаться Алеша, – а вот военное имущество на этих складах хранится.

– Какое еще военное имущество? – насторожился Микеладзе.

– А вот, полюбуйтесь, – показал ему великий князь на ящики.

– Что тут? – Жандарм, щурясь от недостатка света, попытался прочитать надпись на бирке. – Китайские пожарные машины?

– Да, меня эта надпись тоже заинтересовала, и я взял на себя смелость вскрыть одну из упаковок. – Сказав это, великий князь приподнял крышку с крайнего ящика, внутри которого тускло блестел смазкой разобранный пулемет.

– Однако, впрочем, может, это из имущества отдельного корпуса погранстражи?[31]

– Не думаю, у нас принята немного другая модель. Скорее всего, это трофеи из Таку[32], неведомо как попавшие на местные склады. Кстати, а там дальше под кучей всякого хлама пушка Армстронга.

– Как интересно, а не попадалась ли вам, ваше императорское высочество, совершенно случайно, разумеется, типографская машина?

– Какая еще типографская машина? – затравленно пискнул чиновник.

– Ну, вроде тех, на которых всякие злонамеренные личности прокламации противу существующей власти печатают, – любезно пояснил ротмистр и потом добавил, хищно сверкнув глазами: – Я бы взял не торгуясь!

Дерзкий налет великого князя на склады КВЖД и обнаруженное там военное имущество вызвали немалый скандал и грандиозную переписку между наместником и Петербургом. Всего там было обнаружено более десятка различных артиллерийских орудий, немалое количество взрывчатки и полудюжина пулеметов под немецкий патрон[33]. В ходе скоротечного расследования выяснить ничего не удалось. Скорее всего, груз доставили на склады КВЖД по ошибке, потом сложили в самый дальний угол, да так и позабыли. Пока его там не обнаружил неугомонный Алексей Михайлович, которому не было никакого дела до ненароком поднятой им бури.

Получив необходимые материалы и потратив еще два дня на прорубание горловины и изготовление пробки, можно было приступать к установке кессона. Опустить в воду огромный деревянный ящик было не самой простой задачей, но тут Алешу снова выручил Балк. Едва все было готово, он притащил «Силачом» плавкран, и тот, без труда подняв неуклюжее сооружение, осторожно опустил его рядом с «Боярином». Матросы, толпящиеся на палубе, натянули лебедками тросы и стали подводить кессон к борту. Вскоре ящик оказался на месте, но чтобы удостовериться, в воду спустили водолаза. Вызвавшийся добровольцем на это непростое задание минный квартирмейстер Лоханкин должен был убедиться, что ящик стал именно там, где это необходимо, и плотно прилегает к бортам. Весь экипаж от великого князя до последнего трюмного с напряжением следил за мутной водой, пытаясь определить, что происходит на глубине. Наконец водолаз подал условленный сигнал, и лебедка потащила его наверх.

– Готово, – тяжело выдохнул тот, едва открутили гайки на его шлеме.

– С богом! – махнул рукой Алеша, и по его команде машинисты пустили пар к помпам. Насосы с гулом начали откачивать воду из крейсера, шумным водопадом выбрасывая ее наружу. Все с надеждой смотрели на этот поток воды, но он все не ослабевал.

– Максимальная мощность, – тихонько проронил подошедший к командиру механик.

– Полагаете, неплотно стоит? – выразил всеобщую мысль великий князь.

– Никаких сомнений, надобно останавливать помпы.

– Не останавливайте, вашескобродие, – вдруг с горячностью обратился к ним Лоханкин, – если остановить, будет не видно, куда тянет! Так можно неделю конопатить. Дозвольте спуститься сейчас, да и заделать!

– Ты что, с ума сошел? – воскликнул Орлов. – Если тебя, дурака, напором затянет, так ведь переломает всего!

– Нечто я без понятия, вашбродь, – не уступал минер, – куда не надо, дуриком не полезу! Пусть мне только мешки с отрубями подают, а я сам все сделаю.

От голоса немолодого уже матроса веяло такой уверенностью в своих силах, такой убежденностью в правоте, что Алеша не смог ему отказать.

– Действуйте, только осторожнее!

– Есть! – с веселым ожесточением в голосе отозвался тот и прикрикнул на своих помощников: – Вертите гайки, что ли!

Лебедка снова опустила водолаза в мутную глубину восточного бассейна. Помпы продолжали работать на полную мощность, извергая из затопленных трюмов потоки грязной воды. Текли томительные минуты ожидания, казавшиеся часами. Наконец, когда все готовы были уже сдаться, из трюма прибежал зачуханный донельзя машинист и, устало вытерев чумазое от масла лицо, выпалил:

– Так что уходит вода!

– Как уходит? – переполошился командир и, кинувшись к амбушюру переговорного устройства, закричал: – Машинное, что там у вас?

– Уходит проклятая, – донесся из глубины искаженный голос Онищенко, – точно уходит!

– Почему не докладывали?

– Сглазить боялся…

– Господи, твоя воля, – обессиленно опустился великий князь, – да по дереву постучи! Лучше всего по голове…

Когда снова заработала лебедка, доставая из пучины водолаза, на палубе уже ощутимо выправившегося крейсера уже ликовали.

– Ура, наша взяла! – кричали обрадованные моряки. Некоторое принялись бросать бескозырки вверх, другие бросились обнимать тяжело дышащего Лоханкина, и, наконец, не зная, куда выплеснуть свою радость, один из них крикнул:

– Качать Алешку!

Едва прозвучал этот призыв, матросы кинулись к великому князю и, подхватив того на руки, стали подкидывать вверх. Но и этого было мало, тот же веселый и отчаянный голос крикнул:

– И старшого!

Попытавшийся улизнуть Никитин тут же был схвачен ликующими моряками и принялся летать рядом с командиром.

Наконец их отпустили, и красные и запыхавшиеся офицеры оказались рядом. Хотя после размолвки они и не вернулись к прежним отношениям, но старались вести себя корректно.

– Фух, – шумно выдохнул Алеша, – право, не ожидал подобного!

– Ничего страшного, – усмехнулся в ответ лейтенант, – это вы еще экватор не проходили, тогда бы непременно в море искупались.

– Лоханкина надо бы наградить, – вопросительно посмотрел на него великий князь, – все-таки рисковал человек.

– Непременно надо, – отозвался Никитин и неожиданно добавил: – А ведь у него жена и маленький ребенок!

– Что же вы прежде не сказали?

– Не знаю, – хмуро ответил минер, – а вы бы его тогда не послали?

– Наверное, вы правы, просто как-то…

– Господа, а что здесь происходит?

Вопрос, заданный в обстановке всеобщей радости, прозвучал настолько нелепо, что все с удивлением обернулись к спрашивающему. У трапа стоял незнакомый лейтенант с большим саквояжем в руках и с немалым любопытством разглядывал присутствующих.

– Здесь происходит удачное подведение кессона, – устало ответил великий князь, – а вы, собственно, кто?

– Лейтенант Семенов, представляюсь по поводу вступления в должность старшего офицера, – четко отрапортовал прибывший и отдал честь.

– Исполняющий должность командира крейсера, капитан второго ранга Романов, – козырнул в ответ Алеша.

– Лейтенант Никитин. Насколько я понимаю, теперь не исполняющий должность старшего офицера, – не удержался от ерничества минер.

* * *

Война шла уже несколько недель, и жизнь в Порт-Артуре после первых потрясений потихоньку вошла в свою колею. Даже вывоз нечистот, бывший прежде делом покинувших город китайских купцов, наладился. Занятия в пушкинской школе продолжались, несмотря на то что количество учеников сократилось. Когда уроки закончились и дети с шумом кинулись по домам, начала собираться и Людмила Сергеевна. После памятного приключения, когда ее совершеннейшим чудом спас таинственный великий князь, она несколько опасалась ходить по вечерам одна.

– Мила, ты уже домой? – обратилась к ней ее подруга, преподававшая в их школе словесность.

– Да, Машенька, мне уже пора.

– Ты совсем переменилась в последнее время, что-то случилось?

– Ну что ты, – поспешила та ее успокоить, – все очень хорошо. Просто дел много дома.

– Нет, ты говоришь неправду, – строго и немного печально заявила ее собеседница, – тебя будто подменили после того вечера. Ты стала нас избегать, иначе одеваться. Может, у тебя появился ухажер?

Услышав это, Людмила Сергеевна замялась. Ей было неудобно рассказывать, чем закончился тот злополучный вечер, но после него она действительно не бывала у своих подруг.

– Ну, если только ненадолго, – нерешительно сказала она.

– Ну конечно ненадолго! – сразу обрадовалась ее собеседница. – Давай скорее пойдем, у нас сегодня собираются все наши. Они давно справлялись о тебе, особенно сама знаешь кто.

О подругах Людмилы Сергеевны стоит рассказать особо. Как и наша героиня, они закончили Бестужевские курсы и зарабатывали себе на жизнь тем, что учительствовали. Первой была уже знакомая нам Мария, фамилия которой была Лещинская. Невысокая брюнетка с довольно симпатичным лицом, которое немного портили очки, придававшие своей обладательнице вид строгий и неприступный. Несмотря на польскую фамилию, родом она была из Иркутска, впрочем, в тех местах подобное не редкость. Вторую звали Ольга Литвяк, и числилась она учительницей географии. Родом она была из Москвы, откуда ее, впрочем, выслали за неблагонадежность. Довольно рослая и при этом болезненно худощавая барышня, еще учась, обратила на себя внимание полиции своей неуемной жаждой к искоренению несправедливости. К сожалению, в окружающей нас жизни много всего такого, что можно назвать несправедливостью, так что жажда эта со временем не только не прошла, но даже усилилась, что не раз вовлекало молодую учительницу в неприятности.

Поскольку жалованье учителей земских школ совершенно не велико, жили девушки вместе, снимая квартиру в Старом городе. Две одинокие барышни в таком переполненном мужчинами месте, как Порт-Артур, не могли не вызвать к себе определенного интереса. К тому же среди представителей сильного пола было немалое количество людей, абсолютно уверенных, что среди выпускниц бестужевских курсов царит необыкновенная легкость нравов. Подобные слухи, разумеется, только подогревали мужской интерес, и многие пытались завести с девушками знакомство. Однако жаждавших свободной любви господ неизменно ждало жестокое разочарование. Какая любовь? Общественный прогресс, борьба с несправедливым устройством мира, народным невежеством и изжившими себя обычаями – вот что занимало умы учительниц, положивших свою молодость и красоту на алтарь народного просвещения! Со временем вокруг них сформировался кружок людей, не чуждых прогрессу и любящих об этом прогрессе поговорить. Надо сказать, что прежде Людмила Сергеевна была активной участницей этих собраний, но в последнее время немного отошла от них.

Немного досадуя, что согласилась прийти, Мила переступила порог знакомого дома. В большой комнате, игравшей роль гостиной, было изрядно накурено. Появление давно не бывавшей участницы было встречено весьма благосклонно.

– Что-то вы нас совсем забыли, – громко заявил сидящий во главе стола прапорщик Зданкевич, едва заметив входящих, – я уж было думал, что вы уехали. Не желаете ли с морозу красненького?

– Если можно, чаю, – улыбнувшись, ответила Людмила Сергеевна.

– Как скажете, мадемуазель, – склонился тот в ответ.

Прапорщик, немного кичившийся своим польским происхождением, был человеком веселым и галантным. В их компании он числился ухажером Маши Лещинской, но настоящей его страстью была свобода Польши… и красное вино. О первом он любил поговорить, запивая разговор вторым. Впрочем, на сей раз главным оратором был телеграфист Максим Городецкий. Высокий молодой человек с несколько длинными волосами и интересной бледностью, он любил изображать из себя человека, видавшего виды и разочарованного жизнью. Он пытался ухаживать за Милой и даже как-то бывал у Егоровых по четвергам, но Капитолина Сергеевна довольно быстро пресекла поползновения недоучившегося студента.

– Увы, друзья, – вел он речь перед собравшимися, – прошедшие события совершенно четко показали всю нелепость российских порядков.

– О чем вы, дружище, – прервал его Зданкевич, разливая вино по стаканам, – дело в том, что нелепых порядков в России так много, что я просто теряюсь…

– Посудите сами, господа, – отвечал тот, – перед самой войной в Артур прибыл представитель нашей вырождающейся династии! И что же, прошло всего две недели после нападения японцев, и он уже получил два ордена и следующий чин! В связи с какими заслугами, я вас спрашиваю? Уж не за то ли, что он терроризирует весь город своим браунингом, вместо того чтобы воевать с японцами! А последнее известие, ему дали под командование крейсер, затерев более достойных офицеров, а он, нет бы выйти в море, устроил нападение на склады КВЖД. Ну, каково!

– Да уж, – пробурчал прапорщик, – кому-то чины и ордена, а кому-то лямка…

– Вы знаете, господа, – продолжал воодушевленный Подгородецкий, – а он ведь приходил к нам на почтамт.

– Кто он?

– Да великий князь! Тоже знаете, грозил браунингом…

Мила, отставив в сторону чашку, слушала своего бывшего поклонника со странным чувством. Раньше его язвительные нападки на существующие в России порядки казались ей очень смелыми и правильными, но теперь они не доставляли ей ни малейшего удовольствия.

– Простите меня, Людмила Сергеевна, что не слишком хорошо выскажусь о вашем родственнике, но он вел себя в присутствии этого великосветского хама совершенно недостойно. Впрочем, это неудивительно. Люди наши боятся власти, а их высочество пришел к нам в сопровождении жандарма. Но это все же не повод так лебезить перед сатрапами! Мне стоило немало труда противостоять их произволу, но…

– Вы лжете!

– Что, простите? – оратор удивленно посмотрел на прервавшую его девушку.

– Вы лжете, – твердо повторила она, – мне хорошо известны события, о которых вы рассказываете. К тому же именно Ефим Иванович принял вас на службу, и вам, Максим, должно быть стыдно так о нем говорить!

– Людмила Сергеевна, лишь мое безусловное уважение к вам мешает мне… неужели вы думаете, что ваш зять рассказал бы вам, как все было на самом деле, рискуя выставить себя в невыгодном свете?

– Максим, а помните тот вечер, когда у наместника был бал? – вдруг неожиданно спросила она его.

– Э… о чем вы? – смешался телеграфист.

– Вы же пошли меня тогда провожать? – продолжала Мила, пристально смотря на него. – Я сразу не вспомнила, а теперь помню совершенно отчетливо, это были вы!

– Не понимаю!

– Вы подлец, Максим! – взволнованно сказала девушка и, неожиданно поднявшись, отвесила своему бывшему ухажёру оплеуху.

– Вах, маладец! – неожиданно громко прозвучало от двери.

Все присутствующие удивленно обернулись к говорившему и увидели стоящего в проходе князя Микеладзе. Весело глядя на смутившихся хозяев, жандарм шагнул внутрь комнаты, давая войти следом своим подчиненным.

– Барышня, а дайте ему еще раз, а то я при исполнении, – шутливо попросил он. – Я ведь тоже на почтамте тогда был и что-то не припомню, как этот карбонарий произволу противостоял!

– Простите, а вы кто? – первой опомнилась Мария Лещинская.

– Позвольте представиться, – снял папаху жандарм, – Микеладзе Александр Платонович. Вы знаете, совершенно случайно зашел. Проведать поднадзорную Литвяк, а тут такое…

– А вы всегда к поднадзорным женщинам ходите в сопровождении своих альгвазилов? – с вызовом спросила Ольга.

– Я же говорю, случайно, – и не подумал обидеться грузинский князь, – а вы, я слышал, всякую несправедливость не любите, а сейчас в вашем присутствии на хорошего человека наговаривают, и хоть бы хны!

– Не вам судить, господин жандарм, что хорошо и что плохо! – отрезала учительница.

– Это верно, – согласился он, – судит у нас суд, а я так, рядом…

– Что вы себе позволяете? – пьяным голосом возмутился Зданкевич.

– Встаньте, прапорщик, когда со старшим по званию говорите!

– А я жандармов не считаю за офи…

– Заткнись, пьянь, а то ведь до дуэли договоришься, – прервал его Микеладзе. – Сейчас пошел вон отсюда, а завтра пусть твой полковой командир решает, что с тобой делать.

– Простите, но я собиралась уходить, – нерешительно сказала Мила, – мне можно уйти?

– Людмила Сергеевна Валеева, – обернулся к ней жандарм, – свояченица коллежского асессора Егорова? Вы как раз можете! Вот за вас я совершенно спокоен, чего, к сожалению, не могу сказать о ваших подругах.

– А что такое, вы же не собираетесь их арестовать?

– Арестовать? – возмутился ротмистр. – Глупости какие! Вот предостеречь – да. Понимаете, милые барышни…

– Мы вам не милые!

– Вах, зачем так говорите! Очень милые! Так вот, барышни, тут война, крепость на осадном положении. Вокруг враги, шпионы! А две дурочки у себя на квартире революционный шалман устроили! Вы правда думаете, мне больше заняться нечем? Еще раз узнаю, в два счета вышлю из крепости! Для вашего же блага.

* * *

Удачная постановка кессона придала команде «Боярина» новые силы. Пройдя сквозь пробоину в ящик, трюмные механики выпрямили ее загнутые края и просверлили в них отверстия. Затем, приложив к обшивке находящийся в кессоне лист железа, они закрепили его болтами, восстановив, таким образом, целостность борта. После чего вылезли через горловину и закрыли ее пробкой. Ремонт на этом, разумеется, закончен не был, но производить его можно было и изнутри. Как ни старался великий князь, но захватить все потребные для ремонта материалы в Дальнем ему не удалось. Постоянно возникали какие-то непредвиденные раньше надобности, но тут на первый план вышел лейтенант Семенов. Новый старший офицер прежде служил в Порт-Артуре, всех знал и со всеми был на приятельской ноге. Нет, портовое ведомство не стало менее забюрократизированным и требующим меньше бумаг. Но легкий в общении офицер, написав по всем правилам заявку, спокойно отправлялся в порт и легко доставал все требуемое.

– Как это у вас получается? – удивленно спрашивал коротко сошедшийся с ним Алеша.

– По знакомству, – только улыбался в ответ Семенов.

– Боже, отчего вы не прибыли раньше? Я тут такого наворотил…

– Наслышан, но с другой стороны, найденные вами в Дальнем материалы и вооружение сейчас активно вывозятся в Порт-Артур. Так что в порту даже, некоторым образом, немного рады вашему самоуправству.

Таланты старшего офицера «Боярина» скоро стали известны и всей эскадре. Не проходило и дня, чтобы с какого-нибудь корабля не приходил кто-либо с просьбой «помочь достать». Семенов обычно в ответ только кивал на великого князя, дескать, он командир, а я что? Депутация тут же обращалась к Алеше со слезной просьбой отпустить старшего офицера на берег. Командир всегда шел навстречу таким просьбам, сам оставаясь на корабле и старательно изучая его, пытаясь постичь каждую мелочь и вникнуть во все нюансы службы. Так что все были довольны. Вот и сейчас Семенов направлялся в порт, чтобы выпросить для «Ангары» материалы для заделки пробоин.

Надо сказать, что «Ангара» прежде была одним из лучших пароходов Добровольного флота под именем «Москва». Перед самой войной она была переименована, вооружена и причислена к крейсерам второго ранга. Во время боя 28 января шесть ее 120-мм орудий активно стреляли в сторону японцев. Сами они вряд ли куда попали, а вот в ответ получили целый двенадцатидюймовый снаряд, по счастью не взорвавшийся. Большого ремонта полученные повреждения не требовали, но производить его не разрешалось! По слухам, наместник готовил этот вспомогательный крейсер для размещения своего штаба. На нем было много прекрасной мебели, шикарная отделка салонов, и вот, чтобы все это великолепие не испортили, было строжайше велено ничего не предпринимать. Наконец командир ее не выдержал и решил по примеру «Боярина» произвести ремонт своими силами. Запрос на материалы, как водится, принялись волокитить, но тут в дело вступил лейтенант Семенов.

– Владимир Иванович, дорогой, сколько лет, сколько зим, – горячо поприветствовал его приятель в порту, – каким ветром?

– Да вот, нужда-с!

– Ну, это не нужда, а так, нужденка, – засмеялся собеседник, – послушай, но ты же не на «Ангаре» служишь. Хочешь сбежать от своего великого князя, готовишь запасную гавань?

– Ну что ты, Николай Николаевич, у нас с его высочеством все хорошо. Что вы его так боитесь?

– Да никто его особенно не боится, – отмахнулся собеседник, – нет, когда он своим взглядом смотрит, бывает, люди и теряются, а так просто лишь…

– Просто лишь?..

– Ну, как тебе объяснить, сам понимать должен, великий князь…

– Ну, ладно, ладно, – засмеялся Семенов, – понимаю. «Ангару»-то выручите?

– Отчего не выручить, выручим!

– А сразу нельзя было без волокиты? Все-таки время военное.

– Побойся бога, Владимир Иванович, небо и земля перейдут, а отчетность не перейдет!

– Полноте балаганить! Хлопнет 12-дюймовый снаряд в вашу отчетность – и нет ее; хлопнет в склад – и нет склада!

– Исполать им! Чего лучше такого оправдательного документа, как дыра от 12-дюймового! А пока такового не имеется, пожалуйте требуемый законом!

– Однако же вы сейчас распорядились и без документа…

– Это совсем другое дело! Это – уважение хорошему человеку! Вы мне сказали: что, как, почему. Я вам верю и вижу, что документ обеспечен, всё равно что в кармане… А без этого – ни-ни!

– Так что, будь я не я, не дали бы?

– Пока требование не прошло бы все подлежащие инстанции, ни в каком разе!

– Да если нужно! Понимаете, по условиям военного времени нужно! – горячился Семенов.

– Порядок требований сверх штата ясно определен…

– Вы меня просто травите!

– Совсем нет, и не злитесь – печенке вредно! – смеялся приятель. – Да что! – вдруг вскочил он. – Вот вам пример! Старка чуть под суд не отдали! Чуть не утопили! А выплыл! Почему? Из-за бумажки! Знаете? Он рапорт подавал о необходимости мер предосторожности… Так вот рассказывают, что как раз 26 января заходит он в штаб и спрашивает: «А что мой рапорт?» Ему показывают. На рапорте резолюция: «Преждевременно». Он его взял и – в карман. Ему так и сяк, говорят: «Следовало бы пришить к делу…» А он: «Чего же, – говорит, – если отказано», – и ушел. Тогда-то на это и внимания особенного не обратили, а как пришла беда да повели дело к тому, что он, дескать, во всем виноват – так он только похлопал себя по карману, хотите, мол, покажу бумажку кому следует?.. То-то и есть!.. Нет, голубчик! Бумажка – святое дело! На словах только в любви объясняются! Есть бумажка – чист как голубь. Нет ее – пропал, как швед под Полтавой![34]

– А скажи мне, Николай Николаевич, – задумчиво протянул Семенов, – что, правда, будто бал был, когда…

– Японцы напали? Вздор! Не было никакого бала, сам посуди, эскадра на рейде, все на местах, какой тут бал? Да разве отбилась бы эскадра, если бы офицеры где-то отплясывали? Нет, друг ситный, это на старика хотели все повесить, да он не дал.

– Хм, а отчего же он тогда на «Полтаве»…

– Алексея Михайловича по матушке приложил? Тоже враки! Не так все было. Я же тебе объясняю, адмирал все рапорты посылал, чтобы сети поставить, а ему – «преждевременно»! Ну, он на эскадру возвращается, а тут без команды ставят, а отвечать, если что, ему! Вот и вспылил старик на Успенского. Кто же знал, что это вашего Алеши идея и он так все воспримет? Кстати, если бы бал был, неужто без великого князя обошлись?

* * *

Тем временем за тысячи верст от Порт-Артура в далеком Санкт-Петербурге в Зимнем дворце проходило совещание, напрямую связанное с нашими героями. За большим столом в кабинете государя друг против друга сидели люди, в руках которых сосредоточились нити по управлению огромной империей. Справа от государя разместились генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович, прозванный во флоте «семь пудов августейшего мяса», рядом с ним – начальник главного морского штаба контр-адмирал Зиновий Петрович Рожественский, и чуть поодаль, как бы дистанцируясь, министр финансов Сергей Юльевич Витте. Напротив них – дружная когорта из председателя государственного совета великого князя Михаила Николаевича и двух его сыновей: Сергея и Александра Михайловичей. Первый был генерал-фельдцейхмейстером, унаследовав этот пост от своего отца, а второй – главноуправляющим портами[35] Российской империи. Вопрос, по которому они собрались, был крайне прост и одновременно сложен. После начала войны в Красном море застрял отряд кораблей под командованием контр-адмирала Вирениуса, и надо было решить, продолжать ли ему идти на Дальний Восток или же вернуться на Балтику. Прост он был, потому что являлся чисто флотским, и руководящие ведомством генерал-адмирал, управляющий морским министерством и Рожественский давно все решили, и государь с ним согласился. Сложность же состояла в том, что против такого решения выступил недавно назначенный командующим тихоокеанским флотом адмирал Макаров, и к его мнению неожиданно присоединились великий князь Михаил Николаевич с сыновьями. Выслушав их доводы, государь также пришел к выводу, что они основательны и назначил новое совещание.

– Ваше императорское величество, – в который раз повторял свою речь Зиновий Петрович, – проход отряда Вирениуса в Порт-Артур сопряжен с немалым риском. Японцы могут с легкостью перехватить его и уничтожить, лишив, таким образом, наш флот еще трех кораблей первого ранга. Не достаточно ли неудач понес наш флот в первые дни войны?

– Ваше превосходительство, – парировал его Александр Михайлович, – войны без риска не бывает. Однако позвольте напомнить вам, что присоединение к порт-артурской эскадре броненосца «Ослябя» позволит сравняться с японским флотом по числу эскадренных броненосцев, а с вступлением в строй поврежденных кораблей – и превзойти его. Риск конечно же есть, однако океан велик, и чтобы надежно перехватить наш отряд, Того придется оторвать все свои крейсера от Порт-Артура, что является маловероятным. Но даже в этом случае удача ему не гарантирована, а наш флот тем временем может активизировать свои действия против японцев.

– Японцам нет надобности рыскать в океане, – тяжело вздохнул Рожественский, – они будут ждать наши корабли у Порт-Артура и перехватят их там.

– У Порт-Артура наш отряд будет встречен эскадрой под командованием Макарова.

– Скоординировать такие действия совсем не просто.

– Зиновий Петрович, – вступил в дискуссию генерал-фельдцейхмейстер, – каковы запасы снарядов для наших кораблей, сосредоточенные в Артуре?

Адмирал в ответ заметно поморщился – это было самое слабое место в его позиции. По большому счету запас ограничивался теми снарядами, что находились в погребах броненосцев и крейсеров. На одно сражение их бы хватило, но не более того. Второй боекомплект был погружен на пароход добровольного флота[36] «Смоленск», находившийся сейчас в Красном море вместе с отрядом русских кораблей.

– Ваше императорское высочество, – наклонил он голову, – я вполне разделяю ваше беспокойство по поводу этого недостатка, однако хочу заметить, что снаряды можно отправить на Дальний Восток по железной дороге.

– Боюсь, вы плохо знаете вещи, о которых говорите, – неожиданно проскрежетал Михаил Николаевич, – недавно я распорядился о посылке в Артур эшелона с артиллерией, но отправить его оказалось куда сложнее, нежели выделить необходимый парк. Наши железнодорожные пути не могут пропускать в настоящий момент более четырех пар поездов в сутки. А ведь на них висит еще и снабжение армии в Маньчжурии.

– На самом деле, – снова вступил в разговор Александр Михайлович, – вопрос не в том, отправляться ли Вирениусу на Дальний Восток. Вопрос лишь в том, каким образом это сделать. Я бы, с разрешения его величества, рассмотрел два варианта. Первый заключается в том, что отряд идет в Порт-Артур. Прибывший к тому времени на место Макаров разрабатывает детальный план. Чтобы ознакомить с ним Вирениуса, можно направить на соединение с ним быстроходный крейсер или даже целый отряд, назначив рандеву в некой, известной лишь им точке. Соединившись, они идут к Порт-Артуру, где их встречают главные силы. Второй, возможно, не так сложен, хотя потребует больших усилий в дальнейшем. Отряд Вирениуса идет во Владивосток, где присоединяется к отряду крейсеров, усилив его. Затем крейсера отконвоируют «Смоленск» в Порт-Артур или снаряды действительно перевезут по железной дороге. Из Владивостока это сделать значительно проще, нежели из Петербурга.

Император внимательно слушал всех говоривших и никак не мог прийти к определенному выводу. Твердость Михаила Николаевича с сыновьями даже немного пугала его, хотя доводы казались весьма основательными.

– А что вы скажете, дядя? – обратился он к генерал- адмиралу.

– Я вполне согласен, – ответил тот с несчастным лицом.

– Простите, а с кем вы согласны? – не удержался от удивленного вопроса Витте.

– Э… с мнением адмирала Рожественского, – промычал тот и тут же поправился: – Хотя нахожу мнение Михаила Николаевича заслуживающим внимания.

– Иными словами, у вас нет позиции по данному вопросу?

– Нет, но я вполне согласен с мнением…

– Понятно-понятно, ваше императорское высочество, можете не продолжать. Я, честно говоря, не очень понимаю, зачем меня позвали на это заседание. В военных вопросах я не являюсь специалистом…

– Дело в том, Сергей Юльевич, – перебил его Александр Михайлович, – что есть вопрос и к вам. Как стало известно, на складах КВЖД в городе Дальнем находится множество материалов, недостаток в которых испытывает флот. Этот город совершенно не защищен от вражеского нападения, и было бы полезно перевезти эти материалы в Порт-Артур. Вы не одобрили бы подобные меры?

– Я нахожу, – министр финансов попытался остаться сдержанным, – что наши склады совершенно не защищены не только от вражеского нападения, но и от нападения вашего младшего брата. Которому, как оказалось, совершенно нет необходимости в моем одобрении.

Услышав это, государь невольно улыбнулся. Он был в общих чертах осведомлен о самоуправстве своего двоюродного дяди и находил его донельзя забавным. Дело еще было в том, что Витте он немного недолюбливал, а вот Александра Михайловича, бывшего его товарищем еще по детским играм, напротив, любил. Так что возможность подпустить шпильку министру финансов показалась ему заманчивой.

– Так что вы скажете, ваше величество? – отвлек его от размышлений чей-то вопрос.

– Э… быть по сему, – повелел властитель одной шестой части суши.

– Что?!

Государя императора Николая Александровича многие, не слишком хорошо знавшие его, наивно полагали человеком слабохарактерным и подверженным чужому влиянию. На самом деле влияние на него имели лишь те люди, которые говорили то, что он хотел слышать. Как только они переставали это делать, они автоматически лишались своего влияния. Слабохарактерность же его заключалась лишь в том, что он не любил перечить людям, его окружающим. Поэтому когда какой-то министр был не согласен с его волей, ему было проще поменять министра, нежели попробовать его переубедить. Вот и сейчас он принял решение, и если чего и хотел, так это того, чтобы ему не перечили.

– Быть по сему!

Иногда судьбоносные решения, меняющие облик мира, принимаются под воздействием причин, настолько посторонних к вопросу, что потом многие поколения историков с пеной у рта спорят о них и не могут найти ответа. Так было и на этот раз. Государю понравилась выходка его родственника, и он одобрил исходившее от него предложение. Громоздкие шестеренки государственного управления Российской империи со скрипом провернулись, и история пошла по другому направлению. Совсем немного, но другому.

Выйдя от государя, Сергей Михайлович тихонько спросил отца:

– Папа, а не слишком ли мы потакаем Алешке?

– Молчи, дурень, – беззлобно ругнулся престарелый великий князь, – мне уж недолго осталось, а вы держитесь друг дружки! Не то сожрут вас родственнички, будете как Константиновичи…[37] Я, грешным делом, не думал, что из Алешки толк выйдет, но уж коли вышел, так поддержите его, как сможете. Глядишь, потом он вас.

– Да, папа, – покорно наклонили голову сыновья.

– Сандро, – вспомнил прозвище Александра Михайловича отец, – ты про дальномер помнишь?

– Да где же я его возьму…

– А хоть укради! – отрезал Михаил Николаевич и пошутил: – Дальномер не бриллианты, в Туркестан не сошлют![38]

* * *

Порт-Артур радостно встречал Макарова. «Едет!» – повторяли друг другу моряки и армейские, военные и статские, мужчины и дамы, а иной раз вовсе незнакомые друг другу люди. Всем казалось, что прибытие знаменитого адмирала прервет череду неудач, с которых началась эта несчастная война. На вокзале Степана Осиповича, помимо оркестра и почетного караула, встречала толпа народа из местных обывателей. Были среди них и Егоровы. Ефим Иванович и Капитолина Сергеевна вместе со всеми кричали «ура!», а Сережа помимо того бросал вверх гимназическую фуражку. Мила тоже была с ними и тоже кричала и радовалась. Иногда она, правда, озиралась, как будто кого-то искала, но совсем незаметно. Вышедший из вагона Макаров был растроган теплым приемом и немного неловко поклонился встречающим, чем вызвал новую бурю восторга. Наконец ему подали экипаж, и адмирал, еще раз поклонившись, занял в нем место и направился в порт. Люди постояли еще некоторое время и принялись расходиться, обсуждая между собой только что прибывшего командующего. «Сам-то каков! – говорили они друг другу. – Теперь дело пойдет!» Егоровы тоже двинулись домой, и только задержавшийся немного Сережа шепнул Миле:

– Что, не было его? Ты не печалься, он же великий князь и теперь крейсером командует. Он теперь Макарова там встретит!

– О чем ты? – сделав строгое лицо, спросила Людмила Сергеевна, но племянник не стал дожидаться нотаций и побежал вслед за родителями.

Прибыв на эскадру, Степан Осипович поднял флаг на «Аскольде», после чего отправился на флагманский «Петропавловск» принимать дела. Оскар Викторович принял Макарова не то чтобы радостно, но с облегчением. Заслуженному адмиралу популярно объяснили, что если он не будет обвинять в неудачах первых дней войны высокопоставленных лиц, то и его прегрешения забудут. Сил бороться уже не было, да и смысла, в общем, тоже. Передав документацию и обрисовав вкратце положение дел на эскадре, он предложил Степану Осиповичу чаю.

– Не откажусь, – улыбнулся в бороду тот.

Дождавшись пока вестовой подаст адмиралам крепчайшего адвокату[39], Макаров продолжил разговор.

– Техническое состояние кораблей мне более-менее понятно. А что с людьми?

– Плохо, – не стал скрывать Старк, – последний год учений практически не было. Ассигнования на плавания урезали до самой крайности. Некоторые суда до одиннадцати месяцев в вооруженном резерве простояли. Да еще перед самой войной старослужащих в запас уволили. Офицеров также некомплект. Порт оборудован плохо, мастера откровенно дурно работают. Про инженеров и говорить нечего.

– Неужто все так плохо? – хмыкнул новый командующий.

– Может, и не все, но хорошего мало!

– А что за история с «Боярином» и великим князем?

– Жарт[40], – сердито отозвался Оскар Викторович, – не было бы счастья, так несчастье помогло. Не могу не признать, что наше «августейшее несчастье» спасло злополучный крейсер!

– Кстати, а что сейчас с кораблем?

– Завели кессон, латают пробоину. Орудия его с комендорами на кинжальной батарее пока…

– А отчего кессон, а не в док?

– Приказ наместника, – пожал плечами Старк, – как вывели из дока «Новика», так и определили туда «Палладу». Вероятно, в связи с «командиром».

– Вот как, а кто же командир?

– А это еще один жарт! Исправляет должность командира крейсера великий князь Алексей Михайлович!

– Каким образом?

– А таким! Их высокопревосходительство адмирал Алексеев велели! Плевать на опыт, на ценз, на все!

– Любопытно!

– Любопытно? Да это черт знает что такое! Великий князь творит все, что ему в голову взбредёт. То склады КВЖД вскрыл, для того чтобы материалы для ремонта добыть, говорят, чиновникам браунингом грозил, а кого-то и вовсе взглядом до удара довел.

– Вот как? И что же пострадавшие?

– А что пострадавшие? Сами, поди, знаете, на проституток и великих князей не обижаются! А тут еще новое дело…

– Еще и новое? Расскажите, сделайте одолжение!

– Да нечего рассказывать. Как я упоминал, часть артиллерии «Боярина» стоит на кинжальной батарее. Место это весьма горячее, редкая ночь без стрельбы обходится. Так вот, великому князю взбрело в голову, что ремонт на его корабле скоро закончится и пушки надобно на место вернуть!

– И что же?

– Ну, ремонту его еще конца-краю не видно, а пушки, сами знаете, менять дело не быстрое. Кто-то в порту возьми и предложи, почти в шутку, а пусть возьмет пушки с «Ангары», тем паче что на ней половина людей то в десанте, то на той же батарее. Так что вы думаете? Ведь чуть не снял! Да не только 120-мм, а еще и четыре трехдюймовки впридачу. Слава богу, ревизор грудью встал, говорит: «Не отдам, хоть стреляйте». Ну, каково!

Услышав последние слова, Макаров расхохотался. Не ожидавший такой реакции Старк даже немного обиделся.

– Вам смешно?

– Да уж, весьма многообещающий молодой человек, – отсмеявшись, закончил он, – надо будет познакомиться!

Впрочем, встретиться им довелось только на третий день после прибытия адмирала. Приняв дела, Степан Осипович прежде всего посетил боеспособные корабли эскадры. Затем дошла очередь до «Цесаревича» с «Ретвизаном», краткого посещения удостоилась стоящая в доке «Паллада», и, наконец, адмиральский катер двинулся в сторону «Боярина». Встречавший его великий князь четко отдал рапорт командующему. Тот, козырнув в ответ, благосклонно кивнул и направился вдоль строя.

– Здорово, молодцы! – пробасил Макаров.

– Здравия желаем вашему превосходительству! – рявкнули в ответ матросы.

– Что-то маловат у вас экипаж, – обернулся к командиру адмирал.

– Большая часть комендоров на «кинжальной батарее», часть занята в мастерских, остальные здесь.

– Мастерских?

– Так точно, нашли в порту несколько станков, сделали для них навес и фундаменты. Очень помогают в ремонте.

– Как идет ремонт? – спросил Макаров, обращаясь к механику.

– Пробоина практически заделана, – к его удивлению, отвечать стал великий князь. – Полагаю не позднее чем через три дня провести испытания отсека на водонепроницаемость. Пока стоим, перебраны машины и все подшипники на валах. Котлы очищены и выщелочены.

– Изрядно, – хмыкнул адмирал, – а знаете что, Алексей Михайлович, пойдемте-ка в ваш салон, потолкуем.

Великий князь наклонил голову в знак согласия и пошел вперед, показывая командующему дорогу. Зайдя в салон, Макаров снял фуражку и пальто. Подавая их вестовому, он вдруг всмотрелся в лицо старого матроса и невольно воскликнул:

– Архипыч?

– Так точно, ваше превосходительство, – отвечал довольный, что его узнали, старик.

– Не ожидал я тебя здесь встретить…

– Так это гора с горой не сходятся, а человек с человеком завсегда сойдутся. Не прикажете ли чаю?

– Ну, если хозяин не против, не откажусь.

– Сделайте одолжение, – отозвался Алеша, которому очень польстило, что его назвали хозяином на крейсере. – Распорядись, Архипыч.

Очевидно, к чаепитию все было готово заранее, и едва великий князь закончил говорить, в салон вошел переодетый в форменку Ванька с подносом в руках, и аромат свежезаваренного чая разнесся по помещению. На улице было довольно зябко, и потому присутствующие с удовольствием взялись за серебряные подстаканники и отдали должное горячему напитку.

– С комфортом устроились? – немного прищурившись, спросил Макаров, кивнув на мальчишку.

– Сын моего повара, – пожал плечами великий князь, – несколько раз сбегал на крейсер, пришлось определить, пока куда-нибудь не залез.

– Ваше императорское высочество, – начал говорить адмирал, тщательно подбирая слова, – я хотел бы поговорить с вами об одном деликатном деле и прошу меня выслушать со всей внимательностью.

– Я слушаю вас, ваше превосходительство.

– Видите ли, я нахожусь в некотором затруднении. То, что вас назначили исправляющим должность командира крейсера, совершенно противоречит правилам прохождения службы, принятым в нашем флоте. У вас нет ни необходимого опыта, ни ценза для занятия столь ответственной должности. Вы никогда не служили, если не считать краткого пребывания вахтенным офицером на «Полтаве». Не могу не отметить, что даже за тот короткий период вы проявили себя с наилучшей стороны. Во всяком случае, Успенский с Лутониным дали вам блестящую аттестацию. Ваша авантюра, к сожалению, не могу подобрать другого определения, по спасению «Боярина» также увенчалась полным успехом. Совершенно очевидно, что если бы не предпринятые вами усилия, крейсер был бы безвозвратно потерян. Далее вы проявили просто невероятную настойчивость в организации ремонта, и нельзя не отметить, что преуспели. Исправить повреждения кессоном быстрее, чем это проделано с «Палладой» в доке, дорогого стоит, хотя я, со своей стороны, не могу одобрить ваших методов по изысканию материалов для ремонта. И наконец, наружное состояние находящегося под вашим командованием корабля также заслуживает всяческих похвал. Несмотря на ремонт, вид у «Боярина» куда более боевой, нежели, скажем, на «Диане».

– И несмотря на это вы отрешите меня от командования, – спокойно сказал Алеша, выслушав адмирала.

– Боюсь, у меня нет иного выхода, – вздохнул Макаров, – потому как ваша попытка захватить орудия с «Ангары» ничего кроме возмущения у меня не вызывает! Кстати, для чего вы это хотели сделать?

– Хм. Видите ли, ваше превосходительство…

– Давайте без чинов, Алексей Михайлович.

– Благодарю вас, Степан Осипович, если честно, бесконечное титулование вызывает у меня тоску.

– Сделайте одолжение!

– Так вот, анализируя вооружение наших крейсеров, а также, прямо скажу, довольной куцый опыт его применения, я пришел к выводу, что оно совершенно недостаточно! Посудите сами, «Новик» и «Боярин» в артиллерийском отношении слабее даже, чем какой-нибудь древний «Идзуми». Большие «Паллада» с «Дианой» лишь немного превосходят «Ниитаку» и уступают «собачкам»[41] из отряда адмирала Дева. Причем по водоизмещению превосходят и тех и других весьма значительно!

– И какой же вывод? Впрочем, вывод ваш понятен, надо усилить вооружение. Скажем так, какие меры вы предлагаете для его усиления?

– Что касается «богинь»[42], то я бы предложил добавить им хотя бы по паре шестидюймовок, чтобы довести общее количество до десяти. Лучше бы, конечно, до двенадцати, но, боюсь, столько взять просто неоткуда. Для компенсации веса снять все трехдюймовки с верхней палубы.

– И куда прикажете их девать, – нахмурился адмирал, – на берег?

– Нет, на миноносцы. Все наши «соколы», «невки», «шихаусцы» и «французы»[43] имеют по одному 75-миллиметровому орудию против двух таких, на своих японских одноклассниках. А вот 47-миллиметровые «гочкисы»[44], увы, совершенно бесполезны. Вот их можно и на берег, вместе с десантными орудиями Барановского. Боюсь, десанты нам в этой войне высаживать не придется. Во всяком случае, не скоро.

– Любопытно, – хмыкнул Макаров, – что-то в ваших предложениях есть. Но вы пытались захватить пушки с «Ангары» отнюдь не для «Паллады» с «Дианой». Выкладывайте, что надумали!

Великий князь вздохнул и достал из папки большой лист мелованной бумаги, на котором был максимально подробный чертеж крейсера.

– Извольте, Степан Осипович.

– Ну-ка, ну-ка… – склонился над эскизом адмирал. – Это что же такое?

– Извольте видеть, пушки Гочкиса на спонсонах меняются на 75-миллиметровые пушки Канэ[45], с надстроек убираются совсем. На баке и на юте добавляются по одному 120-миллиметровому орудию. Таким образом, бортовой залп достигнет шести орудий в сто двадцать миллиметров и двух в семьдесят пять. Для компенсации веса можно снять кормовой торпедный аппарат и разобрать кормовую рубку.

– А я-то думаю, куда она делась, – задумчиво пробормотал Макаров, – а как рассчитываете обойтись без кормовой рубки?

– Степан Осипович, она все равно не бронирована. Если вдруг вражеские снаряды разобьют боевую рубку, то от кормовой к тому времени останутся лишь воспоминания!

Выпалив это одним духом, Алеша похолодел, потому что только сейчас сообразил, что походя оттоптал любимую мозоль прославленного адмирала. У многих людей, даже самых умных и дальновидных, случаются совершенно безумные увлечения, объяснить которые с точки зрения нормального человека бывает совершенно невозможно. У Макарова таким фетишем было «безбронное судно» – давно разработанный им проект по образцу эльсвикских крейсеров[46]. Степан Осипович, впрочем, ничем не показал своего неудовольствия. Еще раз внимательно осмотрев эскиз, он пожал плечами и спокойно сказал:

– Ваш проект не лишен определенных достоинств, как, впрочем, и недостатков. Очень жаль, что вы продвигаете свои проекты один, без обсуждения с опытными офицерами, которые могли бы вам указать на недостатки. Однако я полагаю, что это возможно исправить. Я по-прежнему нахожу, что у вас недостаточно опыта для самостоятельного командования крейсером, но также считаю, что отрешать от командования надобно за серьезные проступки. Не то чтобы у вас таковых нет, но благие намерения до некоторой степени извиняют их. Я предлагаю вам перейти в мой штаб в качестве флаг-офицера. Будете руководить оперативно-техническим отделом, который, впрочем, предстоит еще создать. Что скажите, ваше императорское высочество?

Алеша пристально взглянул в лицо прославленному адмиралу. Доводы адмирала показались ему совершенно справедливыми, и хотя он в глубине души надеялся, что его оставят на мостике «Боярина», также понимал и несбыточность этих надежд. Макаров в свою очередь спокойно выдержал взгляд, о котором ему успели доложить штабные.

– Мой батюшка всегда говорил мне, – сдержанно ответил великий князь, – никогда от службы не отказываться и на службу не напрашиваться. Кому прикажете сдать крейсер?

– Ваш батюшка – мудрый человек, и недавно я имел возможность в этом убедиться. Я не ждал от вас другого ответа, ваше императорское высочество, и рад, что не ошибся. Что же касается крейсера, то не торопитесь. Я только что приехал, и пока у меня нет кандидатуры. Так что пока извольте совмещать обязанности флаг-офицера и командира «Боярина». – Сказав это, Макаров лукаво улыбнулся и добавил: – Надо же кому-то закончить столь успешно начатый ремонт.

Едва командующий флотом покинул крейсер, вахтенный доложил, что великого князя ищет какой-то офицер.

– Чем могу служить? – спросил Алеша у незнакомца, отвечая на отдание чести.

– Позвольте представиться, – ответил тот, – лейтенант Лавров. Мне, право, неудобно беспокоить ваше императорское высочество, но в порту все утверждают, что только вы знаете, где находится присланное для меня имущество.

– Какое еще имущество?

– Черт, я опять не с того начал. Я назначен командовать воздухоплавательным отделением в Порт-Артуре. Сам я добрался поездом, а оборудование должно было прийти на «Маньчжурии», которую, как говорят, просто чудом не захватили японцы. Но в порту никто не знает, где находится мой груз. Я понимаю, как это все нелепо звучит, но прошу ваше высочество правильно меня понять…

Несмотря на сбивчивые объяснения, обладавший острой памятью Алеша после слов о воздухоплавании сразу же припомнил, о каком грузе идет речь.

– Сорок девять ящиков и пять тюков, общим весом около шестисот пудов?[47]

– Да, именно так!

– Две оболочки воздушного шара, – продолжал великий князь, – три корзины, два газгольдера, передвижная лаковарня и довольно много реактивов…

– Да-да, мое! Но где они?

– На складах, разумеется. В порту свалили их в кучу на пристани, а я хоть и ничего не понимаю в воздухоплавании, но решил, что такие условия не подходят для подобного имущества.

– Господи, вы просто спасли меня! Не знаю даже, как вас благодарить.

– Не стоит благодарностей. Впрочем, если вы разрешите мне совершить подъем на вашем аппарате, то…

– Непременно, вы будете первым в Порт-Артуре, кому это удастся!

– Давайте все же вторым, – с улыбкой уклонился от чести Алеша.

Прибытие Макарова подняло боевой дух эскадры на совершенно недосягаемую доселе высоту. Люди почувствовали, что у них есть вождь, за которым можно пойти навстречу любой опасности. Адмирал не только умел требовать выполнения долга от других, но и являл собой пример для подчиненных. Выходя на помощь миноносцам на «Новике», он показал всем, что не намерен отсиживаться в гавани и готов драться с грозным противником. Ускорился ремонт поврежденных кораблей, а исправные стали ежедневно выходить на маневры. К сожалению, после первого же выхода оказалось, что без обучения не обойтись. Целый год вооруженного резерва не прошел для эскадры даром. Грозные броненосцы и крейсера совершенно не умели совместно маневрировать. Простейшие эволюции приводили к тому, что эскадра неминуемо сбивалась в кучу, более угрожая друг другу, чем неприятелю. Стрельбы еще не проводились, но предчувствия на этот счет были самые безрадостные. Не лучше обстояли дела на миноносцах. На многих из них командиров только назначили, и они совершенно не знали ни своих кораблей, ни местных условий плавания. Каждый выход в море сопровождался какими-либо происшествиями, чаще всего печальными. Впрочем, случались и радостные события. Одним из таких было окончание ремонта на «Боярине». При очередном выходе в море маленький крейсер пошел со своими большими собратьями для пробы машин. Артиллерию его вернули на место и даже немного усилили. Полностью проект великого князя не утвердили, но некоторые из предложенных им мер приняли. В частности были сняты все 47-миллиметровые орудия и заменены четверкой 75-миллиметровых, занявших места на спонсонах. В дополнительных 120-миллиметровках отказано было наотрез, но Алексей Михайлович не унывал. Как говорится, вода камень точит и лиха беда начало!

Когда паровые машины крейсера начали вращать его винты и тот пришел в движение, сердце великого князя наполнилось восторгом и трепетом. Со времен окончания учебы единственным кораблем, которым ему довелось управлять, была яхта «Тамара», принадлежавшая его старшему брату Александру Михайловичу. Но одно дело, прогулочная яхта, а другое – трехтрубный красавец «Боярин»!

– Малый вперед, – скомандовал рулевым Алеша, и корабль медленно двинулся к проходу.

«Только бы не оплошать, только бы не ошибиться», – твердил он про себя, лишь внешне оставаясь невозмутимым. Пусть рядом стоят опытный Семенов и присланный Макаровым в качестве наблюдателя капитан второго ранга Кроун, пусть, может быть, завтра его заменит на мостике кто-то другой, это его первый выход, и он должен сам вывести свой первый корабль в первый выход.

– Два румба вправо! – И послушный воле его командира крейсер грациозно минует полуостров Тигровый Хвост.

Семенов, прекрасно понимающий волнение Алексея Михайловича, незаметно одобрительно кивнул, а Кроун ухмыльнулся в бородку.

– Добавить оборотов! – И корабль занимает место в кильватере «Новика».

С выходом «Боярина» все боеспособные корабли эскадры оказались на внешнем рейде. Раньше эскадра никогда не выходила за одну «большую воду», и потому на ее сосредоточение требовалось не менее суток. Но Макаров, будучи опытным гидрографом, изучил карту прохода, сам перемерил все глубины и сопоставил их с осадкой броненосцев. Затем составил график выхода и, к всеобщему удивлению, сумел добиться своего. Теперь можно было заняться обучением совместному маневрированию, без чего и думать нельзя было идти в бой.

Пока эскадра занялась эволюциями, «Боярин» в сопровождении «Новика» и «Внимательного» приступил к испытаниям. Начали с того, что разогнали крейсер до пятнадцати узлов, убедившись, что машины работают исправно, а недавно заделанная пробоина не вызывает опасений, скорость начали потихоньку увеличивать. Шедший рядом более скоростной «Новик» несколько раз вырывался вперед, как бы дразня своего товарища, но тут же сбавлял ход и шел, лишь немного опережая.

– Николай Оттович, похоже, нас дразнит, – заметил Кроун.

– Ничего, пусть потешится, – отмахнулся Алеша, – вот посвежеет, посмотрим, что его «чехол для машин»[48] тогда скажет! Сколько на лаге?[49]

– Двадцать узлов!

– Ну, что же, уже не дурно, господа! Как в трюмах?

– Все хорошо, слава богу! Похоже, заделали на совесть…

– Ну что, посмотрим, на что способен наш «Боярин»? Машинное – самый полный!

– Есть самый полный!

Маленький крейсер напрягся, как борец перед броском, и, выпуская из труб густые клубы дыма, прибавил ход. Стрелка на лаге медленно перемещалась, показывая все возраставшие обороты винтов, и скоро преодолела отметку в двадцать один узел и, не останавливаясь, двинулась дальше. На испытаниях в Дании крейсер показал более двадцати двух, но тогда он был совершенно новым. За время эксплуатации машины и механизмы хоть немного, но износились, а самое главное опасение вызывала заделанная пробоина. Как ни старайся, но кессон не док, и досконально вылизать обводы не получалось. Однако упрямый прибор не хотел признавать объективных обстоятельств, и показания продолжали ползти вверх. Наконец, когда обороты стали соответствовать скорости в двадцать один и восемь десятых узла, стрелка остановилась. Толпившиеся на мостике офицеры начали шумно радоваться достигнутому успеху, и к ним вскоре присоединились и нижние чины.

– А ведь совсем недурно получилось, – радостно заявил командиру старший офицер.

– Вы правы, Владимир Иванович, – немного грустно сказал Алеша, – не стыдно будет новому командиру крейсер сдать.

– Постойте, как же так! Ремонт ведь вы провели, да что там ремонт, крейсер тоже вы спасли! Ваше императорское высочество, я не понимаю…

– Что поделаешь, друг мой, я хоть и высочество, а ценз у нас величество! – пошутил великий князь. – Мы с Макаровым так и уговаривались: закончу ремонт, да и отправлюсь в штаб бумажки перекладывать. А в бой вас поведет кто-нибудь другой! Постойте-ка, а что это Эссен делает?

«Новик» резко сбавил ход и, как только поравнялся с «Боярином», начал семафорить.

– Поздравляю с успешными испытаниями! – принялся разбирать вахтенный. – Не желаете ли прогуляться к островам Мяо-Тао?

– С вами – хоть к черту в пасть! – приказал отсемафорить в ответ Алеша.

– Так далеко не надо!

Повинуясь сигналу с «Новика», «Внимательный» прибавил ход и побежал вперед. Следом за ним двинулся крейсер Эссена, которому встал в кильватер «Боярин». Около девяти утра недалеко от острова То-Дзи-Дао шедший впереди «Новик» вдруг резко прибавил ход и стал отдаляться от своего менее скоростного собрата. На мостик его выскочил сигнальщик и замахал флажками.

– Вижу неприятеля! – начал читать вахтенный. – Следовать за мной!

Крейсера шустро побежали к ближайшим островам, и вскоре стало понятно, что Эссен не ошибся. Им навстречу шел небольшой пароход под японским флагом, тащивший на буксире джонку. Сначала тот пошел к ним, очевидно посчитав «Внимательный» японским миноносцем, но убедившись в ошибке, резко развернулся и, оставив буксируемого, спустил флаг и попытался уйти. «Новик» с миноносцем бросились вдогонку, просигналив «Боярину» перехватить джонку.

Маленькое суденышко со спущенным парусом сиротливо качалось на волнах, не делая ни малейшей попытки уйти. На возвышенной корме ее стояли, беспрестанно кланяясь, несколько китайцев.

– Господа, готовьте досмотровую партию, – скомандовал командир.

Через пару минут в спущенном на воду катере занимали места вооруженные винтовками и револьверами матросы во главе с мичманом фон Бергом. Затарахтев мотором, «Боярчик» шустро двинулся к джонке. Стоящие у орудий комендоры тем временем беззлобно подшучивали над молодым матросом.

– Гляди в оба, Мишка, того и гляди узкоглазые каверзу учинят!

– Да как же это, – наивно хлопал глазами тот, – уж больно мал кораблик-то!

– Твое дело глядеть, а не рассуждать! А ну как с него японцы мину пустят?

– Отставить пугать молодого, – прикрикнул на них вахтенный, – а то еще пальнет сдуру!

Тем временем катер обошел джонку по кругу и пришвартовался к ее борту. Некоторое время ушло на осмотр, а затем на корме снова появился Берг.

– Ну, что там, Александр Вильгельмович? – спросил в рупор Алеша.

– Пусто, – закричал в ответ мичман, – только пятеро китайцев.

– А что они говорят?

– Не знаю! Они не говорят по-английски, а я – по-китайски!

– Что планируете делать? – спросил великого князя Кроун.

– Сильно сомневаюсь, что японцы тащили джонку, желая помочь заблудившимся китайцам, – пожал плечами тот, – полагаю, надо их снять, а в Артуре передать жандармам, пусть разбираются.

– Что же, разумно. А джонку?

– Ну, уж она ценности точно не представляет.

– Потопите?

– Так ведь артиллерию тоже испытать надо!

Дождавшись возвращения катера, Алеша отвел крейсер на десять кабельтовых и приказал открыть огонь. Первый выстрел лег с порядочным недолетом, следующий ближе, затем был перелет, еще два подняли водяные столбы в непосредственной близости от обреченной джонки, и лишь шестой ударил ее возле мачты. Та, как будто испугавшись обстрела, немедленно перевернулась и затонула. После чего «Боярин» двинулся догонять своих, а великий князь решил посмотреть на снятых с потопленного судна китайцев. Те стояли в ряд с выражением безграничной покорности судьбе на лицах, под охраной вооруженных матросов.

– Господа, а у нас кто-нибудь говорит по-китайски? – осведомился командир.

– Увы, я знаю только японский, – отозвался Семенов, – а вы, Николай Александрович?

– К сожалению, ничем не могу помочь, – развел руками Кроун, – даже на уровне «твоя моя понимай» ничего не знаю.

– Ну и ладно, может, Микеладзе с ними по-грузински договорится, – подытожил великий князь и обернулся к Бергу: – Кстати, Александр Вильгельмович, а что это у вас?

На поясе командовавшего досмотровой партией мичмана висела внушительного вида деревянная кобура с пистолетом-карабином системы Маузера, придававшая своему обладателю вид героический и вместе с тем немного комичный.

– Да вот, имеем на вооружении специально для таких дел, – улыбнулся Берг, – но если ваше императорское высочество соберется навестить интендантство, можем выделить!

Слова мичмана вызвали у всех присутствующих громкий смех, и даже нижние чины явственно ухмыльнулись, но тут же стерли неподобающие улыбки с лиц и принялись есть глазами начальство.

Скоро они догнали «Новик», направивший на пойманный пароход орудия, пока досмотровая партия с «Внимательного» обыскивала его.

– Как развлеклись, Алексей Михайлович? – прокричал в рупор Эссен, едва «Боярин» подошел, очевидно, намекая на стрельбу.

– Замечательно, Николай Оттович, джонку утопили и сняли с нее пятерых китайцев.

– Отлично, а этот пароход называется «Хан-Иен-Мару», и похоже, он принимал участие в действиях японского флота. Экипаж с него снимут на миноносец, а вы берите-ка его на буксир.

– Может, лучше высадить призовую команду? А то еще будет рыскать без управления.

– А если японцы налетят? Нет уж, извольте завести буксир и тащить, а мы будем вас охранять.

– Есть!

Остававшиеся еще на пароходе моряки с «Внимательного» помогли завести конец, и как только они покинули пароход, «Боярин» дал ход. Трос натянулся, и трофей двинулся за буксирующим его крейсером. «Новик» с миноносцем отбежали в стороны, внимательно следя за горизонтом, а Алеша, оставив более опытного в таких делах Семенова на мостике, пригласил Кроуна спуститься в командирский салон.

Капитан второго ранга Николай Александрович Кроун был личностью замечательной. Командуя канонерской лодкой «Манджур», он был грозой браконьеров на Камчатке и Командорских островах. Это о таких, как он, Киплинг написал:

Свинцом и сталью подтверждён, закон Сибири скор.

Не смейте котиков стрелять у русских Командор![50]

Война застала его канонерку лишенной хода и ремонтирующейся в Шанхае. Отчаянный командир был готов покинуть его на парусах, но получив приказ из Петербурга, вынужден был разоружиться. Отказавшись дать подписку о неучастии в войне, Кроун покинул Шанхай и едва ли не на рыбацкой джонке добрался до Порт-Артура.

– Чаю, или, может быть, кофе? – предложил своему гостю Алеша.

– Если можно, кофе…

– Сделайте одолжение. Эй, Иван, у тебя есть прекрасная возможность показать, чему ты научился!

Обрадованный, что может услужить, Ванька кинулся готовить и вскоре подал капитану второго ранга чашку с ароматным напитком. Тот, поблагодарив мальчишку кивком, принял чашечку и с наслаждением принюхался к ней.

– Восхитительно пахнет!

– На вкус еще лучше, попробуйте.

– Вы правы, просто превосходно, – похвалил напиток Кроун, сделав несколько маленьких глотков. – Ваш юный вестовой просто волшебник.

– Кофишенк, – поправил его великий князь, – мальчишка и вправду учился у лучших мастеров Италии. Я, правда, и не надеялся, что из этого выйдет толк, но, как видите, ошибался.

– Он из служащих дворца?

– Его отец мой повар. Мать Ивана умерла, когда он был еще в довольно нежном возрасте. Так что, можно сказать, он вырос и получил воспитание во дворце. Но человек он вольный, так что если, приняв крейсер, захотите переманить, разговаривайте с его родителем.

– Как вы догадались?

– О том, что вы мой преемник? Полноте, не бог весть какая загадка.

– Вы не сердитесь?

– Нисколько. То, что меня не оставят командовать «Боярином», было ясно с самого начала, а Степан Осипович предложил мне вполне достойный выход из сложившейся ситуации.

– Вы странный человек, ваше императорское высочество.

– Уж какой есть.

– Я полагаю, экипажу будет жалко расставаться с вами.

– О да, особенно кают-компании! Бывавшие у меня офицеры просто мечтают, что я возьму на крейсер Ванькиного отца. Здешний офицерский кок ужасно готовит!

– Это серьезно, – засмеялся Кроун, – боюсь, в таком случае кают-компания меня возненавидит!

– Дозвольте войти, ваше императорское высочество! – раздался голос за дверью, перемежаемый стуком.

– Ты что, скаженный, порядку не ведаешь! – принялся отчитывать стучавшего старый матрос, открывая дверь.

– Что случилось, Архипыч?

– Так что, ваши высокоблагородия, старший офицер просют подняться на мостик, – выпалил одним махом прибежавший посыльный.

– А что произошло?

– Нипонцы!

После полученного известия было уже не до кофе, и офицеры бегом бросились на мостик. Впрочем, пока оснований для тревоги не было. Параллельно русским кораблям шла четверка японских миноносцев, не делая, однако, попыток приблизиться. Правда, когда такую попытку делал «Новик» – резко уходили в сторону, но все равно возвращались.

– Ваше высокоблагородие, японцы ведут передачу беспроволочным телеграфом! – доложили из радиорубки.

– Перебивать разговоры искрой! – немедленно отреагировал великий князь.

– С «Новика» сигналят: «Приказываю затопить трофей и уходить на соединение с эскадрой».

– Может, послать «Внимательного» за помощью? – задумчиво сказал Кроун.

– Не думаю, что это хорошая идея, – пожал плечами Алеша. – У японцев четыре более быстроходных миноносца против одного нашего. Догонят и утопят, и мы все равно останемся без помощи. Руби канат!

– И побыстрее, – хмуро добавил Семенов, показывая на приближающиеся дымы. – Видимо, не судьба нам привести приз, однако хочу заметить, что утопленный вражеский пароход тоже совсем недурно для первого выхода.

– Как будем топить? – обратился к Алеше Алеамбаров, едва брошенный пароход начал отставать. – Прикажете расстрелять?

– Да. Открывайте огонь!

– Есть! – отозвался артиллерист и кинулся отдавать распоряжения.

Орудия крейсера тут же загрохотали, попадания следовали одно за другим, но опять случилось то, что Алеша наблюдал на вражеском брандере. Пароход качался на волне так, как будто находился в родном порту, а не подвергался обстрелу вражеским крейсером.

– Проклятье, – заволновался Алеамбаров, – но ведь попадания ясно видны!

– А японцы все ближе, – негромко заметил Семенов.

Но, к счастью, следующий снаряд попал более удачно, и несчастный пароход, вздрогнув, начал крениться на правый борт, к огромному облегчению на «Боярине», и затонул.

– Машинное, самый полный! – скомандовал великий князь, и крейсер, поднимая бурун, двинулся к родному Порт-Артуру.

Между тем дымы на горизонте приблизились и превратились в японские крейсера. Приглядевшись, Алеша узнал старых знакомцев: «Иосино» и «Касаги», уже попадавшихся к нему в прицел во время памятного боя «Полтавы» с «Иватэ». Правда, на сей раз у него под рукой были не башенные двенадцатидюймовые орудия, а маленькие стодвадцатимиллиметровки. Если бы «Новик» с «Внимательным» были одни, то они бы легко ушли от значительно уступающего им в скорости врага. Но «Боярин» имел почти такой же ход, как и более тихоходный «Касаги», а «Иосино» и вовсе совсем немного уступал крейсеру Эссена.

– Просигнальте Эссену, чтобы уходил, – глухо проронил Кроун, – если он приведет на помощь «Баяна» с «Аскольдом», то может и…

Слова капитана второго ранга прервал выстрел с японского крейсера, баковое восьмидюймовое орудие «Касаги» начало пристрелку. Однако как ни старались японские артиллеристы, но попасть у них не получалось. Огромный столб воды всякий раз поднимался вдалеке от русских кораблей и потому не наносил никакого вреда. Кажется, это поняли и японцы и постарались пойти на сближение. Само собой получилось, что противоборствующие крейсера разбились на пары и принялись обмениваться залпами. Эссен наконец сам решил прибавить ход и вместе с «Внимательным» пробиться за подмогой. За ним сразу рванулся «Иосино» с двумя миноносцами, а «Касаги» со второй парой вплотную занялись «Боярином». Скоро дистанция сократилась, и можно было ввести в действие орудия среднего калибра.

– Михаил Николаевич, а что если нам попробовать наш метод? – крикнул Алеша артиллеристу.

– Боюсь, сейчас не до экспериментов, – пробурчал тот в ответ, но затем махнул рукой: – А, хуже не будет!

Метод, о котором говорил великий князь, заключался в следующем. До сих пор пристрелку обычно вело одно орудие, и, лишь нащупав дистанцию, верные данные передавали на остальные пушки. Алеша, внимательно следивший за всеми новинками в военно-морском деле и много размышлявший над полученной информацией, предложил вести пристрелку не менее чем тремя-четырьмя орудиями. Компенсируя таким образом неизбежный разлет снарядов в эллипсе рассеивания. В бортовом залпе «Боярина» было как раз четыре стодвадцатимиллиметровки, и после первого залпа, данного с заведомым недолетом, перед вражеским крейсером вскипели четыре столба воды. Но русские комендоры уже приподняли прицел и дали еще залп, но уже с перелетом. Частая гребенка водяных всплесков поднялась за корпусом «Касаги». Сложности добавляло то, что на маленьком крейсере не было приборов управления огнем, и команды приходилось отдавать голосом, однако тренировки, начатые еще в гавани, сделали свое дело, и когда русские артиллеристы нащупали дистанцию, очередной залп поднял столбы воды вокруг вражеского корабля.

– Накрытие, – изумленно прошептал Алеамбаров, – будь я проклят, накрытие! Беглый огонь!

Теперь, когда дистанция была нащупана, нужно было выпустить как можно больше снарядов, и тогда количество должно перейти в качество. Выстрелы загрохотали один за другим, к общему веселью присоединились семидесятипятимиллиметровые пушки. Впрочем, японцы не собирались облегчать жизнь русским артиллеристам, и, получив несколько попаданий, «Касаги» попытался сбить им пристрелку, проделав коордонат[51].

Однако тем самым японцы сбили пристрелку и себе, так что море перестало вскипать возле маленького русского крейсера. Не говоря уже о том, что отступление гораздо более крупного японца выглядело не слишком героически.

Выйдя из-под накрытий, «Касаги» снова попытался обрушить на «Боярина», оказавшегося непростым противником, всю мощь своей артиллерии. Но странное дело, русский крейсер продолжал, как заговоренный, идти между огромных всплесков, вздымаемых снарядами могучих восьмидюймовок, ловко огрызаясь при этом. А остальные пять участвовавших в залпе скорострельных стодвадцатимиллиметровых орудий не имели решающего превосходства над артиллерией русского корабля[52]. Увы, увлеченные бумажными характеристиками японцы, заказывая эти крейсера, упустили, что небольшое водоизмещение не позволит им быть устойчивыми артиллерийскими платформами для столь тяжелых орудий. А любое попадание в верхнюю палубу выведет из строя сразу несколько тесно стоящих там скорострельных пушек. К тому же малорослые японцы, будучи не в состоянии в течение долгого времени управляться с тяжелыми снарядами, имели обыкновение складировать изрядный запас для крупнокалиберных орудий. В этот день это сыграло с ними злую шутку. Каждый раз маленький русский крейсер пристреливался быстрее своего оппонента и заставлял его отступить, сбивая пристрелку. Наконец один из снарядов разорвался на станке баковой пушки в момент заряжания. Взрыв воспламенил шелковые картузы с порохом и вызвал детонацию лежащих на стеллаже снарядов. Ужасный взрыв потряс носовую оконечность и смахнул за борт крылья ходового мостика, а также вывел из строя всех находящихся в боевой рубке. Вдобавок ко всему вспыхнул пожар, и окутанный клубами дыма с вырывающимися из него языками пламени неуправляемый японский крейсер стал сваливаться в циркуляцию.

– Чем это мы его? – удивленно спросил Кроун, вытирая пот.

– Не знаю, – выдохнул великий князь и, стащив с головы фуражку, взлохматил волосы. – Но полыхнуло знатно!

Впрочем, накатившая слабость длилась недолго, и через секунду Алеша уже обычным голосом обратился к вахтенным:

– Отправить посыльных, выяснить повреждения!

Повреждения, на удивление, были не велики. Прямых попаданий, за исключением нескольких малокалиберных снарядов, не было. Один из них разбил шлюпку по левому борту, другой перебил штуртрос, третий проделал небольшую дыру в средней дымовой трубе. Разрывавшиеся от удара о воду японские снаряды засыпали крейсер осколками, многие матросы были ранены, но тяжелых, к счастью, не было.

Впрочем, бой еще был не закончен. На «Иосино» поняли, что «Новика» им не догнать, и решили предпочесть синицу в руках журавлю в небе и развернулись, желая вместе с «Касаги» добить «Боярина». Тем больше было удивление японского командира, когда он увидел, что навстречу ему идет внешне невредимый русский крейсер. Поначалу он даже не сообразил, что это «Боярин», дав обнаглевшему великому князю подойти на короткую дистанцию, и лишь когда тот начал пристрелку, убедился в своей ошибке. Впрочем, на этот раз фортуна изменила русским артиллеристам. Единственное попадание случилось в самом начале, когда летевший с перелетом снаряд навылет пробил трубу эльсвика. Зато тот в ответ разбил шестидюймовым снарядом на русском корабле кормовую штурманскую рубку, а его осколки выкосили расчет ютового орудия. Затем последовало еще несколько попаданий и близких разрывов, но, к счастью, малокалиберными снарядами. Возможно, дело кончилось бы плохо, но Эссен, увидевший, что японец возвращается, также развернул своего «Новика» и пошел на выручку своему товарищу. Увидев мчащийся к нему на всех парах русский крейсер, японцы не стали далее искушать судьбу и вышли из боя.

Вернувшиеся в Порт-Артур победителями, наши герои застали на рейде совершенно безрадостную картину. Год вооруженного резерва не прошел для эскадры даром, и учения едва не закончились трагедией. Броненосец «Севастополь», имея ход в десять узлов, въехал в корму «Пересвету». Адмирал рвал и метал, и лишь известия о бое крейсеров несколько отвлекли его. Вызвав к себе Кроуна и Эссена, он приказал «Боярину» с «Внимательным» сходить дозором к Голубиной бухте, а эскадре отправляться на внутренний рейд.

Получив приказ, великий князь поднял сигнал «следовать за мной» и направил крейсер с миноносцем в указанном ему направлении. Пользуясь небольшим затишьем, Алеша пошел проведать раненых. Только тут он понял, насколько тяжело дался «Боярину» этот бой. Один из тяжелораненых был целиком забинтован в окровавленные бинты. Другой, с разбитой головой, бредил, никого не узнавая. Третий надышался газами от взрыва «шимозы» и лишь хрипел. Остальные были ранены легче и, узнав командира, пытались встать, и ему пришлось приказывать им не двигаться. Тут очнулся от эфира один из неувиденных им до сих пор тяжелораненых и, показывая командиру культю, жалобно спрашивал:

– Как же так, вашескородие, я же плотник…

Наконец находиться там стало невмоготу, и великий князь поспешно вышел вон. Заметив его ретираду, судовой врач тотчас бросился за ним.

– Вам нехорошо, ваше императорское высочество?

– Нет, что вы, все в порядке, не стоит беспокоиться, – забормотал начавший приходить в себя Алеша.

– В первый раз? – понятливо спросил эскулап.

– Да, – со вздохом ответил тот, – но, кажется, пострадавших не так много?

– Убитые там, в душевых, – по-своему понял его врач, – однако вам не стоит туда ходить. Знаете что, ступайте к себе в салон и выпейте хороший фужер коньяку.

– Пожалуй, – мотнул головой великий князь, – а вы возвращайтесь к раненым. Вы им нужнее.

– Разумеется, – наклонил тот голову и удалился.

Однако Алеша не стал спускаться к себе в салон, а вернулся на мостик. Ему было просто необходимо оставаться на людях, но так, чтобы его никто ни о чем не спрашивал. Семенов бросил на великого князя мимолетный взгляд и перевел его в сторону моря. Крейсер как раз обошел мыс Ляотешань и повернул на норд. Справа по борту показался вход в Голубиную бухту. Противника нигде не было видно, и можно было возвращаться, но пришедший в себя командир решил, что бухту надо осмотреть внимательнее, и послал туда миноносец. «Внимательный» тут же двинулся исполнять распоряжение и вскоре наткнулся на любопытную картину. В глубине бухты качался на воде брошенный миноносец «Внушительный», а его команда во главе с командиром лейтенантом Подушкиным находилась на берегу. Как оказалось, они вместе с «Бесстрашным» находились на задании в заливе Цзиньчжоу и задержались там до утра, а с рассветом были застигнуты японскими крейсерами. «Бесстрашный», оправдывая свое название, бросился на прорыв и, несмотря на сильный огонь неприятеля, прорвался в Порт-Артур. Подушкин же, решив, что он отрезан, спрятался в бухте и, свезя команду на берег, сделал вид, что его тут нет. Узнав об обстоятельствах дела, великий князь пришел в ярость. Пока одни, не щадя своей жизни, подобно недавно погибшему «Стерегущему», дрались с превосходящим противником, другие при первой опасности бросали свои корабли и прятались на берегу. Особенный гнев у Алеши вызвало то, что миноносец находился на глубокой воде и любой японец мог беспрепятственно взять его на буксир и утащить, или расстрелять как в тире. Приказав команде «Внушительного» немедленно возвращаться на корабль и разводить пары, он велел доставить Подушкина на крейсер и подвергнуть аресту. Лишь к вечеру им удалось пройти на внутренний рейд и бросить якорь у своей бочки.

К удивлению великого князя, на берегу его дожидался князь Микеладзе с несколькими жандармами. Любезно улыбаясь, ротмистр поднялся на борт и поприветствовал собравшихся там офицеров.

– И вам не хворать, Александр Платонович, – отвечал ему Алеша, – а вы, верно, за Подушкиным?

– За Подушкиным? – удивился жандарм. – Нет, уважаемый Алексей Михайлович, ни про какого Подушкина я ничего не знаю! Я к вам за китайцами, которых вы давеча сняли с джонки. Тех, что Эссен снял с парохода, я уже забрал, только вот ваши и остались. Впрочем, чтобы сделать вам приятное, я готов забрать и Подушкина.

– Тьфу ты, пропасть! – ругнулся великий князь. – А я уж и забыл про тех китайцев. Владимир Иванович, голубчик, распорядитесь.

– Сей момент, – громко ответил Семенов и, подойдя к Алеше, горячо зашептал ему на ухо: – Алексей Михайлович, никак нельзя отдавать Подушкина жандармам. Напишите на него рапорт командующему, пусть его, сукина сына, отдадут под суд, пусть даже расстреляют или разжалуют, как Сарычева, но не отдавайте его жандармам. Офицеры эскадры никогда этого не поймут и не простят!

– Пожалуй, вы правы, – вздохнул тот, – что-то сильно он меня разозлил…

– И не говорите, – подхватил старший офицер, – сам бы его утопил, подлеца, да нельзя-с!

Тем временем на палубу вывели задержанных китайцев. Микеладзе, довольный, как кот, увидевший полную миску сметаны, обошел их со всех сторон. Потом, сделав бесстрастное лицо, что-то негромко спросил крайнего, а когда тот ничего не ответил, коротко без замаха двинул под дых. Командовавший караулом мичман Берг попробовал было возмутиться, но застыл на полуслове. Улыбающийся жандарм держал в руках ловко оторванную им фальшивую косу китайца.

– Ну вот, господа, прошу любить и жаловать, японский шпион! – немного ерничая, обозначил поклон грузинский князь. – И не смотрите на меня так, юноша, на лазутчиков требования Гаагской конвенции не распространяются. А если бы этот фальшивый китаец проник в Порт-Артур, от него вреда бы было больше, чем от иного броненосца. Вот так-то!

Когда караульные, подталкивая арестованных прикладами, стали их выводить с крейсера, разоблаченный японец вдруг поднял голову и широко улыбнулся. Впрочем, шедший за ним унтер тут же пихнул его в спину, и тот только что не кубарем покатился по трапу. Если бы вместе с Алешей был его камер-лакей Прохор, он бы, возможно, признал в лжекитайце сдавшего ему дом господина Генри Вонга, но сам великий князь никогда его не видел, а остальные офицеры не слишком приглядывались к разоблаченному лазутчику.

– Ваше высокоблагородие, – подбежал к командиру посыльный, – так что, сигнал с «Петропавловска». Командующий просят вас и лейтенанта Подушкина прибыть к нему.

Когда командирский катер отчалил от борта «Боярина», мичман Берг немного задумчиво сказал старшему офицеру:

– А вы не находите, Владимир Иванович, что наш Алексей Михайлович обладает счастливым даром спасать корабли от верной гибели? Сначала наш крейсер, теперь вот миноносец.

– Нахожу, Александр Вильгельмович, еще как нахожу! Правда, спасает он только корабли, а вот их оплошавших командиров топит, причем сразу и глубоко. Впрочем, на этот раз я не испытываю к тонущему ни малейшего сочувствия.

– О чем вы, Владимир Иванович?

– Да так, я ведь знаком с Сарычевым… дельный офицер… был!

Макаров принял Алешу приветливо. Уже зная в общих чертах о захвате японского парохода и о бое с крейсерами, а также обстоятельства спасения «Внушительного», адмирал принялся расспрашивать его о деталях. Великий князь рассказывал все без утайки, стараясь припомнить малейшие подробности. Способ пристрелки вызвал живейший интерес у Степана Осиповича, а поведение лейтенанта Подушкина – безусловное порицание. Хотя он и не одобрил самовольный арест, но в целом нашел действия капитана второго ранга Романова правильными. Тут же написав приказ об отрешении проштрафившегося лейтенанта от командования и об отдании его под суд, Макаров перешел к главному.

– Алексей Михайлович, – начал он без предисловий, – вам, вероятно, известно, зачем я присылал Кроуна на «Боярин». Да, я знаю его как грамотного и инициативного офицера и прочил его на ваше место. Однако сегодня обстоятельства переменились, он срочно нужен мне в другом месте. Я полагаю необходимым отрешить от командования Бойсмана и Чернышева. Кроун получит под командование «Пересвет», а «Севастополь» примет Эссен. Что скажете?

– Степан Осипович, – в некотором недоумении отозвался Алеша, – вы просите у меня совета?

– Ну, а почему нет? Вы мой флаг-офицер, не забыли? Да, я хочу знать ваше мнение.

– Хм, вы, право, застали меня врасплох… я могу быть откровенен?

– Более того, я на этом настаиваю!

– Ну, хорошо, если вам интересно мое мнение, то я нахожу выбор командира «Севастополя» не слишком удачным. Разумеется, Николай Оттович отличный офицер и вполне заслуживает повышения, однако хочу заметить, что вы назначаете самого лихого командира нашей эскадры на самый тихоходный броненосец.

– И что же вы предлагаете?

– Назначьте Эссена на «Баян». Это самый мощный крейсер на нашей эскадре и к тому же довольно быстроходный. Они с Николаем Оттовичем превосходно подойдут друг к другу.

– А куда же ваше императорское высочество предложит девать Вирена?

– Не смею вам указывать, Степан Осипович, но разве плохо было бы, если бы «Пересветом» командовал авторитетный офицер, могущий при случае заменить князя Ухтомского?

– А вы просто змий-искуситель, Алексей Михайлович! Стало быть, Эссена на «Баян», Кроуна на «Севастополь», а Вирена на «Пересвет»?

– С обязательным назначением последнего флаг-капитаном к Ухтомскому.

– А вас, стало быть, оставить на «Боярине»?

– Если вашему превосходительству так тяжело видеть меня на мостике крейсера, есть масса прекрасных офицеров. Светлейший князь Ливен, Шульц… да мало ли?

– Странно, я полагал, что вы предложите своего приятеля Балка.

Услышав слова Макарова, великий князь невольно улыбнулся.

– Ну что вы, Сергей Захарович, при всех его замечательных качествах, совершенно не годится для работы в команде. Впрочем, есть одно дело, которое можно было бы ему поручить.

– О чем вы?

– Я о нашем вспомогательном крейсере.

– «Ангаре»?

– Совершенно верно, ее напрасно разоружили. Как боевой корабль она, конечно, имеет мало ценности, но вот как рейдер могла бы быть незаменима. Надо как можно скорее отправить ее на торговые пути, ведущие к Японии. Право, мы так долго готовились к войне с островным государством, но когда это все-таки произошло, не сделали ничего из задуманного. И вот для командования таким рейдером, оторванным от остального флота и вообще от России, Балк подходит как нельзя лучше.

– Пока «Ангара» мне нужна здесь, – сухо заметил Макаров. – Хотя кое в чем вы правы. Пожалуй, вы гораздо более подходите к штабной службе, чем я думал до сих пор. Готовьтесь сдать крейсер.

– Есть!

* * *

После начала войны занятия в гимназии стали нерегулярны, а затем и вовсе прекратились. Большинство учеников были отправлены родителями в Россию к родственникам, и так случилось, что Сережа Егоров остался совершенно без приятелей. Сидеть дома было невыносимо скучно, и мальчик частенько под каким-нибудь благовидным предлогом старался из него улизнуть. Разумеется, впоследствии это грозило неминуемым наказанием, но в Порт-Артуре было столько всего интересного! К примеру, сегодня над Ляотешанем был поднят настоящий воздушный шар. К тому же японские броненосцы снова подвергли гавань обстрелу из своих дальнобойных пушек. Они уже неоднократно так делали, совершенно безнаказанно кидая тяжелые снаряды, которые все почему-то называли чемоданами, и старались попасть по русским кораблям. Однако сегодня их ждал сюрприз: как только они начали обстрел, им немедленно ответила русская эскадра. Огонь вели «Победа», «Полтава», «Севастополь» и, из одной башни, «Ретвизан». Сережа очень досадовал, что у него нет бинокля, но был уверен, что коварный враг получил немало попаданий. Пока же мальчик пытался пробраться поближе к воздушному шару, чтобы рассмотреть его в подробностях, но, к своему удивлению, наткнулся на оцепление из солдат, бдительно охранявших летающее чудо.

– Шли бы вы отсюда, барчук, – нелюбезно посоветовал ему унтер, когда Сережа вздумал попросить его пропустить.

Делать было нечего, и гимназист с печальным видом поплелся домой.

– Не пыли, стрюцкий[53], не видишь, флот идет! – вывел его из апатии звонкий голос, принадлежащий пареньку, бегущему по дороге к воздушному шару.

На вид он был лишь немногим старше Сережи и, несмотря на это, одет в матросскую форму.

– Куда ты, пострел? – остановил его унтер.

Гимназист уже предвкушал, что странного мальчишку погонят прочь, так же, как и его, но к большому удивлению, тот вытянулся и четко отрапортовал:

– Так что, срочное донесение для его императорского высочества!

– Какое еще донесение?

– Велено отдать лично в руки!

– Ну, пойдем.

Увиденное так заинтриговало Сережу, что он решил остаться еще ненадолго и посмотреть, чем закончится дело. Предчувствия его не обманули, вскоре мальчик услышал непонятное тарахтение, и на дороге появился самый настоящий автомобиль! Самобеглой коляской управлял внушительного вида мужчина в кожаной куртке, с лицом, закрытым защитными очками, рядом сидел морской офицер, но самое главное, позади пристроился тот несносный мальчишка, назвавший его «стрюцким»! Но что хуже всего, когда автомобиль пронесся мимо Сережи, тот нагло усмехнулся и показал ему язык. Эта последняя выходка совершенно уничтожила нашего гимназиста, и он с печальным видом поплелся домой.

– Где ты был, Сережа?! – встретила его мать.

Обычно он придумывал какую-нибудь замысловатую историю, призванную если не оправдать его отсутствие, то хотя бы озадачить Капитолину Сергеевну. Но сегодня что-то сочинять не было ни малейшего желания, и потому он просто ответил:

– На Ляотешане.

– Что? – задохнулась от возмущения мадам Егорова. – И ты так спокойно об этом говоришь! Несносный мальчишка, ты, верно, хочешь свести свою мать в могилу!

– Капа, что ты так кричишь? – спросила входящая в квартиру сестра. – Тебя слышно даже на улице.

– Да как же мне не кричать? Ты только послушай… постой, Мила, а что на тебе за наряд?

Действительно, на Людмиле Сергеевне было надето простое коричневое платье с белым передником и нарукавниками, а на голове красовалась косынка с красным крестом.

– Нашу школу закрыли, – спокойно ответила она, – теперь там будет госпиталь, и я подала прошение, чтобы меня приняли сестрой милосердия.

– Как это сестрой милосердия? Почему…

– Капа, я все решила, и не смей меня отговаривать! Идет война, и я не могу и не хочу оставаться в стороне.

– Правильно, Мила! – закричал Сережа. – Я тоже хочу пойти служить. Я подам прошение, чтобы меня приняли на флот!

– И этот туда же, – потрясенно прошептала мадам Егорова, – вы что, сговорились и все хотите моей смерти? Вы хотите оставить меня совсем одну?

– Ну что ты, Капочка, – кинулась к ней сестра, – я вовсе не покидаю вас. Я буду часто-часто вас навещать, обещаю! К тому же ты совсем не одна, у тебя есть Ефим Иванович, Сережа…

– Который тоже собрался служить!

– Ну о чем ты говоришь, он же еще ребенок. Разумеется, его не могут взять ни на какую службу.

– А вот и могут! Я сам сегодня видел мальчика, одетого в морскую форму, и он был на службе.

– Сережа, пожалуйста, не выдумывай и не расстраивай маму.

– Но я видел!

Неизвестно, сколько бы они так препирались, но тут снова открылась дверь, и на пороге показался глава семьи. Ефим Иванович выглядел немного смущенным, и было отчего. Вместо привычной чиновничьей формы на нем мешковато висела офицерская шинель, а голову покрывала лохматая маньчжурская папаха с крестом[54]. Болтающаяся на боку шашка отнюдь не придавала коллежскому асессору воинственности, скорее наоборот.

– Видишь ли, дорогая, – промямлил он, несмело глядя на супругу, – меня некоторым образом призвали на службу.

– Папочка, – восторженно воскликнул Сережа, – так ты теперь офицер?

– Ну, не совсем… волонтер Квантунской дружины.

– Держите меня, – прошептала мадам Егорова и упала в обморок.

* * *

Жизнь Алеши очередной раз переменилась. На другой день он сдал «Боярина» новому командиру, капитану второго ранга светлейшему князю Ливену. Офицеры в последний раз пригласили его как командира в кают-компанию. По обычаю налили, чокнулись…

– Благодарю за службу, господа офицеры, – немного дрогнувшим голосом проговорил великий князь. – Что же, каждому свое, вам воевать, а мне – перекладывать бумажки. Не поминайте лихом!

– Для нас было честью служить под вашим командованием, – громко заявил державшийся до поры в стороне Никитин.

– А для меня – командовать вами, господа.

Прощальное построение команды, традиционный поцелуй с боцманом…

– Спасибо за службу, братцы! Дай вам бог воинской удачи да моряцкого счастья.

– Рады стараться! Покорнейше благодарим!

Уже когда пора было садиться в катер, к Алеше подошел Семенов и сказал на прощание:

– А всё же в первый бой нас повели вы, Алексей Михайлович. Да какой бой!

– Дело и впрямь получилось жаркое, – скупо улыбнулся тот, – надеюсь, вас всех достойно наградят.

– Жаль, что уходите, вот ей-богу, еще немножечко покомандовали бы, так был бы у «Боярина» георгиевский флаг![55]

Впрочем, насчет бумаг великий князь погорячился. Конечно, канцелярской работы хватало, но хватало также и живого дела. Первым поручением Алексею Михайловичу было устройство береговых батарей на мысе Ляотешань. Собственно, оно уже началось, готовились позиции для 28-сантиметровых пушек, и плюсом к тому планировалось установить два шестидюймовых орудия, снятых с «Ретвизана». Алеша решительно воспротивился разоружению боевого корабля и предложил простой и остроумный выход. На Ляотешане было устроено несколько командных пунктов с дальномерами, соединенными телефонными линиями друг с другом и специально поднятым воздушным шаром. Прилегающая акватория была поделена на квадраты, и корректировщикам оставалось лишь сообщить, где именно находится вражеский корабль. Обычно японцы уходили восвояси, как только рядом начинали подниматься всплески от русских снарядов.

Следом за обустройством наблюдательных пунктов и артиллерийских батарей на Алешу нежданно-негаданно свалилось новое дело. Именным императорским указом город-порт Дальний был выведен из юрисдикции КВЖД и передан в главное управление портов Российской империи. Управлял этим недавно организованным учреждением брат нашего героя великий князь Александр Михайлович, и первое, что он сделал, получив на руки рескрипт, это назначил нового начальника Дальнего. Им стал двадцатидевятилетний капитан второго ранга Романов А. М.

Первое появление великого князя в новом качестве вызвало среди чиновников КВЖД панику. Слишком памятен им был последний визит нашего героя во главе полуроты вооруженных матросов. На сей раз свита у Алеши была несколько меньше, но не менее грозная. Вместе с ним прибыл начальник местного жандармского управления князь Микеладзе с парой своих подчиненных, а также порт-артурский градоначальник подполковник Вершинин.

«Императорский указ – это не тот документ, какой можно оспорить, а великий князь не тот человек, которого легко выжить, саботируя его распоряжения. Нет, саботировать-то, конечно, можно, но так скорее себе формуляр испортишь, потому как лица императорской фамилии виноватыми все равно не оказываются» – примерно так размышляли поначалу чиновники, узнав о внезапных переменах в их жизни. Но как ни странно, Алеше удалось с ними сработаться. Первым делом он объявил, что все его новые подчиненные останутся служить на своих местах. Затем назначил себе товарищем[56] инженера Сахарова, когда-то построившего и город и порт. Тот взял на себя руководство городом и конторами, а великий князь вплотную занялся портом и особенно мастерскими.

Дальний с самого начала строился как крупный торговый порт, в котором были предусмотрены значительные ремонтные мощности, как для приходящих судов, так и подвижного состава. Полностью они не были загружены никогда, а после начала войны и вовсе простаивали. Но тем не менее они имели полностью укомплектованный штат из опытных мастеров, инженеров и техников. Часть из них, впрочем, была после начала войны призвана в армию, кое-кто уехал, но все равно квалифицированных работников было немало. Вот к ним-то и направился Алексей Михайлович в сопровождении своего неизменного Архипыча. Пока Алеша принимал дела в присутственных местах, старый матрос прогулялся по мастерским, потолковал с рабочими. Что-то им объяснил, так что когда великий князь и сопровождающие его лица появились, почва была подготовлена.

То, что с мастеровыми надо договариваться, Алеша понял еще во время ремонта «Боярина». Даже матросов, которым можно было просто приказать, лучше было заинтересовать в результатах конечного труда. Кому внеочередной отпуск на берег, кому лишнюю чарку. Кому-то пусть небольшую, но денежную награду. Что уж тут говорить о вольнонаемных рабочих! Большое впечатление на молодого капитана второго ранга также произвели мастеровые Балтийского завода, приехавшие вместе с Макаровым. Отлично знающим своего дела специалистам достаточно было поставить задачу обеспечить материалами и своевременной оплатой. После чего они споро принимались за дело. Свои учетчики, техники и инженеры придавали маленькому филиалу большого завода необходимую независимость от погрязшего в рутине порт-артурского портового управления. Нечто подобное великий князь решил организовать и в Дальнем. Средним руководством идея члена императорской фамилии была принята если не с воодушевлением, то хотя бы с полным пониманием. Оставалось решить вопрос с работниками. Поскольку как говорить с мастеровыми Алеша не имел ни малейшего представления, речь держал Вершинин.

– Господа рабочие! – начал бывший некогда народовольцем подполковник. – Когда коварный враг внезапно напал на нашу обожаемую Родину, все мы должны сплотиться в едином порыве…

Увы, если когда-то порт-артурский градоначальник и был агитатором, эти времена давно прошли. Первым это понял держащийся в стороне жандарм, пробурчавший про себя: «Понятно, отчего ваше “хождение в народ”[57] провалилось».

В ответ на высокопарную речь в толпе рабочих послышались смешки, затем недоверчивое ворчание и даже выкрики:

– Не гони дуру, ваше благородие! Где ты вокруг Расею видишь?

Подполковник смешался и замолчал, Микеладзе зорко следил за выражавшими недовольство, но не вмешивался, и тогда вперед пришлось выйти Алеше.

– Простите, как мне к вам обращаться? – спросил он кричавшего.

– Русский рабочий! – отозвался тот под одобрительные смешки товарищей. – А ты кто?

– Я тоже русский человек, – пожал плечами великий князь. – И отец мой русский, и дед был русским. Так вот, господин рабочий, мой дед когда-то сказал: «Где хоть раз поднялся русский флаг, там не должно его спускать, потому что это уже Россия»[58]. Да, Порт-Артур не всегда был русским городом. Но вы полагаете, что надо ждать, пока враг нападет на Владивосток или Хабаровск? Или, может быть, даже Санкт-Петербург? А пока этого не случилось, то пусть ваши братья гибнут на кораблях! Теряют руки, ноги, становятся калеками.… По мне, так лучше оборонять Квантун, чем Приморье или Байкал!

– Ладно, ваше императорское, – отодвинул бузотера в сторону седоусый мастеровой, – мы тоже люди русские и совесть пока не потеряли. Только вот у нас семьи, и их кормить надо, а в порт-артурских мастерских известно как платят. Только чтобы ноги не протянули, оттого там дельных работников и не видно.

– Платить вам будут сдельно по расценкам КВЖД, учетчики и техники тоже будут наши, – встал рядом с Алешей инженер Сахаров. – Материалы также будут с наших складов, так что за этим дело не станет.

– А работать будем в Артуре?

– Флот там.

– Жаль, у нас тут и мастерские оборудованы, и доки, хоть и небольшие, есть… да и на работу проще добираться!

– Вопрос немаловажный, – шепнул инженер великому князю.

– Я думаю, это мы решим, – ответил тот.

После разговора с рабочими Алеша предложил разделить их на две группы. Меньшую, составленную преимущественно из молодых и бессемейных мастеровых, отправить в Порт-Артур, а большую загрузить работой на месте. После чего, отправившись к Макарову, предложил ему свой план. Дело было в следующем: входившие в состав эскадры миноносцы делились на два отряда. В первый входили корабли, построенные за границей и оттого имевшие лучшее качество. Второй составляли отечественные миноносцы, техническое состояние которых было, мягко говоря, удручающим. Впрочем, дело было не столько в месте постройки, сколько в отсутствии необходимого ремонта. Перед войной их держали в состоянии двадцатичетырехчасовой готовности, что не позволяло проводить никаких работ. Как только началась война, стало вовсе не до обслуживания и без того не слишком надежных механизмов. Поэтому не случайно, что большинство трагических происшествий случалось как раз с кораблями из второго отряда.

План великого князя был прост: отправить в Дальний для ремонта два наименее надежных миноносца. Все равно их состояние не позволяет нести службу должным образом, а когда через две недели они выйдут с перебранными машинами и очищенными котлами, на ремонт отправится следующая пара. Таким образом, за два-три месяца можно будет привести в порядок весь второй отряд, освободив ремонтные мощности Порт-Артура для более крупных кораблей. Мысль показалась адмиралу заманчивой, а активно включившаяся в ремонт «Паллады» бригада мастеровых убедила в серьезности слов Алексея Михайловича. Первыми на ремонт отправились «Бойкий» и «Бурный». Эти еще сравнительно новые миноносцы постройки Невского завода перешли на Дальний Восток с Балтики своим ходом и за время пути растратили весь и без того невеликий ресурс машин, причем «Бойкий» последний переход прошел на буксире крейсера «Богатырь». Добравшись до места назначения, они сразу встали на ремонт, но надежности их механизмам это не прибавило. Теперь вся надежда была на мастеровых КВЖД. Очевидно, командование рассудило так: получится – хорошо, не получится – невелика потеря.

Возвращаясь на поезде в Порт-Артур, Алеша внимательно изучал карту минных полей в Талиенванской бухте, делая пометки на небольшом листе, а Микеладзе с Вершининым играли в карты.

– Не желаете ли присоединиться, ваше императорское высочество? – спросил жандарм.

– Благодарю, Александр Платонович, но я не умею.

– Жаль, а то премилый мог быть комплект: народоволец, жандарм и великий князь!

– Простите, о чем вы? – не расслышал его Вершинин.

– Да так, Александр Иванович, не обращайте внимания.

– Князь, а что сталось с теми китайцами?

– С какими именно, Алексей Михайлович?

– Ну, с теми…

– А, вы, верно, про тех, что сняли с потопленной вами джонки? Ничего особенного, повесили, да и дело с концом, правда, не всех…

– Не всех?

– Да сбежал один сукин сын, простите за выражение! А вы чего это про них вспомнили?

– Да так, сам не знаю, просто в голову пришло…

– Бывает. И что характерно, непонятно ни как сбежал, ни куда потом делся мерзавец! Ну, да ничего, еще повстречаемся на узкой горной дорожке…

– Ваша карта бита, князь! – прервал их Вершинин.

– Да что же это такое делается, – изумился Микеладзе, – да вы меня эдак до Порт-Артура без панталон оставите!

– Что поделаешь, Александр Платонович, я, некоторым образом, представитель сил прогресса, а вы напротив – сил охранительных. Будущее за нами!

– Посмотрел бы я на ваше будущее без моей охраны, – пробурчал жандарм, тасуя колоду, – сами не понимаете, что творите, господа либералы!

Единственным недостатком новой должности была необходимость быстрого перемещения из Порт-Артура в Дальний и обратно, но и тут нашелся выход. Среди разнообразного имущества, захваченного нами после штурма Таку, неожиданно нашлось новомодное транспортное средство – автомобиль. Хранившийся до сих пор на складе, он оказался вполне годен к эксплуатации и с тех пор исправно гонял по дорогам полуострова, доставляя великого князя из одного места в другое. Начальник Квантунского укрепленного района генерал Стессель, глядя на чадящую и тарахтящую безлошадную повозку, неоднократно говорил, поджав губы, что никогда бы не сел на такое убожество. Впрочем, возможно, он просто завидовал, потому как его супруга Вера Алексеевна проявляла к моторному экипажу неподдельный интерес. Впрочем, и сам великий князь пользовался ничуть не меньшим вниманием предприимчивой дамы. Она неоднократно посылала адъютанта своего мужа ротмистра Водягу пригласить его императорское высочество на обед, и однажды ему пришлось принять приглашение.

Одевшись в парадную форму и прицепив палаш, Алеша остановился перед зеркалом. Как говорил верный Архипыч, «морской офицер должен сиять как начищенный медный пятак». И великий князь вполне оправдывал это определение. Прохор придирчиво осмотрел мундир хозяина со всех сторон и, не найдя изъяна, довольно кивнул. Кейко с поклоном подала ему треуголку и отступила назад. Их отношения, несмотря на близость, внешне ничуть не изменились. Днем девушка, как и прежде, была почтительна и вежлива с ним, подавала прекрасно заваренный чай и улыбалась как фарфоровая статуэтка. Ночью… ночи принадлежали только им. Если бы не любовь Кейко, расставание с крейсером далось бы Алеше намного тяжелее, но пока светит солнце, он был занят нескончаемыми заботами, а когда на город спускалась ночная мгла, его ждала дома маленькая восточная красавица. Утром же все повторялось вновь. Он просыпался один, а она, дождавшись его выхода, подавала чай. Для слуг это все, разумеется, было секретом Полишинеля, но, вышколенные годами службы, они никак не показывали своей осведомленности.

На улице великого князя уже ждал заведенный автомобиль. Управлял им Прохор, научившийся этому ремеслу, еще когда они жили в Европе. В кожаной куртке и шлеме с закрывающими лицо очками камер-лакей имел очень внушительный вид. По причине военного времени, он носил в кармане револьвер «бульдог» и, как ему казалось, всегда был готов защитить своего пассажира. Не успел Алеша встать на подножку, как ему наперерез кинулся непонятно откуда взявшийся господин в легком пальто и с котелком на голове.

– Ваше императорское высочество, – закричал он, не обращая внимания на Прохора, пытающегося выудить из кармана револьвер, – разрешите вопрос для газеты «Новый край»!

– Ах, это вы, Ножин, – узнал репортера великий князь, – ну только если не долго.

– Правда ли, что в порту Дальнего будут ремонтироваться наши миноносцы?

– Господи, а вы-то откуда знаете?

– Не могу раскрыть вам свои источники, Алексей Михайлович! Сами понимаете, у людей, сотрудничающих с прессой, могут быть неприятности. Так, значит, правда? А не можете ли вы сказать их названия?

– А это вам зачем?

– Ну как же, свободная пресса должна доносить до своих читателей правду!

– Не могу не согласиться, но хочу заметить, что излишние подробности не всегда могут быть уместны.

– Право, ну что за тайны мадридского двора! Как только миноносцы отправятся к вам, я узнаю это по отсутствию их у причалов…

– Вот тогда и узнаете, – улыбнулся Алеша, садясь на сиденье.

Следом за ним в автомобиле устроился верный Ванька, а Прохор, заметив, что все в сборе, оставил в покое карман и, нажав на клаксон, двинул вперед свой экипаж, обдав при этом незадачливого журналиста клубами бензинового чада.

– Эх, ваше императорское высочество, – воскликнул им вслед репортер, – не понимаете вы силы печатного слова! Происхождение довлеет над вами…

Стессели приняли своего августейшего гостя с максимально возможным почетом. Генерал в парадном мундире лично принял у удивленного Алеши плащ с треуголкой, а разодетая в пух и прах Вера Алексеевна, мило улыбаясь, просила чувствовать себя как дома, дескать, у нас все просто и по-домашнему. Помимо хозяев и Водяги присутствовали еще полковник Рейс и генерал Фок.

– Благодарю вас, – поклонился в ответ великий князь и, отстегнув палаш, двинулся вслед за любезной хозяйкой.

– Мы еще не имели возможности поздравить ваше императорское высочество с вступлением в должность, – поднял бокал генерал, едва все расселись.

– А также с производством и награждением, – подхватила воркующим голосом мадам Стессель.

– Такие вещи полагается обмывать! – развязно воскликнул ротмистр, но под укоризненным взглядом Веры Алексеевна смешался и затих.

– Не обращайте на него внимания, ваше императорское высочество, – извиняющимся голосом произнесла она, – что с него взять, кавалерист!

– Ничего страшного, мадам, – улыбнулся, поднимая бокал Алеша, – благодарю вас за поздравления. Государь отметил меня в числе многих достойных, так что мне, право, неловко…

– Ну что вы, все знают о вашем геройстве! – воскликнул Фок. – А также о том, что настоящих героев не всегда ценят. Уж мы бы с Анатолием Михайловичем такого молодца заведовать мастерскими при порте не отправили!

– Ну, начальству, как говорится, виднее, – пожал плечами великий князь.

– Как вам наша стряпня, вы, верно, привыкли к более изысканной кухне? – спросила хозяйка.

– Ну, что вы, я вовсе не привередлив в еде и к тому же нахожу, что ваше угощение бесподобно.

– Ах, вы так добры!

Несмотря на назойливое гостеприимство хозяев, обед прошел достаточно непринужденно. Алексей Михайлович воздал должное угощению и покорил своей обходительностью и простотой, как хозяев, так и прочих гостей. Наконец, после десерта, генерал пригласил всех мужчин в курительную комнату.

– Благодарю вас, но я не курю, – вежливо отказался великий князь и, видя недоумение на лицах присутствующих, счел необходимым пояснить: – Доктора не рекомендуют.

– Ах, доктора, – протянул Водяга, – это серьезно…

– Даже государь, узнав об этой рекомендации, не стал курить при мне во время обеда в Зимнем дворце, – неожиданно сам для себя заявил Алеша, которого стала раздражать бесцеремонность ротмистра.

Услышав про государя, все как по команде спрятали портсигары и, забыв о курительной комнате, дружно плюхнулись на кресла в гостиной. Великий князь уже понял, что его пригласили для некоего приватного разговора, который и намеревались провести в курительной комнате. Откровенно забавляясь неуклюжестью генералов, он не собирался облегчать им задачу, а завел разговор с Верой Алексеевной о красотах природы. Та, явно польщенная вниманием члена императорской фамилии, с удовольствием поддержала его.

– Вы совершенно правы, Алексей Михайлович, здешние пейзажи, несмотря на суровость, обладают определенной прелестью. Неудивительно, что вы, с вашим вкусом, обратили на это благосклонное внимание!

– Но, возможно, летом они не столь суровы, как теперь?

– Вне всякого сомнения.

– А что, не случалось ли в Порт-Артуре живописцев, пожелавших запечатлеть здешние красоты?

– Увы, нет!

– А какого рода живопись предпочитаете вы, ваше императорское высочество? – спросил внимательно прислушивавшийся к разговору Фок.

– Я не бог весть какой ценитель, но полагаю интересными работы молодых французских художников. Они называют себя – импрессионисты.

– А я, знаете ли, люблю батальные полотна, в частности Верещагина. Вы ведь знаете, что он приехал вместе с Макаровым?

– Да, мы встречались.

– Кстати, о Макарове, вы, верно, слышали, что он просил у государя подчинить ему крепость Порт-Артур?

С этими словами Фока присутствующие при разговоре с интересом подвинулись, а Вера Алексеевна, напротив, решила выйти.

– Ах, у вас начались скучные мужские разговоры, а мне нужно отдать распоряжения прислуге.

Мужчины, как по команде, поднялись, провожая хозяйку дома, а затем так же синхронно опустились на место.

– Нет, мне ничего об этом не известно, – ответил, наконец, генералу Алеша, – однако я полагаю сосредоточение командования осажденной крепости в одних руках делом безусловно полезным и необходимым.

– Да, но не лучше ли было бы подчинить флот крепости? – вступил в разговор Рейс. – Погодите, ваше высочество, я понимаю, вы морской офицер, и вам это может быть неприятно, но военная целесообразность настоятельно диктует эти действия. Да, в Севастопольскую осаду гарнизон был подчинен флоту, однако тот действовал исключительно в интересах сухопутной обороны. Или взять хотя бы испано-американскую войну. Если бы испанцы сосредоточили свои усилия на обороне Сантьяго-де-Куба, им, возможно, удалось бы избежать столь впечатляющего разгрома.

Рассуждая таким образом, Фок и Рейс долго состязались в риторике, но великий князь, с детства обученный внимательно выслушивать все, что ему говорят, но не отвечать ни да, ни нет, сумел остаться нейтральным. Более того, крепостному начальству даже показалось, что он на их стороне.

* * *

Откланявшись, Алеша направился на эскадру. Адмиральский флаг сегодня развевался на «Баяне».

– Я ждал вас, – сразу приступил к делу Макаров, – что с ремонтом миноносцев?

– Все хорошо, – отозвался тот, – корпуса уже очищены, а машины перебираются. Малокалиберки сняты, и готовится место для ютовых трехдюймовок. Если не случится ничего непредвиденного, через неделю они вернутся в строй.

– Береговые батареи?

– Два шестидюймовых орудия установлены и держат под прицелом всю бухту, для еще трех готовятся позиции.

– Что же, прекрасно! Хотя вы, помнится, настаивали на довооружении крейсеров.

– Я и сейчас полагаю эти меры необходимыми, но приказ был однозначен, а я человек военный.

– Все верно, впрочем, ваше предложение не осталось незамеченным. В Порт-Артур, как вам, вероятно, известно, прибыли двенадцать шестидюймовых орудий Канэ, восемь из них на корабельных станках. Пока «Паллада» в доке, довооружим парой орудий ее, затем придет очередь «Дианы».

– Отчего не четырьмя?

– А вам, как я посмотрю, палец в рот не клади, отхватите всю руку! Чтобы установить четыре орудия, придется переоборудовать погреба, а изготовление новой подачи дело не быстрое. Пару же можно питать от имеющихся. Да и запас какой-никакой необходимо иметь. Но я вызвал вас не за этим.

– Слушаю вас, Степан Осипович.

– Я получил весьма странную депешу из-под Шпица. В ней указано место рандеву с отрядом Вирениуса, но отчего-то шифром. Причем указано, что шифр сей известен только вам.

– Вы сказали, рандеву? Значит, вы пойдете навстречу нашим кораблям…

– Да! «Смоленск» везет эскадре второй комплект снарядов. Его необходимо встретить и во что бы это ни стало провести в Артур. Да и прочие корабли будут серьезным усилением для эскадры.

– Кто пойдет на прорыв?

– «Баян», «Аскольд» и «Боярин» с «Ангарой». Последняя – как быстроходный угольщик.

– А «Новик»?

– Ему и здесь достанет работы, кроме него при эскадре останется только «Диана», во всяком случае до окончания ремонта на ее сестрице. Так что за шифр?

– А можно взглянуть? Я полагаю, что это шифр, придуманный моим братом Александром, когда он был гардемарином, а я еще совсем ребенком. Мы иногда пользовались им в переписке. Кроме его и меня он никому не известен.

– Прямо как в романах Золя! Хотя определенный смысл в этом есть.

– Как никогда я жалею, что отставлен от командования «Боярином»!

– А вы что же, Алексей Михайлович, – улыбнулся в бороду Макаров, – надеялись на берегу остаться? Ну, уж нет! Пойдете с отрядом, а ну как еще какую шифрованную депешу получим? Вам есть кому сдать на пару недель дела?

– Так точно!

– Полагаю, о секретности вам говорить не надо? Значит, так, к вам в Дальний перейдет канонерская лодка «Бобр». Днище очистить, машины перебрать. Старичку предстоит много работы.

– Хорошо бы еще «Сивуча»[59] сюда перетащить…

– Пока море за неприятелем, это вряд ли возможно. Вот вступят в строй броненосцы, тогда посмотрим.

– Чем будем перевооружать?

– Увы, выбор не велик, будем ставить на место родных орудий две шестидюймовых пушки. Кстати, вы приготовили то, о чем я вас просил?

– Да, извольте, – с этими словами Алеша протянул результат своих картографических трудов: схему прохода в минных полях с ориентирами.

– Хорошо, дайте-ка глянуть… Покажете проходы капитану второго ранга Шельтингу. Кстати, отчего не указаны места установки новых батарей? Впрочем, ему это и не нужно…

– Спасибо, Степан Осипович!

– За что?

– За то, что на берегу не оставили, за то, что с собой взяли.

– Ах, вот вы о чем. Нет, как раз я-то и остаюсь. Командовать экспедицией будет Вирен. До прибытия из Владивостока Рейценштейна он командует крейсерами. Только так вот его от мостика «Баяна» и оторвали.

– Разрешите, ваше превосходительство? – Раздался стук в дверь, и в адмиральский салон вошли Вирен с Эссеном и Сухомлин.

– Прошу, господа, – поприветствовал входящих Макаров и тут же обратился к Вирену: – Роберт Николаевич, вот вам флаг-капитан на время похода. Прошу любить и жаловать!

– Как же не жаловать офицера, ставшего причиной моего повышения, – не без желчи в голосе отозвался тот.

Эссен с Сухомлиным, напротив, тепло поздоровались с Алешей и подвинулись к расстеленной на столе карте.

– Значит, так, господа, действовать будем следующим образом…

* * *

Вернувшись уже поздно вечером на берег, великий князь отправился домой. Нужно было отдать необходимые распоряжения, приготовить вещи. Наскоро поужинав, Алеша взял в руки поданную Кейко чашку и отхлебнул ароматный напиток.

– Не представляю, что я буду делать без заваренного тобой чаю, – с лаской в голосе сказал он, глядя на девушку, – впрочем, я скоро вернусь.

Та, разумеется, ни слова не поняла из русской речи и смотрела на хозяина с неизменной улыбкой на кукольном личике. Затем, очевидно, сообразив, что он хочет услышать ее голос, что-то произнесла своим звонким, как колокольчик, голосом.

– Нет, это решительно невозможно, – засмеялся Алеша, – ты ничего не понимаешь по-русски, а я не знаю твоего языка. Выучить, что ли, китайский?

Кейко снова что-то сказала и улыбнулась, прикусив при этом краешек губы. Вид у нее при этом был донельзя милый и немного забавный.

– Ладно, ступай, – махнул рукой великий князь, – мне вставать рано.

Ранним утром они с Прохором и неизменным Ванькой снова сели в автомобиль и понеслись по пыльной дороге к Дальнему. Архипыч с вещами должен был добраться на поезде, а дом остался на Федоре Михайловиче и китаянке. Дел предстояло много, а времени оставалось мало.

Быстро едущий по улице автомобиль привлек внимание стоящего у окна в доме купца Тифонтая человека. Внимательно проводив взглядом самобеглую коляску, он обернулся к стоящему рядом хозяину дома и тихо сказал:

– Русский принц проявляет большую энергию.

– Да, он весьма целеустремленный молодой человек, – согласился с ним тот.

– Господин Тифонтай, вы послали человека в мой бывший дом?

– Да, господин Вонг, полагаю, он вернется к обеду.

– Это очень долго.

– Это очень опасно! Я и без того сильно рискую, укрывая вас, господин Вонг.

– Не так уж сильно, – пренебрежительно ответил ему собеседник, – их контрразведывательные службы крайне нерасторопны.

– Тем не менее вас они схватили и едва не повесили, – не удержался от колкости китаец.

– Вы не о том думаете, господин Тифонтай, – оборвал его японец, – лучше подумайте о своей судьбе. Когда войска доблестной императорской армии возьмут Порт-Артур, мы вспомним всех, кто нам помогал, но не забудем и тех, кто не проявил должного старания!

– Вам не в чем меня упрекнуть, господин Вонг, я делаю все, что в моих силах, – пошел на попятный купец.

Человек, которого многие знали под именем Генри Вонга, высокомерно улыбнулся и вышел прочь из комнаты. Китаец, чтобы не выдать сквозящей в нем ненависти, проводил его глубоким поклоном. Тифонтай прекрасно помнил, какую резню учинили японцы в прошлую войну, взяв Порт-Артур. У него не было причины хорошо к ним относиться, но торговые интересы требовали известной гибкости. К русским он тоже не питал теплых чувств, считая такими же захватчиками, как и прочие. «Надеюсь эти заморские черти[60] уничтожат друг друга и оставят Поднебесную в покое», – мстительно подумал он. Сейчас он слишком зависел от наглого японца и должен был ему всячески угождать, обеспечивая связь с его агентом. Но кто знает, как сложится судьба? Может, завтра выпадет случай отомстить иноземцам, выдающим себя за китайцев…

Тем временем на Порт-Артур свалилась новая беда. Щедрый дождь наград, пролившийся на одного из представителей рода Романовых, вызвал жгучую зависть у прочих членов этого довольно немаленького семейства. Особенно сильно это задело так называемых Владимировичей.

Тут надо сделать небольшое пояснение. Августейшая фамилия внутри себя делилась на несколько кланов, яростно дерущихся за власть между собой. Главными ненавистниками Михайловичей, к которым принадлежал и наш Алеша, были Владимировичи, то есть великий князь Владимир Александрович и его семья. Призом, за который шла борьба, являлся ни много ни мало весь русский флот. Генерал- адмирал великий князь Алексей Александрович был не молод и семьей так и не обзавелся. Рано или поздно вакантное место освободится, и тот, кому оно достанется, станет очень влиятельным человеком, причем личные заслуги претендента будут иметь немалое значение. Именно этими резонами и руководствовался командующий русской императорской гвардией великий князь Владимир Александрович, когда добивался посылки на театр военных действий сразу двух своих сыновей: Кирилла и Бориса. Первый был моряком и имел чин капитана второго ранга, второй – гусарским поручиком. Нельзя сказать, чтобы молодые великие князья были уж совсем пустыми людьми. Но освободившись от родительской опеки, они с изобретательностью, достойной лучшего применения, тут же пустились во все тяжкие. Путь их на Дальний Восток ознаменовался значительным количеством громких кутежей и ничуть не меньшим – скандалов. Наместник, поначалу радушно встретивший молодых людей в Мукдене, вскорости рад был избавиться от них, выпихнув в Порт-Артур, где их ожидал не менее теплый прием генерал Стесселя. В отличие от Алеши, старавшегося производить как можно меньше шума и суеты, Кирилл с Борисом прибыли с помпой. Отдельный поезд встречал почетный караул трех родов войск с оркестром, весь наличный генералитет и депутаты из числа местных жителей, не покинувших еще город.

Разумеется, милейшая Капитолина Сергеевна не могла пропустить такого события, и семья Егоровых явилась на вокзал в полном составе. Труднее всего было уговорить Милу, но дел в госпитале было не так много, и девушка поддалась на настойчивые уговоры сестры. День был довольно теплый, настроение у встречавших праздничное, так что крики «ура» в честь великих князей звучали вполне искренне. Великий князь Кирилл вышел из вагона улыбаясь и, милостиво приняв хлеб-соль, тут же сунул каравай офицеру охраны. Следом показался Борис в гусарском ментике и тут же едва не растянулся, запнувшись на ровном месте. Однако ему на помощь пришли брат и встречавшие, так что со стороны это выглядело как крепкие объятия.

Алеша по своему положению никак не мог отказаться от встречи августейшей родни и потому был в первых рядах. Впрочем, сторонившийся двора молодой человек был не слишком вовлечен в клановую грызню и потому приветствовал их с искренней радостью.

– О, мон шер, – воскликнул, завидя его, Кирилл, – я вижу, служба пошла тебе на пользу!

– Служба всем идет на пользу, – скромно улыбнулся тот в ответ.

Родственники тепло обнялись и расцеловались, причем, когда дошла очередь до Бориса, он снова запнулся.

– Лешка, прости, – с обезоруживающей улыбкой повинился гусар, – что-то я перебрал давеча.

– Да ладно, всякое бывает, давай держись за меня…

Молодые люди под восторженные крики двинулись к ожидавшим их экипажам, но тут дорогу им снова заступили депутаты от жителей Порт-Артура, и пока Кирилл со стоическим выражением на лице выслушивал приветственную речь, Борис с нескрываемой скукой скользил взглядом по окружающим. Вдруг взор его оживился, и он тихонько толкнул стоящего рядом Алешу.

– Ты посмотри, да у вас тут и барышни недурственные встречаются!

Тот оглянулся и тут же встретился глазами с Людмилой Сергеевной, стоящей рядом с сестрой и племянником. Девушка и вправду была чудо как хороша, и узнавший ее великий князь тут же поклонился.

– Да ты, брат, как я погляжу, время тут зря не теряешь! – воскликнул Борис.

– Это не то что ты подумал, госпожа Валеева просто моя знакомая.

– Чудно! Так, может, ты и меня представишь? Я тоже хочу иметь подобных знакомых…

– Непременно, но ты, Боря, прежде протрезвей, а то она барышня строгих правил.

– Увы мне, – состроил умильную рожу гусар, – значит, познакомиться нам не судьба!

Торжественная встреча великих князей продолжилась не менее торжественным обедом, который в свою очередь перерос в разнузданную пьянку. Впрочем, к этой поре Борис с Кириллом вернулись уже в свой поезд, потащив за собой несколько молодых офицеров. Алеша благоразумно уклонился от этой чести, отговорившись делами. Поскольку дело клонилось к вечеру, ехать на автомобиле он не решился, и отправился в Дальний с оказией по железной дороге. Оказия представляла собой чудо инженерной мысли – мотодрезину! В сущности, это транспортное средство было чем-то вроде великокняжеского автомобиля, только побольше и поставленного на рельсы. Маленькая железнодорожная платформа имела два ряда обшитых чертовой кожей диванов, обращенных друг к другу тет-а-тет. Между ними помещался большой ларь, скрывавший двигатель, работающий на керосине. Для защиты от непогоды можно было натянуть тент. Этот чудный аппарат обычно использовался для доставки рабочих и небольших запасов материала к месту ремонта. Для размещения последнего к мотодрезине могла прицепляться небольшая грузовая платформа. Утром на ней доставили в Артур группу мастеровых, а теперь она возвращалась обратно. Наш герой, хотя и не слишком много выпил на банкете, все же немного устал, и пока их маленький поезд двигался к цели, завернулся в шинель и с чистой совестью заснул, не обращая внимания на жесткое ложе и неподобающую людям его круга обстановку.

* * *

Для японцев не было секретом, что русские используют находящиеся в Дальнем ремонтные мощности КВЖД. Это, разумеется, не входило в их планы, и они решили наказать потерявшего бдительность врага. Им было хорошо известно, что единственной защитой порта были минные заграждения, так что решено было протралить в них проходы, после чего смогут атаковать устаревшие корабли третьей эскадры адмирала Катаока[61]. Операция была тщательно спланирована, но тут в дело вмешался случай. Разведке удалось достать схему прохода в минном заграждении с глубинами и береговыми ориентирами. Если она была верна, а сомневаться в этом не было никаких оснований, задача японцев до предела облегчалась.

С тех пор как порт Дальнего стал ремонтной базой миноносцев, русское командование и новый начальник порта всерьез озаботились его обороной. Помимо береговых батарей был сооружен плавучий бон из сцепленных между собой барж и грузовых шаланд, защищенных противоминными сетями. За боном попеременно дежурили местные брандвахты: бывшие клипера «Джигит» и «Разбойник». Когда-то эти небольшие, но ладные корабли строились как возможная угроза английской торговле. Увы, с тех пор миновало много лет. Скорость их стала недостаточной, вооружение устарело, и все, на что они годились, это служить учебными или сторожевыми кораблями. Впрочем, налета серьезных сил не ожидалось, а от миноносцев они вполне могли отбиться. Но, как выяснилось, у японцев было на этот счет свое мнение.

Атака началась рано утром, едва только робкие утренние сумерки стали сменять ночную мглу. Первым из предосторожности пустили транспорт «Ариаке-мару». Трюм его был заполнен мешками с рисовой шелухой, пустыми бочками и прочим плавучим хламом, так что подрыва на минах можно было не опасаться, но он благополучно прошел по указанному разведкой проходу. За ним двинулись старый броненосный корвет «Фусо» и канонерская лодка «Сайен». Последний был когда-то малым китайским крейсером, но во время последней войны был захвачен японцами и включен в состав своего флота. Пройдя пролив Дасаньшань, японские корабли повернули к Дальнему, а за ними в проход вошел пятый боевой отряд японского флота, состоявший из трех крейсеров типа «Ицукусима» и бывшего китайского броненосца «Чин-Иен». Следом шло несколько номерных миноносок. Разумеется, береговые посты заметили вражеские корабли, но все, что они могли сделать, это сообщить командованию о надвигающейся угрозе.

Посреди Талиенванского залива располагалось еще одно минное заграждение, но и его японцы миновали без потерь. Стало окончательно ясно, что разведка не ошиблась, и адмирал Катаока отдал приказ «Фусо» и «Сайену» идти на Дальний, а сам с остальными силами пошел к Талиенвану.

Алеша проснулся, когда их импровизированный состав проходил мимо бухты Виктория. Сказать по правде, молодому человеку после вчерашних возлияний захотелось в гальюн, но попросить железнодорожника остановиться ему показалось неудобным. Впрочем, от Виктории до Дальнего было всего ничего. Прибыв на станцию и поблагодарив управлявшего мотодрезиной машиниста, великий князь немедленно направился к маленькому строению, неизвестно отчего именуемому местными «ретириадой». Закончив насущные дела, он, наконец, разглядел, что вокруг явно что-то не так. Не слышно было обычного рабочего шума от мастерских. Совершенно не видно вокруг людей. Наконец над портом раздался тревожный гудок, и Алеша, поняв, что вокруг творится что-то неладное, со всех ног бросился в порт.

– Что происходит? – спросил он, когда, запыхавшись, влетел в присутствие.

– Ваше императорское высочество, – отозвался испуганный чиновник, – японцы сюда идут! Бегите, пока можно…

– Как идут, а минные поля?

– Не знаю…

Поняв, что ничего здесь не добьется, великий князь побежал в порт. На его счастье пришедший накануне ночью «Бобр» еще не отошел от своей бочки, и вскоре великий князь был на корабле, где его встретил совершенно невозмутимый Шельтинг.

– Здравия желаю, ваше императорское высочество, – поприветствовал он Алешу.

– Что происходит?

– Ничего особенного, Алексей Михайлович, просто нас имеет честь атаковать японский императорский флот!

– Что – весь?

– Ну что вы, – оценил его выдержку командир «Бобра», – только устаревшие броненосцы и крейсера из отряда Катаоки. Но боюсь, что нам хватит и этого. Все-таки у них семь крупнокалиберных орудий против одного нашего. Кстати, это очень любезно со стороны японцев, что они начали прежде, чем мы приступили к выгрузке снарядов. Вы не находите?

– А разве вы не оставили боезапас в Порт-Артуре, Владимир Владимирович?

– К счастью, не весь. Степан Осипович счел неразумным отправлять канонерку совершенно беззащитной, так что по два десятка снарядов на орудие у меня есть. Что, как я полагаю, более чем достаточно. Вряд ли нам удастся выпустить более половины из них.

– В Порт-Артур сообщили?

– Не знаю, радио они намертво забили искрой, а что с телеграфом, мне, увы, неизвестно.

– А что на клиперах?

– А что на клиперах, Киткин[62] с Говорливым[63] готовятся к бою. Полагаю, что на наскоро устроенной вами батарее тоже. Кстати, а что это?

С этими словами Шельтинг схватил бинокль и стал напряженно всматриваться в происходящее за молом. Затем, хищно улыбнувшись, он с каким-то отчаянным весельем воскликнул:

– Беру свои слова обратно! Сегодня я успею выпустить все свои снаряды. На нас идут «Фусо» с «Сайеном», а остальные держатся мористее. С этими старыми калошами мы как-нибудь сладим! И вот что, Алексей Михайлович, вы уж извините меня за прямоту, но делать вам на «Бобре» совершенно нечего. Лучше организуйте эвакуацию чего еще возможно. Вы все-таки начальник порта. Ну, и батареями командовать тоже надо…

Покинув канонерку, Алеша бросился на телеграф. Увы, единственный не успевший еще сбежать телеграфист лишь развел руками: связи не было. Однако великий князь, припомнив, как он сюда добрался, написал короткую записку с донесением и приказал паре первых попавшихся ему на глазах солдат разыскать машиниста и доставить ее в Порт-Артур. Решив эту проблему, начальник порта отправился к докам. Миноносцы стояли в одном из доков, и выйти им, похоже, было уже не суждено, но их экипажи составляли не менее сотни человек и могли участвовать в отражении вражеского десанта, если таковой последует.

К удивлению Алеши, на пристани царила суета. Большая часть матросов и офицеров обоих миноносцев под командованием лейтенанта Азарьева деятельно готовились к обороне. Винтовок у них было мало, но они сняли с миноносцев пулеметы и малокалиберные орудия и устанавливали их на берегу. Остальные во главе с командиром «Бойкого» лейтенантом Подъяпольским помогали готовить к атаке четыре минных катера, укрыв их от посторонних глаз за стоящим у пристани плавкраном и баржей.

Двое из них третьего дня пришли из Артура для охраны рейда. Один был моторным с «Ретвизана», второй – паровым с «Победы». Довольно быстроходный в 12,5 узла «Ретвизанчик», вооруженный тридцатисемимиллиметровой пушкой, двумя самодвижущимися минами и одной метательной, был достаточно велик, чтобы считать его миноноской. Катерные мины, будучи такого же калибра, как у миноносцев, имели меньшую массу и дальность хода. Катер с «Победы», не заслуживший себе еще отдельного имени, был немногим меньше и без вооружения имел почти такую же скорость, но с установленным на носу минным аппаратом и пулеметом на корме давал едва десять. Два других, как понял начальник порта, принадлежали клиперам. Более старые и значительно меньшие, чем катера броненосцев, они были куда менее скоростными и вооружены метательными минами. Помимо этого на них были установлены картечницы Пальмкранца. Замысел моряков был понятен: когда вражеские корабли подойдут достаточно близко, выйти из-под прикрытия баржи и плавкрана и атаковать. К сожалению, также было понятно, что шансов на успех этого отчаянного предприятия практически нет. В отличие от миноносцев, катера можно повредить из любого малокалиберного орудия или даже винтовки, а малая скорость не позволяла им подойти к врагу на расстояние выстрела.

Заметив великого князя, командир «Бурного» начал доклад, но Алеша его перебил:

– Когда сможете дать ход?

– Моторный катер немедленно, а паровые – через четверть часа. Нас не видно за плавкраном, и при удаче, пока на него обратят внимание, мы сможем выйти в атаку.

– Утопия! Ваш дым сразу же выдаст вас.

– А что прикажете делать, сложить руки и ждать чуда? – огрызнулся Азарьев. – Так хоть какой-то шанс подороже продать свою жизнь!

Великий князь на секунду задумался. Позиция лейтенанта ему импонировала, он и сам считал, что драться нужно до конца, но как сделать борьбу хоть немного равной? «Клипера японцам не соперники, – начал рассуждать он про себя, – у тех пушки современные. Вот канонерка, при поддержке береговой батареи, может продержаться, но сколько? Затем подойдет броненосец с крейсерами… Моторный катер нужно отвести подальше от дымящих собратьев, и пока японцы будут отвлечены ими, есть небольшой шанс…»

– Нужен дым! – решительно заявил Алеша.

– Что, простите?

– Дым! Между японцами и вами. Много дыма. Тогда и вы успеете выйти в атаку, и врагу будет не так легко по городу и порту стрелять.

– Но откуда же его взять?

– Дайте мне десяток матросов, и через полчаса у нас будет такой дым, что все черти в аду позавидуют!

Подъяпольский посмотрел на великого князя с недоумением, но затем кивнул:

– Тищенко! – закричал он боцману. – Возьми десяток людей и поступаешь в распоряжение его императорского высочества!

Через минуту Алеша уже бежал с матросами к складам. На одном из них, как он помнил, хранились брезент, грубый холст и прочая мануфактура. Выбив по команде командира ворота, матросы схватили по паре рулонов ткани и кинулись обратно на пристань.

– Мазут есть? – спросил у механика запыхавшийся начальник порта.

Мазут нашелся, и вскоре облитые тягучей маслянистой жидкостью рулоны мануфактуры были подожжены и начали давать густые черные клубы дыма, закрывавшие небо. Несколько таких рулонов матросы кинули в гребной ялик и, навалившись на весла, вывели его в море и подожгли там, сами вернувшись вплавь. Кто-то сообразил облить мазутом сложенные на пристани пропитанные креозотом сваи для пирсов. В общем, вскоре порт был затянут густыми клубами дыма, и можно было подумать, что в нем бушует пожар.

Тем временем на рейде разгорался бой. Первым в него вступил дежуривший сегодня «Разбойник». Окутываясь дымом от выстрелов своих старых пушек, клипер вел огонь по идущему впереди «Фусо». Тот энергично отвечал из своих новейших и куда более скорострельных шестидюймовок. Море кипело вокруг русского корабля, но первым попадания добился все же он. Снаряд разорвался на броне каземата японского корвета, не причинив тому, впрочем, особого вреда, но показав, что бой не будет игрою в одни ворота. Дело было еще в том, что согласно правилам, принятым в японском флоте, все лучшие артиллеристы собирались на перворанговых кораблях. Поэтому броненосцы и броненосные крейсера первого и второго боевых отрядов всегда стреляли лучше, чем легкие крейсера, а на долю кораблей береговой обороны и вовсе оставались канонирами либо древние старцы, помнившие еще схватки с кораблями Токугавы, либо безусые юнцы, едва начавшие служить.

Однако новая артиллерия японского корабля все же сказала свое веское слово, и на баке русского клипера расцвел цветок огненной сакуры. Взрывом разбило носовое орудие, разворотило палубный настил и ранило или убило всех находящихся рядом. К тому же на корабле начался пожар. В этот момент последовало новое попадание в «Фусо», на этот раз из стосемимиллиметровой пушки, но это был последний успех старого клипера. Следующий японский снаряд снес ему трубу. И без того невеликая тяга в старых котлах упала, и «Разбойник» лишился хода. Пока японцы увлеченно расстреливали горящий русский корабль, на сцене появился новый игрок. Шельтинг, прикрываясь дымом от горящего крейсера, вывел свою канонерку вперед и открыл огонь. Большой столб воды, вызванный падением девятидюймового снаряда, заставил понервничать командира японского корвета. Но окрыленный первым успехом, тот продолжал идти вперед, за что вскоре и поплатился. Сто двадцать шесть килограммов стали русского снаряда ударили «Фусо» у основания грот-мачты, разворотив при этом кормовую рубку. Один из крупных обломков отлетел к стоящему на спонсоне стодвадцатимиллиметровому орудию и, снеся по пути голову наводчику, ударил в затвор, заклинив его и выведя таким образом из строя. Ко всему еще на престарелом корвете начался пожар, и японский командир решил, что для старичка на сегодня достаточно. Круто переложив руль, «Фусо» развернулся и попытался выйти из боя. Это стало последней ошибкой его командира, так как бушевавший на корме пожар мешал вести огонь из уцелевшего кормового орудия, и Шельтинг свой шанс не упустил. «Бобр» вел огонь со всей возможной для его устаревшей пушки скорострельностью и вскоре еще раз поразил многострадальную корму вражеского корабля. На этот раз русский снаряд перебил корвету рулевой привод. К счастью, перо руля в момент попадания стояло прямо, и «Фусо», отчаянно дымя пожаром и единственной трубой, вышел из боя. На «Сайене» попробовали прикрыть своего товарища огнем, но неожиданно открывшая огонь батарея шестидюймовок со всей очевидностью показала японцам, как сильно они рискуют. Первый же всплеск, поднявшийся рядом с бортом канонерки, заставил ее командира спешно ретироваться, с тем чтобы предоставить возможность разбираться с неожиданно кусачей береговой обороной более крупным кораблям.

Что может быть прекрасней для настоящего воина, чем вид отступающего врага? Когда «Сайен» вышел из боя вслед за горящим «Фусо», на русских кораблях и в порту грянуло громовое ура. Даже на горящем и медленно идущем к берегу «Разбойнике» слышались радостные крики. На помощь клиперу кинулся портовый буксир и стал заливать пожар струями воды. С «Джигита» на помощь собрату отправились аварийные партии. Вскоре совместными усилиями огонь был потушен, и лишившийся хода клипер потащили к берегу.

Однако бой еще не был окончен. Пока русские тушили пожары и оказывали помощь пострадавшим, японские крейсера и броненосец обстреляли Талиенван. Еще в прошлую войну там стояли китайские батареи крупнокалиберных пушек. Судя по данным разведки, новые хозяева восстановили их и, вооружив более современными орудиями, включили в состав береговой обороны. Увы, но видимо, на этот раз вездесущие шпионы микадо ошиблись. В отличие от отчаянно сопротивлявшегося Дальнего, из Талиенвана не прозвучало ни одного выстрела. Японцы все же тщательно проутюжили место предполагаемой установки вражеских орудий, и так ничего и не добившись, снова легли на курс к русскому порту.

Вид поврежденного и рыскающего на курсе «Фусо» обескуражил командующего японским отрядом адмирала Катаоку. По данным разведки, в Дальнем просто не было средств, способных так повредить пусть и устаревший, но бронированный корвет. Не считать же за таковые, в самом деле, древние и слабовооруженные клипера. Тем временем с «Сайена» просигналили о наличии в русском порту канонерки и по крайней мере одной береговой батареи. Все стало на свои места. «Что же, уничтожение Дальнего займет немного больше времени, но зато и потери русских будут выше», – подумал Катаока и отдал приказ начать обстрел. На трех из его крейсерах в качестве главного калибра стояли совершенно монструозные 320-миллиметровые орудия системы Канэ, более мощные, чем любые из стоящих на японских броненосцах. Зачем японцы заказали французам такие несуразные корабли, они бы сейчас и сами не смогли ответить. Но при всех своих недостатках, эти крайне медленно стрелявшие пушки прекрасно подходили для стрельбы по берегу. Гулкий выстрел из огромного орудия «Ицукусимы» заставил слегка поморщиться японского адмирала. Тяжелый снаряд полетел в сторону русского города, и тут же выстрелила такая же пушка на «Хасидате». «Мацусима» несколько замешкалась, пока разворачивалась кормой, ведь она, по прихоти заказчика, имела барбетную установку не на носу, как ее товарки, а в корме. Но и ее орудие выплюнуло смертоносный чемодан, после чего наступило затишье. Увы, помимо огромной мощности и совершенно несуразного веса, эти пушки очень медленно заряжались. Кадеты, проходившие на кораблях отряда практику до войны, шутили: «Раз выстрелил, день прошел!» Бывший китайский броненосец «Чин-Иен» и вовсе не мог достать до русского порта своими устаревшими орудиями и потому молчал.

Первый японский снаряд разорвался за городом, не причинив особого вреда ни порту, ни мастерским. Второй, в общем, тоже, поскольку всего лишь сделал огромную воронку рядом со складами КВЖД. И лишь третий нанес хоть какие-то повреждения: взрывом от него вывернуло огромную старую сосну и швырнуло дерево прямо на портовую контору. Впрочем, и тут весь вред ограничился помятой крышей и выбитыми стеклами. После долгого затишья последовали еще три выстрела. Первые два разорвались с тем же успехом, а третий угодил прямо в штабель со шпалами и, переломав большую часть, разбросал обломки по окружающей территории. Несоизмеримость огромных разрывов и нанесенного ими вреда ободрила защитников ничуть не меньше, чем победа над «Фусо». Стало очевидно, что без корректировки огромные японские снаряды могут поразить важные объекты лишь случайно. А огромные клубы дыма, застилавшие город и порт, еще более затрудняли работу японских артиллеристов. Следующая серия снарядов пришлась на город, но поскольку большинство жителей его покинуло, то и тут число жертв и разрушений было не велико.

Пока шел обстрел, Алеша только что не молился, чтобы огромный японский снаряд миновал док со стоящими в нем миноносцами. То ли молитвы его были угодны Господу, то ли Всевышний был в добром расположении духа, но пока ни доки, ни мастерские не получили значимых повреждений. Впрочем, японцы, очевидно, и сами хорошо представляли себе действенность такой стрельбы, и по команде своего адмирала броненосец «Чин-Иен» двинулся вперед. Когда-то этот построенный на германских верфях корабль носил имя «Чжень-Юань» и вместе со своим собратом «Дин-Юань» составлял гордость Бейянского флота[64]. На короткое время они сделали свою страну сильнейшей морской державы в регионе, поскольку ни Англия, ни Россия не посылали в эти далекие края свои броненосцы, а японский флот их и вовсе не имел. Увы, те времена давно миновали. Десять лет назад его собрат упокоился на дне моря, а сам «Чжень-Юань» сменил китайского дракона на своем носовом украшении на японскую хризантему. Новые хозяева капитально отремонтировали старый броненосец, и теперь он верой и правдой служил им. Настоящий, хоть и устаревший броненосец – это вам не «Фусо», так что, увидев, кто на него идет, Шельтинг машинально снял фуражку и пригладил волосы. Более десяти лет служил он на «Бобре», пройдя путь от вахтенного офицера до командира. Но похоже, сегодня их последний день вместе. Что же, этот день не хуже любого другого, и прибалтийский немец-лютеранин Шельтинг, названный в честь русского князя, крестившего Русь в православие, с веселым остервенением двинул ручку машинного телеграфа, и винты старой канонерки в последний раз возмутили морскую воду. Дым, устроенный великим князем, прикрывал и «Бобра», так что японцы заметили его только тогда, когда он открыл огонь. Выстрелив, канонерка тут же дала задний ход и снова скрылась в дыму. Ответный залп броненосца тоже лег с недолетом, и началась опасная игра, кто кого. Отчаянно маневрируя между вздымавшимися вокруг всплесками воды, Шельтинг раз за разом выводил канонерку из дыма и, дав выстрел из девятидюймовки, отступал. На счастье лихого русского командира, орудия «Чин-Иена» тоже были не особенно скорострельны, к тому же, не слишком удачно расположенные, они не давали броненосцу реализовать свое превосходство.

Древние говорили, что счастье покровительствует смелым. Так случилось и на этот раз, русская девятидюймовка совершила невозможное: посланный ею снаряд, разорвавшись на башенной броне своего противника, хотя и не смог ее пробить, сотрясением от взрыва вывел из строя все механизмы внутри нее и контузил расчет. К тому же крупные осколки каким-то невероятным образом ухитрились заклинить вторую башню, до крайности ограничив ей угол обстрела. Парадоксально, но не получивший значительных повреждений броненосец в мгновение ока стал практически небоеспособным. Но всему есть предел, даже счастью. Пока «Бобр» увлеченно занимался перестрелкой с вражеским броненосцем, японский флагман двинулся вперед и скоро оказался перед глазами изумленного Шельтинга. Монструозное орудие рявкнуло и послало огромный снаряд в маленькую русскую канонерку. Впрочем, несуразная пушка в очередной раз подтвердила свою скверную репутацию и не попала в «Бобра», но стоящая на «Ицукусиме» батарея скорострельных пушек сделала свое черное дело. Первый же попавший снаряд угодил прямо в амбразуру небронированного каземата канонерки и, разбив орудие, уничтожил весь расчет. Ставший беззащитным «Бобр» попытался уйти, но японцы не собирались выпускать свою жертву, и крейсер бросился в погоню. Попадания следовали одно за другим, и скоро канонерка лишилась хода, затем, получив очередную пробоину ниже ватерлинии, начала заваливаться набок. Ее командир в отчаянной попытке попытался развернуть свой маленький кораблик, чтобы ввести в бой кормовое орудие, но не успело оно сделать и пару выстрелов, как разорвавшийся рядом японский снаряд выкосил прислугу.

Однако сопротивление русских еще не было сломлено. Стоящие на берегу две шестидюймовки Канэ, и орудия второго клипера время от времени добавляли в грохот канонады и свой голос. Дым, мешавший вести огонь японцам по берегу, до некоторой степени затруднял работу и русским артиллеристам, но минимум дважды и они добились успеха. Один раз по броненосцу, а второй – по «Ицукусиме». Впрочем, японцы тоже обратили внимание на «Джигита» и назойливую береговую батарею, так что, добив канонерку, перенесли огонь на них.

– С богом! – выдохнул внимательно следивший за ходом боя Азарьев. – Лучше момента не будет, – и подал сигнал миноноскам.

Первыми в атаку пошли большие катера с «Ретвизана» и «Победы», за ними должны были тронуться и малые с клиперов, но в этот момент на пристани разорвался очередной подарок от японских крейсеров. Взрыв, впрочем, и в этот раз не принес особых разрушений, но поднятые им осколки мостовой каменным дождем осыпали один из катеров, переранив его экипаж и едва не пробив днище. Второй, не дожидаясь еще одного привета, дал ход и побежал вслед за товарищами. На занятом перестрелкой японском флагмане не сразу разглядели, что их атакуют русские миноноски, и шедший впереди «Ретвизанчик» смог подойти на верный минный выстрел. Звонко клацнули замки скоб, и сигарообразные самодвижущие мины плюхнулись в воду рядом с катером. Но двигатели их были уже запущены, и, оставляя след из тысяч пузырьков воздуха, стальные рыбки пошли к борту вражеского крейсера. Сделав свое дело, моторный катер тут же свернул и бросился прочь. Идущему за ним следом катеру с «Победы» повезло куда меньше. Артиллеристы «Ицукусимы» поняв, что происходит, развили сильный огонь, и один из стодвадцатимиллиметровых снарядов, подняв столб воды в непосредственной близости от катера, накрыл его волной и затушил топки. Лишившийся хода беспомощный катер закачался на волнах и был бы наверняка добит, но внимание японцев привлек третий атакующий. Катер с «Джигита» шел гораздо медленнее первых двух, и японцы тут же пристрелялись. Один из снарядов угодил прямо в середину утлого суденышка, и через несколько секунд лишь плававшие вокруг обломки указывали на место гибели храбрецов. Между тем японцы с замиранием сердца наблюдали, как к ним приближаются пущенные «Ретвизанчиком» мины. У крейсера не было ни достаточного хода, ни места, чтобы сманеврировать, и оставалось лишь уповать на милость богини Аматерасу. Как видно, отпущенная на сегодня русским удача закончилась. Одна из мин по неведомой причине сильно отклонилась от курса и прошла у «Ицукусимы» за кормой, а вторая, суля неминуемую гибель, хотя и шла прямо на крейсер, но, не дойдя буквально нескольких метров, затонула, под ликующие крики японских моряков.

Когда начался бой, Алеша с отчаянием понял, что не может ничего изменить в его течении. Связи ни с кораблями, ни с батареями не было. Дополнительных сил, чтобы ввести в дело, тоже. Карты были сданы, и оставалось только смотреть, как японцы бьют их одну за другой. Конечно, нельзя сказать, что победа давалась им легко, но что она останется за ними, не вызывало ни малейших сомнений. Гибель «Разбойника», а затем и «Бобра» наполнили сердце великого князя ожесточением. В удачную атаку минных катеров он не верил с самого начала и потому ждал лишь, когда японцы высадят десант, чтобы подороже продать свою жизнь, ибо пережить потерю доверенного ему порта он не хотел. Когда шальной японский снаряд выкосил экипаж последней миноноски, Алеша какое-то время смотрел на нее, будто не понимая, что произошло, а затем, повинуясь какому-то отчаянному порыву, вскочил и, бегом преодолев разделяющее расстояние, через минуту оказался в катере.

– Кто со мной? – крикнул он матросам, оказывающим первую помощь только что вытащенным раненым.

В чем в России никогда не было недостатка, так это в людях, готовых рискнуть собой в отчаянной ситуации. Три моряка тут же оставили свое дело и заняли место в катере. Понимали ли они, что их атака обречена на неудачу? Конечно! Почему все равно пошли? У меня нет ответа на этот вопрос…

Одной рукой великий князь перекинул реверс, а другой открыл клапан. Пар, вырвавшись из котла, толкнул поршень, и тот провернул вал, вращая винт. Маленький кораблик, постепенно набирая скорость, пошел навстречу своей судьбе. «Странно, – успел подумать Алеша пока они пробирались в дыму, – бензиновый мотор гудит равномерно и монотонно, а паровой двигатель работает как живой. Вот ему трудно, и он пыхтит, стравливая пар и набирая скорость. Вот он ее набрал и задышал ровнее…»

В это время «Ицукусима» уже подожгла «Джигит» и совместно с подошедшей «Мацусимой» принялась за батарею. Ее артиллеристы продолжали бдительно наблюдать за обстановкой. То, что русские способны на любой сюрприз, они уже поняли, но то, что произошло дальше, не ожидали даже они. Полузатопленный катер «Победы» уже списали со счетов, и, как оказалось, зря. Командовавший им мичман Ренгартен был оглушен, но жив. Придя в себя, он обнаружил, что хотя его суденышко и полузатоплено, но минный аппарат еще цел, а вражеский крейсер, на который они шли в атаку, сам подошел на минный выстрел. Прицел был сбит, да и зрение после контузии никак не приходило в норму, но мичман, решив, что другого случая все равно не представится, дернул рычаг. Каким-то невероятным чудом вышибной заряд оказался не замочен и, громко бухнув, выбил мину из аппарата. Сигарообразное тело выскользнуло из лотка и, подобно хищной акуле, заскользило к своей жертве. Японские моряки, заметив пенистый след, снова воззвали к своей праматери, но Аматерасу, как видно, решила, что достаточно сделала для потомков, и больше не вмешивалась. Мина неумолимо шла к крейсеру и, коснувшись левого борта напротив барбета единственного монструозного орудия, с грохотом разорвалась, подняв огромный столб воды. Раненый крейсер вздрогнул всем телом, и в его разорванный взрывом борт хлынула студеная, враждебная человеку вода.

Даже стоящие на больших кораблях мины не всегда способны с одного удара отправить на дно крейсер или броненосец, что уж тут говорить об оружии маленьких катеров. Полученная пробоина была, конечно, серьезным ударом для «Ицукусимы», но отнюдь не смертельным. Водонепроницаемые переборки не были разрушены, и хотя поврежденный отсек принял не менее трехсот тонн забортной воды, дальнейшего ее распространения можно было не опасаться. Впрочем, вести бой с береговой батареей, имея подводную пробоину, тоже было не самым умным делом, и командир крейсера капитан первого ранга Нарт, с разрешения адмирала, приказал дать задний ход. Пятясь, японский флагман отступил, и это, наверное, спасло жизнь нашему герою. Артиллеристы «Ицукусимы» были полны решимости не допустить повторной атаки и открыли плотную, хотя и беспорядочную стрельбу. И хотя большинство выпущенных ими снарядов лишь бесцельно взбаламутили воду в бухте, катер великого князя пару раз едва не перевернуло поднятыми ими волнами. Догнать уходящего противника на древней посудине нечего было и думать, и потому Алеша решил сосредоточиться на спасении кого еще можно. Подойдя к полузатонувшему, но тем не менее удачно отстрелявшемуся суденышку с «Победы», они подняли на борт едва живого Ренгартена и еще двоих чудом уцелевших матросов.

– Ваше скобродие, – обратился к командиру один из пошедших с ним добровольцев, – а давайте возьмем катер на буксир?

– Не дотащим, – нерешительно ответил великий князь.

– Авось дотащим!

– Ну, хорошо…

Между тем японцы, будто испугавшись отчаянного сопротивления русских моряков, оставили в покое дымящийся порт и двинулись прочь. Как позже выяснилось, посланные великим князем солдаты и железнодорожники, достигнув Порт-Артура, подняли тревогу. Поняв, что происходит, Макаров поднял свой флаг на «Баяне» и лично повел на выручку Дальнего крейсера и миноносцы. Для вражеских дозорных выход русских кораблей не остался не замеченным, но столь стремительного броска они явно не ожидали. Через два часа полного хода четверка быстроходных крейсеров была перед входом в Талиенванский залив и, разогнав огнем японские номерные миноносцы, заняли позицию у прохода в минных полях.

Адмирал Катаока оказался в сложной ситуации: его флагман был подбит, а броненосец имел недействующую артиллерию главного калибра. Единственный достоверно известный ему проход в минном поле был надежно перекрыт «Баяном» и «Аскольдом». В принципе, возможность подхода русских крейсеров рассматривалась при планировании операции, и для парирования им рядом был сосредоточен шестой боевой отряд Того-младшего, но вот того, что они подойдут все, японцы просто не ожидали. Ни один из входящих в шестой отряд легких крейсеров не был достойным противником даже для «богинь», и теперь они отходили, преследуемые по пятам «Новиком», «Боярином» и миноносцами. Впрочем, отступать им пришлось недолго. От Элиотов им навстречу шли «собачки» адмирала Дева, поддерживаемые «Асамой», и теперь уже русским пришлось развернуться и уходить.

Тем временем «Баян» лениво перестреливался с «Хасидате» и «Мацусимой» через минное поле. Обе его восьмидюймовки были куда скорострельнее монструозных японских пушек, и перешедший на «Мацусиму» Катаока чувствовал себя неуютно. Впрочем, после недолгой перестрелки русские крейсера вдруг дали полный ход и отбежали в сторону, освободив своему противнику проход. Было видно, что они ведут огонь по подходящим японским кораблям, и адмирал решил, что пора.

Первым вперед двинулся «Чин-Иен», артиллеристам которого наконец-то удалось ввести в строй одну из башен главного калибра. Следом за ним шли «Мацусима», «Хасидате» и имевший заметный крен на правый борт «Ицукусима». Чуть отставая от них, шли обгоревший «Фусо» и оставшийся невредимым «Сайен». Увы, уйти без потерь им было не суждено. То ли поврежденная «Ицукусима» слишком отклонилась от курса, то ли какую-то шальную мину сорвало с минрепа, но когда казалось, что опасность уже миновала, взрыв грянул у левого борта японского крейсера, как раз напротив пробоины, оставленной миной с русского катера. На этот раз легко отделаться у японцев не получилось. Вода, хлынувшая внутрь корабля, быстро достигла котельного отделения и заставила кочегаров погасить топки, лишив разом поврежденный корабль хода. Трюмные механики еще какое-то время продолжали борьбу за живучесть, но повреждения оказались слишком значительными, и бывший флагман третьей эскадры стремительно погрузился в воду прямо посреди прохода в минном поле. Глубина здесь была невелика, так что единственная мачта крейсера оставалась торчать из воды, и на нее торопливо карабкались немногие не успевшие попасть в шлюпки.

* * *

– Докладывайте, Алексей Михайлович, – обратился Макаров к великому князю на собранном им тем же вечером совещании.

Алеша решительно поднялся с места, чем едва не вызвал смешки у присутствующих. Так уж случилось, что, уже вернувшись на берег, он оступился и крайне неудачно упал. Серьезных травм, впрочем, избежать удалось, но скулу великого князя теперь украшал дивно отсвечивающий перламутром синяк. Задержись он дома, верный Прохор или Кейко, возможно, нашли бы способ скрыть его под пудрой или каким другим косметическим средством, но, увы, Алеша, переодевшись, тут же отправился на эскадру.

– Портовые устройства, мастерские, доки и стоящие в них миноносцы значительного ущерба не понесли, – начал он. – Огнем противника поврежден один плавкран и потоплено две портовые шаланды. На батареях ранено восемь человек нижних чинов и вышло из строя одно орудие. В городе разрушено несколько зданий и погибло трое и ранено шестеро обывателей. Среди рабочих КВЖД потерь нет, если не считать трех контуженых. Потеряно два катера из четырех, один, впрочем, можно отремонтировать. В мастерских сейчас этим занимаются. Один экипаж потерян полностью, из второго удалось спасти мичмана Ренгартена и двоих нижних чинов.

– Что у вас? – обратился Макаров к Шельтингу, сидевшему рядом с Алешей с перевязанной головой.

– «Бобр» и «Разбойник» погибли, – глухим голосом начал тот, – «Джигит» получил серьезные повреждения, и восстанавливать его особого смысла нет. Потери – восемь офицеров, включая капитана второго ранга Киткина, и сорок шесть нижних чинов.

– Каковы потери японцев?

– Береговые наблюдатели утверждают, что при взрыве на мине погиб «Ицукусима». На «Чин-Иене» не действовали обе башни, а на «Фусо» бушевал пожар.

– Плохо, господа! – подытожил Макаров. – Мы безвозвратно потеряли три корабля, а японцы – один.

– Все же, Степан Осипович, – попробовал возразить Ухтомский, – боевая ценность японского крейсера куда выше, чем всех наших старичков.

– А, – отмахнулся тот, – что наши, что их, просто хлам плавучий! Людей вот жалко, ну и «Бобра». Без него всего три канонерки осталось.

– Войны без потерь не бывает, – назидательным тоном заявил присутствующий на заседании великий князь Кирилл Владимирович, – а его императорское высочество, вне всякого сомнения, проявил похвальную распорядительность и немалую храбрость!

– Мы не оспариваем достоинств великого князя Алексея Михайловича, – прервал его излияния Макаров, – а лишь пытаемся проанализировать ситуацию с целью недопущения подобного впредь.

– Боюсь, что не могу согласиться с вашей оценкой, кузен, – снова поднялся Алеша. – В организации обороны порта допущено много досадных промахов, которые мне теперь вполне очевидны. Несмотря на мужество матросов и офицеров, японское нападение едва не окончилось катастрофой, ответственность за которую возлежала бы на мне…

– Я полагаю, вы слишком строги к себе, – остановил самобичевание великого князя адмирал, – вряд ли наличными у вас силами можно было распорядиться с большей пользой, чем это удалось вам. Плохо лишь, что это было импровизацией, а не заранее обдуманным и принятым планом. Тогда бы, возможно, противник понес большие потери, а мы меньшие. Вашу идею с задымлением порта и акватории я нахожу гениальной, а вот организация атаки минных катеров, к сожалению, никуда не годится. Что, впрочем, не отменяет проявленного офицерами и матросами героизма. Всеподданнейший доклад его величеству будет отправлен в самое ближайшее время, и я полагаю, они не останутся без награды.

– Нам надо, наконец, решить, – вступил в разговор молчавший до сих пор Вирен, – следует ли нам и дальше использовать ремонтные мощности Дальнего, или следует перевести их по возможности в Порт-Артур?

– Доки в Артур не перетащишь, – вздохнул Макаров.

– Тогда Дальний следует лучше укрепить.

– А вот это правильно. Поскольку Алексей Михайлович у нас человек занятой, то поручить это следует другому человеку. Владимир Владимирович, – снова обратился он к Шельтингу, – вы можете взять это на себя?

– Конечно, я сейчас как раз организую подъем уцелевших орудий с «Бобра» и «Разбойника». Их можно использовать для устройства батарей, закрывающих проходы.

– Блестящая мысль, кузен, – поддержал его Кирилл. – Было бы забавно стрелять по японцам из их же оружия.

– Как японцы вообще узнали о проходах? – спросил Макаров.

– Если позволите, господа, – поднялся скромно сидящий до сих пор в сторонке Микеладзе.

– Прошу, Александр Платонович.

– Предварительное расследование показало, что японские шпионы могли наблюдать за постановкой мин и таким образом понять, где для них оставлены проходы. Они, разумеется, знали о готовящемся нападении и заблаговременно нарушили телеграфную связь между Порт-Артуром и Дальним. Все это говорит о хорошей координации действий нашего противника и его прекрасной организации.

– Ерунда! – с апломбом заявил великий князь Кирилл. – Эдак точно место не определишь, подорваться можно…

– Так они и подорвались, – парировал жандарм, – на обратном пути! А вот когда туда шли, то, по показаниям наблюдателей, пустили вперед пароход, а когда он прошел, пошли за ним.

– То есть передачу японцам карт минных постановок вы исключаете?

– Я не исключаю ничего, ваше превосходительство, – пожал плечами Микеладзе, – однако пока говорить о предательстве оснований нет. Если бы японцам передали всю карту, то они могли бы уйти другим проходом, а не ломиться мимо наших крейсеров.

– Откуда вы знаете о другом проходе? – нахмурил брови Макаров.

– А что, разве его нет? – улыбнулся в бороду жандарм. – Я, господа, кавказец. В минах я, возможно, ничего не понимаю, но вот о тайных тропах, скажу без ложной скромности, знаю все!

– Хорошо. Господа, все свободны! А вы, Алексей Михайлович, задержитесь на минуту.

Когда все вышли, адмирал подошел к Алеше и присел рядом с ним.

– Прошу прощения у вашего императорского высочества, – начал он, – но мне показалось неуместным выговаривать члену августейшей фамилии в присутствии других. Я не ставлю вам в вину недостатки в обороне, к сожалению, войны без потерь не бывает. Но я крайне недоволен вашим поведением во время боя. Что подвигло вас отправиться в атаку на минном катере?

– Возможно, пример вашего превосходительства, – пожал плечами Алеша.

– Тогда были совсем другие обстоятельства, – строго сдвинул брови Макаров. – И я командовал минным транспортом, а не портом. Вам ведь известно, какая операция предстоит нашему флоту в ближайшее время, а также ваша роль в ней? Вы не имеете права собой рисковать!

– Каюсь, Степан Осипович, – повинился Алеша, – думал, все пропало, хотел…

– Жизнь подороже продать? Не одобряю-с! Вы мне живой нужны! Опыта у вас действительно маловато, но вот решимости и инициативы на троих, а это иной раз поважнее будет. Вы готовы к предстоящей экспедиции?

– Нищему собраться – только подпоясаться, – улыбнулся великий князь.

– Прекрасно, рекомендую вам сегодня ночевать на «Ангаре». Вы не совсем здоровы, и там вам будет спокойнее, к тому же на «Баяне» и без того тесно. Завтра ваш отряд двинется в путь.

– Уже завтра?

– Да! Но это знаю только я, Вирен и теперь вы. Вам нужно время для устройства личных дел?

– Нет, я готов отправляться немедленно.

– И домой не заедете?

– Нет, и без того на берегу засиделся. За вещами пошлю вестового.

– Как знаете.

– Степан Осипович, я посылал вам рапорт…

– Да, я читал, но сейчас ничего не могу вам сказать. Вот вернетесь, и обсудим.

– Есть!

Когда Алеша вышел от адмирала, тот расстегнул мундир и присел на диван. Безразличие по отношению к рапорту великого князя было довольно неискренним. Алеша ни много ни мало усомнился в действенности русских снарядов и предлагал произвести сравнительные испытания с целью разрешить свои сомнения. Впрочем, гнева у заслуженного адмирала тоже не было. В свое время он предлагал провести подобный опыт, но ему отказали, сославшись, на отсутствие средств[65], а вот сейчас… сейчас опыты можно будет и провести, особенно если это будет оформлено как инициатива члена августейшей фамилии. Нет, Макаров нисколько не сомневался в превосходных качествах русских снарядов, разработанных, кстати, при его участии. Но провести испытания было бы все равно полезно, хотя бы для ознакомления артиллеристов с качеством своего оружия. Просто как-то это несвоевременно…

– Эх, Алеша, Алеша, – вздохнул адмирал, – хорошо, что ты о снарядах думаешь, а не о балете[66]. За одно это тебя адмиралом стоит сделать! А может быть, со временем и генерал-адмиралом!

* * *

Ваньку в то утро разбудили рано. Несносный Архипыч, проворонивший накануне хозяина, никому не дал покоя и едва не силой вытолкал поутру со двора Прохора и кофишенка. Впрочем, камер-лакей хотя и поворчал на старого матроса, сильно перечить не стал и бросился заводить воняющую бензином колымагу.

– Чего брать-то с собой? – поинтересовался Ванька, едва справившись с зевотой.

– Винтовку возьми, морячок ряженый, – пробурчал в ответ Архипыч.

– Чего бы это? – недоверчиво протянул Прохор.

– Того это, – огрызнулся старик, а потом неожиданно добавил: – Беду чую!

Надо сказать, что старый матрос никогда прежде не был замечен в предчувствиях, предсказаниях и тому подобных делах. Камер-лакей хотел было уже поднять его на смех, но затем передумал и велел кофишенку:

– Ваньша, ну-ка метнись за винтовкой, да револьверт не забудь!

Парень тут же забежал в дом, чтобы через минуту вернуться с казачьей берданкой и револьвером в кобуре. Винтовку эту подарил Алеше отец, когда тот был еще маленьким. В доме великого князя Михаила Николаевича все было подчинено строгой дисциплине, а сыновья его с младенческого возраста считались состоящими на действительной военной службе. Помимо всего прочего, это выражалось в том, что мальчики, одетые в форму, изучали ружейные приемы, могли быть назначены в караул или даже поставлены под ружье за непослушание. Но поскольку его младший сын был с рождения не очень крепок здоровьем, управляться с тяжелой винтовкой ему было трудно, поэтому отец и подарил ему винтовку казачьего образца, которая была легче и не имела штыка. К слову, это было единственное послабление, сделанное ему строгим отцом. Сам Алексей Михайлович, как и большинство артиллеристов, все, что было калибром менее трех дюймов, за серьезное оружие не считал, однако подарок отца хранил и всюду возил с собой.

Получив оружие, Архипыч тут же перекинул портупею с кобурой через плечо, зарядил берданку и, устроившись поудобнее, крикнул Прохору:

– Ну, чего застыл, трогай!

Самобеглая коляска, чихнув, выпустила облако черного дыма и бодро побежала по кривым улочкам Старого города. Ванька, немного обидевшись, что ему не дали никакого оружия, нахохлился на задней скамейке и глазел по сторонам. Впрочем, дорога ему была знакома до мельчайших подробностей, и вскоре он заскучал. В таких случаях на помощь кофишенку всегда приходила его фантазия. Скоро, подумалось ему, Алексей Михайлович получит под команду самый большой броненосец и поведет его на подлого врага, а Ваньку непременно возьмет с собой, потому как Архипыч уже старый, так что какой с него толк! В тяжелом бою они одолеют супостата, а когда хозяина ранит, то Ванька его спасет и получит за это Георгиевский крест. Тут парень немного задумался, потому что Алешка всегда был добр к нему и, наверное, ничего хорошего в том, что его ранят, нет. С другой стороны, если его не ранят, то отчего же его спасать? Так и не решив, за что именно его наградят крестом, парень вдруг понял, что они стоят.

– Чего случилось? – спросил парень.

– Ослеп, тля худая? – беззлобно ругнулся старый матрос. – Глянь, столбы валяются!

Действительно, несколько стоящих вдоль дороги телеграфных столбов были подпилены какими-то злоумышленниками. Поглядев на оборванные провода, Прохор с Архипычем переглянулись и поправили оружие.

– Вот что, Ваньша, – велел кофишенку камер-лакей, – я править буду, а ты по сторонам смотри, да упреди, ежели чего…

В этот момент из-за ближайшего холма прозвучало несколько выстрелов, один из которых сбил с Прохора кожаный картуз. Тот, не будь дурак, тут же упал, схоронившись за машиной, не забыв пихнуть продолжающего столбеть Ваньку.

– Пригнись, убьют еще!

Выдернув из кармана свой бульдог, он выстрелил в сторону холмов и снова пригнулся. Ответом ему был целый рой пуль, взбивших пыль вокруг автомобиля.

– Арихипыч, ты там живой? – крикнул камер-лакей старому матросу.

– Не дождешься, – отозвался тот.

– А чего не стреляешь?

– Почему не стреляю – стреляю! – медленно проговорил старик и действительно выстрелил.

Чей-то истошный визг тут же возвестил им, что Архипыч не зря так тщательно целился.

– Эй, русике, сдавайтесь! – крикнули им из начавшей окружать машину хунхузы. – А то мал-мал будем башка резать!

– А вот вам! – выругался в ответ Прохор. – Ишь чего надумали, облизьяны.

– Дайте и мне револьверт, – попросил Ванька, чувствовавший себя совершенно беспомощным в приключившейся с ними заварухе.

– Сиди уж, Аника-воин, – отмахнулся от него старый матрос, – еще зацепит ненароком, что я тогда твоему отцу скажу?

Неизвестно, чем бы еще кончилось дело, но к оборонявшимся у автомобиля слугам, пришла выручка. Далеко разносившиеся звуки перестрелки привлекли внимание оказавшихся неподалеку саперов, и командовавший ими офицер послал нескольких солдат во главе с унтером узнать, что происходит.

Хунхузы, оказавшиеся между молотом и наковальней, кинулись было наутек, но сбежать посчастливилось далеко не всем. Двоих из них тут же подстрелили Прохор с Архипычем, а третьему, совершенно ошалевшему и выскочившему прямо на них, камер-лакей ловко дал в зубы, отчего тот растянулся во весь рост на пыльной дороге.

– Кто такие? – спросил у слуг подбежавший унтер.

– Служащие его императорского высочества, следуем по его приказу в Дальний.

– А это кто?

– Так а мы почем знаем? Напали…

– Понятно, а что со столбами?

– Так они, поди, и подпилили, нехристи!

– Тьфу ты пропасть, – выругался унтер, – нам же эта морока их назад ставить и достанется!

– Такое уж ваше дело служивое, однако за то, что на выручку пришли, благодарствуем.

– Да не за что, а чего это у вас течет с антамабили вашей?

– Где?

– Да вот же…

– Ах, ты же господа бога душу… – выпалил раздосадованный Прохор. – Радиатор прострелили черти узкоглазые!

– И чего теперь?

– Отъездились! Лошадь надо, чтобы до ремонту отволочь…

– Вот же пропасть, а как же теперь в Дальний попасть?

– Не знаю, Архипыч, вот ей-богу не знаю! Пешком тут верст двадцать осталось, быстро не дойдем, да и машину бросать без пригляду не годится.

– Вот что, постреленок, ну-ка собери у дохлых китайцев винтовки, да будешь охранять, пока мы у местных лошадь наймем или купим. Ненадежное дело эти механизмы, лошадка-то всяко лучше будет.

– Темный ты человек, Архипыч!

– А чего с этим делать? – робко спросил кофишенк, показывая на хунхуза, отправленного в нокаут Прохором.

– Был бы бычок-четырехлетка, – задумчиво проговорил Архипыч, – с него бы после Прошки самое время шкуру снимать, а так чего уж, пусть лежит!

– Как же это, – почти простонал потрясенный парень, – он же только кулаком…

– Это, Ваньша, называется бокс. Французский! – пожал плечами камер-лакей. – Да чего ты, малахольный! Живой он, вяжи его, нехристя, жандармам потом сдадим. Вот чего ты, старый, мальца пугаешь?

* * *

«Ангара» не зря приглянулась в свое время адмиралу Алексееву. Целая палуба роскошных кают первого класса позволяла с комфортом устроиться привыкшему жить барином наместнику и его штабу, который впору было называть двором. Увы, планам его не суждено было осуществиться, и каюты стояли закрытыми, со строжайшим наказом никому ими не пользоваться. Разумеется, на великого князя эти ограничения не распространялись, и ему волей-неволей пришлось занять шикарные апартаменты и одному жить на палубе первого класса. Пока верный Архипыч мотался на берег за вещами своего хозяина, а несколько матросов наводили лоск в каюте, Алеша попытался хотя бы немного ознакомиться с кораблем. Огромный пароход был величиной с новейший броненосец, и обойти его за раз было непосильной задачей, но он просто хотел остаться один. Великий князь не зря отказался заезжать домой, он очень хотел и одновременно боялся увидеть Кейко. Когда он, пропахший порохом и со свежей ссадиной на лице, появился дома, девушка бог знает что себе вообразила и кинулась ему на шею, лепеча какие-то нежности. Остальные слуги деликатно отвернулись, и он как мог успокоил ее. В жизни Алеши прежде почти не было женщин, и он решительно не знал, что делать в такой ситуации. В конце концов он решил, как испокон времен решали моряки: «Уйду в море, а там будь что будет!»

Впрочем, совсем оторваться от береговых забот у Алеши не получилось. Тем же вечером на «Ангару» нагрянул инженер Меллер. Прежде они знакомы не были, но живо интересующийся артиллерийским делом великий князь много слышал об известном конструкторе – создателе станков для большинства современных морских орудий.

– Ваше императорское высочество, – начал разговор нежданный гость, – прошу прощения, что без доклада…

– Полно, Александр Петрович, оставьте эти церемонии для китайских мандаринов[67], – остановил его многословие великий князь, – говорите, чем я могу вам помочь. У вас какая-то надобность в материалах со складов КВЖД?

– Нет, э, ваше…

– Зовите меня просто Алексей Михайлович.

– Благодарю вас, – поклонился Меллер, – нет, у меня просьба личного характера.

– Слушаю вас.

– Я, собственно, по поводу автомобиля. Я слышал, он пришел в негодность?

– Да, мои слуги попали в переделку, и у машины прострелили радиатор, или что-то в этом роде.

– Алексей Михайлович, а не отдадите ли вы мне ее?

– А зачем она вам?

– Да, в общем-то, затем же, зачем и вам. Надо много передвигаться по разным батареям, складам и прочим местам. В механизмах я разбираюсь и, полагаю, смогу починить.

– Да ради бога… хотя нет, так просто не отдам, но могу предложить обмен.

– Обмен?

– Именно так, я вам автомобиль, а вы мне один проект.

– Господи, какой еще проект?

– Морской пушки, установленной на железнодорожную платформу.

– Простите, а зачем?

– Понимаете, уважаемый Александр Петрович, как выяснилось, вверенный мне порт имеет совершенно недостаточную защиту. Поставить батареи дело не быстрое, да и лишних пушек в Порт-Артуре нет. А вот если сделать передвижную батарею на железнодорожных платформах, она может быть там, где это в данный момент наиболее необходимо.

– Вам нужно нечто вроде блиндированных поездов, которые применялись англичанами в их войне с бурами?

– Не совсем. Блиндированный поезд предназначен для охраны железнодорожного пути от разного рода диверсий. Ну, и сам по себе он передвижная крепость. А я говорю о передвижной батарее для поддержки обороны.

– Черт, – задумался инженер, – очень интересная идея! Как вы только до такого додумались… а какие пушки планируются к установке?

– Ну, я полагаю, что устаревшие морские пушки калибром до шести дюймов.

– Образца 1877 года?

– Да, другие достать будет затруднительно.

– Сразу я вам не отвечу, но по предварительным прикидкам, девятифунтовки встанут вообще без проблем. Платформы только надо будет усилить. Что касается более крупных орудий, то, полагаю, для кругового обстрела нужны будут домкраты. Но принципиально никаких затруднений я не вижу. Идея вполне реализуема. Кстати, вы напрасно отказываетесь от блиндирования. Хотя бы легкая противоосколочная защита не повредит.

– Замечательно, я сейчас напишу записку, чтобы мои люди передали вам автомобиль, ну или то, что от него осталось. Когда вы сможете представить проект?

– Черновые расчеты будут готовы через три дня, но хорошо бы провести испытания в натуре…

– Что же, значит, будет еще одна записка. Вы знакомы с инженером Сахаровым? Это мой товарищ, я отдам распоряжение, и вам предоставят платформу и первую же пушку, какую только смогут снять с затонувшего клипера. Я, очевидно, некоторое время буду занят на эскадре, но как только освобожусь, непременно ознакомлюсь с тем, что у вас получится.

На следующий день Макаров снова вывел эскадру на внешний рейд для обучения эволюциям. Поскольку шнырявшие ночью японские миноносцы вполне могли накидать мин, впереди шел тралящий караван. В последнее время это стало обычной практикой и никого уже не удивляло. Как оказалось, предосторожности были отнюдь не излишними, и тральщикам Лощинского удалось вытралить и расстрелять на пути броненосцев два рогатых сюрприза. Японские крейсера, как обычно, следили за выходом своих врагов, а их русские визави, едва выйдя на рейд, кинулись их прогонять. Впрочем, было одно отличие. Обычно этим занимались «Новик» или «Боярин» с миноносцами, но сегодня на разведчиков двинулись «Баян» с «Аскольдом». Те, не понаслышке зная об их скорости и мощи, решили не рисковать и поспешно ретировались. Увидев, что горизонт чист, Макаров приступил к выполнению второй части своего плана. Забитая углем так, что грузовая марка почти ушла под воду, «Ангара» дала полный ход и, сопровождаемая «Боярином», резво пошла на зюйд. Никто на эскадре не знал о планах командования, потому уход крейсеров стал для матросов и офицеров полной неожиданностью. «Как это? Куда? Зачем?» – гадали они, провожая взглядами уходящие корабли, но стоящий на мостике адмирал хранил молчание.

– Что происходит? – выбрался на мостик немного растрепанный великий князь Кирилл Владимирович.

– Учения, ваше императорское высочество, – бесстрастно отозвался боцманский сын, ставший волею судьбы командующим флотом.

– Ах, учения, – пробормотал августейший начальник отдела его штаба, – это хорошо! А где Алешка? Ему бы понравилось…

– Я держусь такого же мнения, – усмехнулся в бороду Макаров.

Алеше, стоявшему в этот момент на юте «Ангары», действительно нравился грозный вид идущей в кильватерной колонне эскадры. С волнением наблюдал он за громадами броненосцев, остававшимися за кормой. Крейсера же тем временем уходили дальше и дальше. Скоро к ним присоединились «Баян» с «Аскольдом» и заняли место впереди вооруженного транспорта. А «Боярин», напротив, побежал вперед, охраняя маленькую колонну от нежелательного внимания.

Время для прорыва было выбрано идеально. Недавно базировавшиеся во Владивостоке крейсера совершили второй выход в море с начала войны. По большому счету он был таким же безрезультатным, как и первый, но заставил-таки японское командование обратить на него внимание. Следуя указаниям из Токио, адмирал Того приказал второму боевому отряду отправиться для противодействия русским. Главными последствиями этой экспедиции был обстрел Владивостока с моря и то, что в решительный момент у Того было под рукой только два броненосных крейсера, а не шесть. Так что, когда выяснилась пропажа русских кораблей, послать за ними в погоню было просто некого. Через два дня Камимура присоединился к главным силам, но время было упущено. Отряд Вирена проскользнул Желтое море практически незамеченным и подобно эфиру растворился в океане. Но что самое удивительное, впоследствии выяснилось, что уход «Ангары» остался совершеннейшей тайной для японской разведки. Сначала на ее пропажу просто не обратили внимания, затем решили, что транспорт зачем-то перевели в одну из прилегающих бухт, и направили на поиск миноносцы.

– Не желаете ли кофе, Алексей Михайлович? – вывел великого князя из задумчивости Ванькин голос.

– Лучше бы чаю, – машинально ответил тот, но тут же поправился: – Хотя давай кофе!

Мальчишка со всех ног кинулся выполнять распоряжение хозяина, но, едва завернув, тут же налетел на Архипыча, без разговоров схватившего его за ухо.

– Сколь раз тебе говорено, байстрюк, Алексей Михайлович он тебе дома! А во дворце или корабле он «его императорское высочество», и никак иначе!

– Ай-ай-ай! – заверещал Ванька. – Прости, Архипыч, я больше не буду! Запамятовал я, пусти, больно!

– То-то, что больно. Чего тебе господин капитан второго ранга велел?

– Так что, их императорское высочество велели кофе приготовить! – гаркнул кофишенк, встав во фрунт.

– Ну, ведь можешь, когда хочешь! Ладно, дуй, тля худая.

– Воспитываете, Никодим Архипович? – немного подобострастно спросил его подошедший боцман.

– А куды деваться, если ты мышей не ловишь? – сердито отозвался пользующийся безусловным авторитетом на корабле старик.

– А чего я? – развел руками тот. – Он же их императорского высочества слуга!

– Дурак ты, Пашка! Я тебе что, за Ваньку толкую? Хотя и его еще учить и учить. Ты лучше посмотри на своих матросов, язви тебя через бушприт! В них морского то только, что форменки да бескозырки! А сними их – вылитые мужики, хоть к сохе определяй.

– Не травите душу, Никодим Архипыч, сами, поди, знаете, какой на транспорты народ отправляют. На, убоже, чего нам не гоже. Эти еще что, мужики они и есть мужики, и хоть работать заставить можно, а бывает, что чуть не с арестантской роты направят или социалистов каких! Тогда совсем труба дело.

– Эх, Пашка, – вздохнул старый матрос, – да кабы я знал, что с тебя такой хреновый унтер получится, я бы тебя еще в первом походе за борт определил!

– Грех вам так говорить, Никодим Архипович, – обиделся боцман, – мы к вам со всей душой. Пришли на вечернюю мурцовку[68] пригласить…

– Еще я мурцовки вашей не хлебал!

– Ну, и рому для хорошего человека найдется. Со всем нашим уважением!

– Рому, говоришь… ладно, приду.

Тут надо пояснить один момент. За годы службы старик привык, что в компании хочешь не хочешь, а чарку тебе нальют. Пока служил молодому великому князю на берегу, с этим проблем тоже не было. Что-что, а адмиральский час соблюдался свято. А вот на «Ангаре», куда его хозяин попал почти что пассажиром, фактически вольнонаемному вестовому великого князя винная порция не полагалась, что приводило старого морского волка в тоску. Алеша же по простоте душевной об этом обстоятельстве совершенно не подумал, оплатив стол своих слуг из кают-компании. И дело даже не в водке! Просто раз в день, в адмиральский час, вся команда собирается у ендовы, где каждый, получив от баталера заветную чарку, опрокидывает ее в луженую глотку и, крякнув от удовольствия, отходит в сторону. Каждый. Кроме Архипыча. Вроде он и не моряк уже.… Так что приглашение от боцмана для него дорогого стоило. Значит, его еще помнят, еще уважают… значит, он еще в строю.

А в это время в далеком Владивостоке, вывел в море крейсера только что прибывший адмирал Иессен. По-хорошему, конечно, для начала требовалось ознакомиться с местными условиями и с отрядом, и будь назначен командующим кто-нибудь другой, так бы, наверное, и случилось. Но Иессен совсем еще недавно командовал одним из крейсеров отряда – красавцем «Громобоем», и хорошо знал как отряд, так и все местные обстоятельства. Первые два выхода не доставили четверке русских крейсеров славы, поскольку единственными их жертвами оказались два маленьких каботажных парохода, но теперь их экипажи были полны решимости исправить это досадное недоразумение и нанести коварному врагу решительный удар.

И такая возможность вскоре им представилась. Вырвавшись из запертого со всех сторон Японского моря узким Сангарским проливом, Иессен устроил настоящую охоту на торговых путях противника. За первые же несколько дней в русские сети попало два японских парохода и три нейтрала. Японцев, не мудрствуя лукаво, потопили, как и американца, идущего с грузом хлопка в Осаку. Англичанина, шедшего в балласте, пришлось отпустить, а датчанина, везущего на острова железнодорожное оборудование, из уважения к вдовствующей императрице[69] топить не стали, а отправили во Владивосток, высадив на нем призовую команду. Известия о том, что русские пиратствуют на входе в Токийский залив, взбудоражило все мировые биржи. Японские акции стремительно рухнули вниз, а у их противников, напротив, поднялись. Страховые компании тут же задрали цены, и вслед за этим до совершенно неприличных размеров вздорожал фрахт. Его императорское величество Муцихито, узнав обо всех этих обстоятельствах, выразил свое монаршее неудовольствие, и адмиралу Камимуре вновь пришлось покинуть объединенный флот и кинуться на поиски коварного врага, посмевшего нарушить покой страны Ямато.

Но всего этого наш герой не знал, поскольку отряд Вирена шел не заходя в порты и, соответственно, не получая никаких известий. «Боярин» за время похода дважды ловил нейтралов с военной контрабандой, и их команды после утопления отправлялись на «Ангару». Будучи гостем на корабле, великий князь не имел постоянных занятий. Его деятельная натура всячески протестовала против подобной праздности, но когда он вздумал напроситься стоять вахту, как прочие офицеры, Сухомлин деликатно спросил, как он это себе представляет, и скосил глаза на погоны. Алеша проследил за его взглядом и покраснел. Действительно, он был в одном звании с командиром крейсера и выше любого другого офицера, включая старшего. Тогда он с молчаливого согласия артиллериста взялся за обучение его подопечных. Комендоры на вспомогательный крейсер действительно были собраны с бору по сосенке и знали свое дело, как бы это помягче сказать, не очень хорошо. Великий князь с энтузиазмом принялся за дело, и вскоре его подопечным небо показалось с овчинку. Учения следовали одно за другим, наводчики постоянно тренировались в определении расстояний на глаз, опознавании силуэтов противника, а подносчики снарядов совершенствовались в своем искусстве. Затем Алеша объявил, что в бою часть комендоров может выйти из строя и посему надо учить и прочих членов команды. Наконец, он добился, чтобы на кораблях отряда устроили стволиковые стрельбы. Вирен, припомнив, как «Баян» с «Цесаревичем» во время перехода в Порт-Артур буксировали друг для друга буйки, решил, что подобное упражнение будет полезно и здесь. Теперь крейсера поочередно буксировали мишени для своих товарищей, и артиллеристы получили, таким образом, необходимую практику.

Один из относительно безветренных дней был посвящен угольной погрузке легких крейсеров. Постоянно рыская вокруг отряда, «Боярин» изрядно растратил свой и без того не великий запас. Дело это оказалось совсем не простым. В русском флоте прежде не тренировались делать это в открытом море, и потому работа заняла вдвое больше времени, чем рассчитывали.

– Как вам зрелище? – спросил Алешу Сухомлин, глядя, как отваливает от борта «Ангары» очередной тяжело груженный кардифом[70] баркас.

– Да уж, матросам можно только посочувствовать, – заметил в ответ великий князь.

– Конечно, лучше заниматься этим на стоянке в защищенной бухте, но, как говорится, за неимением гербовой пишут на простой.

– А еще лучше тренироваться таким вещам загодя. Мы столько времени готовились к крейсерской войне, а как коснулось, так оказалось, что ничего не умеем и ни к чему не готовы. А ведь наш нынешний противник совсем не Англия.

– Ну, нашли чем удивить, Алексей Михайлович, быть не готовой к войне – это обычное состояние России. Такая уж у нас планида…

– Вот так всегда, как где какой непорядок, так сразу виноваты кто угодно, но только не мы. Татаро-монгольское иго, англичанка гадит, теперь вот еще планида у нас не такая!

– Да вы, ваше императорское высочество, просто карбонарий! В Италии подобными идеями заразились? – засмеялся командир Ангары.

– Ну, уж нет, – улыбнулся Алеша, – вот уж если где порядка еще меньше, чем в нашем отечестве, так это в Италии.

– Вы думаете? А я вот люблю Италию!

– Я тоже люблю. К тому же, как вы знаете, долго жил там, но… понимаете, одно дело величественные руины античности или высокая культура Возрождения, прекрасные храмы Ватикана и роскошные палаццо знати, а другое – повседневная жизнь. И поверьте, она там совсем несладкая, иначе итальянцы не бежали бы искать счастья в обеих Америках.

– Вы так говорите, будто жили в каких-нибудь трущобах в Неаполе.

– Нет, конечно, но бывать приходилось не только в богатых виллах. А что это нам сигналят с «Баяна»?

– Эй, на вахте, спите?

– Никак нет, ваше высокоблагородие! Так что сигналят: «Прекратить погрузку. Быть готовыми дать ход».

– Очевидно, Роберту Николаевичу тоже не нравится организация погрузки.

– Может быть. Ему, похоже, вообще мало что нравится.

– Это верно, – снова засмеялся Сухомлин, – не представляю, как они с Эссеном уживаются!

– Ничего страшного, – пожал плечами Алеша, – если для пользы дела, то уживутся.

– Да, неудивительно, что Вирен настоял, чтобы вы были нашим гостем.

– Что, простите?

– А вы не знали? Черт, проговорился. Ну, да ладно, что уж теперь, Роберт Николаевич был категорически против вашего участия в экспедиции.

– Почему?

– Не обижайтесь, но у вашего императорского высочества просто талант находить неприятности. Хотя, справедливости ради, нельзя не заметить, что вы умеете блестяще их преодолевать.

– Не так уж и блестяще, – вздохнул тот.

– Вы о последнем визите японцев в Дальний? Да полноте! При тех силах, что у вас были, никто бы не добился большего успеха.

– Успеха?

– Конечно! Посудите сами, вражеское нападение отбито с потерями. Город и порт практически не пострадали. Чего же вам более?

– Но мы тоже понесли потери…

– Войны без потерь не бывает! Это первое. К тому же что за потери? Старые калоши, которые и так собирались разоружить. К слову, затонули они не глубоко, и снять уцелевшие пушки будет не сложно. Это второе!

– А что, будет и третье?

– Всенепременно! Потопленная «Ицукусима» куда более ценная боевая единица сама по себе, да еще и была японским флагманом. Так что вы напрасно себя мучаете, этот бой – несомненная победа!

– Вы полагаете?

– Я знаю это наверняка!

– Но Степан Осипович…

– Пенял вам за плохую организацию? Правильно делал, служба у него такая! Вам он в узком кругу фитиль ставил, чтобы рвения к службе добавить, а на совещании флагманов хвалил-с!

– Право, неожиданно…

– Боже, какой же вы, Алексей Михайлович, еще р… неопытный. Если никто из господ офицеров вечером не материт своего флагмана, значит, день прожит им зря. А уж если этого не случается после недельного плавания, стало быть, адмиралу пора в отставку.

– Вы серьезно?

– Абсолютно! Да взять хоть наших комендоров, вы полагаете, им очень нравятся ежедневные учения, устроенные вашими стараниями? Черта с два!

– Но ведь в бою…

– Вот после боя те, кто выживут, вам спасибо, может, и скажут. Но пока гром не грянет, мужик, а матросы наши суть те же мужики, не перекрестится! А пока они только ропщут, и слава богу, что втихомолку.

– Неожиданно.

– А что вы хотели? Матросы, они ведь как дети, только причиндалы большие! Вы думаете, дети хотят учиться? Ничего похожего, и в свое время вы в этом убедитесь. Дети хотят птифур[71], игрушку и погулять. Матросы, в общем, то же самое. В смысле выпить, бабу и чтобы увольнительная не кончалась. А для того чтобы и те и другие учились, их надобно заставлять. Да-с! Но что самое скверное, большинство офицеров ничуть не лучше матросов, только им вместо водки Мумм[72] подавай и мамзель почище, а так никакой разницы!

Как не бескрайне море, но рано или поздно любой корабль приходит в порт назначения. В этот раз, правда, крейсера пришли не в порт, а в небольшую бухту, образованную слиянием двух ничем не примечательных островов архипелага Рюкю, где и была назначено рандеву с отрядом Вирениуса. Здесь на стоянке русские корабли смогли без помех пополнить запасы угля и дать небольшой отдых экипажам. Конечно, отдых без схода на берег – это не совсем отдых, да и бдительности терять было никак нельзя, но все же стоянка есть стоянка. «Боярин» с «Аскольдом», правда, продолжали ходить в дозоры, и не без успеха, но на то они и разведчики. Впрочем, на третий день удача им изменила. «Боярин» наткнулся на английский пароход, шедший в Вейхавей. Груз и документы у него были в полном порядке, так что утопить или конфисковать его никакой возможности не было. Однако отпустить означало немедля выдать местоположение русских крейсеров врагу, так что пришлось пароход задержать и проводить в бухту. Впрочем, нет худа без добра, и на англичанина перевели моряков с потопленных прежде контрабандистов. Английский капитан каждый день решительно протестовал против своего задержания и вскоре так допек Вирена, что тот был готов его потопить вместе со всем экипажем и прочими пассажирами. К счастью, внимательно слушавшие эфир радисты услышали в эфире позывные отряда Вирениуса и отвлекли русского командира от кровожадных мыслей. Повинуясь приказу командующего, «Аскольд» ринулся навстречу, и через четыре часа на горизонте появились знакомые силуэты. Редко когда русские моряки встречали друг друга с таким воодушевлением, как в тот раз. Громовые крики «ура» долго разносились над палубами и заставили заткнуться даже строптивых англичан. Наконец, подошедшие корабли бросили якорь, и от «Баяна» и «Ангары» к «Ослябе» пошли шлюпки с Виреном на одной и великим князем Алексеем Михайловичем на другой. Так получилось, что к трапу, спущенному с «Осляби», они подошли практически одновременно, и возникла заминка, кому первому подниматься на борт. Но Алеша, верный себе и своей скромности, придержал гребцов и дал возможность командиру отряда высадиться первым. Тот, впрочем, не уступил великому князю в вежливости и поднялся наверх, только дождавшись своего флаг-офицера.

– Ничего не понимаю, – спросил Вирен у Алеши, едва они поднялись на палубу, – как здесь оказался «Николай»?[73]

– Это один из сюрпризов, о которых писал мой брат, – улыбнулся великий князь.

– А что, будут еще?

– Непременно, но уже от Степана Осиповича.

– Господа, его превосходительство просит вас оказать ему честь, – обратился к ним вахтенный начальник.

* * *

Подняв шум у берегов Японии и осмотрев больше полутора десятков коммерческих пароходов, большая часть которых отправилась на дно, крейсера Иессена сделали решительный поворот и покинули неприятельские воды так же стремительно, как и появились. Напрасно Камимура день и ночь гнал свои корабли на перехват дерзкого врага, напрасно его кочегары, теряя сознание от утомления, кидали в ненасытные топки дорогой английский уголь. Эскадра-невидимка, как вскоре стали называть Владивостокский отряд, исчезла, как будто никогда не появлялась у берегов Страны восходящего солнца. Хвастливые заявления в токийских газетах о том, что северные варвары сбежали, поджав хвост, едва на горизонте появились доблестные сыны Ямато, немного успокоили подданных микадо, но никак не могли удовлетворить американских и английских судовладельцев, резко придержавших свои корабли в портах до выяснения обстановки. Критично зависящая от поставок извне воюющая японская экономика вдруг болезненно ощутила их недостаток, и управляющие ею финансовые круги послали наверх острый сигнал о своем беспокойстве. Живой бог по имени Муцихито озабоченно нахмурил брови, и аналитики в штабах дружно наморщили лбы. Один вопрос волновал в эти дни всех японцев от императора, до последнего матроса: где прячутся русские крейсера?

А они в этот момент подходили к островам Рюкю, где их ожидал объединенный отряд Вирениуса и Вирена. С подходом Иессена там собралась целая эскадра из двух броненосцев: «Ослябя» и «Император Николай I»; пяти броненосных крейсеров: «Рюрик», «Россия», «Громобой», «Баян», «Дмитрий Донской»; трех больших бронепалубных крейсеров: «Аскольд», «Богатырь», «Аврора»; и один малый – «Боярин». Кроме того, с ними было семь эскадренных миноносцев и пять транспортов, два из которых, «Ангара» и «Лена», вооружены. И никто кроме нашего героя, получившего личные инструкции от адмирала Макарова, не знал, куда пойдет и что будет делать эта сила, собранная в кулак рядом с подбрюшьем Японии.

Впрочем, как оказалось, великий князь Алексей Михайлович тоже знал далеко не все. Выяснилось это на следующий же день, когда флагманы импровизированного отряда собрались в адмиральском салоне броненосца «Ослябя». Тут надо сделать небольшое пояснение: согласно правилам прохождения службы в Российском Императорском флоте (равно как и в армии), было важно не только звание, но и дата производства в него. Именно с этого времени отсчитывался ценз и так называемое «старшинство». Так вот, хотя Карл Петрович Иессен и имел одинаковый чин с Андреем Андреевичем Вирениусом, но последний был произведен в него на два года ранее. Таким образом, Вирениус был среди собравшихся старшим. Именно поэтому флагманы и собрались на «Ослябе», а не на «России».

– Господа, – начал совещание великий князь Алексей Михайлович, – у меня пакет с приказом его превосходительства командующего Тихоокеанским флотом адмирала Макарова. Поскольку вероятность того, что мы сможем собраться в одном месте, была весьма невелика, ни содержание, ни само существование этого пакета не разглашалось.

– Вы так говорите, ваше императорское высочество, как будто вам известно его содержание? – настороженно проронил Вирен.

– Да, Роберт Николаевич, более того, он написан мною под диктовку Степана Осиповича.

С этими словами великий князь достал небольшой портфель и с громким стуком поставил его на стол. Все присутствующие смотрели на это действо с неослабевающим интересом, но лишь Вирен решился спросить:

– Что там такое тяжелое?

– Некоторым образом, кирпичи, – смутившись, ответил Алеша, отмыкая замок. – Это на всякий случай, чтобы можно было выкинуть за борт, не опасаясь, что он всплывет и попадет не в те руки.

С этими словами он достал из портфеля запечатанный пакет и, сломав на глазах собравшихся печати, вскрыл его. Находившийся в нем документ был приказом Макарова всем кораблям импровизированного отряда идти в Порт-Артур, соблюдая максимальную осторожность. Надо сказать, что Степан Осипович с самого начала был противником разделения сил Тихоокеанского флота и воспользовался первой же возможностью, чтобы их объединить.

– А как же защищать Владивосток? – немного растерянно спросил Иессен.

– Таков приказ, – пожал плечами великий князь.

На самом деле Алеша был категорически не согласен с командующим в этом вопросе и не постеснялся высказать ему свою точку зрения. Он полагал, что выделение в отдельный отряд больших броненосных крейсеров было совершенно правильным решением. Не слишком подходящие, в отличие от своих японских визави, для линейного боя, они были превосходными рейдерами. Действуя на коммуникациях Японии, они могли до крайности осложнить ее положение и заставить Того разделить свои силы, чем облегчить задачу по овладению морем для порт-артурской эскадры. Единственно, он полагал неразумным придавать этому отряду такой крейсер, как «Богатырь». Быстроходный, с хорошо защищенной артиллерией, он был куда лучше приспособлен для боя и мог бы составить с прочими быстроходными крейсерами сильный отряд, парировать который японцам было бы нечем. Заменить его во Владивостокском отряде вполне могли «Аврора» или «Боярин», но Макаров, внимательно выслушав точку зрения своего флаг-офицера, все равно остался при своем мнении.

– Мне понятен приказ командующего, – заявил после недолгого раздумья Вирениус, – но, к сожалению, у меня другой приказ.

– Как другой? – удивленно переспросил Алеша.

– Извольте, – контр-адмирал взял со стола две телеграммы и подал их великому князю.

– «Позволяю действовать по своему усмотрению. Собственной рукой его императорского величества, Николай», – прочел растерянный флаг-капитан. – Но это же…

– Еще не все, – мягко прервал его Вирениус, – читайте вторую.

– «Настаиваю на скорейшем переходе во Владивосток. Генерал-адмирал Алексей Александрович».

– Как видите, господа, у меня свой приказ, и он вступает в прямое противоречие с приказом Макарова.

– Если на то пошло, у меня тоже есть приказ, – голосом Вирена можно было морозить свиные туши для камбуза, не прибегая к рефрижераторам, – Макаров приказал мне во чтобы это ни стало провести в Порт-Артур «Смоленск» со снарядами для эскадры. И если это будет необходимым, прорываться отдельно от остального отряда.

– Да, такая возможность предусматривалась приказом из главного штаба, за подписью Рожественского, – согласился Вирениус, – если вы, Роберт Николаевич, возьмете на себя такую ответственность, то у меня нет возражений.

– А я намерен выполнить приказ Макарова, – решительно рубанул воздух Иессен.

– Не имею ничего против, Карл Петрович, – развел руками хитрый финн.

– Боже, что за бред, – замотал головой от происходящей перед ним фантасмагории Алеша. – Господа, но вы же понимаете, что это полная ерунда! Как можно перевести крейсера в Порт-Артур, а на их место отправить броненосцы?

– А как вы предполагаете прорываться в блокированный японцами порт? – с лица Вирениуса мигом слетела маска благодушия. – «Ослябя» едва может дать шестнадцать узлов, «Донской» с «Николаем» – не более пятнадцати! У «Авроры» весь поход ломались машины, про миноносцы я вообще молчу! И вообще, у меня повеление его императорского величества…

– Может, так тому и быть, – задумчиво проронил Вирен, – мы с быстроходными крейсерами поведем «Смоленск». А ваши превосходительства пусть прорываются во Владивосток. Того почти наверняка отправил на перехват броненосные крейсера Камимуры. Если они где-нибудь в узком месте перехватят Карла Петровича, тому придется жарко, а с двумя броненосцами, пожалуй, и отобьются!

– А как же приказ Макарова?

– Это что же, – всполошился Вирениус, – отряд Камимуры сторожит проливы?

– Все шесть крейсеров, глубокоуважаемый Андрей Андреевич, – подтвердил Иессен, – мы, знаете ли, немного пошумели в японских водах. Так что идти лучше всем вместе, а мы идем в Порт-Артур!

– Боже, как мы с такой организацией собираемся победить в этой войне? – покачал головой великий князь, но его никто не расслышал.

Так ни о чем и не договорившись, Вирен и Иессен, откланявшись, отправились восвояси. Алеша же немного задержался, чтобы повидаться с командиром «Осляби» Михеевым, которого нашел на мостике.

– Добрый день, ваше императорское высочество, – поприветствовал тот его, едва завидев.

– Здравствуйте, Константин Борисович, давно не виделись.

– Не так уж и давно, года еще не прошло.

– Разве? А мне иной раз кажется, что прошла целая вечность…

Они познакомились прошлым летом, когда получивший повреждения во время навигационной аварии «Ослябя» стал в Италии на ремонт. Трудно сказать, на чем они сошлись, но отношения у пятидесятилетнего капитана первого ранга и двадцативосьмилетнего великого князя были почти приятельскими.

– Что расскажете интересного? – поинтересовался у Алеши командир «Осляби». – Скоро ли мы отправимся в Порт-Артур?

– Боюсь, у вашего адмирала на этот счет совершенно другое мнение. Его манят не внутренний бассейн Порт-Артура и Ляотешань, а остров Русский и бухта Золотого Рога.

– Занятно, – нахмурился Михеев, – а давайте пойдем ко мне, и вы мне обо всем поведаете.

Через четверть часа повеселевший великий князь вышел из командирского салона и направился к свой шлюпке. Заждавшиеся его матросы хотели было грести к «Ангаре», но Алеша первым делом навестил «Аврору» и «Дмитрия Донского», а лишь затем вернулся на вспомогательный крейсер. Впрочем, там он долго не задержался и до темноты успел побывать на большинстве крейсеров Владивостокского отряда.

Неизвестно, о чем беседовали Вирениус и Михеев, но на следующее утро адмирал созвал расширенное заседание, на которое пригласил еще и командиров крейсеров. Коротко обрисовав сложившуюся ситуацию, командующий отряда попросил господ офицеров высказаться. Первым слово взял командир «Боярина» светлейший князь Ливен.

– Господа, – начал он, немного грассируя, – совершенно очевидно, что адмиралу Макарову лучше известна обстановка на театре боевых действий и его приказы имеют безусловный приоритет.

– Ваше мнение понятно, князь, – наклонил голову Вирениус, – кто еще хочет высказаться?

– В моем отряде, – отчеканил Вирен, – все придерживаются такой же точки зрения!

Решительные кивки Эссена, Сухомлина и представлявшего отсутствующего Граматчикова великого князя подтвердили его слова.

– Что нам скажут господа из Владивостока?

Тут мнения разделились, командир «Богатыря» Стемман, не слишком ладивший с Иессеном, считал, что переход в Порт-Артур, где скоростные крейсера можно будет объединить в один сильный отряд, был бы прекрасной идеей. Командир «Рюрика» Трусов находил, что от его старого крейсера было бы куда больше толку на вражеских коммуникациях. Дабич и Андреев в свою очередь полагали, что прорыв в Порт-Артур и удар по японским торговым путям вполне можно совместить.

– Вы что скажете, господа? – обратился Вирениус к своим подчиненным.

– Порт-Артур, – твердо заявили Михеев и Сухотин.

– Моему старичку сейчас ни в бой, ни в рейдерство, – покачал головой Добротворский. – В Артуре хоть в брандвахты можно…

Вирениус задумался. Большинство присутствующих офицеров однозначно высказалось за выполнение приказа Макарова, и с этим он не мог не считаться. С другой стороны, командир крейсера отвечает только за свой корабль, а с него спросят за весь отряд.

– Господа, – произнес он напряженным голосом, – я, вполне понимая свою ответственность перед государем императором, принимаю решение…

– Ваше превосходительство, – прервал его слова голос флаг-офицера, – радиограмма с «Аскольда».

– Что еще за радиограмма?

– Прошу прощения, ваше превосходительство, но я сам ничего не понимаю, однако позывные «Аскольда».

– И что же там, черт возьми?

– Шестигранник квадригой в полночь…

– Что?!

– Там так написано, – растерянно проговорил флаг-офицер, – шестигранник в полночь…

– Позвольте господа, – вышел вперед великий князь. – Дело в том, что наши переговоры по радио совершенно не шифруются, и потому я взял на себя смелость разработать несложный код. Если дежурный крейсер видит нейтрала, он передает название ягоды. «Малина» – один купец. «Смородина» – два…

– А если купцов четыре? – ошарашенно спросил Вирениус.

– Крыжовник.

– Что крыжовник?

– Четыре купца обозначаются «крыжовник».

– Черт знает что такое!

– Если легкие крейсера, – невозмутимо продолжал Алеша, – то передаются лошадиные упряжки. «Цуг» – пара, «тройка» – и так понятно, «квадрига» – четверка.

– А как пять? – не без ехидства спросил флаг-капитан Вирениуса лейтенант барон Косинский.

– «Тройка цугом», – улыбнулся великий князь.

– Да вы просто бог конспирации!

– К черту конспирацию, а что значит этот, как его… шестигранник?

– Броненосные крейсера обозначаются геометрическими фигурами. Один – «точка», два – «линия», три – «треугольник».

– Погодите, это что же, к нам идут все шесть броненосных крейсеров Каммуры?

– Очевидно, так.

– А что означает «полдень»?

– Представьте себе, что вместо компаса лежат часы. Часовая стрелка показывает…

– Полночь означает с норда? – прервал объяснения адмирал.

– Так точно.

– Что же, понятно… Я полагаю, господа, мы сможем продолжить наш разговор несколько позднее. А пока отправляйтесь на свои корабли и готовьтесь к бою. Пертурбаций проводить не будем, ибо некогда, так что каждый командует своим отрядом. Роберт Николаевич, ваши крейсера самые быстроходные. Посему ваша задача – разведка и поддержка поврежденных кораблей. Вы, Карл Петрович, становитесь мне в кильватер. «Аврора», «Ангара» и «Лена» с миноносцами прикрывают транспорты. Вас, Алексей Михайлович, я попрошу задержаться и, пока идет подготовка к бою, просветить моих сигнальщиков и радистов по поводу ваших шифров. А то черт знает что могло получиться.

Собравшие с удивлением смотрели на переменившегося на глазах Вирениуса и, откозыряв, отправились восвояси.

Алеша, оставшись на «Ослябе», употребил все свои силы, чтобы задержаться и пойти в бой на броненосце, а не наблюдать его со стороны с борта вооруженного транспорта. Адмирал, как ни странно, вполне понял его резоны и разрешил остаться в качестве пассажира. Краткое время, пока поднимали пары в котлах, было употреблено, чтобы перевести с «Ангары» необходимые вещи и верного Архипыча с Ванькой. Примерно через полтора часа русские корабли вытянувшись нестройной линией двинулись навстречу приближавшемуся противнику. Первым шел флагман Вирениуса «Ослябя». Однотипный с «Пересветом» и «Победой», броненосец-крейсер[74], в отличие от обычных броненосцев, нес облегченный главный калибр из четырех десятидюймовых орудий, превосходящий, впрочем, таковой у приближающихся японцев. Толщина брони его тоже была больше, чем у крейсеров Камимуры, но, к сожалению, защищала не весь борт. Следом за ним двигался рангоутный[75] броненосец «Император Николай I» со старыми, но все еще мощными пушками и полным броневым поясом. Построенный во времена, когда главным оружием боевого корабля считался таран, он нес всего одну башню с двенадцатидюймовыми орудиями. Третьим в колонне был еще один реликт уходящей парусно-винтовой эпохи «Дмитрий Донской». Перевооруженный новыми орудиями, старый крейсер по-хорошему не стоило ставить в линию вообще, но за неимением гербовой пишут и на простой. За ним шли один за другим большие крейсера Иессена: «Россия», «Громобой» и «Рюрик». Отправлявшемуся на свой корабль Стемману, Карл Петрович приказал действовать вместе с крейсерами Вирена, чем заслужил удивленный взгляд командира «Богатыря» и благодарный от Вирена.

Навстречу им неумолимо двигалась шестерка броненосных крейсеров адмирала Камимуры. В отличие от русских, японские корабли были относительно однотипными и имели сходные характеристики и вооружение. Экипажи их были сплаваны и прекрасно обучены. Единственно, в чем уступал вражеский отряд, это в идущих с ним легких крейсерах. Отряд адмирала Уриу отличившийся во время боя в Чемульпо с «Варягом», состоял в основном из устаревших кораблей. Однотипные «Нанива» и «Такачихо» когда-то отличились в войне с Китаем. Первым из них тогда командовал нынешний командующий объединенным флотом Хейхатиро Того. Увы, лучшие времена для них давно прошли, и теперь они годились лишь на вторые роли. Затем шел один из первенцев современного японского судостроения «Акаси». То, что страна, еще недавно не знавшая кораблестроения вообще, стала строить корабли, было, конечно, большим достижением, но как оказалось, русская поговорка «первый блин комом» справедлива не только к русским. Первые японские крейсера, откровенно говоря, вышли довольно убогими: маломореходные, с недостаточной скоростью и слабым вооружением. И, наконец, четвертый – «Ниитака» – был вполне современным и только что построенным.

Когда этот плавучий паноптикум выставили против «Варяга», его прикрывал от возможных неприятностей большой броненосный крейсер. Но сейчас «Асаме», идущей вместе с остальными крейсерами Камимуры, было не до них. А русские артиллеристы на «Баяне», «Аскольде», «Боярине» и «Богатыре» уже присматривались к своим противникам сквозь прицелы.

О том, что русские прячутся среди множества островов архипелага Рюкю, Камимура узнал случайно. Досматривая коммерческие пароходы, командиры русских крейсеров не слишком обращали внимание на рыбачьи джонки. Архипелаг был присоединен к Японии не слишком давно, и местные по большей части не испытывали теплых чувств к метрополии, но нашелся один, предупредивший своего знакомого владельца маленького каботажного парохода. Тот, не желая угодить между жерновами противоборства двух империй, бросился подальше и на третий день достиг Окинавы. Там сообщили, что какой-то трехтрубный крейсер занимается досмотром нейтралов. Японский адмирал, не зная, кого именно заметили рыбаки, «Боярина» или «Богатыря», решил, что в данный момент любое действие будет лучше бездействия, и двинулся на перехват обнаглевших русских. В водах архипелага ему вновь повезло. Пятитрубный красавец «Аскольд» вышел прямо на его отряд, очевидно посчитав, что встретился с купцами. Быстроходный крейсер с легкостью оторвался от тихоходных кораблей Уриу, но показал, куда надо идти. «Значит, это не владивостокские, а порт-артурские крейсера, – подумал Каммура, провожая взглядом стремительно удалявшийся русский крейсер. – Тоже неплохо!»

Японцы резко прибавили ход и начали готовиться к бою. Предчувствия не обманули старого адмирала, и через пару часов он увидел дымы противника на горизонте. Хвала Аматерасу, русские не собирались уходить, пользуясь преимуществом хода, а напротив, уверенно шли ему навстречу. Но что это?

– Ваше превосходительство, – удивленно обратился к нему вахтенный офицер, – четвертым идет «Богатырь». Русские успели объединиться!

– А где же остальные?

– Дымы на горизонте. Это наверняка остальные крейсера из Владивостока!

– Что-то их слишком много, – пробурчал, взявшись за бинокль, Камимура.

Еще через час диспозиция прояснилась окончательно. Навстречу второму отряду шли два броненосца и четыре броненосных крейсера. А быстроходные крейсера русских, обойдя японцев по дуге, отрезали им дорогу к отступлению.

– Они что думают, я от них побегу? – рассвирепел японский адмирал. – Да через час они пожалеют, что сами не бежали отсюда без оглядки!

Противники быстро сближались, и скоро стоявший на мостике «Осляби» Алеша мог разглядеть всю вражескую линию.

– Какая дистанция? – с мрачной решимостью спросил Вирениус.

– Восемьдесят кабельтовых, ваше превосходительство, – тут же доложили ему.

– Японцы стреляют на такие дистанции? – обратился адмирал к великому князю.

– И, случается, попадают, – пожал тот плечами в ответ, – Но только броненосцы, впрочем, обычно и они начинают с семидесяти.

– Серьезный противник, – покачал головой Михеев и обратился к старшему артиллеристу: – Продемонстрируем, на что мы способны?

– Лучше подойти ближе, – буркнул Алеша, не понаслышке знавший, что родные братья «Осляби», «Пересвет» и «Победа», стреляют не слишком хорошо.

Однако старший артиллерист броненосца Генке, не смутившись, взялся за расчеты, и через минуту их носовая башня начала пристрелку. Первый залп лег с недолетом, второй и третий легли гораздо лучше, а четвертый и вовсе можно было считать накрытием.

– Что-то ваши подопечные сегодня не в ударе, – немного насмешливо обратился к Михееву адмирал, – в Средиземном море они на стрельбах просто цирк демонстрировали, а тут…

– Ничего, первый бой все-таки, – заступился за своих подчиненных командир.

– Ну-ну.

Идя параллельной колонной навстречу русским, японские крейсера неожиданно повернули «все вдруг»[76] на шестнадцать румбов[77] и, резко прибавив ход, начали сближаться с противником, как бы пытаясь охватить голову русской колонны.

– Ты посмотри, что творят! – воскликнул Вирениус. – А ведь славно маневрируют.

– Они не очень любят бой на контркурсах, – пояснил Алеша, – предпочитают параллельные.

– Но как же японский адмирал будет руководить сражением?

– А посмотрите на моего старого знакомца «Иватэ», на нем флаг младшего флагмана адмирала Мису. Он будет командовать, пока ситуация не изменится.

– Остроумно, а что вы говорили о знакомстве?

– Двадцать седьмого января я командовал носовой башней на «Полтаве» и даже несколько раз попал. К сожалению, жизненно важных частей поразить не удалось, и японцы тогда ушли. Но горели славно, я сам видел.

– Что же, похоже, мы сегодня предъявим им к оплате ваш вексель, – осклабился Вирениус, – три румба влево!

«Ослябя», немного довернув, повел за собой отряд, ведя при этом огонь. Как оказалось, адмирал не зря так отзывался об артиллеристах броненосца. Первое попадание «Идзумо» получил во время маневра, 225-килограммовый снаряд ударил повернувшийся к противнику крейсер в правую скулу поверх броневого пояса. Пробив незащищенный борт, снаряд скользнул по карапасной палубе и, ударившись о траверз, взорвался, не причинив больших повреждений. Поскольку море было спокойным, полученная пробоина в двух метрах от ватерлинии не причиняла японцам особого беспокойства.

– Браво! – отозвался на этот успех адмирал и обернулся к великому князю: – А вы ведь не ожидали, что я поведу отряд в бой.

– Честно говоря, нет, – не стал отпираться Алеша, – я полагал, что вы попытаетесь дать бой на отходе.

– Ну, был бы сейчас вечер, я бы так и сделал, пока они гнались за нами, глядишь и темнота наступила, а в темноте всякое может случиться. Все же у нас есть миноносцы, а у японцев, похоже, нет.

– Ваше превосходительство, – прервал их флаг-офицер, – не пора ли перейти в боевую рубку?

– Действительно, – поддержал его великий князь, – японские снаряды иной раз рвутся даже при ударе об воду и дают массу мелких осколков. Бывали случаи, когда доктора извлекали из раненых до полусотни таких гостинцев.

– Что же, вы человек более опытный в этом деле, – не стал спорить Вирениус, – пойдемте под защиту брони.

Предложение подоспело более чем вовремя, поскольку скоро вокруг «Осляби» закипела вода от частых разрывов. Японские снаряды действительно взрывались при ударах об воду, или даже задевая леера ограждений. Прямое попадание было пока только одно – восьмидюймовый снаряд разбил закрепленную по-походному шлюпку и, разметав ее обломки, поджёг вокруг все, что смогло гореть. Но несмотря на то что со стороны место попадания казалось филиалом ада Данте, сколько-нибудь серьезных повреждений оно не нанесло. Матросы из трюмно-пожарного дивизиона быстро потушили очаг возгорания, но в этот момент очередной японский снаряд ударил в продолжавшую непонятно почему торчать шлюпбалку и осыпал моряков градом осколков. Два человека погибли сразу, остальные получили ранения разной степени тяжести.

Идущий вторым броненосец «Император Николай I» вел размеренный огонь из своих двенадцати- и девятидюймовых орудий. Для его старых шестидюймовок расстояние было пока великовато, но и они время от времени добавляли свой рев в какофонию битвы. Противник уделял старому броненосцу куда меньше внимания, чем новейшему «Ослябе», а потому вести огонь ему было относительно комфортно. Старичка «Донского» японцы и вовсе не замечали, а вот на идущую четвертой «Россию» под флагом Иессена обрушился целый шквал огня.

Диспозиция выглядела следующим образом. «Иватэ», шедший под флагом контр-адмирала Мису, и «Токива» сосредоточили огонь на «Ослябе», «Якумо» – на «Николае I». «Асама» и «Адзума» обратили свое благосклонное внимание на «Россию», а по «Громобою» вел огонь «Идзумо». «Донской» обстреливался ими лишь эпизодически, а «Рюрик» и того меньше. Пользуясь преимуществом в скорости, японцы охватывали голову русского отряда, засыпая ее градом снарядов. В этом смысле для сынов восходящего солнца все шло хорошо, но вот для шедшего следом отряда Уриу ситуация складывалась противоположным образом. Когда броненосные крейсера, повернув «все вдруг», набросились на русских, продолжавшие идти прежним курсом легкие крейсера неожиданно для них догнали быстроходные корабли Вирена.

Роберт Николаевич Вирен был человеком достаточно противоречивым: лихой моряк, знавший и любивший свое дело, не знал в этой любви меры и часто доходил до крайностей. Под его командованием «Баян» стал образцовым крейсером, но мелочные придирки командира могли свести с ума не только матросов, но и офицеров. Поэтому нет ничего удивительного в том, что, когда на его место назначили Эссена, весь экипаж вздохнул с облегчением. Правда, Вирен, ставший начальником отряда и поднявший свой флаг на «Баяне», попытался, как и прежде, вмешиваться в корабельные дела, но не тут-то было. Николай Оттович тут же дал понять своему начальнику, что не потерпит подобного вмешательства, и… Вирен уступил. Традиции российского флота были в этом вопросе неумолимы, соединением командует флагман, но кораблем – командир и только командир. Так что Вирену оставалось лишь отпускать язвительные замечания, для которых, впрочем, было не так много поводов, ибо службу Эссен знал ничуть не хуже него. В какой-то момент Роберт Николаевич хотел даже перенести свой флаг на «Аскольд», но… сердце его так прикипело к «Баяну», что он не смог с ним расстаться.

И вот теперь четырехтрубный красавец «Баян», поднимая бурун, вел на противника колонну крейсеров. Вирен не стал пытаться охватить голову противника, справедливо полагая, что любой из русских крейсеров, кроме «Боярина», наголову превосходит своего визави, и разгром врага есть лишь вопрос времени. Обгоняя вражескую линию, закованный в гарвеевскую броню «Баян» поочередно обрушивал свой огонь на каждый из кораблей противника. Единственный в русском флоте броненосный крейсер нового типа формально довольно сильно уступал в мощи залпа большим броненосным крейсерам японцев. Однако его одноорудийные башни были точнее и скорострельнее, чем двухорудийные его противников, так что маленьким бронепалубным крейсерам Уриу мало не показалось. Те попытались отогнать русского флагмана сосредоточенным огнем, но «Баян», не обращая на это внимания, сближался с ними и расстреливал одного за другим в упор. Наконец, поравнявшись с «Нанивой», он сбросил скорость и обрушил на старый крейсер всю свою мощь. Тот энергично отвечал, но, имея в залпе лишь пять палубных шестидюймовых орудий, трудно противостоять двум башенным восьмидюймовкам и четырем шестидюймовым пушкам в бронированных казематах. Вскоре «Баяну» удалось привести к молчанию артиллерию японского флагмана и сбить ему трубу и обе мачты. Несколько ответных попаданий пришлись, главным образом, в броню крейсера и не нанесли особых повреждений. Наконец, избиваемый японский флагман попытался отвернуть, но как раз в этот момент очередной восьмидюймовый гостинец перебил ему рулевое управление, и «Нанива» свалился в беспорядочную циркуляцию. Идущий следом за «Баяном» «Аскольд» набросился на вдвое уступавший ему в водоизмещении «Акаси». Маленький японский крейсер отчаянно сопротивлялся, и защищенный лишь бронепалубой русский крейсер получил несколько неприятных попаданий, однако огневая мощь была несопоставима. Когда японский флагман свалился в циркуляцию, на «Акаси» была сбита мачта, не действовала половина артиллерии, а пробитые в нескольких местах трубы держались лишь на честном слове. Сначала сильно поврежденный, но сохранивший еще управление японский крейсер послушно последовал за «Нанивой». Однако убедившись, что флагман лишился управления, попытался отвернуть и выкатился прямо под орудия «Баяна». Со стороны это выглядело так, как будто он пытается прикрыть «Наниву» собой. Сейчас трудно сказать, было ли это в намерениях командовавшего крейсером капитана второго ранга Миядзи или получилось случайно, но «Акаси» действительно принял на себя удар русской восьмидюймовки, вломившийся в борт чуть ниже ватерлинии. Полупустые угольные ямы и слабые скосы бронепалубы не смогли сдержать рвущуюся вперед сталь тяжелого снаряда, и тот, проломив все преграды, влетел прямо в переполненный раскаленным паром цилиндрический котел. Однако и это не смогло остановить его полет, и бронебойный снаряд, так и не взорвавшись, пробил котел насквозь и полетел дальше, проделав в маленьком японском крейсере сквозное отверстие. Впрочем, это уже не имело никакого значения, поскольку взорвавшиеся один за другим котлы разорвали слабый корпус «Акаси», и тот на глазах изумленных русских моряков погрузился в море.

– Достойная смерть, господа, – бесстрастно произнес, наблюдая за гибелью противника, Эссен и приложил ладонь к козырьку фуражки, отдавая дань уважения храбрецам, бившимся до конца.

Присутствующие офицеры, включая Вирена, последовали его примеру. Однако бой еще не кончился, и «Баян» с «Аскольдом» смогли, наконец, обратить свое внимание на шедший третьим «Такачихо». Тот поначалу был в самом выгодном положении, поскольку ему в противники достался самый маленький и слабо вооруженный русский крейсер «Боярин». Впрочем, как оказалось, на нем были прекрасные артиллеристы, и бой не был для японца легким. Количество попаданий с обеих сторон, несмотря на превосходство японцев в числе стволов, было одинаковым. Однако более тяжелые японские снаряды, к тому же имеющие более мощное взрывчатое вещество наносили русским более значительные повреждения. Наконец, удачным попаданием «Такачихо» заставил «Боярина» отступить. На месте развороченной кормовой рубки бушевал пожар, ютовое орудие не действовало, а с покосившейся от удара грот-мачты свисала, полоскаясь в море, стеньга. Зрелище отправившегося в нокдаун русского корабля вызвало бурю восторга у японских моряков, яростно кричавших «банзай!». Но радость их была недолгой. Грозные силуэты «Баяна» и «Аскольда», возникшие перед ними, ясно показали, что эта победа была для старого крейсера последней. Присоединившись по приказу Иессена к отряду Вирена, «Богатырь» шел в русской колонне последним. Ему в противники достался самый новый японский крейсер «Ниитака», с которым они вели ожесточенную перестрелку, без особого, впрочем, успеха для обеих сторон. Японец получил попадание в борт выше ватерлинии, но скосы бронепалубы выдержали удар. Японский снаряд угодил в бронированный каземат шестидюймового орудия, но разорвался, не причинив особого вреда. Командовавший «Ниитакой» капитан второго ранга Содзи первым понял, что бой легких сил проигран, и, описав коордонат вправо, дал полный ход и попытался уйти. При этом он едва не столкнулся с продолжавшим циркуляцию «Нанивой», но, чудом разминувшись, сумел на какое-то время оторваться. Зато «Богатырь», увидев перед собой объятого пламенем врага, отстрелялся по нему гораздо удачнее, чем по предыдущему противнику. Впрочем, упускать «Ниитаку» Стемману тоже не хотелось, и, разминувшись с полыхающим от форштевня до юта японским флагманом, он бросился в погоню.

Пока «Баян» и «Аскольд» добивали «Наниву» с «Такачихо», а «Богатырь» гонялся за «Ниитакой», на подбитом «Боярине» пытались исправить повреждения. Одному из японцев, как ни странно, удалось ускользнуть от своего противника совершенно незамеченным. К каждому соединению Тейкоку Кайгун был приписан для связи небольшой корабль с непривычным для русского слуха названием «авизо». В эскадре Камимуры таковым был «Чихайя» – небольшой кораблик в тысячу двести тонн водоизмещения и с неплохой скоростью в двадцать один узел. Когда началась схватка легких крейсеров, лишенный брони японец тут же шарахнулся в сторону и сумел избежать неприятного внимания русских. Попытавшись прорваться к отряду Камимуры, маленький авизо едва не налетел на полном ходу на русские транспорты. Решив, что, атаковав их, он принесет Стране восходящего солнца больше пользы, командовавший им капитан второго ранга Фукуи направился к ближайшему к нему пароходу, надеясь, что успеет потопить его прежде, чем подоспеет идущая концевой «Аврора». На свое несчастье, он выбрал для атаки не безоружные «Смоленск» или «Саратов», а вспомогательный крейсер «Ангара». Загрохотавшие с его борта пушки возвестили японцам, что они ошиблись в выборе соперника, а натасканные великим князем артиллеристы, изголодавшиеся по настоящему делу, обрушили на маленький безбронный кораблик целый град снарядов. Хотя попаданий было всего два, да и те семидесятипятимиллиметровыми снарядами, поднимавшиеся вокруг всплески заставили Фукуи отступить. А из-за громад транспортов уже выходили, поднимая буруны, русские миноносцы. Впрочем, будучи изначально не слишком хорошо построенными на Невском заводе и порядком износив свои машины за время похода, они практически не имели превосходства в скорости над японским авизо и смогли лишь отогнать его от охраняемых ими пароходов. Максимально увеличив ход, «Чихайя» в очередной раз вырвалась из огненного кольца и побежала искать защиты и старших братьев.

Увы, бой Вирениуса и Иессена против Камимуры протекал не так радужно для русских. Пользуясь преимуществом в скорости, японцы пытались охватить голову русской колонны, сосредотачивая при этом огонь на «Ослябе». Впрочем, хитрый финн всякий раз, когда японцам это удавалось, поворачивал в сторону противника, как будто желая атаковать хвост его отряда. Те в ответ тут же увеличивали скорость, разрывая огневой контакт и давая, таким образом, русским кораблям передышку. Затем следовал поворот «все вдруг», японская колонна обходила русскую, пыталась охватить голову, и все повторялось по-новому. Впрочем, обладая некоторым превосходством в количестве орудий, а также в их скорострельности, артиллеристы Камимуры быстрее пристреливались и обрушивали на головы русских потоки огня. На «Ослябе», «Николае I» и «России» периодически вспыхивали пожары от японских попаданий, ясно виднелись взрывы, впрочем, пока не приводившие к фатальным повреждениям. Однако русские комендоры хоть и уступали в мастерстве своим японским коллегам, также не давали им спуску. К тому же в крупном калибре у них было преимущество и мощные снаряды, прилетевшие с русских броненосцев, не раз и не два встречались с бортами японских кораблей. В этой схватке не уступающих друг другу в упорстве противников было очевидно, что верх одержит тот, кто сможет выбить противника из строя. И первым это удалось японцам. Очередной раз пытаясь обогнать русскую колонну, японский флагман обрушил всю ярость своего огня на ухитрявшегося до сих пор избегать неприятностей «Дмитрия Донского». Первый же восьмидюймовый снаряд вскрыл, как консервную банку, одну из труб старого крейсера, и в котлах его тут же упала тяга. К тому же один из них был поврежден осколками, залетевшими в котельное отделение, и кочегары едва успели сбросить пар. Другим снарядом перебило штуртрос рулевого управления, и теряющий скорость корабль продолжал идти прежним курсом, не имея возможности свернуть.

На идущей следом под флагом Иессена «России» осознали, что с «Донским» не все в порядке, лишь когда начали настигать впередиидущего, и непременно налетели бы тараном на его корму, однако рулевой, вовремя переложивший штурвал, смог избежать катастрофы. Впрочем, отвернул он в сторону от противника, и все три больших владивостокских крейсера на время вышли из боя. Два русских броненосца остались одни против всего отряда Камимуры. Незадолго до этого в небронированный каземат семидесятипятимиллиметровых пушек «Осляби» влетел шестидюймовый снаряд, разбивший две из них и перебивший комендоров. Узнав об этом, великий князь в сердцах чертыхнулся.

– Как же я мог забыть! Следовало убрать прислугу противоминных орудий под защиту брони, во избежание ненужных жертв.

– А если минная атака? – попытался перекричать шум боя Михеев.

– Во-первых, где вы видите вражеские миноносцы? – вопросом на вопрос отвечал ему Алеша. – А во-вторых, от них все равно ничем меньше шести дюймов не отобьешься.

– По-моему, Алексей Михайлович говорит дело, – подал голос адмирал, – распорядитесь убрать прислугу от противоминных орудий, пока их всех не перебили!

Старший артиллерист Генке попытался передать приказание по переговорным трубам, но, очевидно, они были повреждены, и его никто не услышал.

– Надо бы посыльных! – закричал тот, убедившись в бесплодности попыток.

– Да где же их взять, только что последнего раненым унесли, – нахмурился Михеев.

– Я пойду, – вызвался великий князь, – все равно тут без дела толкусь…

Командир попытался было его остановить, но Алеша, не успев договорить, опрометью кинулся прочь из рубки. В мгновение ока добежав до люка и нырнув в него, он скоро оказался на батарейной палубе и приказал стоящим у пушек матросам немедленно уходить. Так, метаясь по броненосцу, он скоро убрал из-под огня прислугу малокалиберных орудий и, ругая себя последними словами, что не догадался сделать этого раньше, остановился в нерешительности. Возвращаться было довольно опасно, да и дела там для него не было. Не желая оставаться праздным, он направился в сторону кормового поста, где старший офицер Похвиснев руководил работой трюмно-пожарного дивизиона.

– Хорошо, что вы пришли, – хрипло проговорил тот, вытирая пот, – кажется, я ранен…

В этот момент японцы, обрушившиеся на оставшиеся одни броненосцы, добились нового успеха. Восьмидюймовый снаряд, прилетевший со вновь ставшего головным «Идзумо», ударил прямо в козырек грибообразной крыши броневой рубки «Осляби». Взрыв накрыл всех огненным облаком, а множество образовавшихся осколков изрешетили тела собравшихся в рубке. Ядовитый дым, образовавшийся при этом, добил всех, кому посчастливилось выжить. Русская эскадра в один момент оказалась обезглавленной. То ли на счастье, то ли на беду руль в этот момент продолжал стоять ровно, и броненосец продолжал непоколебимо идти вперед, ожесточенно отстреливаясь от наседавшего противника. Первыми забеспокоились артиллеристы, не получая никаких указаний из рубки, младший артиллерист лейтенант Колокольцев послал туда матроса выяснить, что происходит. Через несколько минут тот вернулся в совершенно невменяемом состоянии.

– Там всех в кашу… – только и смог пробормотать он дрожащими губами.

Сообразив, что произошло нечто из ряда вон выходящее, Колокольцев отправился на поиски старшего офицера и нашел его разговаривающим с великим князем.

– Господин капитан второго ранга, – обратился он к Похвисневу, – вам нужно в рубку, принимать командование броненосцем!

– Что случилось? – побледнел Алеша.

– Эх, – махнул рукой в ответ лейтенант.

– Я сейчас иду, – отозвался старший офицер и, сделав шаг, упал.

– Носильщики! – закричали одновременно Колокольцев с великим князем.

Отправив Похвиснева в лазарет, офицеры немедленно направились в рубку неуправляемого броненосца. Обнаружив тела погибших, они на мгновение окаменели. Затем лейтенант выскочил из рубки и согнулся в конвульсиях от рвоты. Алеша, чувствуя в себе просто каменное спокойствие, опустился на колени перед телом Вирениуса и, взяв его за руку, посмотрел в лицо адмирала. Внезапно губы того шевельнулись и прошептали:

– Продержитесь час… барометр падает…

Не веря своим ушам, Алеша закричал:

– Андрей Андреевич, вы живы! Носильщика! Скорее, черт вас дери!

Увы, адмирал был мертв, и много позже великий князь не мог с уверенностью сказать, точно ли он слышал последние слова умирающего или это было игрою его разыгравшегося воображения. Распорядившись убрать трупы, Алеша встал к штурвалу.

– Колокольцев, где вы? – закричал он лейтенанту. – Немедленно проверьте приборы, пока нас не раскатали!

Бледный как смерть лейтенант встал к чудом уцелевшему посту ПУАО[78] и принялся передавать дистанцию. Потом немного придя в себя, робко сказал:

– Надо бы сообщить Иессену…

– Занимайтесь своим делом, – сухо оборвал его Алеша, – адмиральский флаг не спускать! А Иессен уже и так знает, что делать.

В этот момент наступила небольшая передышка. Артиллеристам «Николая I» наконец удалось добиться попадания в идущую у него на траверзе «Асаму». Двенадцатидюймовый снаряд ударил в одно из немногих слабых мест японского крейсера – незащищенную бронею корму, перебив при этом привод рулевого управления. Идущий третьим в колонне крейсер свалился в циркуляцию, смешав свой строй и на время облегчив положение флагмана. Иессен тем временем обошел со своим отрядом горящего как факел «Донского» и бросился догонять свои броненосцы. С другой стороны к месту боя главных сил на всех парах подходили два оставшихся крейсера Вирена. Наступала решительная минута боя, и любой снаряд мог решить его судьбу.

Из рубки «Осляби» в это время выносили погибших. Руководил этой работой непонятно откуда взявшийся, непривычно тихий Архипыч.

– К штурвалу! – велел ему хриплым голосом Алеша.

Старик, ни слова не говоря, занял его место, а великий князь встал туда, где прежде стоял Вирениус.

– Самый полный вперед, – скомандовал он и с удивлением услышал, как его вестовой что-то говорит, постепенно возвышая голос.

– Правило веры и образ кротости, воздержания учителя,

Яви тя стаду твоему яже вещей истина;

Сего ради стяжал еси смирением высокая, нищетою богатая,

Отче священноначальниче Николае,

Моли Христа Бога спастися душам нашим.

До сих пор Алеша ни разу не слышал от старого матроса молитв, а тут с удивлением понял, что тот читает тропарь наизусть. Сам, к сожалению или к счастью, он не был особенно религиозен, но в этот момент обращение к святому, служащему по морской части, как говорил, подвыпив, тот же Архипыч, показалось ему уместным. Краткая передышка заканчивалась, японцы сомкнули свои ряды, не став дожидаться вышедшей из строя «Асамы», а русские броненосцы уже догоняли корабли Иессена.

Немногочисленные попадания в японские броненосные крейсера практически не привели к падению их боеспособности. Лишь несколько замолчавших средне- и мелкокалиберных орудий да оторванный прямым попаданием ствол носовой башни на «Адзуме» свидетельствовали, что русские снаряды все же поражали цель. По сути, выбитая из строя «Асама» была пока единственным крупным успехом их оппонентов. Увы, корабли Вирениуса и Иессена пострадали куда сильнее. Многие стоящие открыто орудия были разбиты, а обслуживающие их артиллеристы понесли тяжелые потери. Что еще хуже, многие пушки были выведены из строя без участия вражеского огня, вследствие поломки подъемных дуг. Фактически большинство кораблей на треть потеряли свою огневую мощь, не нанеся существенных потерь противнику. К тому же практически на всех кораблях были повреждены трубы, что приводило к потере тяги и повышенному расходу топлива. Однако дух моряков не был сломлен, и, наскоро перевязав раны друг другу и стиснув зубы, они были готовы драться до конца. Продолжавший нести адмиральский флаг «Ослябя», несмотря на роковой снаряд, уничтоживший всех в боевой рубке, пострадал значительно меньше других. Его артиллерия, защищенная башнями и казематами, была исправна, главный броневой пояс не поврежден, а принявший командование великий князь – полон решимости победить или умереть. Наступил решительный момент битвы, Камимура в очередной раз охватил голову русской колонны и не собирался ее отпускать, сокращая дистанцию и обрушивая на вражеский броненосец море огня. Однако «Ослябя» продолжал идти как заколдованный, ожесточенно отвечая своему противнику ударом на удар. Шедшие следом «Николай» и крейсера Иессена, несмотря на повреждения, продолжали так же размеренно вести огонь, иногда добиваясь попаданий.

В этот момент неожиданно отличился «Рюрик». Первый в серии больших океанских рейдеров, он не успел получить разработанные позднее новейшие восьмидюймовые орудия Канэ, как его более молодые собратья. Но и его несколько устаревшие пушки, стрелявшие дымным порохом, сумели достать идущий концевым «Иватэ». Тяжелый снаряд, пробив шестидюймовую броню двухэтажного каземата, с оглушительным грохотом разорвался в тесном пространстве, воспламенив сложенные рядом полузаряды. Вспыхнувшие картузы с порохом в мгновение ока испепелили прислугу на обоих этажах и заставили детонировать только что поднятый элеватором снаряд. Этот новый взрыв сорвал со станка поврежденное уже прямым попаданием орудие и выкинул его вместе с броневой плитой в море, обнажив беззащитные теперь внутренности корабля. Казалось, еще минута, и огненный ураган дойдет до погребов, поставив жирную точку в судьбе крейсера и почти шестисот человек экипажа, но время шло, а «Иватэ» продолжал идти вперед как заговоренный.

Несмотря на подавляющий перевес «Баяна» и «Аскольда», избитые до полусмерти «Нанива» и «Такачихо» совершенно не собирались тонуть. Напротив, как только потерявший терпение Вирен приказал подойти, что называется, на пистолетный выстрел и покончить с упрямыми японцами, с почти утратившего боеспособность флагмана Уриу выстрелили самодвижущейся миной. К счастью, предполагавший нечто подобное Эссен вовремя сманеврировал, и та, оставляя пенистый след, прошла мимо русского крейсера. Однако эта отчаянная попытка натолкнула на мысль командира русского отряда сделать то же самое.

– Николай Оттович, – обратился он к командиру корабля с подчеркнутой вежливостью, – прикажите минерам расстрелять противника минами.

– Прошу прощения, Роберт Николаевич, – твердо отвечал Эссен, – не лучше ли воспользоваться для этого миноносцами? Пусть они под прикрытием «Авроры» добьют подранков, а нам лучше бы поспешить на помощь главным силам.

Вирен с неприязнью посмотрел в глаза командиру своего флагмана. Хуже всего было то, что Эссен был кругом прав, и это прекрасно понимали все присутствующие. Но боже мой, как же не хотелось отдавать честь утопления врага кому-то другому! Впрочем, один крейсер они сегодня уже утопили, а главным силам действительно не помешала бы их помощь.

– Пожалуй, вы правы, – тщательно выбирая слова, проговорил Вирен, – однако миноносцы мне не подчинены и могут не выполнить моего приказа.

– Я так не думаю, – не согласился с ним Эссен, – вряд ли настоящий миноносник устоит перед соблазном утопить врага. Впрочем, отчего бы нам не попробовать? Эти подбитые калоши все равно далеко не уйдут.

Скрепя сердце Роберт Николаевич последовал его совету, и «Баян» с «Аскольдом», подняв буруны, побежали в сторону своего обоза. Подойдя к транспортам, они просемафорили на миноносцы и «Аврору» направление на поврежденные японские корабли и безапелляционный приказ их уничтожить. Впрочем, Сухотин, не слишком довольный, что его крейсер выделили охранять транспорты, с восторгом ухватился за возможность отличиться и вместе с четырьмя миноносцами двинулся в сторону противника.

– «Богиня» она и есть «богиня», – покачал головой Вирен, наблюдая, как неспешно двинулся крейсер в сторону противника.

– На подранков и ее хватит, – заметил в ответ Эссен и вопросительно взглянул на начальника отряда.

– Полный вперед, – решительно приказал тот, правильно истолковав его взгляд. – А то еще чего доброго Вирениус с Иессеном всех японцев без нас потопят.

Порт-артурские крейсера подоспели как раз вовремя. Главные силы японцев и русских только что привели в порядок свои колонны и снова сошлись в смертельном поединке. Чуть в стороне от них кое-как ковылял подбитый «Дмитрий Донской», а с другой спешил на соединение со своими починивший рулевой привод «Асама». Справедливо рассудив, что лучшей помощью, которую он только может оказать своим, будет связать вражеский крейсер боем, Вирен двинул свои корабли на перехват. Разумеется, построенный на эльсвикских верфях японский броненосный крейсер был больше и мощнее своих русских противников, однако те вцепились в него, как легавые в кабана, и, кусая то с одной стороны, то с другой, не давали опомниться матерому зверю. Наконец командир «Асамы» капитан первого ранга Ясиро решил, что огонь от «Аскольда» он как-нибудь потерпит, а вот наглого «Баяна» следует немедленно наказать, и развернул крейсер в его сторону. Орудия обоих кораблей загрохотали с удвоенной силой, стремясь уничтожить противника. Пока флагман Вирена отвлекал весь огонь на себя, бронепалубный крейсер вел стрельбу в почти полигонных условиях, забрасывая врага снарядами. Однако хорошо бронированный японец стоически терпел обстрел, направив всю свою мощь на главного противника. В этом соревновании английской и французской школ судостроения удар следовал за ударом, а попадание за попаданием, но ни один из соперников никак не мог взять верх.

Пока большие крейсера бились друг с другом, на сцене вновь появился «Чихайя». Ускользнув сначала от Вирена, затем от охранения транспортов, капитан второго ранга Фукуи решил описать большую дугу и попытаться выйти на свои главные силы, и это ему почти удалось. «Баяну» и «Аскольду», сцепившемуся с «Асамой», было не до него, а «Донского» со сбитой трубой он поначалу принял за «Наниву». Затем, убедившись в свой ошибке, японец попытался атаковать подбитый русский крейсер, но старика было еще рано списывать со счетов. Несмотря на повреждение и потери, на нем было еще несколько целых орудий. Поскольку тяжело раненный в бою Добротворский находился в лазарете, командование принял старший офицер капитан второго ранга Блохин. Офицером он был, как и положено в его должности, мелочным и въедливым, но при этом совершенно невозмутимым и с прекрасной памятью. На своем корабле он знал всех матросов не то что по именам, но помнил про каждого все – от места призыва до малейших нарушений, когда-либо допущенных по службе. Заметив, что маленькое японское авизо собирается атаковать его крейсер, он спокойно, как будто вокруг учения, а не жестокий бой, отдал приказ комендорам открыть огонь. Спокойствие его, очевидно, передалось подчиненным, и снаряды сразу стали ложиться рядом с вражеским кораблем. На «Чихайе» сразу стало ясно, что они в очередной раз выбрали себе добычу не по зубам, но, как видно, Фукуи исчерпал на сегодня свой лимит везения. Один из стодвадцатимиллиметровых русских снарядов угодил прямо в готовый к выстрелу бортовой минный аппарат, грянул взрыв, затем детонировал аппарат с другого борта, и маленький безбронный крейсер буквально разорвало пополам.

«Ниитака» был совсем не плохим кораблем. Японцы здраво рассудили, что бронепалубные крейсера совсем не обязательно строить слишком уж большими. Рекордные характеристики для них тоже не обязательны, и потому выполняющие те же функции, что и русские «шеститысячники», корабли получатся дешевле. А сэкономленные таким образом деньги можно будет пустить на постройку больших броненосных крейсеров, которые и в линию поставить можно, и на помощь к легким собратьям отправить. Все это было абсолютно правильно вообще, но в данной конкретной ситуации было слабым утешением. Русский крейсер имел почти вдвое большее водоизмещение, в его бортовом залпе было вдвое больше шестидюймовых орудий, и вся эта мощь двигалась на три узла быстрее его, не оставляя своему противнику ни малейшего шанса на спасение. Капитан второго ранга Содзи честно попытался спасти свой новенький кораблик для Страны восходящего солнца. Прекрасно понимая, что его поступок будет воспринят как трусость, он тем не менее вышел из боя и попытался уйти. Главное, спасти корабль и моряков, а в следующем бою им повезет больше. Что же до него, то, как говорят северные варвары, мертвые сраму не имут. Верный танто[79] поможет ему избежать людской молвы, а те, кто лучше понимают сложившуюся обстановку и чем именно рискует империя, бросившая вызов могущественному соседу, те поймут и его мотивы. Поймут и не осудят. Но похоже, сегодня боги действительно не на их стороне. Большой русский крейсер под названием «Богатырь» настигает их. Кажется, богатырь по-русски означает самурай или что-то похожее. Хотя откуда этим варварам знать, что такое самурай? Поднявшийся справа по борту всплеск возвестил, что русские начали пристрелку. Что же, долг тяжелее, чем гора, а смерть легче перышка!

В это время в боевой рубке «Богатыря» капитан первого ранга Стемман пристально следил за своей добычей. Не ладивший до сих пор с Иессеном, он был сейчас очень благодарен своему адмиралу. Пойди он вместе с остальными владивостокскими крейсерами в бой главных сил, его лишенному поясной брони «Богатырю» пришлось бы нелегко. А вот в стремительном броске вместе с крейсерами Вирена отличная скорость и высокая огневая мощь пришлись как нельзя кстати. Правда, им пока не удалось продемонстрировать этой мощи, но сейчас они догонят японца и, несомненно, утопят его. И что еще более важно, утопят один на один! А это слава, это чины, это ордена, наконец! Ну, а что, если чиновник служит из-за жалованья, то офицер ради чести. И сегодня он эту честь получит.

В отличие от порт-артурских крейсеров, этот бой для артиллеристов «Богатыря» был первым. Поэтому неудивительно, что они поначалу немного растерялись. Впрочем, постепенно им удалось прийти в себя, и сейчас Стемман с удовлетворением наблюдал, как работают его подчиненные. Как оказалось, башенное расположение части орудий, помимо лучшей защищенности и больших углов обстрела, таило в себе и неприятные сюрпризы. Палубные установки оказались более скорострельными, нежели башенные, к тому же из-за отличий в станках и прицелах ими нельзя было пристреливаться одновременно. Но это ничего, теперь, когда они поравнялись с противником, пристрелку ведут палубные и казематные орудия, а когда дистанция нащупана, в дело вступают башни. Восемь орудий в залпе против четырех – это подавляющее преимущество, а если учесть, что шесть из них защищены броней, то японцев остается только пожалеть. Впрочем, японцы не собираются сдаваться и ожесточенно отстреливаются. Но это ненадолго. Вот замолчало разбитое кормовое орудие. Вот вспыхивает пожар, скоро, впрочем, потушенный. Вот японцам удается удачным выстрелом снести за борт шлюпку и переранить осколками несколько человек на верхней палубе. Вот еще один снаряд вспыхивает на борту русского корабля подобно зарнице, но это последний успех. Подошедший на пистолетную дистанцию «Богатырь» расстреливает «Ниитаку» в упор.

Между тем погода действительно портилась. Налетевший ветер поднял волны, все больше и больше захлестывающие корабли противников. Однажды у главного кораблестроителя Британского королевского флота сэра Барнаби спросили: почему среднекалиберную артиллерию на британских кораблях ставят так низко от уровня моря? Ведь при малейшем волнении она не сможет действовать, превратившись из главной силы корабля в его обузу. Почтенный сэр, поразмыслив, отвечал: «Я не знаю, почему так делается. Традиция такая!» Теперь за приверженность англичан к традициям пришлось расплачиваться их японским ученикам. Построенные по британским лекалам японские броненосные крейсера имели великолепную низкорасположенную батарейную палубу, заливаемую сейчас поднятым волнением. О стрельбе нечего было и думать, и измученные предыдущим боем комендоры бросились задраивать орудийные порты. Огонь кое-как продолжали вести башенные орудия, но огромные волны доставали и до них, заливая прицелы и проникая внутрь сквозь амбразуры и прорези, так что артиллеристам приходилось работать иной раз по колено в воде.

А вот русские корабли, построенные как высокобортные океанские рейдеры, казалось, не испытывали ни малейших затруднений от разбушевавшейся погоды. И хотя значительная часть открыто стоявшей артиллерии на владивостокских крейсерах была выведена из строя, сейчас их огонь был сильнее, чем у японцев. Впервые с начала войны такая характеристика кораблей Российского Императорского флота, как мореходность, оказалась востребованной в бою, и русские спешили воспользоваться своим нежданно-негаданно свалившимся преимуществом.

Японский флагман «Идзумо» с большим трудом взбирался на волну, все более зарываясь в нее форштевнем. Носовая башня, с выведенной из строя гидравликой, давно прекратила огонь. Наконец к вцепившемуся в поручень адмиралу Камимуре, сумрачно взиравшему на окружающую его картину, подошел командир крейсера капитан первого ранга Идзичи.

– Ваше превосходительство, – встревоженно обратился он к командующему, – нам необходимо как можно скорее выйти из боя и развернуться к волне кормой.

– Что это значит?

– Русский снаряд, попавший в нашу носовую оконечность в самом начале боя, оказался вовсе не таким безобидным, как казалось. Теперь эта пробоина стала подводной, и в нее с напором поступает вода.

– Так задрайте этот отсек, – не понял его адмирал.

– Этот проклятый снаряд продырявил все переборки, – почти зарычал Идзичи. – Если мы и дальше будем подставлять пробоину волне, подкрепления не выдержат!

Лицо Камимуры на мгновение окаменело, затем он со вздохом приказал:

– Выйти из боя! Сегодня Аматерасу не на нашей стороне.

Едва он договорил, из затянувших небо облаков ударила молния, и, как будто разделяя непримиримых противников, на них обрушился ледяной дождь.

Впоследствии в большинстве мировых газет напечатали, что только внезапно испортившаяся погода спасла русских от неминуемого поражения и лишила японский императорский флот заслуженной победы.

* * *

На кое-как прибранной после тяжелого боя палубе «Осляби» был выстроен экипаж. Некоторые моряки были ранены, но все равно вышли проводить в последний путь погибших товарищей. Перед строем лежал ровный ряд зашитых в парусину тел. «Начальник отряда адмирал Вирениус, его флаг-офицер лейтенант барон Косинский, командир броненосца капитан первого ранга Михеев, старший штурман лейтенант Дьяченко, старший артиллерист лейтенант Генке, вахтенный начальник лейтенант фон Нидермиллер, затем матросы, в основном комендоры и из трюмно-пожарного дивизиона», – перечислял в уме стоящий во главе строя Алеша. С некоторыми из погибших он был знаком, других не знал вовсе. С покойным Михеевым даже дружен. Отпевание служил корабельный священник иеромонах Виктор (Никольский). Наконец, обряд закончился, и под троекратный залп тела погибших с привязанным к ногам грузом начали спускать за борт.

Роковой снаряд лишил броненосец практически всего начальствующего состава. Командир, как и все находившиеся в боевой рубке, погиб, а старший офицер Борис Давидович Похвиснев находился между жизнью и смертью. Командование кораблем как старший в чине принял великий князь Романов, а обязанности старшего офицера исполнял старший минер лейтенант Саблин. Шторм, разделивший противоборствующие стороны, стих так же внезапно, как и налетел, и на русской эскадре приняли подсчитывать потери. «Ослябя», если не считать командования, пострадал сравнительно мало. Вражеским огнем были выведены из строя три шестидюймовки, две из которых уже починили, использовав детали от погонного орудия. Несколько разбитых противоминных орудий великий князь за большую потерю не считал, жалея разве что о погибших комендорах. Идущий следом броненосец «Император Николай I» тоже отделался сравнительно легко, потеряв одну девяти- и одну шестидюймовую пушки да сбитую крупнокалиберным снарядом стеньгу. «Аврора», прикрывавшая транспорты, вообще не пострадала, а миноносцы, прикрытые «богиней», смогли добиться немалого успеха – потопить избитые крейсерами Вирена «Наниву» и «Такачихо». Во всяком случае, именно так доложили Сухотин и исполнявший должность начальника миноносного отряда командир «Блестящего» капитан второго ранга Шамов. «Баян» хотя и получил несколько попаданий, потерь практически не понес. С «Аскольдом» было несколько хуже, одна пробоина в борту выше ватерлинии хотя и не угрожала жизни корабля, но стоявшим над ней шестидюймовым орудием пользоваться было нельзя из-за опасности повредить ослабленный попаданием корпус. Еще одна пробоина была в одной из труб крейсера, прозванного за характерный силуэт артурским острословами папиросочицей[80]. Впрочем, механик его ручался, что в случае надобности даст двадцать узлов. Более тяжкие повреждения получил любимец великого князя «Боярин», но хорошо построенный датскими корабелами крейсер с честью выдержал и бой, и последующий шторм. На нем было выведено из строя три из шести стодвадцатимиллиметровок, и ход уменьшился до восемнадцати узлов. «Богатырь» практически не пострадал, как и «Рюрик». А вот «России» и «Громобою» пришлось несладко, но, по крайней мере, скорость их не уменьшилась. Что касается «Дмитрия Донского», то с самого начала шторма его никто не видел. Посланные на поиски миноносцы вернулись ни с чем, и русский отряд двинулся к Порт-Артуру.

Как только волнение стало спадать, Алеша распорядился спустить адмиральский флаг и просигналить на «Россию»: «Адмирал Вирениус передает командование Иессену». Какое-то время флагман владивостокских крейсеров молчал, затем с него запросили о повреждениях. Поскольку большинство шлюпок на крейсерах и броненосцах было разбито во время боя, Иессен приказал подойти к борту «России» одному из миноносцев и через четверть часа был на «Ослябе». Трап на броненосце был разбит в бою, но адмирал, как будто вспомнил гардемаринскую юность, не чинясь поднялся по штормтрапу.

– Что случилось? – спросил он у великого князя, приняв доклад.

– Прямое попадание, – помрачнев, ответил Алеша.

– Ранен?

– Насмерть! Он и все, кто были в рубке.

– Кто командует броненосцем?

– Я! Какие будут приказания?

Неожиданно оказавшись командующим отрядом, Иессен оказался в сложной ситуации. Корабли под его командованием получили повреждения в бою, и хотя эскадренная скорость не уменьшилась, прорыв выглядел совершенно нетривиальной задачей. Того, разумеется, было известно, куда пошел Камимура, а теперь и то, что русские отряды объединились. Разгром отряда Уриу мало менял в общем раскладе. Японцы продолжали оставаться сильнее, а на броненосных крейсерах, кроме «Асамы» и «Идзумо», не было видно особых повреждений. Если они объединятся, а сомневаться в этом не было причин, Того легко сможет перехватить русский отряд, но результат будет совсем другой. Идти в Артур тихоходным отрядом было верным самоубийством.

– Я смотрю, «Ослябя» не слишком сильно пострадал? – спросил он, оглядевшись.

– Мне так не кажется, – пожал плечами Алеша.

– Это потому, что вы не видели близко «Россию» или «Громобой». Добрая половина артиллерии выведена из строя. Фальшборты, надстройки, трапы – все разбито или покорежено. Деревянные настилы палуб обгорели до металла.

– Возможно, вы правы, боеспособность броненосец сохранил, и если не считать выбитого командования, больших потерь нет. Башни и казематы свое предназначение выполнили, а вот с нашими боевыми рубками определенно что-то не так.

– Возможно, вы правы. Впрочем, у нас будут время заняться выяснением этого вопроса. Теперь надо думать, как выполнить приказ Макарова. Как вы полагаете, мы сможем прорваться в таком состоянии?

– Нет. Японские броненосцы достаточно быстроходны. Даже если Камимура не успеет вернуться к Того, тому есть чем нас перехватить.

– Вы полагаете, Камимура может не успеть?

– Какие-то повреждения он получил, – пожал плечами Алеша. – «Идзумо» явно садился носом под конец боя. Да и «Асама» определенно потерял управление. Остальные, похоже, сохранили боеспособность.

– Если бы не прямой приказ Макарова, я бы повернул во Владивосток.

– Я полагаю, что Степан Осипович одобрил бы это решение, вот только…

– Что только?

– Эскадра ждет «Смоленск» со снарядами. К тому же она осталась практически без крейсеров.

– Да, это проблема…

– Нам нужно разделиться, – решительно заявил великий князь.

– Вот как?

– Именно так, и как можно скорее. Промедление может дорого нам обойтись.

– И как же ваше императорское высочество предложит нас разделить?

– Ну, во-первых, отпустить «Лену» и «Ангару».

– Что, простите?

– Отпустить в крейсерство «Лену» и «Ангару», – невозмутимо ответил Алеша. – Мы так долго готовились к крейсерской войне с островным государством, а вот случилось, и не сделали еще ничего для этого. Дальность плавания у них просто огромная, а пути просто забиты пароходами, идущими в Японию. Вот пусть и порезвятся на этих путях.

– Разумно, – кивнул Иессен.

– Я бы отпустил с ними еще и «Аврору».

– Это еще зачем?

– Для придания устойчивости. Даже самый слабый японский крейсер может доставить проблем вооруженному пароходу, а если тому на помощь придет хотя бы наша «богиня», то проблемы будут уже у японца.

– Остроумно, – усмехнулся адмирал, – продолжайте, пожалуйста.

– Быстроходным крейсерам нужно прорываться в Порт-Артур, взяв с собой «Смоленск». Двадцать узлов они всяко дадут, и броненосцы их не догонят, а от крейсеров, даст бог, отобьются.

– А остальным во Владивосток?

– Не совсем, точнее не сразу. Наверняка сейчас вдоль побережья Кореи идут японские транспорты с войсками и припасами. Если нанести по ним удар крейсерами, это может отвлечь Того и облегчить быстроходному отряду прорыв.

– Что же, – ответил после недолгого молчания Иессен, – вы почти слово в слово повторили мои мысли, и я рад, что не один так думаю. Хотя с предложенными мерами не совсем согласен. К примеру, отпускать сейчас в крейсерство «Аврору» чистое расточительство. Нет, у меня на нее другие виды.

– Что вы имеете в виду?

– Я действительно намерен разделить наш импровизированный отряд, но немного не так. Вспомогательные крейсера, действительно, пусть отправляются пиратствовать на торговые пути. Два наименее пострадавших в бою крейсера, «Рюрик» и «Аврора», с парой миноносцев пойдут пощипать японские транспорты. А остальные пойдут в Порт-Артур.

– Простите, но это безумие.

– Безумие – это идти во Владивосток. Мои крейсера слишком повреждены и могут просто не дойти. Угля не хватит. К тому же мне лучше известны возможности владивостокского порта. К сожалению, они откровенно убоги, и ремонтироваться мы там будем до морковкина заговенья, фактически выйдя из войны.

– Но «Ослябя» нуждается в доковании…

– А наша эскадра нуждается в броненосцах, которым совершенно нечего делать во Владивостоке!

– Вы твердо намерены идти в Порт-Артур?

– У меня приказ, не забыли? Значит, так, отряд Вирена и «Богатырь», «Аврору» и оставшиеся миноносцы будут нашим охранением. «Россия», «Громобой», «Ослябя» и «Николай» и транспорта пойдут колонной. Если все сделаем как надо, то японцы смогут узнать только о быстроходных крейсерах.

– Может, отправить «Боярина» с «Рюриком» и «Авророй»? Он после боя не слишком хороший ходок.

– Нет, лишняя пара глаз нам не помешает.

Говоря о перевозках войск у берегов Кореи, великий князь не ошибся, Япония действительно лихорадочно увеличивала численность своей армии на материке и посылала один пароход за другим с подкреплениями. Крупные корабли флота были заняты блокадой Порт-Артура и поисками владивостокских крейсеров, а для конвоирования транспортов сил не оставалось совсем. И вот по этой артерии войны и нанесли свой удар «Рюрик» с «Авророй». Пока поврежденные корабли шли экономическим ходом к Шантунгу, оставшиеся практически невредимыми крейсера гонялись вместе с миноносцами за вражескими транспортами. Первым под удар попал пароход «Тенрю-мару». Сначала он попытался уйти, но перехваченный миноносцами остановился. С русского крейсера к нему направилась досмотровая партия, но тут случилось неожиданное. На палубу японского трампа выскочили солдаты и открыли винтовочный огонь по приближающейся шлюпке. Увидев, как их товарищи падают, сраженные японскими пулями, стоящие у пушек комендоры просто осатанели. Выстрелы последовали один за другим, и прежде, чем офицеры успели восстановить порядок и прекратить огонь, один из снарядов встретился со снарядами артиллерийского парка в трюме парохода. Корпус «Тенрю-мару» с грохотом раскололся, и из него вырвались языки пламени и клубы черного дыма. Выяснить, что именно взорвалось на злосчастном пароходе, так и не удалось, поскольку, даже угодив в воду, японцы отказывались спасаться и отплывали от пытавшихся им помочь русских моряков. Те после нескольких попыток решили, что так тому и быть, и предоставили японцев их судьбе. В следующий раз на «Рюрике» и миноносцах были осмотрительнее и не посылали своих людей на досмотр, а, добившись остановки судна, давали время на эвакуацию, после чего расстреливали его из пушек или топили миной. На долю «Авроры» выпал ничуть не меньший успех. Пока их товарищи занимались досмотром «Тенрю-мару», крейсер Сухотина погнался сразу за двумя японскими кораблями и, не слишком церемонясь, утопил одного самодвижущейся миной, а второго расстрелял из пушек. После чего спустил шлюпки и занялся спасением немногих уцелевших. Всего русским крейсерам попалось по пути семь больших пароходов, три каботажника и почти десяток рыбачьих джонок, которые также отправились на дно.

Получив приказ Иессена, вспомогательные крейсера отправились в крейсерство. Командиру «Ангары» капитану второго ранга Сухомлину повезло сразу. Первое же встреченное им английское судно оказалось нагруженным военной контрабандой и после снятия экипажа было утоплено подрывными патронами. Затем были германские, французские, бельгийские пароходы, но больше всего английских и американских. Одних русские моряки топили, других разгружали, а одного немца под названием «Бремен», отправили с призовой партией во Владивосток. Все дело в том, что германские негоцианты везли в Страну восходящего солнца продукцию заводов Круппа калибром в сто двадцать миллиметров с полным боезапасом. Обойдя по дуге Японию, русские моряки провели приз Татарским проливом и доставили в родной порт. Помимо этого, Сухомлин всякий раз, поймав контрабандиста, конфисковывал на нем топливо. После нескольких таких погрузок в открытом море матерящиеся в тесных угольных ямах матросы наградили своего командира кличкой Угольщик, намертво прилипшей. Но как бы то ни было, в результате принятых мер автономность вспомогательного крейсера значительно увеличилась.

К сожалению, недавно назначенный командиром «Лены» капитан второго ранга Берлинский не был столь предусмотрительным. Отдав после боя большую часть своего угля крейсерам Иессена, он успел досмотреть только три нейтральных парохода и отправился на бункеровку. Причем отчего-то выбрал для этой цели Филиппинские острова. К несчастью, «Лена» пришла в Манилу одновременно с известием об очередном американском судне, потопленном «Ангарой», что отнюдь не добавило местным властям симпатий к русскому рейдеру. Сначала они просто отказались продавать ему уголь. Затем разрешили, но мизерное количество и столь дурного качества, что Берлинский отказался его покупать. Когда, наконец, удалось договориться о продаже кардифа, поступили известия о том, что к Филиппинским островам направилась японская эскадра, к тому же в машинах «Лены» обнаружилась какая-то неисправность. Все это время японский консул не переставая протестовал против стоянки русского крейсера. Оказавшись в безвыходном положении, Берлинский обратился в Петербург с просьбой о разрешении ему разоружиться, и получив его, немедля дал подписку о неучастии в войне и сдал в местный арсенал замки орудий, боезапас, а также некоторые детали машин, гарантирующие невозможность крейсеру выйти в море. Последнее было явной ошибкой и роковым образом сказалось на судьбе незадачливого командира «Лены». Во время одного из частых в этих широтах тайфуна русский пароход сорвало с якоря и выкинуло на берег. Позже, во время расследования обстоятельств дела, выяснилось, что известия о подходе японских крейсеров было ложным, а проблемы с машиной оказались вовсе не такими значительными, как докладывалось в Петербург. После войны капитан второго ранга Берлинский был отдан под суд, лишен офицерского звания и орденов и посажен в крепость.

Как и во всякой войне, трусость и нераспорядительность одних нередко компенсировались героизмом и самопожертвованием других. Получивший тяжелые повреждения в бою броненосный крейсер «Дмитрий Донской» едва не затонул в шторм. Впрочем, лишившийся труб и с поврежденными котлами, старый корабль не сдавался и упорно боролся с разбушевавшейся стихией за жизнь своего экипажа. Наконец почти лишенный хода крейсер выбросило на берег одного из многочисленных островов архипелага. Дело могло кончиться плохо, но по счастью, вскоре шторм стих, и жизни отважных моряков ничего не угрожало. К сожалению, радиорубка была разбита еще во время боя, и вызвать помощь не представлялось возможным. Первое время на крейсере надеялись, что их найдут, но с каждым днем надежда таяла. Однако принявший командование после ранения командира старший офицер Блохин был не таким человеком, чтобы отчаиваться. Поскольку следующего шторма старик «Донской» мог и не пережить, большинство команды, включая раненых, было переведено на берег. Чтобы предотвратить разброд и шатание, люди были заняты работой. Одни под руководством офицеров строили хижины, другие пытались починить разбитые во время боя шлюпки, третьи добывали пищу. К сожалению, островок был совсем мал и не мог бы прокормить такое количество людей долгое время, но пока голод потерпевшим кораблекрушение не угрожал. Когда одну из шлюпок удалось восстановить, Блохин отправил на ней на разведку мичмана Погожева и шестерых матросов. На следующий день мичман и его люди вернулись на захваченной ими большой рыбачьей джонке, полной рыбы. Поскольку местные жители, имевшие несчастье попасться на глаза ушлому мичману, формально были подданными микадо, русские моряки были в своем праве. Посмотрев на добычу, Блохин крепко задумался. Затем, ознакомившись с рыбачьим суденышком, распорядился перетащить на него две тридцатисемимиллиметровых пушки Гочкиса и десантное орудие Барановского. Больше джонка вряд ли бы выдержала, впрочем, для его замыслов и этого было достаточно.

Через три дня английский пароход «Гермес» повстречал в море странную джонку. Сначала на ней полуголые люди махали длинными шестами с привязанным к ним тряпьем, стараясь привлечь к себе внимание. А затем, когда его капитан, на свою беду, решил подойти поближе, на джонке подняли Андреевский флаг и выстрелили из пушки, приказывая остановиться. Будь у капитана Харди чуть больше времени на раздумья, он, возможно, сообразил бы, что малокалиберные снаряды не смогут нанести его пароходу серьезных повреждений. Но в тот момент он был настолько ошарашен, что и не подумал сопротивляться. Со странной джонки на борт «Гермеса» поднялись вооруженные русские моряки, и ознакомившийся с документами офицер радостно заявил мрачному капитану, что поскольку его старый угольщик идет с грузом кардифа в Иокагаму, то и корабль и его груз конфискуется как военная контрабанда. После чего он заставил Харди и его людей подвести «Гермес» к какому-то острову, где на их угольщик еще два дня перегружали снятое с разбитого русского крейсера вооружение и переводили людей. Наконец, когда все, что матросские руки смогли снять со старого корабля, было погружено на захваченный корабль, Блохин приказал отчаливать. Заложенные в погреба и заряженные минные аппараты подрывные патроны взорвались, отдавая заслуженному кораблю последний салют, и капитан второго ранга приложил руку к козырьку, провожая старого товарища в последний путь.

По пути ставший русским вспомогательным крейсером «Гермес» захватил еще один приз и привел его во Владивосток.

Впрочем, обо всех этих обстоятельствах стало известно гораздо позже, а пока крейсерская война только разгоралась. Один из старших братьев нашего героя, великий князь Александр Михайлович, получил от государя именное повеление организовать блокаду японских островов. Сандро, как его называли в семье, подошел к делу весьма энергично и со свойственной ему изобретательностью. Пароходы Добровольного флота «Владимир», «Киев» и «Воронеж» один за другим выходили из Севастополя под коммерческими флагами. Достаточно тихоходные корабли поначалу не вызвали подозрений у «просвещенных мореплавателей», однако едва первый из них, «Владимир», миновал Суэц, к нему присоединился отставший несколько ранее из-за поломки крейсер второго ранга «Алмаз». Крейсер из «Алмаза», построенного как яхта наместника Дальнего Востока Алексеева, был, прямо скажем, так себе. Слабо вооружённый и тихоходный по меркам крейсеров, он тем не менее мог догнать почти любой транспортный корабль, чем немедленно и занялся. Приданный же ему в качестве судна-снабженца «Владимир» обеспечил более чем достойную автономность. Захватывая одного за другим нейтралов и отправляя их с призовыми командами в Черное море, он скоро на некоторое время практически перекрыл доставку грузов в Японию через Суэцкий канал. Биржевые котировки в очередной раз рухнули, а пароходные и страховые компании резко взвинтили цены. Вслед за этим пришло сообщение, что вооруженная царская яхта «Штандарт» вместе с транспортом «Киев» занимается тем же самым у мыса Доброй Надежды. Построенный датскими корабелами «Штандарт» был весьма быстроходен, а установленные на нем четыре шестидюймовых и шесть девятифунтовых орудий, несмотря на некоторую устарелость, были вполне достаточны для того, чтобы внушать уважение купцам. И наконец, еще один русский крейсер «Светлана», также имевший репутацию яхты, вместе с пароходом «Воронеж» занял позицию в Индийском океане. Впоследствии злые языки окрестили этот отряд рейдеров «яхтенной эскадрой» или даже «сборищем плавучих борделей», но в тот момент их действия произвели эффект разорвавшейся бомбы. Скандал поднялся страшный, дипломатические ведомства Великобритании, Франции и Германии потребовали прекратить от Российской империи «неслыханное пиратство, попирающее все международные нормы». Особенное возмущение вызвал тот факт, что призовые команды на захваченных нейтральных кораблях формировались из числа моряков Добровольного флота, доставленных транспортами.

В ответ на эти «громы и молнии» только что сменивший Ламсдорфа на посту министра иностранных дел барон Розен вызвал к себе послов и скучным голосом сообщил им:

– Россия, в отличие от Японской империи, всегда соблюдала дух и букву международных договоров и никогда ни на кого не нападала без объявления войны. И даже подвергнувшись вероломному и ничем не спровоцированному нападению со стороны последней, свято выполняет взятые на себя обязательства. Посланные же на морские торговые пути крейсера действуют в полном соответствии с международным морским правом. Так что претензии ваших правительств, господа, по меньшей мере не обоснованы.

Впрочем, французский посол Морис Бомпар, имеющий дружеские отношения с большинством членов царской семьи, попробовал пожаловаться лично государю. Тот принял его очень любезно и, сочувственно выслушав, заверил в своей полной и безоговорочной поддержке. Но когда на следующий день, окрыленный полученными обещаниями, посол явился в здание на Певческом мосту, барон Розен, чье германофильство было общеизвестно, без тени улыбки спросил его:

– Месье Бомпар, как вы думаете, сколько дивизий выставит Япония в случае франко-германской войны и, самое главное, на чьей стороне? – И пока потерявший дар речи посол пытался найти какой-нибудь удобоваримый ответ, продолжил: – Возможно, убытки ваших негоциантов не настолько велики, чтобы «Прекрасная Франция» рисковала ради них потерей такого союзника, как Россия?

Потрясенный до глубины души Бомпар поднял глаза на украшавший кабинет министра парадный царский портрет и тихонько пробормотал: «Боже, какое византийское коварство!»

Больше претензий от правительства Франции на действия русских рейдеров не поступало. К тому же первые призовые суды в Севастополе преподнесли еще одну сенсацию. Если груз британских кораблей, как и они сами, просто и незатейливо конфисковался, то владельцы французских и немецких пароходов получали довольно значительную компенсацию, покрывавшую их расходы на переход в русский порт и возвращение обратно, как если бы они были зафрахтованы русским правительством. Вслед за этим все газеты обошла весть, что немцы и французы сами сообщали русским властям о характере своего груза и именно за это получали вознаграждение. Неизвестно, было ли в этих сообщениях хоть слово правды, но правительство микадо стало довольно настороженно относиться к любым перевозчикам, кроме британских.

Неутешительные для Японии результаты сражения в Восточно-Китайском море повлекли за собой кадровые перестановки в объединенном флоте. Едва второй боевой отряд вернулся в Сасебо, адмирал Камимура был снят с должности командующего отрядом и заменен адмиралом Катаока. Вместо уничтоженных в бою крейсеров Уриу к нему был приписан шестой боевой отряд Того младшего. Едва не затонувший во время шторма «Идзумо» и сильно поврежденный крейсерами Вирена «Асама» отправились на ремонт. А «Иватэ», «Токива», «Адзума» и «Якумо» под флагом младшего флагмана адмирала Мису двинулись на соединение с главными силами. Впоследствии поспешный уход крейсеров назвали ошибкой. Известия о дерзком налете «Рюрика» и «Авроры» на перевозившие войска транспорты были получены через пять часов после их выхода. Посланное вдогонку авизо «Яйеяма» догнало броненосные крейсера только у Чемульпо, когда русские крейсера миновали Цусимский пролив, подтвердив свою репутацию невидимок.

Иессен тем временем вел свой отряд к Порт-Артуру. Счастливо избегнув как японских разведчиков, так и назойливого внимания нейтралов, русские корабли за ночь обогнули Шантунгский полуостров и к утру вышли к Порт-Артуру. Впереди с двумя миноносцами шел наименее пострадавший в бою «Богатырь». Слева импровизированную эскадру прикрывали «Аскольд» и «Боярин», а справа «Баян» и три оставшихся миноносца. Встретив нейтрала, крейсера давали на эскадру короткий условленный сигнал и принимались за досмотр. Пока призовые команды обыскивали пароход, Иессен старательно обходил их, так что довольно большой русский отряд ухитрился проскочить незамеченным.

Утро Алеша, снова оказавшийся командиром, встретил на мостике броненосца, зябко кутаясь в шинель.

– Что, Алексей Михайлович, – усмехнулся подошедший Иессен, поднявший свой флаг на «Ослябе», – не спится?

– Ну, что вы, Карл Петрович, какой уж тут сон.

– Немного не так планировалось наше возвращение, не так ли?

– Ваша правда, не так. Надеюсь, хоть здесь все пойдет, как планировали.

– Надеяться на лучшее, несомненно, надо, но быть готовыми надо ко всему. Дайте команду сигнальщикам поднять сигнал «быть готовыми дать полный ход».

– Есть!

– Прекрасно. Надеюсь, демонстрация наших крейсеров у берегов Кореи удалась, и Того с броненосцами ищет нас там.

– Вы полагаете?

– По крайней мере, я на это надеюсь. Все же Уриу мы славно пощипали, да и Камимуре изрядно досталось. Интересно, а каковы повреждения у его броненосных крейсеров?

– Действительно интересно, – оживился великий князь, – лично мне они казались совершенно невредимыми. Ну, кроме «Идзумо», конечно. Ему, очевидно, неплохо досталось в носовую часть, но я совершенно не помню, чтобы туда были попадания. И тем не менее артиллерия на нем до самого шторма действовала исправно. Хоть бы одну пушку выбило!

– Ну, это вы зря, вовсе они не неуязвимы. И «Идзумо» свое получил, и «Асаме» досталось на орехи. Судя по докладу Вирена, к концу боя у нее не действовала кормовая башня, да и носовая стреляла через раз. К тому же он еще пару раз терял управление, и не испортись погода, глядишь, и добили бы. Впрочем, бог не без милости, может, утонул в шторм-то?

– Минами не стреляли?

– Пробовали, – болезненно скривил шею Иессен, – но безрезультатно. Вообще с больших кораблей пускать мины в бою – совершенно пустое занятие. А уж на таком волнении и вовсе.

– Что с вами, вы ранены?

– Да нет. Стыдно сказать, в таком бою побывал. На самом ни царапины, а вот шею просквозило. Расскажи кому на берегу, ведь засмеют… А что это там у нас?

– Где?

– Да вон. Эй, на вахте, за вас командир с адмиралом служить будут?

– Никак нет, ваше высокоблагородие! Так что на правом крамболе два крейсера типа «Такосаго»!

– То-то что на крамболе, – пробурчал Иессен.

Русские корабли постепенно увеличивали ход, как будто собираясь рывком преодолеть оставшееся расстояние до базы. Быстроходные японские крейсеры, впрочем, не обратили на это ни малейшего внимания, и, как оказалось, зря! Неожиданно подошедший с двух сторон «Богатырь» и «Баян» с миноносцами едва не зажали зазевавшихся «собачек», но те, резво развернувшись, кинулись уходить от такого грозного противника. Впрочем, русские крейсера не стали их преследовать, а вернувшись к своему отряду, выстроились в параллельную с основными силами колонну.

– Японцы ведут переговоры, – доложили из радиорубки.

– Надеюсь, вы их перебиваете? – осведомился в ответ Иессен.

– Так точно, ваше превосходительство, – вытянулся вахтенный, – однако осмелюсь доложить, что так мы тоже не сможем связаться с Порт-Артуром.

– Это не страшно, – вмешался великий князь, – мы со Степаном Осиповичем оговаривали такой поворот событий. Если на Золотой Горе услышат, как кто-то перебивает сигнал искрой, немедленно доложат на эскадру.

– Дай то бог, – задумчиво потянул адмирал, – а ведь хорошо идем. Глядишь, через час и Ляотешань пока- жется.

– Впереди дымы, – снова раздался голос с вахты. – Три, нет, четыре корабля.

– Вот и торжественный караул для встречи, – спокойно заметил Иессен и обернулся к Алеше. – Ну что, пробьемся, ваше императорское высочество?

– Надо пустить вперед крейсера со «Смоленском», Карл Петрович.

– Пока рано.

Развив максимально возможный в их состоянии ход, русские корабли неуклонно двигались к Порт-Артуру. На горизонте постепенно вырастали знакомые горы, давая надежду морякам хотя и с боем, но прорваться в свою базу. Между тем оказавшиеся впереди японские корабли вели себя довольно странно. Вместо того чтобы решительно преградить путь русскому отряду, они шли параллельно, не делая попыток приблизиться.

– Что за черт, – нахмурился адмирал, – не то чтобы я в претензии к Того, но все же это довольно странно. Кстати, вы не находите, что у японцев какие-то странные силуэты? Сигнальщики, чтоб вас! Вы там что, мух ноздрями ловите?

– Подождите, ваше превосходительство, ругаться, – прервал его Алеша, взявшись за бинокль. – Сигнальщикам броненосца просто незнакомы эти корабли, а вот мне они иногда ночами снятся!

– Что вы имеете в виду?

– Сигнальщики на «Ослябе» кое-как выучили крупные японские корабли, а это старички: «Чин-Иен», «Мацусима» и «Хасидате». Четвертого не разберу, а вот эта троица мне изрядно крови попортила!

– Что вы говорите, а где же «Ицукусима»?

– На дне, Карл Петрович.

– Что вы говорите! Кстати, четвертая у них «Чиода». И как же флагман пятого отряда оказался на дне?

– После визита в Дальний, подорвался на мине. Нам их визит стоил потери клиперов и «Бобра», а они потеряли флагман.

– Да у вас тут весело! Но если тут только эти старые корыта, то японцы нас совсем не уважают… или Того сейчас совсем в другом месте!

– Атаковать бы их, – мечтательно протянул Алеша, – а то они мне весь город вместе с портом чуть не разломали.

– Э, как это вам – город вместе с портом?

– Ну да, – шутливо наклонил голову великий князь, – позвольте представиться: главный начальник порта Дальний и городничий одноименного города, к вашим услугам.

– Потрясающе, ваше императорское высочество, вы еще и по сухопутному ведомству чиновник…

– Так точно-с! И кстати, ремонтные мощности в порте Дальнего тоже в моих руках. Предупреждаю сразу, взятки я беру, но исключительно борзыми щенками. У вас есть борзые щенки?

– Господи, куда же вы их деваете?

– Пока никто не давал-с!

Гомерический хохот собравшихся вокруг офицеров прервал слова Алеши. Адмирал, смеявшийся громче других, вытер выступившие слезы и, немного успокоившись, с трудом проговорил:

– Ох, насмешили, Алексей Михайлович! Правда, боюсь, поквитаться с вашими обидчиками мы не сможем. Держу пари, что ямы крейсеров Вирена пусты, равно как и у нас многогрешных. Однако почему нас не встречает эскадра?

– Надеюсь, она не сражается с Того где-нибудь в другом месте? – вопросом на вопрос ответил флаг-офицер.

Между тем опасность сложившегося положения стала очевидной и для японцев, и они, решительно развернувшись, пошли прочь. Русские не стали их преследовать, продолжая идти курсом на свою базу. Наконец, подойдя к внешнему рейду, они увидели первые русские корабли. Минный крейсер «Гайдамак» с миноносцами «Бойкий» и «Бурный» встретили их и одного за другим проводили через минные поля. Место, специально устроенное по приказу Макарова для дежурного крейсера, было пустым, и собравшиеся на мостике «Осляби» снова тревожно переглянулись. Алеша хотел было запросить «Гайдамак», что вообще происходит, но Иессен остановил его:

– Скоро мы все узнаем, Алексей Михайлович. Пока же давайте пройдем во внутренний бассейн.

Осадка у практически израсходовавших запас угля броненосцев и крейсеров была минимальна, и они, пользуясь высокой водой, один за другим входили на внутренний рейд Порт-Артура. Там к ним на помощь кидался вездесущий «Силач» и помогал подойти к свободным бочкам и швартовочным местам. Матросы и офицеры Порт-Артурской эскадры встречали их с небывалым воодушевлением, встречая каждый проходивший корабль громовым ура.

– Слава тебе господи, свои, – набожно перекрестился по-православному Иессен, позабыв о своем лютеранстве. – А то я уж бог знает что думать начал.

– Господа, а где «Петропавловск»? – вдруг встревоженно спросил великий князь.

– Да вот же он, – загалдели было офицеры, но тут же стали поправляться: – Нет, это «Полтава», а это «Севастополь», очевидно, «Петропавловск» где-то дальше.

– Господа, но это место «Петропавловска», – с все возраставшей растерянностью сказал им Алеша. – Нас подвели к его бочке!

– Вы уверены? Что все это значит?

Наконец, «Ослябя» стал на выделенное ему место, и матросы из боцманской команды бросились заводить перлинь. Когда корабль оказался надежно закреплен, с него спустили с трудом починенный парадный трап и стали дожидаться катера с берега, поскольку свои были потеряны во время сражения.

Наконец, к броненосцу подошла первая шлюпка, и командовавший ею мичман легко взбежал по трапу, отдавая часть флагу.

– Здравия желаю вашему императорскому высочеству, – обратился он к подошедшему Алеше.

– Лев Константинович? – сразу узнал тот мичмана Феншоу с «Полтавы».

– Так точно, слава богу, вы вернулись!

– Да что же тут у вас приключилось за время нашего отсутствия? И где «Петропавловск»?

– Катастрофа, – сразу помрачнел мичман.

– Но как это возможно?

– Подорвался на минах во время очередного выхода.

– А Макаров?

– Спасенных почти нет. Макаров, Верещагин, великий князь Кирилл….

– Он тоже?

– Спасено не более полусотни человек, включая Бориса Владимировича.

– А он-то как там оказался?

– В гостях у брата был…

– Вашскобродие, – почтительно перебил их матрос-посыльный, – так что их превосходительство просят их благородие к себе.

– Ступайте, Лев Константинович, – печально сказал мичману Алеша, – мы с вами после договорим.

Несчастье, свалившееся на людей, сначала переживших трудный бой, а затем проделавших тяжелый и опасный переход, оказалось слишком велико. Потрясенные моряки сначала просто не поверили своим ушам, а затем в едином порыве без команды обнажили головы. Одни крестились, другие рыдали, но большинство, стиснув зубы, угрюмо молчали. Великий князь, волею судьбы ставший командиром броненосца, немного растерянно оглядел своих подчиненных и остановился глазами на вездесущем Архипыче. В глазах старика застыла скорбь, но вместе с тем разгорался какой-то внутренний огонь. Руки, сжатые в кулаки так, что побелели костяшки пальцев, казалось, готовы были вцепиться в горло коварному врагу. Поблекший от времени георгиевский крестик на груди старого матроса вдруг нестерпимо засиял на весеннем солнышке, и внутри Алеши сами собой родились нужные слова.

– Мы отомстим! – немного хриплым голосом сказал он, обращаясь к стоящим вокруг матросам и офицерам. – За каждого нашего товарища, за Макарова, за Вирениуса, Михеева… за погибших на «Петропавловске» и «Донском» – за всех! Вчера мы победили их в Восточно-Китайском море. Их было больше, и они были сильнее, но мы победили! Сегодня мы пришли в Порт-Артур и соединились с нашими товарищами. Все было против нас, но мы смогли!

Несколько позже стали известны кое-какие подробности постигшей русский флот катастрофы. Макаров в последнее время каждый день выводил эскадру для обучения эволюциям. Оставшись практически без крейсеров, он тем не менее не прекратил минную борьбу на рейде. Японцы каждую ночь забрасывали внешний рейд десятками новых мин, а русские в ответ каждый день вытраливали рогатые гостинцы. В тот роковой день ничего не предвещало несчастья. Напротив, когда возвращающиеся после ночного поиска русские миноносцы были атакованы японцами, им на помощь пришел «Новик» и без труда разогнал вражеские истребители, один из них повредив. Обескураженные таким приемом японские миноносцы отошли, бросив своего окутанного клубами пара товарища. Командовавший крейсером Шульц не упустил своего шанса и, нагнав потерявшего преимущество в ходе противника, расстрелял его, как на учениях. Получив благоприятные известия, адмирал вывел эскадру на рейд и приступил к маневрированию. Постоянные учения начали постепенно приносить свои плоды, русские броненосцы более-менее научились держать строй и больше не путались, проводя простейшие перестроения. Сказать, что эскадра в полной мере овладела этим искусством, было бы преждевременно, но прогресс виден был невооруженным глазом. Через некоторое время со стороны Элиотов подошли все шесть броненосцев Того. После боя 27 января японский адмирал обычно не рисковал подходить слишком близко к приморскому фронту Порт-Артура, но в этот раз его корабли, держась за пределами дальности русских береговых батарей, устроили перестрелку с эскадрой Макарова. Тот, имея пять броненосцев против шести японских, энергично отвечал, не пытаясь, впрочем, сойтись на близкую дистанцию.

Обменявшись несколькими залпами и не добившись особых результатов, противники собирались было разойтись, но в этот момент открыли огонь десятидюймовые пушки Электрического утеса. Как позже выяснилось, полковник Меллер, осмотрев орудия, установленные на этой батарее, нашел способ придать им круговой обстрел и увеличить дальность стрельбы до семи тысяч саженей[81]. Правда, при этом значительно уменьшалась и без того невеликая скорострельность. Однако на батарее готовы были с этим обстоятельством примириться лишь бы достать, полагавшего себя в безопасности противника. Артиллеристы, служившие на Электрическом утесе, не без основания считались лучшими в крепости, а в тот день к их искусству добавилось еще и везение. Первый же их залп лег среди броненосцев Того, а один из них поразил в корму идущую третьей «Сикисиму». Попавший под большим углом стальной фугасный снаряд без труда пробил тонкую броневую палубу и разорвался под ней, произведя страшные опустошения, разбив в числе прочего рулевой привод. Броненосец тут же выкатился из строя и застопорил ход. Увидев, что японская колонна смешалась, Макаров решился сократить дистанцию и повел эскадру на врага. Видя, что японский броненосец не двигается с места, на Электрическом утесе успели дать два залпа, не меняя целика, и еще раз попали. Однако этот успех был последним, развивший полный ход «Петропавловск» налетел на минную банку и подорвался. От взрыва детонировали недавно принятые на броненосец мины заграждения, а затем от хлынувшей в котельное отделение воды взорвались котлы, и практически лишившийся носовой оконечности корабль стремительно затонул с большинством экипажа, а также Макаровым, Верещагиным и великим князем Кириллом. Спасти удалось всего несколько десятков человек, включая тяжелораненого командира броненосца Яковлева и неведомо как очутившегося на борту великого князя Бориса. Впоследствии вспоминали, что накануне ночью видели в этом районе подозрительные огни, однако сочли, что они принадлежат своим миноносцам. Говорили также, что покойный Макаров собирался отправить туда тральный караван, но то ли забыл, то ли не успел. Впрочем, прежде чем произошел подрыв, эскадра несколько раз прошла по роковому месту без каких-либо последствий.

* * *

С началом войны жизнь семейства Егоровых переменилась совершенно. Призванный в армию Ефим Иванович целыми днями пропадал на службе, Мила все время проводила в госпитале, а Сережа и вовсе неизвестно где. Милейшая же Капитолина Сергеевна осталась одна. Впрочем, скучать ей было некогда.

Служившая у них китайская прислуга разбежалась, а необходимость держать в порядке дом, стирать и готовить на всю семью пищу никуда не делась. Будь на месте мадам Егоровой дама другого склада, у нее, возможно, опустились бы руки от свалившихся на нее забот, но уроженка славного города Одессы была не такова. Поэтому каждый вечер, когда члены семьи добирались-таки до дома, их ждали вкусный ужин, чистое белье и горячая вода. Вот и теперь, проголодавшиеся за день Сережа и Ефим Иванович с наслаждением работали ложками, и только Людмила отчего-то ела без аппетита.

– Мила, ты почему плохо кушаешь, тебе что, совсем невкусно?

– Ну что ты, Капочка, очень вкусно…

– Еще бы невкусно! Ты себе не представляешь, сколько теперь стоят продукты в городе. Посмотри на эту курицу, за нее просили полтора рубля и никак не хотели уступить даже гривенника. Я их спрашиваю, если ваша курочка несет золотые яйца, то зачем вы ее зарезали, а если нет, то почему вы хотите столько денег? Господи, что бы сказала наша покойная мама, если бы узнала, что я покупаю кур по такой цене! Да она бы заперла меня в доме и никогда не пускала бы больше на Привоз! Мила, немедленно кушай, или у меня сердце разорвется, глядя на тебя.

– Прости, родная, просто я немножко устала.

– Немножко устала? Да на тебя смотреть больно, ты совсем себя не бережешь в своем госпитале! Только посмотри, на кого ты стала похожа, раньше, когда ты шла по улице, на тебя не оборачивались только телеграфные столбы, а теперь никто и не посмотрит. Фима, что ты молчишь? На твоей свояченице лица нет, а тебе и горя мало!

– Много раненых? – сочувственно спросил Ефим Иванович, отставив ложку.

– Много, – вздохнув, ответила сестра милосердия, – в основном моряки, раненные в Дальнем. Да еще с миноносцев, случается, доставляют.

– Да, миноносцы каждую ночь ходят в дело, – покачал головой глава семьи.

– Мила, а правда, что великие князья заходили к вам? – вступил в разговор наевшийся наконец Сережа.

Услышав вопрос племянника, Людмила Сергеевна нахмурилась. Действительно, быстро ставшие известными на весь Квантун своими кутежами августейшие братцы Кирилл и Борис удостоили своим посещением раненых героев, находившихся на излечении. Хуже всего было, что Мила услышала только «великий князь» и, недослушав, выбежала навстречу.

Какая бездна разочарования ожидала ее в палате. Вместо неизменно вежливого и деликатного Алексея Михайловича, давно ставшего любимцем всего Порт-Артура, тяжелораненых с нескрываемой скукой осматривали его кузены Кирилл и Борис Владимировичи. Окруженные свитой прихлебателей и госпитального начальства, великие князья награждали раненых георгиевскими крестами.

– Поздравляю вас, братцы, георгиевскими кавалерами и желаю скорейшего выздоровления, – говорил невыразительным голосом Кирилл, желая, очевидно, лишь, чтобы все быстрее закончилось.

– Покорно благодарим, ваше императорское высочество, – без малейшего энтузиазма бубнили в ответ награжденные.

– Как же им не выздоравливать, с таким-то уходом, – развязно воскликнул Борис, заметивший вошедшую Милу, – я, право, не отказался бы получить ранение, если бы за мной стала ухаживать такая красавица!

Толпящиеся вокруг приближенные дружно захихикали над шуткой своего господина, но услышав ответ, тут же замолчали.

– Нет ничего проще, ваше императорское высочество, – отчеканила девушка звонким голосом, – кругом война, и в нашем госпитале выхаживают раненых героев! А вот от алкоголизма лечат в совсем других местах.

Лицо Кирилла вытянулось, как будто ему пришлось принять касторки, а Борис, напротив, жизнерадостно захохотал.

– Ты посмотри, братец, мадемуазель не только красива, но и остра на язык!

– Слишком остра, – кислым голосом промямлил тот и, резко развернувшись, вышел вон.

– Людмила Сергеевна, голубушка, – почти прошипел на нее начальник госпиталя Суботин, – что вы себе позволяете? Право, не ожидал от вас…

– Ну что вы, друг мой, – раздался за его спиной голос Бориса Владимировича, – хорошеньким женщинам позволительны и не такие вольности!

Услышав великого князя, тот едва не подпрыгнул, и выражение лица мгновенно сменилось с сердитого на угодливое.

– Да-с, ваше императорское высочество, мадемуазель Валеева у нас барышня строгих правил и никому спуску не дает-с!

– А мне нравятся строгие женщины, – расплылся в похабной улыбке Борис, – особенно такие хорошенькие! Людмила Сергеевна, чаровница, не откажите в любезности, позвольте предложить вам…

– Сестрица, – раздался рядом слабый голос только что награжденного раненого, – мочи нет терпеть, за ради Христа, позовите санитара, пусть утку принесет!

– Потерпи, голубчик, я сейчас сама принесу, – тут же воспользовалась спасительным предлогом девушка.

Великий князь Борис, очевидно не зная предназначение «утки», остался стоять, ожидая ее возвращения. Сообразивший, в чем дело, Суботин подвинулся к высокопоставленному обалдую и горячо зашептал что-то тому на ухо. Переменившись в лице, тот поспешил выйти вон, скривив недовольную физиономию. Когда Мила вернулась с уткой в палату, на ее счастье, никого из начальства уже не было, а раненый неожиданно сам встал и обычным голосом сказал донельзя удивленной девушке:

– Да что вы, барышня, нешто я сам не дойду! Просто ходют тут всякие, воздух портют…

– Спасибо вам, – вырвалось у Милы, сообразившей, что матрос просто пришел ей на помощь.

– Да не за что, – улыбнулся тот и, взявшись за костыль, поковылял в сторону уборной.

Вся эта картина мгновенно промелькнула перед глазами Людмилы Сергеевны после вопроса племянника и заставила ее прекрасное лицо нахмуриться.

– А вы, молодой человек, лучше бы рассказали, где целый день шлялись! – строгим голосом спросила у непутевого отпрыска мадам Егорова.

– Ну что ты, маменька, – попытался сделать честное лицо тот, – я просто выходил ненадолго…

– Так ненадолго, что я целый день не могла тебя найти? Фима, ты должен серьезно поговорить с Сережей, он совсем отбился от рук!

– Сережа, что все это значит? – встревоженно спросил отец.

– Папа, – поднял на него глаза гимназист, – я не хочу сидеть дома, когда кругом война. Ты служишь, Мила служит, я тоже хочу!

– Сереженька, но ты еще очень мал.

– Папа, помнишь, я говорил тебе о мальчике в матросской форме, почему ему можно, а мне нельзя?

– Боже мой, какой ты еще ребенок!

– Я уже не ребенок! Я лучше сбегу из дома и поступлю юнгой во флот. Его же взяли, так почему я не могу?

– Сережа, – мягко проговорил отец, положив руку на плечо сыну, – я справлялся об этом мальчике. Он из прислуги великого князя Алексея Михайловича. Кофишенк. Да, он носит морскую форму, поскольку находится в услужении у морского офицера, но вся его служба состоит в том, что он готовит и подает господам офицерам кофе.

– Не может быть! – отшатнулся тот от отца.

– Увы, мой мальчик. А ты, верно, думал, что он стреляет по японцам из пушки? Ну, прости, я не хотел тебя разочаровать.

– Я просто желал быть полезным, – потерянно проговорил поникший гимназист.

– Я знаю, – потрепал его по волосам Ефим Иванович, – но почему бы тебе для начала не помогать маменьке? Ей сейчас тяжело одной, и твоя помощь была бы очень кстати.

– Но ведь идет война!

– Послушай, Сережа, – обратилась к мальчику тетка, – а хочешь помогать у нас в госпитале?

– Мила, что ты такое говоришь! – строго воскликнула Капитолина Сергеевна. – Разве ребенку прилично видеть такие ужасы…

– Ну, какие ужасы, не думаешь же ты, что я зову его ассистировать при операциях?

– А что нужно делать?

– Видишь ли, Сережа, – мягко улыбнулась она, – большинство наших солдат и матросов совершенно неграмотны, а у них дома есть родные. Они часто просят написать им весточку, а у нас не всегда есть на это время. У тебя хороший разборчивый почерк, и ты мог бы быть этим полезен настоящим защитникам отечества.

– Хорошо, я приду, – воскликнул тот с загоревшимися глазами.

– Никак не более чем на два часа в день! – решительно заявила мадам Егорова. – И только после того, как поможешь мне по дому.

– Хорошо, маменька.

– А теперь ступай спать!

– Спокойной ночи.

Когда Сережа, награжденный поцелуями всей семьи, вышел, Ефим Иванович подошел к своей половине и негромко сказал:

– А знаешь, Капа, похоже, мы с тобой воспитали хорошего сына.

* * *

Выйдя из убогого экипажа рикши, Алеша невольно остановился. Странно, но с самого детства, когда они еще жили на Кавказе, у него не было места, которое он с уверенностью мог назвать своим домом. Ни дворец родителей, ни здание Морского корпуса, ни снимаемые им виллы и палаццо в Италии не были для него домом. Просто очередное место, где он недолго будет жить. А вот этот маленький китайский домик отчего-то таким местом для него стал. Ему нравилось сюда возвращаться после трудного дня или жаркого боя. В этих стенах у него получалось успокоиться и хорошенько все обдумать. В диковинном кресле, украшенном резными драконами, неожиданно удобно было сидеть, а за ореховым столом хорошо работалось. А может быть, все дело было в… хотя это вряд ли!

Слуги встретили возвращение хозяина и Архипыча с Ванькой восторженно. Федор Михайлович, не чаявший уже увидеть своего сорванца живым, на радостях устроил грандиозный пир. Прохор, оказывается, не терял время даром и купил замечательную пролетку на резиновом ходу и пару небольших, но ладных маньчжурских лошадок, так что у великого князя теперь был свой выезд, взамен автомобиля, на котором теперь по Порт-Артуру разъезжал Меллер. А Кейко… Кейко стояла и загадочно улыбалась, глядя на Алешу.

– Как поживаешь? – спросил он ее, но девушка лишь поклонилась ему, не переставая улыбаться.

Перед тем как сойти на берег, Алеша сказал исправлявшему должность старшего офицера Саблину, что вернется на корабль еще до вечера, но посмотрев на ставший для него родным дом, решил, что не будет большой беды, если переночует здесь.

После гибели Макарова среди моряков Порт-Артура царило всеобщее уныние. Ни адмирал Алексеев, ни поставленный им начальником эскадры Витгефт ни пользовались среди них должным авторитетом. Младшего флагмана князя Ухтомского тоже знатоком в морском деле никто не считал, так что прибытие имевшего опыт и соответствующую репутацию Иессена все восприняли с надеждой. Присоединившиеся к эскадре корабли и вернувшиеся из трудного и опасного похода с победой крейсера также внушали определенный оптимизм. Разумеется, все видели повреждения, полученные владивостокскими крейсерами в бою, но надеялись, что их можно будет скоро исправить.

На следующее утро Алеша встал рано и, наскоро позавтракав, отправился во дворец наместника. Прибывший накануне в Порт-Артур адмирал Алексеев собирался устроить в своем дворце заседание, на которое было приглашено все морское начальство, и великий князь хотел переговорить с ним, прежде чем оно начнется.

– Да вы, я смотрю, пташка ранняя! – радушно поприветствовал Алешу хозяин дворца. – Рад видеть вас в добром здравии, Алексей Михайлович.

– Взаимно, Евгений Иванович, я тоже рад видеть ваше высокопревосходительство в добром здравии.

– Ну что вы, дорогой мой, так официально! Кстати, пользуясь случаем, хочу поздравить вас первым.

– И с чем же?

– Пришел именной указ его императорского величества о награждении отличившихся во время отражения японской атаки на Дальний. Поздравляю вас георгиевским кавалером, Алексей Михайлович.

– Благодарю вас, ваше высокопревосходительство. Надеюсь, не меня одного?

– Ну что вы, Шельтингу золотую саблю с надписью «За храбрость», Говорливому – Станислава, Ренгартену, как и вам, Святого Георгия четвертого класса. Ну, и нижним чинам кресты.

– Отрадно слышать, что людей не забыли.

– Ах, молодой человек, молодой человек, за Богом молитва, а за царем служба не пропадают, – назидательно проговорил наместник. – Впрочем, вы, верно, хотели о чем-то поговорить?

– Именно так, Евгений Иванович, есть некоторые мысли по поводу полученного боевого опыта, которые я хотел бы прежде обсудить с вами.

– Весьма любопытно. Слушаю вас, Алексей Михайлович.

– Я полагаю, необходимо тщательно изучить все боевые и небоевые повреждения, полученные кораблями во время сражения, и по возможности исправить выявившиеся недостатки.

– Что значит – небоевые?

– Это значит полученные не от воздействия неприятельского огня, а от общей неудовлетворительности конструкции. К примеру, подъёмные дуги у шестидюймовых орудий. При стрельбе на дистанцию более тридцати кабельтовых на них ломаются зубья секторов, и пушки выходят из строя, не будучи повреждены.

– Возможно, это единичные дефекты?

– Увы, нет. Насколько я знаю, это происходило повсеместно.

– Хм, вы правы, надо рассмотреть этот вопрос. Деталь-то копеечная. Есть что-нибудь еще?

– Увы, да. Есть основания полагать, что в устройстве броневых рубок допущены серьезнейшие просчеты. Я совершенно убежден, что в гибели контр-адмирала Вирениуса и его штаба виновата прежде всего их неудачная конструкция. В особенности чрезмерно широкие смотровые щели и совершенно неудовлетворительная форма крыши.

– И тут неудовлетворительная? – удивленно поднял брови Алексеев.

– Так точно, ваше высокопревосходительство, козырек на ней сделан так, что всякий осколок непременно летит внутрь рубки.

– Что же делать?

– Мы обсуждали это с офицерами и полагаем, что возможно изготовить и установить на смотровые щели особые козырьки, для отражения осколков. При наличии материалов их можно сделать даже прямо на корабле, не прибегая к помощи порта. Расход будет самый минимальный, а пользы много.

– Казна, расходы, экономия! – сокрушенно вздохнул адмирал. – Сколько раз был на заседаниях морского технического комитета, все обсуждали, как бы без убытка для казны. Вот и доэкономились. Хорошо, ваше императорское высочество, я приму во внимание ваши соображения. Кстати, как вам командуется «Ослябей»?

– Это получилось случайно, Евгений Иванович, я вовсе…

– Да ладно, Алексей Михайлович, видимо, судьба у вас такая. Макаров вас с крейсера снял, а вы себе броненосец нашли.

– Ваше высокопревосходительство, я прекрасно отдаю себе отчет в том, что у меня мало опыта для такой ответственной должности, и готов немедленно уступить место на мостике более подходящему командиру.

– А вы изменились… нет, пожалуй, я пока не буду заменять вас. В конце концов, сейчас «Ослябе» необходим ремонт, а вы, как выяснилось, имеете талант к организации такого рода работ. Единственно, вам действительно необходим опытный старший офицер. Я позабочусь, чтобы он у вас появился.

– Благодарю за доверие.

– Да не за что. Как вам Иессен?

– В каком смысле? – растерялся Алеша.

– В том, голубчик, что у меня сейчас явный избыток контр-адмиралов, при отсутствии командующего. И надо каждому из них найти дело, да так, чтобы друг другу не мешались и не грызлись, как собаки.

– Грызлись?

– Да-с, Алексей Михайлович, грызлись. Ума не приложу, кого старшим назначить. Сам я, как понимаете, не могу. Забот в крае много. Вот пришлют кого-нибудь из Питера, тогда легче будет, а сейчас хоть разорвись.

– У меня были кое-какие соображения на этот счет. Я даже имел беседу с покойным Макаровым…

– Ну-ка, ну-ка, – оживился адмирал.

Великий князь, пользуясь моментом, начал излагать свои мысли, но скоро их прервали.

– Ваше высокопревосходительство, – заглянул в кабинет адъютант, – с эскадры прибыли на совещание. Прикажете пригласить?

– Просите, голубчик.

Приглашенные один за другим заходили в кабинет и, поприветствовав наместника и великого князя, принялись рассаживаться. Повинуясь знаку наместника, место председателя занял Вильгельм Карлович Витгефт, а сам Алексеев скромно присел в сторонке, делая вид, что происходящее никак его не касается. Впрочем, его показная скромность никого не обманывала, и собравшиеся время от времени бросали настороженные взгляды на хозяина дворца. Трудно сказать, было ли это сделано нарочно или получилось случайно, но с одной стороны стола сидели адмиралы Ухтомский, Лощинский и совсем недавно произведенный в этот чин Григорович, а также назначенный Макаровым командовать отрядом крейсеров капитан первого ранга Рейценштейн. С другой расположились Иессен, Вирен и присоединившийся к ним великий князь Алексей Михайлович.

– Как вам известно, господа, неудача, постигшая наш флот, лишила нас командующего и одного из сильнейших броненосцев, – ровным голосом начал свою речь Витгефт. – Разумеется, долгожданное прибытие отряда покойного адмирала Вирениуса до некоторой степени компенсирует эту потерю, однако противник все еще сильнее нас. Поэтому я полагаю, что пока не будет завершен ремонт «Цесаревича» и «Ретвизана», а также прорвавшихся к нам крейсеров, эскадре следуют соблюдать всяческую осторожность и избегать активных действий…

Вильгельм Карлович Витгефт по свидетельству многих, знавших его, был человеком безусловно честным и благонамеренным. Смолоду его готовили к пасторской стезе, и на морскую службу он попал достаточно случайно. Обладая обширными познаниями и совершенно исключительным трудолюбием, он, не имея ни малейшей протекции, сумел продвинуться по службе и занять весьма высокий пост в штабе наместника. Один из немногих, он смел спорить со своим всесильным начальником и, кажется, именно поэтому имел на него влияние. Вместе с тем настоящим моряком он не был, и сейчас, поставленный во главе эскадры, совершенно растерялся. Младший флагман эскадры адмирал князь Ухтомский перед своим назначением преподавал астрономию в Морском корпусе и был прислан в Порт-Артур для отбытия ценза. Трудно сказать, чем руководствовались в Главном морском штабе, назначая его на такой пост в преддверии войны, но даже друживший с ним Макаров полагал его непригодным для этой должности и собирался его заменить.

Другой младший флагман Николай Карлович Рейценштейн до войны командовал Владивостокским отрядом крейсеров. Именно он водил их в первый, оказавшийся безрезультатным, поход, после которого его и заменили на Иессена. Макаров, впрочем, не считал его неспособным, а всего лишь хотел видеть во главе крейсерского отряда адмирала, а не штаб-офицера. Однако пока Рейценштейн добирался до Порт-Артура, крейсера увел в рейд Вирен, и теперь он чувствовал себя обойденным. Третьим был заведующий[82] морской и минной обороной Порт-Артура Михаил Федорович Лощинский. По старшинству производства он был следующим за Витгефтом и Ухтомским, но на первые роли никогда не лез, довольствуясь начальством над канонерками и миноносцами. Дело свое он, кстати, знал весьма хорошо и был, таким образом, на своем месте. Недавно произведенный в контр-адмиралы Иван Константинович Григорович до этого командовал броненосцем «Цесаревич», который и привел в Порт-Артур перед самой войной. Как это часто бывает с только что введенными в строй кораблями, команда на нем была весьма слабо обучена и дисциплинирована. Это не могло порадовать командующего флотом, однако Макаров, зная его как хорошего хозяйственника, поспешил перевести Ивана Константиновича на берег и заменить им погрязшего в формализме и бюрократии начальника над портом Греве. Тут Григорович оказался на своем месте и вскоре привел порученное ему хозяйство в образцовый порядок.

Карл Петрович Иессен, приведя объединенный отряд в Порт-Артур, оказался в сложном положении. Дело в том, что идея выделить в отдельный отряд владивостокские крейсера принадлежала Витгефту. Вильгельм Карлович полагал таким образом заставить разделиться японский флот, чем облегчить положение главных сил. Наместник целиком и полностью его поддержал, а теперь, когда основные силы крейсерского отряда присоединились к эскадре, они с Витгефтом не очень понимали, что с ними делать. К тому же Иессен вернулся в Порт-Артур как победитель в тяжелом бою с Камимурой. Ведь сражение в Восточно-Китайском море было определенно выиграно русскими, что бы ни писали об этом в иностранных газетах, и не считаться с этим было нельзя. Сидевший рядом с Карлом Петровичем Вирен чувствовал себя особенно неуютно. С одной стороны, именно он командовал быстроходными крейсерами, добившимися наибольшего успеха. Уничтожение практически без потерь с нашей стороны отряда адмирала Уриу дорогого стоило, и Роберт Николаевич небезосновательно надеялся на награду. С другой стороны, он прекрасно понимал, что еще не выслужил ценз командира корабля и поставлен командовать отрядом преждевременно. Будь жив назначивший его Макаров, в этом не было бы большой беды, но как к этому отнесется всесильный адмирал Алексеев, он не знал.

Вполуха слушая монотонный доклад Витгефта, Алеша напряженно раздумывал над сложившейся ситуацией. Досадуя, что потратил все время на обсуждение технических вопросов и не успел выяснить, кого Алексеев собирается поставить во главе эскадры. Было очевидно, что сам наместник боится ответственности и лично командовать не будет, а между сидящими по разные стороны стола начальниками чувствуется просто физическое напряжение. И надо это напряжение как-то гасить. Мысль эта не давала ему покоя с самого утра, и он никак не мог придумать какой-нибудь выход. «Эх, был бы я адмиралом», – подумал он, глядя на себя в зеркале, и сам не заметил, как произнес эти слова вслух.

– Адмиралом и дурак сможет, – не задумываясь, буркнул в ответ услышавший его Архипыч.

Тогда великий князь, вообразив, что его не так поняли, покраснел до корней волос и, сконфузившись, отправился во дворец наместника, но теперь в словах старого матроса ему послышался совсем иной смысл.

– Кто-нибудь хочет высказаться?

– Если позволите, я, – поднялся со своего места Алеша.

– Не возражаю, ваше императорское высочество, – благосклонно кивнул наместник и позволил себе пошутить: – Согласно традиции, первыми высказываются младшие в чине. Что вы думаете по поводу предложенного плана действий?

– Вы, верно, хотели сказать, плана бездействий? Я категорически против него.

– Но мы сейчас гораздо слабее японцев, – несколько более громко, чем обычно, сказал Вильгельм Карлович.

– Никак нет, именно сейчас, когда отряд Уриу уничтожен, а у крейсеров Камимуры серьезные повреждения, мы гораздо сильнее их. И этим надо пользоваться.

– А что вы думаете, Карл Петрович?

– Я совершенно согласен с мнением его императорского высочества.

– Вы, князь? – наместник вопросительно посмотрел на Ухтомского.

– Я, некоторым образом… – начал мямлить тот.

– Ваша позиция понятна, а что вы скажете? – Алексеев обернулся к Рейценштейну.

– Ничего мы в Артурской луже не высидим, надо драться.

– Вы, Роберт Николаевич?

– Драться! Активные действия вполне доказали свою действенность.

– Михаил Федорович?

– Мы люди военные, стало быть, должны воевать.

– Иван Константинович?

– Драться!

– Но как же повреждения? – попытался воззвать к разуму собравшихся Витгефт.

– Кстати, о повреждениях, господа, – перебил его Алексеев, – необходимо собрать комиссию, с тем чтобы детально ознакомиться с полученными повреждениями, а также возможными недостатками, и разработать план по устранению и тех и других. Вы, Карл Петрович, уже побывали в бою, вам и карты в руки. Назначаю вас председателем этой комиссии.

– Слушаюсь.

– Следующее. Хотя ремонтных мощностей у нас крайне недостаточно, я полагаю, что использованы далеко не все резервы. Прекрасный пример тому – деятельность его императорского высочества в Дальнем. Насколько я знаю, тамошние мастера заканчивают переборку машин последней пары миноносцев и могут быть употреблены в других местах. К тому же совершенно недостаточно используются силы команд. Я сам был свидетелем, как на баке «Цесаревича» собирались матросы, горланили песни, плясали и занимались еще черт знает чем. Между тем до окончания на нем ремонта еще очень далеко, и я уверен, что есть масса работ, на которые можно употребить силы его нижних чинов.

– Так точно, ваше высокопревосходительство!

– Погодите, я не закончил, – сдвинул брови наместник и обернулся к Вирену. – Роберт Николаевич, я знаю вас как строгого и решительного офицера. Поскольку нынешний командир броненосца совершенно очевидно не справляется со своими обязанностями, я полагаю, что вы именно тот человек, который мне нужен. Вы примете «Цесаревича» и, я надеюсь, скоро приведете его в божеский вид.

– Слушаюсь, – заметно помрачнел Вирен.

– Помимо этого, – продолжал Алексеев, не обращая внимания на его неудовольствие, – вы назначаетесь флаг-офицером к адмиралу князю Ухтомскому, который и поднимет на броненосце свой флаг.

– Э… это неожиданно, – пролепетал контр-адмирал, не ожидавший от наместника подобной подлости.

– Я полагаю необходимым разделить наши броненосцы на два отряда. Первый, состоящий из «Цесаревича», «Севастополя» и «Полтавы», возглавит князь. Во второй войдут «Ретвизан», «Пересвет», «Победа» и «Ослябя». Этот отряд примете вы, Карл Петрович!

– Слушаюсь!

– Теперь о крейсерах. Насколько я понимаю, «Россия», «Громобой» и «Боярин» нуждаются в серьезном ремонте. Остальные примет адмирал Рейценштейн. На него и на адмирала Иессена и возложим активные действия против японцев. Старший вы, Карл Петрович.

– А куда же «Николая I»?

– Ах да, совсем забыл, – спохватился наместник. – Пока используйте его для охраны рейда, а если в бою, то ставьте к медленному отряду.

Лицо Ухтомского выражало полное недоумение, но, как обычно, князь удержался от возражений или вопросов. Витгефт тоже выглядел, как будто съел лимон, но также помалкивал.

– Общее руководство эскадрой, – продолжал наместник, – я оставляю за собой. Руководить моим штабом по-прежнему будет Вильгельм Карлович. На этом все, господа, Ожидаю от вас тщательно разработанного и детального плана.

Великий князь слушал Алексеева с немалым удивлением. Евгений Иванович с полуслова понял все, что он хотел сказать, и, быстро сориентировавшись, выдал мысли Алеши как свои. Между тем собравшиеся начали расходиться, а наместник снова обратился к нему.

– Задержитесь, Алексей Михайлович.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

– Ну, что скажете? – спросил адмирал, когда все вышли.

– Блестящий план, Евгений Иванович!

– Не сердитесь на старика?

– Как можно! Наоборот, весьма польщен.

– Ну и славно, вы сейчас на броненосец?

– Немного позже, я еще кузена в госпитале не проведал, да и матросы там из Дальнего…

– Святое дело! Кланяйтесь Борису Владимировичу, я его позже навещу.

– Непременно.

Оказавшись в госпитале, Алеша остановился в нерешительности. Где лежит его родственник, он не знал, а спросить сразу не догадался.

– Ищете кого, ваше высокоблагородие? – обратился к нему солдат-санитар.

– Да, братец, скажи мне, где лежит великий князь?

– Их апартаменты на втором этаже будут, только его императорское высочество сейчас в саду гуляют. Вон, слышите, песни поют.

– Ему настолько полегчало?

– Не могу знать!

– Хорошо, а где тут матросы, в Дальнем раненные?

– А это рядом, извольте, провожу.

Зайдя в большую палату, Алеша увидел удивительную картину. Подле лежащего на кровати целиком перебинтованного человека сидел мальчик в гимназической форме и старательно писал под его диктовку поклоны многочисленным родственникам. Рядом собрался кружок из нескольких раненных менее тяжело, которые внимательно слушали и давали советы, иногда довольно скабрезные.

– Чего ты, Фрол, куму поклон передал, а куме забыл? Небось, боишься, что он чего догадается?

– Отстаньте, малохольные!

– Правда, господа матросы, – возмущенно сказал мальчик, – вы мешаете!

– Ничего вы, барчук, не понимаете, ему бестолковому не подскажи, так он все перепутает!

– Гхм, – прочистил горло великий князь.

Увидев офицера, матросы вытянулись во фронт и нестройно отрапортовали:

– Здравия желаем вашему высокоблагородию!

– Вольно.

Подойдя к кровати, Алеша прочитал на табличке фамилию и имя раненого.

– Бескровный Антип. Эко тебя, братец, угораздило.

– Так точно, вашескобродие, – отозвался больше похожий на мумию человек, – малым делом японцы не угробили.

– В Дальнем, или еще где?

– В Дальнем, господин капитан второго ранга. Атаковали мы, значит, с их благородием мичманом Ренгартеном эту, как ее, «Ицукусиму», да едва не загинули все. Кабы не их императорское высочество Алексей Михайлович, как есть на корм рыбам бы пошли.

– А мичман жив?

– А как же, уже ходют, только с палочкой. Навещали даже.

Стоящий рядом Сережа Егоров внимательно всматривался в показавшегося ему знакомым офицера. Наконец, в его памяти зарницей вспыхнуло воспоминание о встрече в порту.

– Я вас узнал, – воскликнул он, – вы великий князь!

Услышав его, собравшиеся вокруг матросы на секунду остолбенели, а затем дружно гаркнули приветствие.

– Ну, полно вам, раненые кругом, – утихомирил их Алеша и обернулся к гимназисту. – Кажется, мы знакомы, молодой человек?

– Да, я… мы…

– Погодите, я сам вспомню, – остановил переволновавшегося мальчишку капитан второго ранга. – Ах да, вы Егоров. Сын Ефима Ивановича и Капитолины Сергеевны, верно?

– Да, меня зовут Сережа!

– Прекрасно, а что вы здесь делаете?

– Письма пишу раненым…

– Что же, весьма достойное занятие, Сергей Ефимович, – похвалил Алеша гимназиста и протянул ему руку, которую тот с восторгом пожал.

Великий князь в сопровождении Сережи обошел палату. Ежедневно приходивший сюда мальчик знал всех раненых и подробно рассказывал ему, как кого зовут, на каком корабле тот служил и при каких обстоятельствах и куда ранен. Алеша внимательно выслушивал, спрашивал, нет ли каких надобностей, и желал скорейшего выздоровления. Матросы привычно отвечали, что у них всего довольно, но было видно, что неподдельное внимание великого князя им приятно. Затем он навестил раненых офицеров, но здесь неформального общения не получилось. Услышав весть о посещении госпиталя членом августейшей фамилии, прибежало все местное начальство и принялось ходить за ним хвостом.

– Прошу простить меня, господа, – обратился он напоследок к раненым, – но мне уже пора. Желаю вам скорейшего выздоровления и возвращения на корабли. Предстоит много дел, и без вас мы не справимся.

– Алешка! – раздался дикий крик в коридоре, и в палату влетел одетый в больничный халат Борис Владимирович. – Слава богу, ты вернулся! Я, как услышал, хотел в порт бежать, да эти чертовы эскулапы мне чакчиры[83] не отдали. А без штанов, сам понимаешь, гусар может уйти только от дамы!

– Как ты себя чувствуешь, Боря?

– Да я-то что, Кирилл вот погиб!

– Сочувствую. Но ты, как я вижу, пострадал не слишком?

– Тебе скажу, – кузен неожиданно схватил его за руку и зашептал на ухо: – Я здоров! Но если я скажу об этом врачам, они тут же отправят меня в Россию. Поэтому всякий раз на осмотре я нахожу у себя какое-то недомогание, и они меня лечат!

– Но зачем?

– Затем, что я не хочу возвращаться! Даже в Маньчжурии я в лучшем случае буду плесневеть в каком-нибудь штабе. А я хочу отомстить, я хочу схватиться с этими узкоглазыми обезьянами в бою! Чтобы слышать, как хрустят их кости под клинком! И я клянусь тебе памятью брата, что пока не сделаю это, не будет мне покоя!

Говоря это, Борис приходил во все большее возбуждение, глаза его горели неукротимым огнем, перекосившийся рот дергался, и Алеша чувствовал себя рядом с ним довольно неуютно.

– Ну, а пока я побуду здесь, – внезапно совершенно успокоился тот. – Кстати, а здесь весьма недурные дамы. Я, право, даже не ожидал. Они милы, обходительны, ну кроме одной. Есть тут такая мадемуазель Валеева, сущая мегера, но красоты невероятной. Хочешь, я тебя представлю?

– Думаю, в другой раз, – пробормотал сбитый с толку перепадами настроения родственника Алеша. – Прости, Боря, мне пора.

– Уже уходишь? – почти безразлично отозвался тот. – Ну и ладно. Ты заходи, тут ужасно скучно.

Поскольку Прохор ухитрился накануне неведомо где простудиться, а Архипыч застрял на броненосце, выполнять роль кучера пришлось Ваньке. Пока великий князь был в госпитале, парень сидел на козлах и предавался мечтам. Проделанный им вместе с хозяином поход и участие в сражении переполнили его осознанием собственной значимости. Правда, сражение он провел вместе с другими вестовыми в лазарете, помогая фельдшерам перевязывать раненых, и ничего толком не видел. Несносный Архипыч пообещал надрать ему уши, если он высунет нос на палубу, а сам ушел вместе с Алексеем Михайловичем и, по слухам, даже стал к штурвалу, когда все в рубке погибли. Теперь старику, наверное, дадут еще один крест, а на что он ему? Нет, Архипыч, конечно, герой, но Ванька наверняка справился бы у штурвала ничуть не хуже, и тогда бы крестом наградили его. Ну, ничего, теперь у Алешки, как за глаза звали его все слуги, свой броненосец, и будут еще бои, в которых он себя и проявит. Будет и на его улице праздник, а на груди крест! Приободрив себя этими мыслями, кофишенк огляделся и заметил старого знакомого – гимназиста, которого он как-то видел на Ляотешане. Тот вышел из госпиталя, погруженный в свои мысли, и собирался куда-то бежать, но не тут-то было.

– Не пыли, стрюцкий, – поприветствовал его с козлов Ванька, – а то коней распугаешь.

Гимназист остановился и внимательно посмотрел на глядящего с чувством полного превосходства парня.

– Выгнали? – ехидно поинтересовался он у Ваньки.

– Откуда выгнали? – не понял тот.

– Ну, с флота, – охотно пояснил ему Сережа, – ты же теперь в извозчики подался? Тогда тебе надо форму сменить, а то что за извозчик в бескозырке. Тебе теперь цилиндр надо лаковый да кушак красный и бляху с номером!

– Да ты что такое говоришь, – изумился парень, – да я… да ты знаешь, кто я такой?

– Кофе ты подаешь господам! – отрезал Сережа. – Моряк липовый.

– Что ты сказал? А ну как повтори!

– И повторю!

– Только попробуй!

– И попробую!

Через минуту они схватили друг дружку за грудки и, какое-то время потолкавшись, сцепились по-настоящему и принялись кататься по земле, отчаянно мутузя кулаками. Ванька был старше, на голову выше и сильнее, но гимназист ни за что не хотел уступить и отчаянно сопротивлялся. Наконец, кофишенку удалось взять верх и, оседлав противника, выкрутить тому руку.

– Сдавайся, – потребовал он.

– Еще чего!

– Землей накормлю, – посулил он побежденному.

– Что это здесь происходит? – раздался над драчунами строгий голос.

– Ай, тетенька пусти, – заверещал Ванька схватившей его за ухо женщине в одежде сестры милосердия.

– Гадкие мальчишки! – заявила им она и тут же схватила за ухо и второго. – Как вы смеете драться подле госпиталя?

– Мила, пусти, он первый начал!

– Как бы не так, это ты первый…

– Ничего не хочу слышать! Кругом война, каждый день умирают люди, а вы нашли себе развлечение – драку! Хороши, нечего сказать!

– Тетенька, пусти!

– Мила!

– Боюсь, я должен присоединиться к данным мольбам, мадемуазель, – громко сказал не без интереса наблюдавший за расправой великий князь. – Мне надо ехать, а если вы оторвете ухо моему кучеру, его придется оставить здесь. Кроме того, ваш племянник, как я успел заметить, весьма достойный молодой человек, и ему будет крайне затруднительно писать письма раненым, лишившись слуха. Кстати, могу я узнать, чем вызвана ваша к ним немилость?

– Эти гадкие мальчишки устроили безобразную драку! – ответила девушка, едва к ней вернулось самообладание.

– Действительно, серьезная провинность, – покачал головой Алеша, – а можно узнать, кто зачинщик?

– Я… я не знаю.

– И вы решили наказать обоих? Прелестно! Прямо как наш ротный командир в корпусе. Тот тоже никогда не утруждал себя разбирательствами и наказывал всех скопом, полагая, что таким образом воспитывает в нас товарищество.

– Да не наказывала я их. Просто попыталась разнять…

– Понятно, – кивнул великий князь и обернулся к своему слуге: – Иван, что случилось?

– Ничего, Алексей Михайлович, – пробубнил тот.

– То есть ты сидел на козлах, никого не трогал, и тут на тебя напали?

Увидев, что кофишенк, насупившись, молчит, Алеша продолжил:

– А может, этот мальчик переодетый хунхуз и хотел нашу коляску угнать?

– Я не хунхуз, – изумленно воскликнул Сережа, – и коляска мне ваша не нужна!

– Значит, он напал на тебя? – обернулся к нему великий князь. – Тогда его надо отдать под суд за нападение.

– Не надо никого отдавать под суд, – насупился гимназист, – я сказал ему, что он не настоящий моряк. Я первый начал.

– Вот как? А ты знаешь, Иван, пожалуй, что Сережа прав. Настоящие военные моряки должны статских защищать, а не драться с ними. Наверное, рано я тебя на корабль взял, надо на кухню к отцу вернуть.

– Алексей Михайлович, – взмолился от открывшейся перспективы парень, – ваше императорское высочество, дозвольте доложить. Я виноватый! Дразнил я его стрюцким… Простите, Христа ради, только не прогоняйте!

– Замечательно, то не было ни одного виноватого, то сразу двое. Что будем делать, Людмила Сергеевна?

– Мальчики, как вам не стыдно? – укоризненно сказала им сестра милосердия. – Устроили драку из-за такого пустяка.

– Мила, я больше не буду, – повинился Сережа.

– Разумеется, не будешь! Вот скажу маменьке…

– Мила, не надо!

– Людмила Сергеевна, – тихонько обратился к девушке Алеша, – а может, действительно не надо? Коль скоро наши архаровцы виноваты оба, то и наказать их надо одинаково, а у моего Ваньки только отец. Сирота он. К тому же зачем волновать милейшую Капитолину Сергеевну?

– Хорошо, но только в том случае, если вы пообещаете не наказывать бедного мальчика.

– Клянусь!

– Вы смеетесь?

– Нисколько…. Ну, разве что немного. Просто ваша расправа была так молниеносна и неожиданна… я даже понять ничего не успел, а вы уже их за ухо.

– Поработайте с мое в школе, и не такому научитесь!

– О, сочувствую вашим ученикам…

– Вы опять?

– Ну, простите. Мне пора, и… спасибо вам.

– За что, спасибо?

– За раненых, за уход за ними…

– Это моя служба.

– Честь имею!

– Прощайте.

Ванька снова занял место на козлах, а Алеша устроился на сиденье. Мальчишка тряхнул поводьями, и экипаж тронулся. Едва они проехали несколько саженей, великий князь обернулся и встретился с Людмилой глазами. «Какая славная девушка», – подумал он.

Иван тем временем сосредоточенно правил лошадьми, наконец, не выдержав, он обернулся и попросил:

– Алексей Михайлович…

– Чего тебе?

– Архипычу не говорите!

– О как, а отца, как я погляжу, ты совсем не боишься?

– Батюшка простит, вы тоже, а вот Архипыч спуску не даст.

– Это верно… Ладно, что я – зверь какой? Не скажу.

– Благодарствую!

– Архипычу, говорю, не скажу. Я только Прохору по секрету, а уж он всем до сведения доведет!

– Алексей Михайлович, помилосердствуйте!

* * *

Если бы раньше Алеше кто-нибудь рассказал, что, став командиром большого броненосца, он будет бывать на нем лишь урывками, он бы не поверил. Быть морским офицером, дневать и ночевать на корабле, и служить в таком качестве Отечеству было пределом его юношеских мечтаний. Увы, реальность оказалась такова, что великому князю пришлось разрываться между кораблем и Дальним, где у него скопилась куча дел, отдавая явное предпочтение городу и порту. Пока он отсутствовал, там завершили переборку еще два миноносца из второго отряда. Теперь поднаторевшим в ремонте мастеровым предстояла переборка пришедших с Балтики «невок». Проделавшие немалый путь и побывавшие в бою миноносцы порядком поизносили свои механизмы и нуждались в ремонте. Руководить городом, портом и мастерскими с мостика «Осляби» не получалось, и Алеша, в очередной раз передав бразды правления лейтенанту Саблину, отправился на берег. На вокзале Дальнего его ожидал сюрприз: на одном из запасных путей стояли две железнодорожные платформы с установленными на них орудиями. Рядом с ними, улыбаясь во весь рот, стоял полковник Меллер.

– Приветствую, ваше императорское высочество, – обратился он к великому князю. – Вот, извольте видеть, я свою часть уговора выполнил. Пушки на платформе у вас есть.

– Здравствуйте, Александр Петрович, вижу-вижу. Ну, что я могу сказать, молодцы. А пушки откуда?

– Шестидюймовка с безвременно утопшего «Бобра», а девятифунтовая с «Разбойника». Обстрел, как и обещал, круговой. Правда, для первой необходимы домкраты, но они ставятся за десять минут. Мы проверяли.

– Стрельбой испытывали?

– Увы, нет!

– Отчего так?

– Начальство на себя такую ответственность взять отказалось, так что без вашего на то соизволения никак нельзя-с!

– Ну и ладно, зато понаблюдаю за опытами лично. Думаю, сегодня же и испытаем оба орудия.

– А что, третье не будете? – лукаво усмехнулся Меллер.

– А что, есть и третье?

– Как не быть! Да какое, 120-миллиметровое Армстронга, конфетка, а не пушка!

– Но откуда?

– Детективная история, Алексей Михайлович. Крестница-то ваша, «Ицукусима», совсем неглубоко затонула. Обратились за разрешением провести на ней водолазные работы, так начальство не одобрило-с! А работы, против обыкновения, начали не дожидаясь соизволения… в общем, кормовое орудие и пару десятков снарядов сняли, а как запрет пришел, так и приуныли. Самовольство, оно того, наказуемо! Ну и отдали нам от греха, дескать, знать не знаем, видеть не видывали никакой пушки.

– А ведь там их еще десяток, – задумчиво протянул Алеша.

– Да просто Клондайк! Ну, так что?

– Обязательно испытаем, – решительно заявил великий князь, – и не только пушку!

Закончив с Меллером, молодой, но грозный начальник порта двинулся было дальше, но его тут же перехватил новый проситель. Им оказался лейтенант Рощаковский, с которым они были шапочно знакомы. Именно ему Алеша сдавал башню на броненосце «Полтава» после недолгого командования в памятном бою 27 января.

– Здравия желаю вашему императорскому высочеству!

– И вам не хворать, Михаил Сергеевич, что привело вас в наши палестины?

– Дело, Алексей Михайлович.

– Вот как? Ну, рассказывайте, что у вас за дело.

– Дело в том, что я задумал одну диверсию против японцев, но осуществить ее без вашего на то согласия не получится.

– Вы меня интригуете, и что за диверсия?

– Я хочу пробраться к японцам на катере и атаковать их минами.

– Намерение вполне богоугодное, но за чем же дело стало?

– За катером. К сожалению, один раз я уже попытался, но неудачно, и катера мне теперь не дают.

– Да, катеров у нас маловато, но от меня вы что хотите? Если катер с «Осляби», то они все разбиты в бою, и я очень удивлюсь, если их хоть как-то удастся починить.

– Нет, Алексей Михайлович, ваши катера паровые, а тут гораздо лучше подошел бы моторный, каким был потерянный мною «Авось».

– Что, простите?

– «Авось», так я назвал катер.

– А, понял. Но от меня вы что хотите? Хотя постойте, «Ретвизанчик» еще в Дальнем?

– Да, я хотел вас попросить именно о нем. Катер большой, скоростной и сильно вооруженный. С ним можно попытать счастья и в Чемульпо.

– В Чемульпо?

– Так точно! Дело в том, что моторные катера не дают дыма, а прикрытые брезентом, окрашенным в цвет моря, совершенно незаметны. Если на ночь выйти в путь, то к утру можно быть у цели, а там и крейсера японские, и транспорты с войсками наверняка есть.

– Любопытно, но «Ретвизанчик» у нас тут один, а Чемульпо далеко.

Решивший, что получил отказ, Рощаковский вздохнул и собирался откланяться, но Алеша остановил его.

– Я вам еще не отказал, Михаил Сергеевич. Скажите, как вы смотрите на визит к островам Эллиота?

– А что там?

– Честно говоря, не знаю, – пожал плечами великий князь – но почему-то мне кажется, что именно там у японцев маневренная база.

– Вы думаете? – глаза лейтенанта загорелись. – А вдруг там броненосцы Того…

– Возможно, но в таком случае нам нужна не ваша героическая гибель в атаке на превосходящего противника, а точные сведенья о его местоположении.

– Сведенья?

– Они самые. Посудите сами, отмстить японцам за бой в Чемульпо, конечно, заманчиво, но ведь за порт-артурскую побудку еще заманчивее!

– Это так, – согласился Рощаковский, – но если там маневренная база японского флота, нашим миноносцам ни за что туда не пробраться незамеченными.

– А вы у меня разве только что миноносец просили?

Озадачив лейтенанта, великий князь попал, наконец, в мастерские порта. В каждый док, имевшийся в Дальнем, можно было безболезненно поместить два миноносца. Собственно, до сих пор так и делали, но занимали кораблями только один, держа второй на случай экстренного ремонта. К тому же для работы во втором рабочих просто не было, однако после окончания ремонта «Паллады» одна бригада вернулась и могла включиться в работу на месте. Подивившись, что для такого несложного дела понадобилось его вмешательство, Алеша отдал необходимые распоряжения и собрался было отбыть восвояси, но неожиданно для себя столкнулся со старшим офицером «Боярина» Семеновым, бежавшим к нему со всех ног.

– Владимир Иванович, дорогой, куда вы так летите?

– Нашел, – тяжело дыша, пробормотал тот, – слава тебе господи, нашел!

– Да что случилось?

– Фух, как сложно оказалось вас найти, ваше императорское высочество.

– Ну, вам это удалось. Рассказывайте, голубчик, только бога ради без чинов.

– Извольте, Алексей Михайлович. Я к вам по делу. Извольте видеть, сегодня до нас довели план ремонта, и мы в этом плане в самом конце. Сначала броненосцы закончат, потом за «Россию» с «Громобоем» примутся, а уж после и до нас очередь дойдет.

– Действительно не разумно, – пожал плечами Алеша, – у малых крейсеров всегда есть работа, а «Новик», очевидно, не справляется.

– Вот-вот, и я о чем! Так вот, мне командир и говорит, найдите великого князя и попросите по старой дружбе…

– Посодействовать?

– Отремонтировать! У вас же целый порт ремонтников, и мы вам совсем не чужие!

– Это да, но сейчас предстоит ремонт «невок»…

– Да что они навоюют без нас!

– Понятно, и светлейший князь Ливен послал вас ко мне, как я в свое время посылал к портовым чиновникам…

– Такова жизнь! – засмеялся отдышавшийся наконец Семенов.

– Ну, хорошо, но мне необходим перечень работ, чтобы согласовать со своими мастерами и инженерами.

– Пожалуйста, – полез за пазуху офицер.

– Подготовились, – усмехнулся Алеша, – я даже на «Ослябе» планирую пока только силами матросов обходиться.

– И мы так же, но кое в чем без мастеровых просто не обойтись.

– Ладно, уговорили. Вам когда надо вернуться на крейсер?

– Как только с вами договорюсь…

– Ну и прекрасно, поедемте со мной, заглянем ко мне домой, заодно и пообедаем. А то мы с вами вместе служили, а так и не пришлось.

– С удовольствием, Алексей Михайлович, офицеры мне о вашем поваре и погребке все уши прожужжали.

Загодя предупрежденный, что хозяин обедает дома, Федор Михайлович расстарался. Повар великого князя обладал редким умением даже простые блюда готовить с такой изысканностью, что всякий отведавший их становился навсегда поклонником его таланта. Хотя с продуктами в Порт-Артуре становилось все хуже, но изрядные запасы, сделанные предприимчивыми слугами, позволяли смотреть в будущее с оптимизмом и обеспечивать своему хозяину привычный комфорт.

Воздав должное наваристому супу и нежнейшей баранине с зеленью, Алеша и его гость попросили чаю. Наступило время Кейко. Принаряженная по такому случаю девушка вошла, держа на вытянутых руках поднос с маленькими чашечками и большим фарфоровым чайником. С поклоном подав господам напиток, она замерла, как будто ожидая приговора.

– Божественно, – мечтательно протянул Семенов, – давненько я не пил такой чай.

– И не говорите, Владимир Иванович, – согласился с ним Алеша, – я после приезда в Порт-Артур совершенно разочаровался в кофе, хотя мой Иван, право же, недурно его готовит.

– Совершенно справедливо, – закивал собеседник в ответ, – у вашего кофишенка талант! Скажите, а что, он все еще хочет на корабль юнгой?

– Да, пришлось даже взять его с собой в последний поход.

– Офицеры «Осляби», верно, в восторге от его умения?

– Это точно.

– Ну, что же, Алексей Михайлович, дела мы обсудили. Не смею больше отвлекать вас и прошу простить за назойливость.

– Ну что вы, общее дело делаем! Впрочем, мне тоже пора. Стыдно признаться, на броненосце бываю реже, чем дома. Куда это годится?

– Да-да, как говаривал покойный Степан Осипович, в море дома!

Офицеры дружно поднялись и направились к выходу. Ванька в неизменной морской форме уже ждал их, ерзая на козлах, и едва они заняли места, повез их в порт.

– Ваше высокоблагородие, – обратился кофишенк к Алеше, – дозвольте с вами на броненосец.

– А лошади домой сами доберутся? – улыбнулся тот.

– А я их отведу, да и бегом назад, – нашелся парень.

– Нет уж, дружок, – не согласился великий князь, – успеешь еще от Архипыча нагоняй получить. Завтра мне все одно в Дальний нужно будет, так чтобы с утра в порту ждал. Понятно?

– Как прикажете, – тоскливо вздохнул кофишенк.

– Что, Ваньша, – лукаво пожалел его Семенов, – не получается на корабль сбежать? Так давай к нам на крейсер!

– Нам нельзя-с, мы дворцовые! – важно ответил ему Иван и взмахнул кнутом.

– Ну что же, до скорой встречи, – начал было прощаться Алеша.

– Ваше императорское высочество, – вдруг серьезным и даже строгим тоном обратился к нему старший офицер «Боярина», – позвольте задать вам один вопрос, на первый взгляд личного характера.

– Что случилось, Владимир Иванович? – удивился тот. – Впрочем, извольте.

– Как давно вы знаете эту девушку?

– Какую еще девушку?

– Кейко!

– Кейко? Странный вопрос.

– И тем не менее.

– С момента приезда в Артур. Мой камер-лакей снял мне дом, в котором она была прислугой у местного китайского купца. Тот покинул город по своим делам, а китаянка осталась… а в чем дело?

– В том, что она не китаянка.

– А кто?

– Японка.

– Господь с вами, вы уверены?

– Более чем. Разумеется, на Востоке множество народностей, которые только для нас, европейцев, на одно лицо, но ваша Кейко совершенно определенно японка. Я достаточно долго жил в этих краях и в Японии в частности, чтобы суметь отличить. Кстати, и имя у нее тоже японское.

– Не может быть, – помотал головой Алеша, как будто пытаясь отогнать наваждение, – этого просто не может быть! Вы ошибаетесь!

– Возможно, но все же постарайтесь не брать домой важных документов и не говорить при ней о делах.

– Благодарю за совет, – холодно ответил ему великий князь и, резко развернувшись, ушел.

Семенов с явным сожалением смотрел ему вслед, но останавливать не стал. Алеша же решительно шагал к своему катеру и вдруг остановился, как громом пораженный. Зажмурив на секунду до боли глаза, он явственно увидел, как японские корабли идут по свободному от мин фарватеру. Как-то ведь они узнали об этом? Но как? И тут тренированная с детства память послушно выдала ему картинку из прошлого. Они возвращаются на поезде из Дальнего. Вершинин с Микеладзе играют в карты, а он… а он наносит на сделанной на папиросной бумаге схеме прохода последние ориентиры. А потом прячет их в портфель и идет домой. Домой. К Кейко. Еще раз решительно развернувшись, он, не видя дороги, пошагал прочь.

– Ваше высокоблагородие, вы куда? – попытался окликнуть его матрос.

– Оставь их, дело господское, – лениво протянул сидящий рядом его товарищ.

Ротмистр князь Микеладзе с нескрываемым сочувствием смотрел на потерянное лицо великого князя, сбивчиво рассказывающего ему о своих подозрениях. Молодой человек был ему симпатичен своей доброжелательностью и полным отсутствием чванства, свойственного некоторым представителям офицерства по отношению к жандармам. При этом дело, с которым к нему тот пришел, могло оказаться очень серьезным. Настолько серьезным, что могло запросто погубить и самого Алешу, и, что гораздо более вероятно, его – Микеладзе.

– Алексей Михайлович, – мягко сказал он ему, – все, что вы мне рассказали, очень интересно. Скажу прямо, есть большая вероятность того, что вы правы в ваших подозрениях, однако вполне может статься, что вы ошибаетесь.

– Не надо меня щадить, – сбивчиво пробормотал Алеша, – если все это правда, то я готов…

– А если нет? – вкрадчиво спросил жандарм. – Вот представьте, что Семенов ошибся. Или даже прав, но девушка не шпионка. Ну, мало ли! А мы ее потащим к нам, будем допрашивать… Кстати, вы знаете, как проходят допросы? Вот и хорошо, что не знаете!

– Но надо же что-то делать! Как-то проверить…

– Алексей Михайлович, дорогой! Конечно, проверим, причем очень аккуратно, так чтобы не только комар, даже блоха ничего не наточила! Кстати, помните наш разговор?

– Который?

– Ну, когда мы только познакомились, здесь на вокзале?

– Да, кажется,… а о чем он был?

– О женских ногах.

– О ногах?

– Да, дорогой. И не надо так краснеть! Просто вспомните, мы говорили, что китаянки ноги бинтуют, и вы сказали, что у вашей служанки ножки чрезвычайно маленькие. Так?

– Да, именно так, но что это нам дает?

– Вах! Японки ноги не бинтуют! Я точно знаю.

– Вы думаете, это может быть…

– Ладно, тут у меня в камере рыбак третий день сидит, и его матушка столько же под воротами…

– О чем вы?

– Да ни о чем, так, мысли вслух, – поморщился князь и тут же гаркнул находящемуся за дверью унтеру: – Федченко! Ну-ка приволоки с улицы эту старую каргу, у нее точно ноги перевязаны.

Через минуту дюжий жандарм затащил в кабинет маленькую сухую старушку, едва ковыляющую на своих копытцах. Рывком усадив ее на лавку, унтер схватил за ногу и показал оцепеневшему от ужаса Алеше страшный результат изуверского обычая: изуродованную ступню, примотанную к пятке.

– Понятно, не такая у нашей Кейко ножка, – нахмурился Микеладзе. – Эй, Федченко, гони эту старую грымзу!

– Господи, какой ужас, – передернуло великого князя.

– Ничего особенного, – пожал плечами жандарм, – кстати, это тоже ничего не доказывает. Она может быть кореянкой, маньчжуркой, дунганкой и еще бог знает кем.

– Я никогда не смогу смотреть ей теперь в глаза, – страдальчески проронил Алеша.

– И не надо! У вас что, на броненосце дел мало? Вот и занимайтесь ими, пока мы все не проверим. А вот когда проверим, тогда и решим, как быть дальше.

– А что тут решать, если она шпионка, то, насколько я знаю, у вас разговор короткий…

– Верно, только это еще не доказано, да и…

Жандарм резко встал и несколько раз прошел по кабинету туда-сюда. Потом, нахмурившись своим мыслям, вытащил откуда-то фотографический портрет и подал великому князю.

– Не встречали раньше?

Тот внимательно посмотрел на ничем не примечательного господина в канотье и пожал плечами.

– Не встречал.

– Я тоже не встречал. Просто из управления прислали с ориентировкой. Так, на всякий случай. Это Анжей Каминский, поляк, террорист. Да я сильно и внимания не обратил поначалу, откуда ему тут взяться… Но тут мои архаровцы матроса притащили. Насвинячился, подлец, и про государя императора ляпнул нечто непечатное. Ну, протрезвел, понятно дело, повинился… И то верно, чего спьяну не наболтаешь… Ну чего с ним делать, оскорбления величества, конечно, есть, а вот крамолы-то особой и нету. И вот как на грех, или на счастье, выпала у меня эта карточка. Сроду такого не было, а тут выпала. Матросик-то, как ее увидал, так возьми и ляпни, что, дескать, поляк этот ну вылитый минный кондуктор с «Петропавловска».

– Как это?

– А вот так! Я подумал, подумал, да и в порт. Проверить-то надо, мало ли, чего в жизни не бывает. А Макаров возьми да и выведи эскадру. Думаю, дождусь, да все и разузнаю… не дождался!

– Вы полагаете? – изумленно начал Алеша.

– Да ничего я не полагаю, – отмахнулся жандарм, – показывал карточку уцелевшим. Кто говорит, похож, кто наоборот – непохож! Как тут теперь разберешь…

– Зачем вы мне это рассказали? – насторожился Алеша.

– А затем, Алексей Михайлович, что шпионы опасны только те, о которых неизвестно, а те, о которых известно, те могут оказаться даже полезны! Только вот узнать о них не всегда получается вовремя. А посему, очень вас прошу, домой пока не ходите и разговоры о Кейко ни с кем не ведите.

* * *

Впрочем, события, последовавшие вскоре, совершенно не оставили великому князю времени думать о чем-то кроме службы и пылающей вокруг войны. Сосредоточенные к этому моменту в Корее японские войска перешли в наступление и, отбросив русские заслоны на реке Ялу, двинулись дальше. Генерал Куропаткин, полагая свои войска недостаточными для отражения вражеского натиска, распорядился отступить. Наместник был, разумеется, против этого и немедленно телеграфировал о своем несогласии государю. Куропаткин, в свою очередь, обратился с жалобой на вмешательство адмирала Алексеева в свою компетенцию и попросил высочайшего разъяснения сложившейся ситуации: кто же является главнокомандующим в действующей армии? Ответ его императорского величества был совершенно неутешителен для наместника. В Маньчжурской армии главным является Куропаткин. Впрочем, сказав «а», царь не сказал «б». Очевидно, не до конца понимая важность единоначалия, он оставил адмирала Алексеева на его должности. Таким образом, вместо сосредоточения всех рычагов управления в одних руках появилось двоевластие. Куропаткин командовал всеми армейскими частями и гарнизонами Владивостока и Порт-Артура. В руках наместника осталось гражданское управление и флот.

Однако нашему герою было не до перипетий борьбы за власть. Исправление должности командира броненосца хотя и занимало большую часть его времени, дало возможность Алеше осуществить ряд мероприятий, которые он считал полезными. Во-первых, с «Осляби» было снято погонное орудие как совершенно бесполезное для боя в линии. Во-вторых, убраны 37-миллиметровые пушки с марсов и 47-миллиметровые с мостиков и верхней палубы. Предназначенные согласно проекту для противоминной обороны, они совершенно не годились для борьбы с современными миноносцами. В-третьих, великий князь приказал сдать в порт все хранящиеся на броненосце мины. Последняя мера вызвала отчаянное противодействие продолжавшего исполнять обязанности старшего офицера лейтенанта Саблина. Если со сдачей мин заграждения он, после катастрофы с «Петропавловском», готов был смириться, то лишение броненосца самодвижущихся мин показалось ему совершеннейшим святотатством. Его протесты возымели некоторое действие, и по одной мине на каждый аппарат на «Ослябе» все же осталось. К сожалению, при отсутствии дока не было никакой возможности починить поврежденную в Средиземном море медную обшивку броненосца, но тем не менее ее обследовали с помощью водолазов и по возможности очистили. Кроме того, за время стоянки все котлы были выщелочены, а машины перебраны. Отдельной проблемой стала поредевшая в последнем сражении кают-компания. В штабе долго думали, кого же направить на корабль, которым командует пользующийся неоднозначной репутацией великий князь, но постепенно вакансии заполнились.

Старшим офицером стал только что прибывший в Порт-Артур капитан второго ранга Угрюмов, а исправлявший до того эту должность лейтенант Саблин стал старшим минером. На должность артиллериста с «Пересвета» перевели лейтенанта Черкасова, и в качестве вахтенных начальников – лейтенанта Рощаковского с «Полтавы» и мичмана Бухе с «Севастополя». «Ослябя», на котором работали мастеровые из Дальнего, не имел проблем с получением материалов и закончил ремонт прежде других кораблей. На стоящих рядом с ним «России» и «Громобое» дела обстояли куда хуже, впрочем, и повреждены в Восточно-Китайском море они были гораздо сильнее. Скорое вступление в кампанию броненосца крайне обрадовало адмирала Иессена. Фактически его отряд до сих пор состоял лишь из «Пересвета» и «Победы». Правда, вскоре должен был закончиться ремонт «Ретвизана», и, таким образом, весь отряд должен был быть в сборе.

Карл Петрович был единственным, кто постоянно выводил подчиненные ему корабли в море и несколько раз вел перестрелку с японцами на дальних дистанциях, не добившись, впрочем, особых результатов. Несколько удачливее были быстроходные крейсера «Аскольд» и «Богатырь», совершившие совместно с миноносцами дерзкий налет на Чемульпо и потопившие на подходе к нему несколько вражеских транспортов. Японцы были вне себя от наглой выходки русских и попытались перехватить смельчаков, но без особого успеха. Скорость их броненосных крейсеров оказалась недостаточной, а «собачки» Дева не решились атаковать без их поддержки. «Новик» в этом набеге не участвовал, занятый переборкой машин, а «Боярин» еще чинился в Дальнем. Великий князь, будучи флаг-капитаном Иессена, прекрасно знал о готовящейся операции и решил воспользоваться ею для давно задуманной вместе с Рощаковским авантюры. «Ослябя» заканчивал свой ремонт, и другого случая для выполнения их замысла могло не представиться. Уведомив Угрюмова о том, что у них с Рощаковским дела на берегу, заговорщики покинули броненосец. Даже верный Архипыч, загодя усланный по какой-то надобности домой, не знал об их намерениях. До Дальнего они добрались по железной дороге на поезде, идущем за материалами на склады КВЖД. После известий о сражении на Ялу, содержимое складов решено было перевести в Порт-Артур, и такие рейсы стали регулярными. Рощаковский если и удивился нежеланию великого князя появляться дома, то виду не подал. Выйдя из единственного пассажирского вагона, офицеры быстрым шагом направились в порт. Все необходимые распоряжения были сделаны заранее, и катер должен был ждать их в полной готовности. Но не успели они пройти и нескольких метров, как услышали жалобное:

– Алексей Михайлович, обождите.

– Что за черт? – очень удивился знакомому голосу Алеша.

– Ах, ты же паразит эдакий, ты откуда здесь взялся? – раздался совсем рядом крик, и с тендера паровоза на платформу спрыгнул какой-то чумазый мальчишка.

Следом выглянула голова железнодорожника, очевидно ругавшегося на безбилетного пассажира, но тот уже со всех ног бежал к великому князю.

– Ванька! – изумился тот. – Ты как здесь оказался?

– Ваше императорское высочество, дозвольте с вами, – взмолился парень, действительно оказавшийся Ванькой. – Я вас случайно на станции увидал и решил, что вы в бой!

– Ты посмотри, какой паршивец, – засмеялся Рощаковский, – нигде от него не скроешься.

– Даже если и в бой, – смеясь одними глазами, спросил Алеша, – тебе-то какая печаль?

– Да как же без меня, – искренне удивился кофишенк, – я же фартовый. Вон прошлый раз без меня в Дальнем с японцами сражались, да с каким фингалом вернулись. А со мной в море ходили, так ни царапины.

– Так это я с тобой ходил? – решил на всякий случай уточнить великий князь у перемазанного угольной пылью мальчишки.

– А чего же нынче ваше императорское высочество без разрешения? – жизнерадостно захохотал лейтенант.

– Алексей Михайлович, – принялся канючить Ванька, – ну возьмите, ну чего вам стоит…

– Надо взять, – вдруг серьезным голосом сказал Рощаковский, – если оставим, он, чего доброго, всему Квантуну растреплет.

– Этот может, – покачал головой Алеша, – ну что с тобой делать, пошли.

В порту их уже ждал снаряженный «Ретвизанчик», пришвартованный к стоящему под парами миноносцу. На сей раз его вооружение ограничили катерными минами, а 37-миллиметровую пушку сняли, приняв вместо нее дополнительный запас горючего. А вот стоящий на корме китайский пулемет оставили. Патронов к ним было немного, потому решили, что потеря в случае неудачи большой бедой не станет. Экипаж катера вместе с лейтенантом должен был составлять пять человек: рулевой, моторист, минер и пулеметчик. Для маскировки на него был натянут брезент, выкрашенный в цвет моря и делавший утлое суденышко совершенно незаметным уже с пары кабельтовых. Увидев готовый к рейду «Ретвизанчик», Ванька бог знает что себе вообразил и тут же принялся канючить:

– Алексей Михайлович возьмите меня на катер, я вам пригожусь.

– А что, может, и правда, – усмехнулся лейтенант, – возьмем мальца, раз он такой везучий, как говорит?

– Господь с вами, Михаил Сергеевич, что я его отцу скажу?

– Возьмите, Алексей Михайлович!

– Ну что ты будешь делать!

– Я плаваю хорошо, я даже вас, если что, вытащу!

– Типун тебе на язык! – рассердился великий князь. – Вот что, вольнонаемный Хомутов, отставить разговоры, пока и впрямь не накаркал чего.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие, – насупился парень, поняв, что разговор окончен.

– Здравия желаю вашему императорскому высочеству, – спустился с «Бедового» его командир капитан второго ранга Баранов.

– Здравствуйте, Николай Васильевич, надеюсь, у вас все готово?

– Так точно, но я не получал приказа…

– Вот как, а как насчет поступления в распоряжение начальника порта Дальнего?

– Но мне хотелось бы…

– Вы ставите под сомнение мои полномочия?

– Ни в коей мере, ваше императорское высочество!

– Прекрасно, тогда приказывайте отчаливать.

Командир «Бедового» отдал честь, и офицеры во главе с великим князем поднялись на борт.

– А ты чего столбеешь? – оглянулся Алеша на кофишенка. – Ну-ка дуй на миноносец!

Обрадованный Ванька одним духом пролетел трап, пока хозяин не передумал. У штурвала уже стоял присланный Алешей капитан одного из подчиненных ему буксиров. Как удалось выяснить великому князю, он был единственным, кому приходилось ходить на Эллиоты, и потому хоть как-то их знал. Баранов был опытным командиром и сразу почувствовал неладное, однако он был не только морским офицером, но и придворным. До назначения на миноносец он долго служил на царской яхте «Полярная звезда», а затем заведовал всеми катерами императорской флотилии. Так что возражать члену августейшей фамилии он не стал и отдал все необходимые распоряжения. Машина «Бедового» заработала, и миноносец пошел к выходу из бухты, увлекая за собой на буксире «Ретвизанчика».

– Ваше императорское высочество, – Баранов снова подошел к стоящему на мостике великому князю, – вы уверены в компетенции вашего лоцмана?

– Вполне, а что вас беспокоит?

– Да, собственно, ничего, – пожал тот плечами, – просто вид у него непрезентабельный.

Вид у Никодима Селиверстова действительно оставлял желать лучшего. Старая поношенная морская форма, лохматая, давно не чёсанная борода и особенно пронзительно красный нос наводили на мысль, что лоцман любит злоупотреблять горячительными напитками. В действительности лоцман был одним из самых опытных и знающих моряков во флоте КВЖД, а цвет носа изменился после одного неудачного падения в шторм. В выпивке, правда, он себе не отказывал, но исключительно на берегу. Так что опасения Баранова были совершенно напрасны, и лоцман недрогнувшей рукой провел миноносец по проходам сквозь минные поля и вывел в открытое море, после чего взял курс на острова Эллиота. Замысел великого князя был прост: оставив минный катер как можно ближе к цели путешествия и дав полный ход, вернуться обратно.

– Пора, ваше высокоблагородие, – угрюмо заявил Никодим, повинуясь скорее своему внутреннему чувству, а не расчету.

– Ну, с богом, Михаил Сергеевич! – обернулся великий князь к Рощаковскому.

– Не поминайте лихом, Алексей Михайлович.

– Но-но! Приказываю вернуться живым и невредимым!

– Есть, – шутливо вытянулся тот, – а где ваш Ванька?

– Я его вниз услал от греха.

– Ну и хорошо, а то чего доброго…

– Ох, и не говорите, да что мальчишка, я и сам с вами готов отправиться хоть рулевым, хоть минером…

– Вам, ваше императорское высочество, нельзя! Без вас мы можем и войну проиграть, – без тени улыбки заявил Рощаковский. – А вот мы с Ванькой можем и рискнуть.

– Пусть подрастет сначала.

К застопорившему ход миноносцу подтащили «Ретвизанчик», и лейтенант с лоцманом ловко спустились на него по штормтрапу. Через секунду затарахтел на малых оборотах мотор, и катер медленно двинулся к цели своего путешествия. «Бедовый» тем временем развернулся и, постепенно набирая ход, двинулся домой. Поскольку идти сквозь минные поля в сгустившихся сумерках было чистым самоубийством, «Бедовый» подошел к острову Сан-шан-тао и притаился в его тени, не включая ходовых огней.

– Ну что, господа, – обратился Алеша к офицерам, – найдется на вашем миноносце немного кофе? Мой Ванька преотлично его готовит.

– Кофе – это прекрасно! – оживился вахтенный начальник мичман О’Бриен да Ласси. – Право, я столько не пил хорошего кофе, довольствуясь «адвокатом», что совершенно не могу устоять перед таким соблазном.

* * *

Русское командование давно подозревало, что японцы используют острова Эллиота в качестве маневренной базы. Однако разузнать это наверняка до сих пор не получалось. Посланные туда на разведку миноносцы постоянно натыкались на превосходящие силы противника и, получив повреждения, возвращались не солоно хлебавши. Великий князь, согласившись на эту экспедицию, настаивал, что главной ее задачей должна быть разведка. Получить точные данные о месте стоянки врага, считал он, было бы куда важнее, чем пустить ко дну миноносец или даже малый крейсер. Впрочем, поскольку вероятность встретить вражеский броненосец или другой крупный корабль была совсем не нулевой, Рощаковскому удалось настоять на вооружении катера минами.

Через пару часов вставший у руля катера лоцман Селиверстов показал лейтенанту на маленький огонек, мерцающий в ночи.

– Что это? – удивленно спросил тот у Никодима.

– Деревушка рыбачья, тамошние китайцы, случается, ночами на промысел ходят, а чтобы не заплутать, огонь зажигают.

– Вот оно как. А если они нас японцам выдадут?

– Беспременно выдадут, ваше благородие, уж больно подлый народ. Только мы к ним не пойдем. Тут рядом бухта есть, в ней укроемся. Там склоны каменистые, рыбакам неудобно, да и пресной воды рядом нет. Не ходят они туда.

– А что этот маяк, каждую ночь горит?

– Скажете тоже, маяк! – усмехнулся лоцман. – Так, фонарь на палке. А зажигают, только если на промысле.

– А ты почем знал, что сегодня они на промысел пойдут?

– Так откуда мне знать, ваше благородие? – изумился Никодим. – На все воля божья!

Рощаковский лишь подивился фатализму Селиверстова, но спрашивать, как бы тот ориентировался, если бы не случилось такой оказии, не стал. Маленький катер при неровном свете луны ловко проскользнул в маленькую, практически незаметную с моря бухточку, где укрылся от волнения.

– Братец, подай-ка термос, – обратился Рощаковский к матросу-мотористу, выглянувшему на свежий воздух.

– Чего подать, вашбродь? – не понял тот.

– Ну, флягу такую толстую, – пояснил лейтенант, – в ней чай горячий, сейчас, полагаю, самое время почаевничать.

– А, флягу, так на ей малец дрыхнет. Подсунул под голову, байстрюк, да так сопит сладко, что и будить совестно.

– Постой, братец, ты что несешь, какой еще малец с байстрюком?

– Так этот, Ванька-вестовой, что у их императорского высочества служит.

– А что он здесь делает?

– Так а я почем знаю? Мои дела у мотора, а в господские я не лезу…

Сладко спящего Ваньку безжалостно растолкали тумаками и, поставив на ноги, подвергли свирепому допросу.

– Ты что же это, курицын сын, тут забыл?

– Я это, с их императорским высочеством Алексей Михайловичем хотел…

– Господи, олух царя небесного! Да с чего ты взял, дурья твоя башка, что твой хозяин с нами пойдет?

– А разве нет?

– Да что ему, делать больше нечего! У него порт, броненосец, он флагманский офицер, великий князь, наконец! Мыслимое ли дело ему в эту дыру соваться!

– Ой, а где это мы? – опасливо оглянулся мальчишка.

– Не твоего ума дело, – отрезал Рощаковский. – Значит, так, сидишь на катере, не высовывая носа! Попробуешь хоть пискнуть без разрешения, я тебя сам утоплю, а их императорскому высочеству скажем, что тебя и не видели. Понял?

– Понял, – пробубнил Ванька, сообразивший, что дело может плохо кончиться.

Едва стало светать, лейтенант натянул на себя выцветший от морской соли брезентовый плащ и, сделавшись от того совершенно неразличимым на фоне камней, вскарабкался на ближайшую возвышенность и огляделся. Открывшаяся перед ним картина одновременно поразила и восхитила его. В защищенной от ветров бухте стояла на якоре вся первая эскадра японского императорского флота. Шесть могучих броненосцев, крейсера, посыльные суда, миноносцы, транспорты и канонерки являли собой вид величественный и грозный. «Так вот вы где прячетесь», – подумал Рощаковский и, достав из кармана блокнот, начал на нем черкать карандашом условные значки. Японцы не стояли на рейде без движения: одни миноносцы ушли на дежурство, другие вернулись. Следом за ними побежали крейсера, затем в бухту зашел транспорт и с броненосцев спустили шлюпки, послав их, очевидно, за углем. С другого транспорта доносились удары металла о металл. Очевидно, на нем была устроена плавучая мастерская. Скоро лейтенант понял, где и как стоят корабли, где ближайший к ним проход в защищающих стоянку минных полях, и даже наметил себе жертву. Однако следовало соблюдать осторожность, и Рощаковский потихоньку спустился к катеру. Поставленный на часах матрос бдительно нес вахту, а остальные коротали время под брезентом, травя по морскому обычаю байки. Заводилой был многое за жизнь повидавший Никодим, а прочие, посмеиваясь, слушали рассказы откровенно прибрехивающего лоцмана. И только Ванька с открытым ртом внимал ему, как апостолу новой веры, ни секунды не сомневаясь ни в одном слове.

– …тут, значица, кит нашу шхуну как ударит в днище! Думали, все, амба нам, проломит. Нет, крепкая оказалась, выдержала. Он еще раз, а нам опять нипочем! Он тогда, хоть и рыба, а сообразил, что так не годится, да как навалится на борт и давай грызть его зубами!

– А вы чего? – не выдержал паузы слушавший с горящими глазами парень.

– А они ему баграми все зубы повыбивали, – улыбаясь, сказал не замеченный до сих пор Рощаковский.

Услышав его, матросы подобрались, но он им махнул, дескать, сидите, не до того. Лоцман, хмыкнув, ухмыльнулся, и лишь разочарованно крутивший головой кофишенк недоверчиво переспросил:

– А вы откуда знаете, ваше благородие?

– Да я эту байку еще в корпусе слышал.

Услышав ответ офицера, матросы едва не заржали в голос, но, наткнувшись на строгий взгляд, сдержались.

– Извольте откушать, ваше благородие, – протянул лейтенанту банку тушенки и жестяную кружку с чаем унтер.

– Благодарю, – отозвался тот и, взяв в руки, воскликнул: – Ого, горячая! Откуда?

– Да малец на керосинке согрел, он же и чай заварил, – ответил матрос, – даром что лопух лопухом, а это дело знает.

Ванька, обидевшись, что его назвали лопухом, нахохлился и отвернулся, а матросы, напротив, сгрудились вокруг Рощаковского.

– Ну и чего там, вашбродь?

– Э, братцы, сунулись мы в самую пасть к японцам. Сам адмирал Того в бухте стоит с броненосцами.

– Эва как! А когда же атаковать?

– Ночью, конечно, а сейчас отдыхать!

– Есть!

Глаза лейтенанта скользнули по тощей спине паренька, и ему на секунду стало не по себе. «Эх, Ванька-Ванька, принесла же тебя нелегкая!»

Когда на миноносце хватились проскользнувшего на катер кофишенка, вокруг была уже глубокая ночь. Поиски поначалу ничего не дали, и Алеша с тревогой подумал, что мальчишка свалился за борт. Наконец, вахтенный офицер припомнил, что кочегар второй статьи Агафонов стоял с вечера наказанный под ружьем, а теперь заступил на вахту к котлам. Вызванный на мостик, матрос подтвердил, что видел, как мальчишка по канату пробрался на буксируемый «Ретвизанчик».

– А ты куда смотрел, сукин сын, – вызверился на него Баранов, – где это видано, чтобы мальчишки с миноносца на буксир лазили?

– Так он сказал, вашескородие, что, дескать, по вашему приказу, – выпучил глаза матрос.

– Тьфу ты, – сплюнул с досады великий князь, – вот ведь пострел. Ей-богу вернется живым, я сам с него шкуру спущу! Ладно, ступай, Агафонов, только впредь и головой думай.

– Похоже, кофе мы сегодня не попьем, – вздохнул О’Бриен де Ласси. – Впрочем, это самая малая из наших проблем.

– Что вы имеете в виду? – пристально посмотрел на него Алеша.

– Я имею в вид вон те миноносцы, ставшие на якорь совсем недалеко от нас. Они подошли с час назад и пока еще не видят нас, но с утра это положение изменится.

– Нашим тут делать нечего, – задумчиво проговорил великий князь, глядя на нежданных соседей.

– Что будем делать?

Несмотря на ирландско-французскую фамилию и вполне великорусское имя-отчество – Терентий Александрович, мичман О’Бриен де Ласси был чистокровным поляком и, как многие поляки, отчаянным храбрецом. Впрочем, даже ему было понятно, что их миноносец оказался в крайне скверной ситуации. Командир же «Бедового», казалось, оказался просто раздавлен известием о находящемся совсем рядом неприятеле. Губы его задрожали, глаза забегали, и он выпалил что-то вроде: «Мы не можем рисковать жизнью его императорского высочества»! Услышав это, Алеша подошел к нему и, отведя в сторону, пристально взглянул в глаза. Неизвестно, что во взгляде его императорского высочества увидел капитан второго ранга Баранов, но больше его до возвращения в порт никто не слышал.

– Как старший по должности, беру командование на себя, – заявил великий князь, развернувшись к остальным офицерам, – немедленно поднять пары! Артиллерию и минные аппараты к бою. И самое главное, все это тихо!

Что-то в его внешне спокойном голосе заставило их вытянуться и, щелкнув каблуками, отправиться выполнять распоряжения. Однажды такая ситуация уже случалась. Возвращавшийся с разведки русский миноносец оказался рядом с японцами и, приняв их за своих, встал им в кильватер. Однако едва занялся рассвет, ошибка выяснилась, и миноносец «Страшный» принял свой последний бой. Это трагическое заблуждение дорого обошлось его командиру и всему экипажу, но русские моряки не посрамили своего флага. Но на сей раз Алеша знал наверняка, что рядом не может быть своих и собирался предъявить счет уже японцам за их ошибку. Никогда еще служившие на «Бедовом» моряки не ожидали рассвета с таким напряжением. Едва начал розоветь восток, на стоящем рядом с ними японце разглядели соседа и ратьером запросили позывные.

– Пуск, – выдохнул великий князь и махнул рукою в перчатке.

Звенящую тишину раннего утра разорвало гулкое буханье вышибных зарядов, и стальные рыбки самодвижущихся мин скользнули в сторону ничего не подозревающего противника. Хотя изобретениям господина Уайтхеда минуло уже более сорока лет, они продолжали оставаться крайне ненадежным оружием. Добрая половина из них не попадала в цель, а из попавших половина не взрывалась. Достаточно вспомнить, как восемнадцать японских миноносцев, атаковав русскую эскадру в ночь 27 января в почти полигонных условиях, добились всего трех действенных попаданий. Прекрасно зная об этом, Алеша приказал стрелять залпом, справедливо полагая, что другого случая может и не представиться. Но иногда звезды сходятся таким образом, что даже маловероятные события происходят одно за другим. Обе выпущенные мины достигли вражеского миноносца одновременно и, взорвавшись у его борта, практически разорвали маленький корабль в клочья. Пока на остальных японских кораблях пытались понять, что же все-таки случилось, русский миноносец двинулся прочь. Однако чтобы поднять пар в изношенных долгим переходом котлах «Бедового», кочегарам пришлось постараться, и из низких труб скоро полетели искры, а затем стали бить целые факелы. Далеко видимые в утренних сумерках, они тут же привлекли внимание японцев, и те, снедаемые жаждой мести, бросились за обнаглевшими русскими. Впрочем, поначалу преимущество в скорости было у русского миноносца. Его кочегары раньше подняли пар в котлах, и первое время расстояние между ними почти не сокращалось. Но затем сказалось лучшее техническое состояние японских истребителей, начавших постепенно нагонять своего противника, засыпая его снарядами. Отчаянно отстреливаясь из своих 47-миллиметровых пушек, «Бедовый» рвался к своим берегам. Проход в минном поле был совсем близко, а прикрывающие его береговые батареи должны были оказать помощь своим. Правда, стояли на них довольно устаревшие орудия, но маленьким миноносцам должно было хватить и этого. И тут сказалось преимущество японцев в артиллерии. Стоящим у них на носу трехдюймовкам удалось перебить паропровод, и пронзительный свист вырвавшегося наружу пара возвестил, что «Бедовый» скоро начнет терять ход. Понимая, что до спасительного прохода он может теперь и не добраться, Алеша приказал переложить руль направо и двинулся прямо сквозь минные поля. Вообще, обычно мины заграждения ставят с приличным заглублением, чтобы в ловушку попадались глубокосидящие броненосцы и крейсера, а не маленькие миноносцы. Однако после памятного налета японцев на Дальний русские решили усилить свои минные поля и накидали сверху еще мин, рассчитанных уже на более мелкую добычу. Правда, японцы об этом не знали, как, впрочем, и моряки с «Бедового». Алеша же не стал им рассказывать об этой детали, справедливо рассудив, что в случае успеха успеет сделать это позже, а в случае неудачи рассказывать будет уже некому. Воспользовавшись поворотом русского миноносца, противники сумели еще больше сократить дистанцию и практически засыпали его снарядами. Казалось, еще немного, и победа у них в кармане, но в этот момент один из них налетел форштевнем на рогатую смерть, караулившую под водой свою добычу. Взрыв шестидесяти килограммов пироксилина в мгновение ока оторвал японскому миноносцу носовую оконечность, и тот, продолжая идти полным ходом, зарылся в волну. Корма его еще некоторое время продолжала оставаться на плаву, а крутящиеся винты рассекали воздух, но затем послышался какой-то удар, и маленький корабль тут же скрылся в пучине. Потрясенные мгновенной гибелью уже второго своего товарища, вражеские миноносцы отступили. Черная неделя японского императорского флота началась.

Ближе к вечеру Рощаковский пошел убедиться, что японцы находятся на своих местах, однако, к его досаде, на эскадре определенно что-то случилось. Из труб кораблей валил густой дым. Броненосцы и крейсера явно разводили пары и с грохотом поднимали якоря. Наконец, они начали один за другим покидать стоянку и выходить в море. Лейтенант готов был лопнуть от досады, глядя, как выбранный им в качестве цели «Асахи» величественно идет к выходу. Он знал, что русские крейсера отправились в набег к берегам Кореи, но никак не ожидал, что японцы сорвут с места для их поимки даже броненосцы. Позже выяснилось, что Иессену удалось крупно обмануть вражескую разведку. Прекрасно зная, что шпионы следят за каждым шагом эскадры, он придумал очень простой, но вместе с тем изящный маневр. Не рискнув пойти в рейд на не слишком скоростных «Пересвете» и «Победе», он решил ввести врага в заблуждение. Как обычно выйдя в море со своим отрядом, он был обнаружен «собачками» и послал «Баяна», «Богатыря» и «Аскольда» их отогнать. Как только те очистили горизонт от вражеских глаз, Карл Петрович тут же увел броненосцы в бухту Белый волк и встал там на якорь. Прилегающие берега были загодя очищены жандармами от китайцев, а на берегу устроены батареи из малокалиберных пушек. Поставив противоминные сети, русские корабли затаились, а «Аскольд» и «Богатырь», отогнав вражеские крейсера, полным ходом пошли к берегам Кореи. В Порт-Артур вернулся только «Баян», предварительно убедившийся, что броненосцы совершенно незаметны с моря. Получив известия, что русские броненосцы-крейсера не вернулись на внутренний рейд, Того задумался, а узнав, что их быстроходные бронепалубники устроили резню у Чемульпо, ни секунды не сомневаясь вместе с быстроходными броненосцами и крейсерами ринулся на перехват. Таким образом, из броненосцев на Эллиотах остались только не слишком скоростные «Фудзи», «Ясима» и совсем уж тихоходный «Чин-Иен». Поскольку, по данным разведки, у русских сохраняли способность к выходу только «Полтава», «Николай I» и погнувший недавно винт «Севастополь», этого должно было хватить для парирования возможной угрозы.

Когда совсем было отчаявшийся Рощаковский понял, что японские «старички» остаются на месте, он сразу же воспрял духом. «На безрыбье и рак рыба», – подумал он. Жаль было, конечно, упускать возможность повредить новейший японский броненосец, но с другой стороны, вместе с ними ушли все крейсера, кроме «Чиоды», «Мацусимы» и «Хасидате», а также большинство миноносцев, так что шансы улизнуть после удачной атаки даже увеличились. Спустившись вниз, он дождался темноты, и «Ретвизанчик» малым ходом двинулся к ближайшему проходу. У руля катера опять стал Селиверстов, и утлое суденышко, повинуясь наитию многоопытного лоцмана, заскользило к ничего не подозревающему врагу. Время, казалось, застыло, а ночь превратилась в какую-то вязкую субстанцию, обволакивающую идущих на верную смерть смельчаков. Нервы русских моряков были напряжены до последнего предела, а опасный путь не был проделан еще и наполовину. Едва «Ретвизанчик» прошел проливом между двумя островами, навстречу ему по какой-то своей надобности двинулись, освещая себе дорогу прожекторами, два японских миноносца. Никодим едва успел отвернуть в сторону, а моторист – сбавить обороты двигателя. Вражеские корабли прошли совсем рядом, казалось, протяни руку, и можно будет постучать по их обшивке. Затаивший дыхание Рощаковский и его подчиненные ясно слышали, как японцы переговариваются, стоя на мостике. Поднятая ими волна едва не выкинула катер на камни, но в последний момент матросы ухитрились оттолкнуться от них баграми, а моторист снова прибавил ход. Наконец, все преграды были пройдены, и перед «Ретвизанчиком» выросла громада вражеского броненосца. Расстояние до него было не более полутора кабельтовых, и лейтенант решил, что пора. Глотнув полные легкие воздуха, как будто собираясь нырнуть, он положил руку на рычаг и освободил держащие мины захваты. Одновременно с этим завелись их двигатели, и стальные сигары, оставляя пузырьковый след и все ускоряясь, пошли в сторону японского корабля. Рощаковский, затаив дыхание, смотрел, как они идут, но лоцман, здраво рассудивший, что пора уносить ноги, снова встал к рулю, и катер, пользуясь последними секундами спокойствия, двинулся прочь из бухты. Если бы на «Ретвизанчике» стояли трубные минные аппараты, звук вышибного заряда при выстреле непременно привлек бы внимание японских часовых. Но благодаря тому, что пуск был почти бесшумным, смельчакам удалось уйти. Пущенные с малого расстояния мины не могли пройти мимо такой большой мишени, но, как водится, одна из них все же не сработала. Зато вторая ударила крайне удачно. Два пуда пироксилина, содержавшиеся в катерной мине, не могли нанести непоправимого ущерба огромному броненосцу, разделенному водонепроницаемыми переборками на отсеки. К тому же, находясь в бухте, японцы всегда могли спасти его, посадив на мель. Однако стальная сигара ударила корабль в корму, где, разорвавшись, оторвала винт и повредила дейдвуд, сквозь который вода тут же начала поступать внутрь корпуса. Большая часть экипажа мирно спала в своих гамаках, когда прогремел взрыв. Сотрясение, вызванное им, было не слишком мощным, однако не успевших понять, что случилось, людей охватила паника. Многие матросы, в чем были, выскакивали на верхнюю палубу и тут же, невзирая на пытавшихся их остановить офицеров, бросались за борт. Другие кинулись к орудиям и открыли ураганный огонь. Несколько малокалиберных снарядов от этой стрельбы даже попало в стоящий неподалеку «Чин-Иен», на котором лишь по случайности обошлось без жертв. На всех японских судах, а также берегу зажглись прожектора. Но на счастье Рощаковского и его людей, никому из японцев не пришло и в голову, что их атаковал русский катер. Когда командованию удалось навести порядок, они пришли к выводу, что на броненосец занесло течением мину, сорванную с якоря, а смельчаки тем временем уходили дальше и дальше.

Едва «Бедовый» пришвартовался к стенке в порту Дальнего, по спущенному с него трапу поднялся флаг-офицер наместника лейтенант Кетлинский.

– Ваше императорское высочество, – обратился он к Алеше, – его высокопревосходительство срочно требует вашего прибытия!

– Требует? – удивленно приподнял бровь великий князь.

– Просит, – тут же поправился лейтенант и неожиданно улыбнулся: – Но очень настойчиво.

– Ну, раз просит, – улыбнулся в ответ Алеша, – значит, прибудем. А в чем дело, Казимир Филиппович?

Когда началась война, Кетлинский служил старшим артиллеристом на броненосце «Ретвизан». Наместник обратил внимание на храброго офицера, весьма отличившего при отражении атак японских миноносцев и брандеров, и назначил его флагманским артиллеристом своего походного штаба. Впрочем, в походы этот штаб не ходил, а служба на берегу молодого и инициативного офицера явно тяготила. Наверное, поэтому он с нескрываемой симпатией относился к великому князю, регулярно оказывающемуся в гуще событий.

– Точно сказать не могу, Алексей Михайлович, но уверен, что Евгению Ивановичу стало известно о вашем отсутствии на «Ослябе» и выходе в море на «Бедовом».

– Что-то быстро.

– Помилуйте, вас всю ночь не было! А кстати, где вы были?

– Да так, – неопределенно пожал плечами Алеша и обернулся к понемногу приходящему в себя Баранову: – Всего доброго, Николай Васильевич…

– Не прощайтесь, – улыбка Кетлинского стала еще шире. – Господину капитану второго ранга тоже необходимо явиться к Алексееву. Причем на этот раз его высокопревосходительство действительно требует.

– Что же, прекрасно, вот там вас, Николай Васильевич, и наградят.

Снова побледневший Баранов издал утробный звук, а лейтенант явно заинтересовался:

– Позвольте поинтересоваться, господа, а за что именно наградят?

– Ну, не каждый день, точнее ночь, нашим миноносцам удается утопить два вражеских.

– Утопить? Два!!!

– А что вас так удивляет? Впрочем, наши слова довольно легко проверить. Останки первого должны быть видны у восточного берега острова Сан-шан-тао, а подрыв второго должны были видеть на береговых постах.

– Поразительно!

Не довольствуясь рассказом великого князя, Кетлинский немедленно связался по телефону с батареей на мысе Энтри, и когда Алеша вместе с Барановым предстал пред светлы очи наместника, подробности прошедшей ночи стали ему в общих чертах известны.

– Поздравляю ваше императорское высочество с достигнутыми успехами, – благожелательно улыбаясь, сказал Алексеев. – Надеюсь, что при выполнении ваших прямых обязанностей нас ждут не менее впечатляющие.

Наместник с таким нажимом произнес «прямых», что о его недовольстве догадался бы и менее проницательный человек.

– Благодарю вас за высокую оценку наших с господином капитаном второго ранга усилий, – ответил ему Алеша самым почтительным тоном, на какой только был способен.

– Ваших?

– Так точно! Более того, без содействия господина Баранова эта экспедиция вряд ли бы состоялась, так что именно его и следует поздравлять в первую очередь!

Командир «Бедового» слушал великого князя со все нарастающим удивлением, пока тот, нимало не смущаясь, живописал их героический подвиг. Когда он, наконец, дошел до подрыва вражеского истребителя на мине, Николая Васильевича даже передернуло от воспоминаний. Судорожное движение не укрылось от взгляда Алексеева, и тот счел нужным переспросить:

– А каким образом японец попал на наше минное поле?

– Преследуя нас, ваше высокопревосходительство.

– То есть вы тоже шли по минному полю?

– У нас не было другого выхода.

– Что с вами, голубчик? – внимание наместника переключилось на стремительно бледнеющего Баранова. – Вам нехорошо?

– Мо-можно воды? – прохрипел тот.

– Конечно-конечно, – переменился в лице хозяин кабинета и лично налил в стакан из графина. Затем взялся за колокольчик и позвонил. – Эй, кто-нибудь!

В кабинет тут же заглянул Кетлинский и бросился на помощь командиру «Бедового». Потерявшего сознание офицера уложили на диван и послали за доктором.

– Ну что, довольны? – с непонятным выражением лица спросил наместник.

– Видит бог, Евгений Иванович, я тут ни при чем!

– Конечно-конечно. Кстати, а как дела на «Ослябе»?

– Завтра намечен выход на пробу машин…

– Вот и сходите, голубчик. Там Иессен какую-то демонстрацию затеял, так что ваше присутствие просто необходимо.

– Слушаюсь!

– Вот и славно, вот и хорошо. Исполняйте!

На броненосце Алешу ждал невозмутимый Угрюмов с докладом. По словам старшего офицера выходило, что дела обстоят просто прекрасно, ремонт почти закончен. Необходимые припасы приняты, и команда ожидает лишь приказа о выходе.

– Полно, Алексей Петрович, так уж и ожидают? – улыбнулся великий князь.

– Тем, кто его не ждет с нетерпением, выход еще более необходим, – не принял улыбки Угрюмов. – Хотя большинство офицеров «Осляби» весьма ревностно относится к службе, некоторые с гораздо большим удовольствием посещают «Ласточку»!

Название местного варьете капитан второго ранга произнес так, будто выплюнул.

– Вот как, – нахмурился Алеша, – и кто же это?

– Более того, – проигнорировал его вопрос старший офицер, – получая замечания, некоторые из них говорят, что берут пример с других, не слишком часто появляющихся на службе.

– Алексей Петрович, – попытался остаться вежливым великий князь, – мы с лейтенантом Рощаковским не девочек посещали!

– Мне это известно, ваше императорское высочество, но тем не менее я полагаю скорейший выход в море наилучшим решением вопроса.

Выслушав от Угрюмова завуалированную нотацию, Алеша помолчал некоторое время, а затем ровным голосом приказал:

– Готовиться к выходу!

* * *

Карл Петрович Иессен неспроста затеял эту опасную мистификацию с броненосцами, якобы ушедшими в рейд. После того как русская эскадра получила подкрепление, японцы утроили усилия в попытках закупорить ее во внутреннем бассейне. Пока организованная еще покойным Макаровым оборона рейда справлялась со своими обязанностями, но противник не жалел усилий, чтобы ее преодолеть. Почти каждую ночь японские брандеры, поддерживаемые боевыми кораблями, рвались к проходу, надеясь закрыть его своими корпусами. Дежурный крейсер и канонерки, а также приданные им миноносцы и катера расстреливали их из пушек, топили минами, и бывало, даже брали на абордаж. Противник нёс напрасные потери, но, несмотря на это, не оставлял своих попыток. Было очевидно, что японцы имеют неподалеку базу, где и накапливают силы между атаками. Поиски миноносцами ни к чему кроме потерь не приводили, а послать крупные корабли против превосходящего противника было чистым самоубийством. Но вот если Того уйдет к Чемульпо…

Разумеется, Иессен не мог наверняка знать, что японский адмирал бросит на поиски русских крейсеров свои главные силы, но почему бы не рискнуть? План был прост: спрятавшиеся до поры «Пересвет» и «Победа» выйдут из своего укрытия и встретятся на внешнем рейде с «Полтавой», «Николаем», «Баяном», «Палладой» и «Дианой». Если японцы, паче чаяния, не разделятся, этих сил будет достаточно, чтобы отбиться. Если же план удастся, помешать налету на Эллиоты будет некому.

Так все и вышло, за исключением того, что к броненосцам присоединился наконец-то закончивший ремонт «Ослябя».

С самой гибели Макарова русская эскадра не выходила в море в таком составе. Пять броненосцев, три крейсера и восемь миноносцев, разрезавшие форштевнями волну, являли собой красивое и даже величественное зрелище. «Ослябя» шел третьим в колонне броненосцев, и стоявшие на мостике броненосца офицеры не без удовольствия любовались открывшимся перед ними видом, иногда перешучиваясь между собой. Однако стоящий с ними Алеша, казалось, совершенно не разделяет благодушия своих подчиненных. Ласково пригревающее солнышко тоже не радовало его и лишь заставляло морщиться, поднося бинокль к глазам.

– Сейчас бы кофейку, – мечтательно протянул мичман Бухе, как бы невзначай поглядывая на великого князя.

Упоминание о пропавшем Ваньке еще больше испортило настроение командира. Последний успел своим искусством завоевать симпатии офицеров броненосца, и те, не подозревая о причине его отсутствия, гадали, почему его на сей раз оставили дома.

– Вот закончится ваша вахта, мичман, – суровым голосом заявил недолюбливавший Бухе Угрюмов, – попьёте в кают-компании «адвоката»!

– Интересно, а куда нас ведет адмирал?

– Похоже, к Эллиотам, – отозвался штурман.

– Вы думаете? – неожиданно проявил интерес Алеша и добавил непонятно: – Дай-то бог!

Офицеры с интересом обернулись к своему командиру, но тот снова ушел в себя и не проявлял более интереса к разговору.

– А отчего с нами не пошел «Севастополь»? – спросил кто-то за спиной великого князя. – Вы не знаете, Федор Александрович?

– Увы, нет, – пожал плечами Бухе, – что-то с винтами, очевидно.

– «Что-то с винтами»! – с раздражением повторил его слова Угрюмов. – Вы, батенька, будто не на нем служили.

– А что случилось, Алексей Петрович? – снова проявил интерес к разговору великий князь. – Я помню, что при столкновении лопасть погнули, но Кроун, кажется, говорил, что удалось поправить?

– Увы, пока не удалось, вернее не до конца. Более двенадцати-тринадцати узлов он давать не сможет, и то не наверное. Да еще при перекидной стрельбе повредили одну из двенадцатидюймовок. Так что боевая ценность «Севастополя» снижается все больше, и что самое отвратительное, пока без участия японцев.

– А что с пушкой?

– Слабость конструкции. Не рассчитывали, что будем стрелять на такие дистанции, и вот пожалуйста!

– Печально, по артиллерийской подготовке «Севастополь» из лучших.

Эскадра продолжала идти вперед, и чем дальше, тем более становилось очевидным, что Иессен идет к островам Эллиота. На траверзе Сан-шан-тао к ним присоединился подошедший из Дальнего «Боярин».

– Смотрите ка, – воскликнул Бухе, – на крейсере закончили ремонт!

– А вот это хорошая новость, а то «Новик» совсем загоняли.

– Что-то сигналят с «Пересвета».

– Это «Боярину», посылают на разведку.

– Странно, господа, отчего-то японцев совсем не видно, даже непривычно!

– Как же не видно, вон их миноносец!

– Где?

* * *

Произведя столь удачную атаку, Рощаковский снова затаился в знакомой бухте, справедливо полагая, что до утра дойти к своим берегам не успеет, а днем «Ретвизанчик» может стать легкой добычей вражеских миноносцев. Едва рассвело, он снова направился на облюбованную им скалу и с удовольствием наблюдал, что поврежденный им броненосец стоит с явным дифферентом на корму. «“Фудзи” или “Ясима”?» – задумался лейтенант, но различить с такого расстояния, кто стал жертвой его нападения, было решительно невозможно. Пора было возвращаться, и Рощаковский потихоньку двинулся назад. Эта мера предосторожности оказалась не лишней, потому что за стоящим у большого валуна катером пристально наблюдал какой-то человек. Приглядевшись, лейтенант понял, что это японский матрос, которого невесть какая нужда занесла на их остров. Вынув револьвер, русский офицер начал подбираться к незваному гостю, и вскоре был в десяти шагах у него за спиной. Тут следовало быть осторожнее, потому что малейший шорох мог выдать его соглядатаю, но по счастью заинтересовавшийся их катером японец решил возвращаться. Едва он сделал несколько шагов, выскочивший из-за камня лейтенант ударил его рукояткой нагана по голове, отправив, таким образом, в глубокий нокаут.

– Ну и на хрена вы, ваше благородие, его сюда притащили? – грубовато спросил Селиверстов, когда Рощаковский доставил пленного к «Ретвизанчику».

– Как это? – опешил тот.

– А чего с им делать?

– Допросим.

– Угу, а по-каковски? Уж вряд ли этот басурманин по-русски говорит.

– Не знаю, – растерялся лейтенант, – а вы разве не говорите?

– А как же, десять слов по-кантонски и столько же на мандаринском. А он вот уж ни разу не китаец, так что допросить этого шельмеца мудрено будет, а вот его, к бабке не ходи, хватятся.

– Что же, надо было дать ему уйти? – разозлился офицер.

– Да уж, куда ни кинь, везде клин! Уходить надо, пока этого узкоглазого антихриста искать не начали.

– Вашбродь, может, не хватятся пока? Глядишь, досидели бы до темноты, – подал голос унтер.

– Как же, не хватятся!

– Японцы! – подал голос Ванька.

– Где?

– Да вон они, цепью идут. Наверное, ищут.

– Час от часу не легче.

Посмотрев в бинокль, лейтенант увидел, что по направлению к бухте идут несколько японских моряков с офицером. Очевидно, не дождавшись пропавшего матроса, они направились на его поиски, и скоро неминуемо обнаружат русский катер. Единственно, что внушало оптимизм, это отсутствие у них винтовок. Правда, его подчиненные тоже были без оружия, но на вертлюге «Ретвизанчика» стоял пулемет. Бывший по натуре авантюристом, Рощаковский умел принимать быстрые решения. Едва японцы подошли достаточно близко, русские откинули брезент, и по японской цепи ударил град пуль. Не ожидавшие засады японцы падали один за другим, но некоторым все же удалось, бросившись врассыпную, укрыться от свинцового ливня.

– Трогай! – закричал лейтенант, продолжая обстреливать противника.

Пущенный мотор довольно заурчал, и катер двинулся прочь, уповая на то, что рядом не окажется быстроходного противника. «Счастье покровительствует смелым», – говорили древние, и, похоже, не ошибались. Рядом с бухтой, где скрывались русские диверсанты, не оказалось японских кораблей, а сухой треск пулеметных очередей не был слышен на эскадре. Пока уцелевшим японцам удалось добраться до своих и поднять тревогу, русские были уже далеко. Однако сразу понявший, кто подорвал ночью «Ясиму», адмирал Насиба не собирался спускать им эту дерзость, и шесть японских миноносцев, подобно борзым в поисках зайца, порскнули в разные стороны в надежде найти и покарать наглецов. Правда, почти все командиры истребителей сделали одну и ту же ошибку. Решив, что русские диверсанты пойдут к берегу кратчайшей дорогой, они, раскинувшись неширокой цепью, пошли на перехват. Достигнув же береговой черты и не настигнув вражеский катер, они принялись терять время, осматривая все близлежащие бухточки. Лишь один из них, командир «Сазанами» капитан-лейтенант Кондо, догадался об ошибке и, дав полный ход, пошел к Дальнему. Дойдя до острова Сан-шан-тао и снова не обнаружив следов русского катера, японцы задумались. Между тем ларчик открывался просто. Рощаковский прекрасно знал, что японские миноносцы как минимум вдвое превосходят «Ретвизанчик» в скорости, и потому, описав широкую дугу, направил свой катер в море. Разумеется, поступая так, лейтенант очень рисковал, но его замысел снова увенчался успехом. Как ни быстры японские миноносцы, для того чтобы поднять обороты, паровым машинам требуется время, а вот бензиновый двигатель разогнал их маленькое суденышко почти сразу же. Затем сбавив обороты и натянув брезент, русские моряки стали почти невидимыми и потихоньку пошли к Порт-Артуру. Впрочем, Кондо не собирался сдаваться и, решив, что он просто обогнал вражеский катер, начал описывать своим кораблем большие зигзаги, все еще надеясь перехватить диверсантов. И вскоре им почти повезло. Повезло, потому что «Сазанами» все же заметил катер хитрого Рощаковского. А почти, потому что навстречу практически настигнутому «Ретвизанчику» шел «Боярин» с миноносцами, и моряки Страны восходящего солнца рисковали из охотника тут же превратиться в дичь. Но японцы не были бы японцами, если бы не попытались добраться до своего врага даже в такой ситуации. Подняв форштевнем бурун, они пошли на маленький катер, рассчитывая потопить его тараном.

– Что это, Владимир Иванович? – немного грассируя, спросил у Семенова светлейший князь Ливен, рассматривая «Сазанами» в бинокль.

– Полагаю, японский эсминец.

– Благодарю покорно за разъяснения, – не без сарказма откликнулся командир «Боярина», – однако какой чертовщиной он там занимается?

К сожалению, с русского крейсера не сразу заметили пытающийся уйти от японца катер, однако вражеский корабль был уже вполне в досягаемости их пушек, и баковое орудие начало пристрелку. Поднявшийся довольно далеко от «Сазанами» всплеск хоть и не смог сорвать атаку японцев, все же подсказал Рощаковскому, что помощь рядом. Отчаянный лейтенант тут же развернул «Ретвизанчик» и пошел на приближающегося противника. После атаки японского броненосца, из вооружения на нем оставался только пулемет и аппарат для метательных мин. Принятые на вооружение флотом еще до русско-турецкой войны 1877–78 года, они давно устарели и мало на что годились. Перед походом аппарат даже собирались снять, чтобы увеличить запас горючего, но отчего-то так и не сняли. И вот теперь русский катер шел на врага в тщетной попытке продать свою жизнь подороже. Вообще, почти пудовый заряд пироксилина в случае попадания мог нанести японскому миноносцу довольно тяжелые повреждения, беда была лишь в том, что шансов попасть было не так уж много.

На «Сазанами» сразу же заметили маневр русских, и комендоры тут же открыли огонь по наглому малышу из всех орудий. Однако катер и миноносец так быстро сближались, что пристреляться у них никак не получалось. Наконец приблизившись почти вплотную, Рощаковский дернул рычаг, и десятидюймовая мина вылетела из ствола, подняв целое облако дыма. Стальная сигара, пролетев несколько десятков метров, плюхнулась в воду и, заскакав по волнам подобно лягушке, понеслась к японскому истребителю.

– Право руля, – закричал Кондо рулевому, и миноносец послушно отвернул.

В этот момент стоящий у руля Селиверстов также резко повернул в сторону, и противники разошлись на полном ходу, причем пулемет «Ретвизанчика» щедро полил проходящего мимо «Сазанами» свинцовым дождем. Хотя прицел был не слишком точен, нескольких моряков, стоящих и лишенных щитов орудий, все-таки зацепило. Раненые один за другим падали на палубу, орошая ее своей кровью и проклиная длинноносых варваров. Впрочем, русский катер также не остался невредимым. Хотя ни один снаряд в него так и не попал, но поднятая японским миноносцем волна едва не опрокинула его, и будь он паровым, непременно залила бы топки. Между тем русские снаряды ложились все ближе, и японцы поспешили выйти из боя.

– Ничего не понимаю, – с досадой повторил Ливен, – что за чертовщина там творится?

– Будь я проклят! – изумленно отозвался старший офицер. – Да это же тот катер, что ушел накануне из Дальнего на буксире «Бедового».

– Так вот кого преследовали японцы. Давайте-ка спросим у них, что такого они совершили этой ночью, что бедняга Баранов слег с нервным расстройством.

– Насколько я знаю, Николай Васильевич слег после возвращения по минным полям, – хохотнул старший офицер «Боярина».

– Сейчас мы все узнаем, – не поддержал его веселья Ливен.

За прошедшие двое суток Рощаковский и его подчиненные столько раз рисковали жизнью, что даже казавшаяся уже неминуемой гибель, а затем чудесное спасение оставили моряков совершенно равнодушными. Только неугомонный Ванька радостно размахивал своей бескозыркой приветствуя спасителей и восторженно вопил «ура!».

– Где это вы странствовали, Михаил Сергеевич? – поинтересовался Семенов.

– На Эллиотах, господин капитан второго ранга, – отрапортовал голосом смертельно уставшего человека лейтенант.

– Вот как, и что, удачно сходили?

– Японская эскадра ушла вчера вечером. Ночью мы подорвали миной один из трех оставшихся на рейде броненосцев.

– Черт возьми, да это самая лучшая новость, какую я слышал за последнее время!

– И эту новость должен как можно скорее узнать адмирал! – прервал Ливен словоохотливость своего старшего офицера.

Повинуясь его приказу, один из миноносцев принял на борт Рощаковского и, быстро развернувшись, побежал к эскадре. Тем временем «Ретвизанчика» подняли на шлюпбалках крейсера и, закрепив по-походному, двинулись дальше.

– Гляньте-ка, вашскобродие, – привлек внимание Семенова боцман. – Разрази меня гром, если это не Ванька, слуга великокняжеский!

– А ведь верно, – удивленно протянул тот. – Эй, добрый молодец, ты откуда тут взялся?

– Так что, ваше высокоблагородие, на авантюру ходил! – бодро отрапортовал кофишенк, отдавая честь.

– Ишь ты, на авантюру! Это как же тебя Алексей Михайлович отпустил?

– А он не знает, – потупился мальчишка.

– Драть тебя некому, – мрачно заключил стоящий рядом Селиверстов под общий хохот.

– Ну, это вы, господин хороший, зря, – ответил, отсмеявшись, боцман, – Никодим Архипыч такого не спустит!

– Чего напали на мальчонку, – попробовал заступиться унтер с «Ретвизанчика», – он и японцев первым заметил, и вообще…

– Да ты, Ваня, герой? – удивился Семенов и, заговорщицки подмигнув, спросил: – А может, все-таки перейдешь к нам на «Боярин»? Мы тогда тебя в обиду никому не дадим!

– От Архипыча все одно не скрыться, – мрачно ответил мальчишка, снова вызвав приступ всеобщего веселья.

– Вот что, – распорядился старший офицер, – подвиги ваши потом разберем, а пока ступайте вниз. Вас там покормят, я распоряжусь.

– Покорнейше благодарим! – вытянулись моряки.

Через полчаса едва стоящий на ногах Рощаковский был на «Пересвете». Выслушав доклад лейтенанта, Иессен на секунду задумался. Все шло, как он и рассчитывал. Главные силы японцев ушли, оставив без должного прикрытия транспорты и созданные на берегу запасы. И хотя острова защищены минами, но сами они невелики, и спрятаться от корабельной артиллерии там негде. Те батареи, что успели поставить японцы, вряд ли имеют тяжелые орудия. А поврежденный броненосец – просто подарок судьбы! Неужели получилось?

По иронии судьбы, в этот момент адмирал Насиба тоже слушал доклад командира «Сазанами». И это доклад ему очень не нравился.

– Так вы говорите, сюда идет «Боярин» и миноносцы?

– Так точно, ваше превосходительство!

– А броненосцы?

– Но ведь русские броненосцы ушли к Чемульпо!

– Быстроходные броненосцы, капитан-лейтенант, но у русских, по донесению разведки, боеспособны еще «Полтава», «Николай» и, возможно, «Севастополь». Если они идут следом, нам придется нелегко.

– Отдайте приказ, ваше превосходительство, и мы загоним гайдзинов в их нору, в которой они трусливо прячутся!

– Если бы «Ясима» не пострадал этой ночью, я бы не колеблясь вышел им навстречу. Но у нас остался только «Фудзи», а «Чин-иен» не справится даже с «Николаем»!

– Вы хотите отступить? Но есть же еще крейсера…

– Нет, конечно, просто нашему «Фудзи» придется сегодня попотеть за двоих. Поднимайте пары, сегодня у нас много работы.

Черная неделя японского императорского флота продолжалась, но Насиба еще этого не знал. Адмирал Того, бросившийся искать русские броненосцы там, где их не было, сделал первую ошибку, а его младший флагман, выйдя навстречу приближавшимся русским, – вторую. И эта роковая ошибка стоила ему жизни.

Дымы русской эскадры уже появились на горизонте, когда японцы один за другим начали выходить навстречу своей судьбе. Первым шел «Фудзи», на который адмирал перенес свой флаг с поврежденной «Ясимы». Затем почти не уступавшие ему в скорости «Хасидате» и «Мацусима». Более скоростной «Чиода» дымил чуть правее и сзади вместе с миноносцами, а старичок «Чин-Иен» еще только выходил из прохода. Поняв, что у противника пять броненосцев против его двух, Насиба тяжело вздохнул. «Долг тяжелей горы, а смерть легче перышка», – гласила старая самурайская поговорка, и сегодня ему предстояло убедиться в ее истинности. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он приказал крейсерам с миноносцами уходить назад. Атаковать врага днем все равно не получится, а моряки Японии еще будут нужны.

Было принято считать, что броненосцы типа «Ясима» примерно равны или даже превосходят по мощи русские типа «Полтава». Основания для этого были: при чуть большем водоизмещении и скорости, японцы имели в залпе всего на одну шестидюймовку меньше. Но дьявол, как всегда, кроется в мелочах. Прекрасные английские двенадцатидюймовые орудия стояли в устаревших барбетных установках, колпаки которых имели всего шесть дюймов брони. Что еще хуже, заряжались они, только будучи выставлены в диаметральную плоскость, поэтому реальная скорострельность вполне современных орудий не превышала одного выстрела в пять минут. Другой проблемой было то, что лишь четыре шестидюймовых орудия из десяти были защищены броней каземата, а остальные стояли открыто на верхней палубе, довольствуясь только щитами. Для примера, на «Полтавах» восемь из двенадцати пушек среднего калибра стояли в четырех двухорудийных башнях, а остальные – в небронированном бортовом каземате[84] между ними. Тем не менее японский броненосец был неплохо вооружен, а его главный броневой пояс хоть и не закрывал всего борта, был практически непробиваем.

Первыми пристрелку начали русские броненосцы «Пересвет» и «Победа». Десятидюймовые снаряды, выпущенные их дальнобойными орудиями, понеслись к японской колонне и, поднимая гигантские всплески, падали в воду. Когда расстояние сократилось до семидесяти кабельтовых, «Фудзи» начал отвечать. Несмотря на его малую скорострельность, было сразу видно, что японские артиллеристы куда лучше подготовлены к стрельбе на дальние дистанции. Хотя попаданий еще не было, их снаряды ложились куда ближе к русскому флагману, а комендоры «Пересвета» и «Победы» лишь мешали друг другу. Поняв это, Иессен приказал задробить стрельбу и решительно пошел на сближение с противником. «Уж на малой дистанции, – подумал он, – и наши мазать не будут!»

Тем временем японские крейсера и миноносцы бросились назад к островам Эллиот. Там, под защитой минных полей и береговых батарей, монструозные пушки «Мацусимы» и «Хасидате» могли попытаться поразить русские корабли, если те попытаются прорваться на их базу. А уж после этого в дело могли вступить и дестроеры. Однако проход в минном поле был занят неторопливо идущим к выходу «Чин-Иеном», и крейсерам пришлось поневоле остановиться, хотя к ним уже приближались их русские визави.

Впереди шел, дымя из всех четырех труб, красавец «Баян», а за ним еле поспевали порт-артурские «богини» – «Диана» с «Палладой». Поскольку начальник отряда крейсеров адмирал Рейценштейн в данный момент ловил японские транспорты у Чемульпо, Иессен, не мудрствуя лукаво, назначил старшим командира «Баяна» Эссена, недавно получившего за сражение в Восточно-Китайском море звание капитана первого ранга. И теперь наконец-то получивший свободу действий Николай Оттович занимался своим любимым делом: дерзко атаковал противника. Вышколенный педантичным Виреном экипаж с назначением нового командира, казалось, обрел крылья. Прекрасно знавшие свое дело моряки, освободившись от мелочной опеки, старались показать все, на что только способны, и были готовы идти за Эссеном хоть в пекло. Обрушив град снарядов на ожесточенно отстреливавшийся «Хасидате», «Баян» неумолимо сокращал дистанцию, прикрывая своим бронированным бортом «богинь». Те, впрочем, старались от него не отставать и вели огонь по «Мацусиме» и «Чиоде». Командир последней, капитан первого ранга Мураками, первым понял, что внутрь архипелага здесь можно и не попасть, и, дав полный ход, решил отойти южнее и зайти через пролив, именуемый на русских картах Гайдамак. За «Чиодой» немедленно двинулись «Паллада» и державшийся до той поры в стороне «Боярин». Более быстроходный крейсер второго ранга понемногу обгонял своего противника и вел огонь по японским миноносцам, вынуждая их оставить своего старшего товарища и уходить, а «Паллада» тем временем начала артиллерийскую дуэль с «Чиодой». На едва не ставшей первой жертвой войны «богине» во время стоянки в доке серьезно обновили артиллерию. С верхней палубы были сняты все 75-миллиметровые орудия, а число шестидюймовок было доведено до десяти. На японском крейсере тоже было десять пушек, но только 120-миллиметровых. Правда, там они были укрыты щитами. Еще одним преимуществом «Чиоды» был сталежелезный пояс, прикрывавший ватерлинию старого крейсера. Впрочем, он был довольно узким и из-за перегрузки возвышался над водой всего на несколько дюймов.

Первое время бой шел почти на равных: при практически одинаковом количестве попаданий, японские снаряды были легче, чем у русских, но несли большее количество взрывчатки. Через четверть часа на «Палладе» была повреждена передняя труба, красовалась надводная пробоина в правом борту и бушевал пожар на шкафуте, где японский снаряд поджег барказ. Последний, впрочем, вскоре был потушен, а его обломки выкинуты за борт. На «Чиоде» разбита прямым попаданием одна из пушек, снесена за борт шлюпбалка и пробиты навылет оба борта в корме. Последний снаряд можно было бы считать и вовсе безвредным, если бы он по пути не снес голову боцманмату. В этот момент в бой вступил разогнавший уже вражеские миноносцы «Боярин». Заслуживший в последнее время в эскадре славу отличного стрелка крейсер второго ранга уже третьим залпом добился накрытия, а затем перешел на беглый огонь. Один из его снарядов ударил в боевую рубку и хотя и не пробил брони, но на какое-то время контузил всех в ней находившихся. Вторым срезало фор-стеньгу, и она, грохнувшись на палубу, покалечила двух артиллеристов. Третье попадание поначалу и вовсе не заметили. Снаряд с «Боярина» проделал аккуратное отверстие в носовой оконечности японского крейсера, прямо над узким броневым поясом, и при полном ходе в полученную пробоину понемногу захлестывало воду.

А в это время русские броненосцы неотвратимо сближались с «Фудзи». Казалось, что одинокий японский корабль, вынужденный сражаться с пятью противниками, обречен и те легко его сомнут, однако реальность оказалась совсем не такой. Начнем с того, что японцу удалось дважды поразить двенадцатидюймовыми снарядами флагманский «Пересвет», прежде чем русская эскадра подошла достаточно близко к своему противнику, чтобы ввести в дело свою многочисленную артиллерию. И если первый японский снаряд, разорвавшийся на верхнем поясе и не пробивший его, сделал лишь маленькую вмятину на броневой плите, то второй, угодив в небронированную оконечность броненосца, разворотил ему борт так, что, по меткому выражению одного из матросов, в полученную пробоину (слава богу, надводную) можно было на бричке въехать. Поскольку море было довольно спокойным, полученные повреждения никак не снижали боеспособности русского флагмана, но тут произошло еще одно несчастье. На шедшем вторым в колонне броненосце «Победа» случилась какая-то поломка, и тот, выкинув флаг «не могу управляться», выкатился из строя. Позднее выяснилось, что управлявший рулевым приводом электродвигатель оказался на несколько минут по неведомой причине обесточен. Трудно сказать, что стало тому причиной – общая неудовлетворительность механизмов или неопытность обслуживающего персонала. На устранение неисправности ушло совсем немного времени, но со стороны все выглядело так, будто один японский корабль выбил одного за другим двух своих противников.

Глядя на то, как строй русской эскадры превращается в кучу, великий князь на мостике «Осляби» скрипнул зубами. Его броненосец до сих пор не открывал огонь, ожидая приказа флагмана, но тому никак не удавалось пристреляться. Первым побуждением Алеши было застопорить ход, но вместо этого он спокойным голосом скомандовал:

– Восемь румбов влево! Полный ход!

Рулевой немедля выполнил приказ, и огромный корабль, взбаламучивая воду винтами, покатился из строя. На шедшей следом «Полтаве» не сразу поняли, что случилось, и последовали за ним. Натужно гудя, электродвигатели развернули башни в сторону противника. Дальномерный пост замерил дистанцию и передал ее в боевую рубку. Старший артиллерист Черкасов, священнодействуя у циферблатов системы Гейслера, передал указания в башни. Наводчики прильнули к прицелам, наводя орудия на противника. Казалось, действует какой-то огромный и совершенно бездушный механизм, люди в котором никак не более чем винтики или шестеренки. Затем последовала команда, и жерла пушек выплюнули огонь. Первый залп дали правые орудия башен главного калибра. За ним тут же последовал второй из левых, но с шагом в несколько кабельтовых. Артиллеристы, внимательно следя за выраставшими на морской глади гигантскими всплесками, корректировали огонь, и наконец «Ослябя», подтвердив репутацию лучшего стрелка в отряде покойного адмирала Вирениуса, третьим залпом артистично вколотил оба снаряда во вражеский броненосец.

– Есть попадание, – счастливым голосом выдохнул Черкасов.

– Какова дистанция? – невозмутимо осведомился Алеша.

– Сорок семь кабельтовых.

– Передать на «Полтаву»!

– Есть!

Пристрелявшиеся артиллеристы «Фудзи» продолжали громить флагман Иессена и не сразу обратили внимание на новую опасность. Между тем «Ослябя» и «Полтава», описав коордонат, обогнули еще остававшуюся неуправляемой «Победу» и обрушили на японский броненосец всю ярость своего сосредоточенного огня. Казалось, что море кипело вокруг него, то и дело вздымаясь огромными всплесками и обдавая потоками воды надстройки и палубу. Снарядов, попавших в корабль, пока было относительно немного, но они наносили довольно существенные повреждения. Первое же попадание пришлось в сравнительно тонкую броню каземата шестидюймового орудия. Оснащенный тугим взрывателем русский снаряд легко разворотил броневую плиту, поразив образовавшимися осколками большую часть прислуги, затем так же легко пронизал одну за другой все переборки и, достигнув основания трубы, наконец взорвался. Второй ударил рядом, но с меньшим успехом. Пробив верхний пояс, он угодил в угольную яму и остался там, завязнув в содержимом. Третий бессильно разорвался на толстой броне главного пояса, но четвертый, ударив в барбет главного калибра, не пробил его и, отлетев рикошетом в стоящую на спонсоне шестидюймовку, снес ее за борт, по счастливой случайности не задев никого из прислуги, кроме наводчика. Помимо крупнокалиберных снарядов, «Фудзи» получил с «Осляби» еще три шести- и два трехдюймовых, не нанесших, впрочем, особого вреда. «Полтава» также не осталась в стороне, добившись двух попаданий своими двенадцатидюймовками. Одно из них пришлось в небронированную часть борта, и повреждения от него ограничились сквозным тоннелем от носовой оконечности до броневого траверза, ударившись о который снаряд раскололся не взорвавшись. Зато другой ухитрился поднырнуть под главный броневой пояс, достигнуть нижней его кромки и взорваться там, повредив двойное дно. В расположенную там угольную яму немедленно начала поступать вода, незамеченная до поры японскими моряками.

Тем временем вернувшая себе управление «Победа» встала в кильватер своему флагману. Иессен, заметив, что броненосцы Успенского и великого князя пристрелялись, не стал сбивать им наводку и приказал перенести огонь на вышедший, наконец, из прохода «Чин-Иен». Стрельба «Пересвета» по-прежнему не отличалась эффективностью, а вот артиллеристы «Победы» неожиданно отличились. Один из выпущенных ими снарядов угодил прямо в малую башню с шестидюймовым орудием на носу корабля, и, хотя его взрыватель не сработал, артиллерийская установка была уничтожена вместе со всем расчетом. Второй срезал фок-мачту старого корабля и разорвался на броне одной из башен, тут же заклинив ее. Поврежденная мачта немедленно рухнула на вторую башню, чем до крайности ограничила ей углы поворота. Сделавший едва ли более пары выстрелов старый китайский броненосец оказался, таким образом, совершенно безоружным. Заметив это, русский адмирал подвел свои корабли как можно ближе и принялся расстреливать противника в упор.

«Палладе», продолжавшей преследовать «Чиоду», снова не повезло. Как оказалось, японцы расположили на островке Кас-ян-тао две двухорудийные батареи стодвадцатимиллиметровых пушек, одна из которых прикрывала пролив Гайдамак. И как только японский крейсер, дымя пожаром, вошел в проход, она открыла огонь по русскому кораблю. Развив максимальную скорострельность, японцы буквально засыпали «Палладу» снарядами, добившись сразу нескольких попаданий, но за все надо платить. В свое время Наполеон говорил, что одна пушка на берегу стоит пары на корабле, и, наверное, был в этом прав. Неизвестно, что по этому поводу думал русский адмирал Ушаков, но однажды он, не колеблясь, повел свои парусные линкоры под огонь французских бастионов на Корфу и победил. Теперь морякам на «Палладе» предстояло доказать, что они достойные потомки своих великих предков. Шестидюймовки крейсера тут же развернулись в сторону острова и дали один за другим несколько залпов. Когда японцы ставили свои береговые батареи, они не стали возводить мощных укреплений, так как рассчитывали, что их противником будут максимум русские миноносцы. Теперь же им пришлось вести артиллерийскую дуэль с крейсером первого ранга, и через несколько минут все было кончено. Даже не слишком хорошо взрывавшиеся русские снаряды вызывали при попадании целый шквал каменных осколков, буквально засыпавших японских комендоров.

Когда «Мацусиме» и «Хасидате» удалось уйти в проход на минном поле, Эссен не стал ломиться следом за ними, а перенес огонь на «Фудзи», избиваемый русскими броненосцами. Главный калибр японца был занят «Ослябей» и «Полтавой», а шестидюймовок хорошо бронированный «Баян» мог не опасаться. Николай Оттович и прежде отличался лихостью и бесшабашностью, достаточно вспомнить, как он бросился на маленьком «Новике» на всю японскую эскадру 27 января. Теперь же, имея броненосный крейсер, он сблизился сначала на двадцать, а затем и на пятнадцать кабельтовых и принялся вколачивать в японский броненосец снаряд за снарядом. Русские комендоры впервые за всю войну получили возможность вести огонь на той дистанции, на которую их тренировали. И хотя восьми- и шестидюймовые снаряды не могли нанести решающих повреждений японскому кораблю, они дырявили трубы, разбивали надстройки и скоро выбили всю артиллерию с обращенного к ним борта. На «Фудзи» скоро по достоинству оценили вред, наносимый нахальным русским крейсером, и, в очередной раз зарядив свои кормовые двенадцатидюймовки, начали разворачивать их в сторону «Баяна». На таком расстоянии его броня могла и не выдержать тяжелого японского фугаса, а на промах, после великолепной стрельбы, показанной японцами в завязке боя, нечего было и надеяться.

Но капризная девка Фортуна в очередной раз сменила свои симпатии. Едва артиллеристы броненосца навели свои огромные пушки, восьмидюймовый снаряд с «Баяна» угодил точно в дульный срез японского орудия. Гигантский ствол мгновенно искривился, будто по нему ударили исполинской кувалдой. К тому же один из осколков русского снаряда попал внутрь и, пролетев по его каналу, достиг японского фугаса, заставив тот детонировать. Тридцать семь килограмм чувствительного японского мелинита и почти сотня пороха в заряде исправно разорвались. Только что закрытый затвор вырвало чудовищным давлением образовавшихся газов, и тот, вылетев из своего крепления, выломал заднюю стенку барбета, размозжив по пути всех встречных японских комендоров. Те, кому не повезло погибнуть сразу, умерли в страшных муках несколькими минутами позже, надышавшись газами, образовавшимися при взрыве шимозы. Будь орудия броненосца повернуты в диаметральной плоскости, огонь мог бы проникнуть и в артиллерийские погреба, но устаревшая конструкция на этот раз пошла кораблю на пользу. Тем не менее могучий «Фудзи» мгновенно лишился половины своей артиллерии главного калибра, а русские продолжали наседать.

– Вы только посмотрите, что вытворяет Эссен! – с веселой злостью в голосе воскликнул Алеша, наблюдая, как нахально лезет на вражеский броненосец «Баян».

– Боюсь, Николаю Оттовичу может не поздоровиться, – отозвался продолжавший священнодействовать у приборов Черкасов, – особенно если японцы обратят на него более пристальное внимание.

– А я полагаю, он прав! – не согласился с ним великий князь. – Наши снаряды рассчитаны на бой накоротке. Надо сокращать дистанцию, а то мы эдак и до вечера не управимся.

– Ваше императорское высочество куда-то торопятся? – сыронизировал его старший артиллерист.

– Нет, но я полагаю, что лучше драться днем с броненосцами, нежели ночью с миноносцами, а их у японцев должно быть немало.

В этот момент на «Фудзи» взорвался кормовой барбет, и все русские моряки, видевшие это, разразились восторженными криками. Повинуясь приказу командира, «Ослябя» решительно двинулся на своего противника, увлекая за собой «Полтаву» и «Николая I». Последний в меру сил помогал своим более молодым товарищам, стреляя из носовой башни и окутываясь каждый раз при этом клубами белого дыма. Десять крупнокалиберных орудий против двух – это безнадежно, и подошедшие в упор русские броненосцы скоро заставили молчать и оставшиеся два, продолжая поражать противника. Однако полыхавший от палубы до клотика японец, несмотря на многочисленные попадания, упорно не желал тонуть.

– Что-то не так с нашими проклятыми снарядами, – мрачно сказал Алеша, наблюдая картину избиения. – И вообще, где наши миноносцы? Пусть тоже поработают!

Как раз в этот момент многострадальный «Фудзи», принявший в многочисленные пробоины много воды, наконец-то сел на мель. Леденящий душу скрежет железа по камню проник в каждое помещение японского броненосца, вселяя ужас в нестойкие сердца и заставляя стиснуть зубы храбрецов. Огромный корабль сильно накренился, сделав почти невозможной стрельбу из немногих уцелевших орудий.

Прикрытая толстой броней боевая рубка броненосца, словно в насмешку, осталась невредимой. Находившийся в ней вместе с другими офицерами адмирал Насиба тяжело вздохнул.

– Аматерасу не была к нам сегодня милостива, – тусклым голосом сказал он собравшимся. – Позаботьтесь о том, что бы наш «Фудзи» не достался гайдзинам.

Старший минер броненосца торжественно поклонился своему адмиралу и кинулся выполнять его распоряжение. Глупые длинноносые варвары, еще не понявшие, с кем они воюют, прекратили огонь и принялись сигналить, предлагая японцам почетную сдачу. Что же, тем легче будет выполнить приказ адмирала. Лейтенант Исигава не стал доверять такое ответственное дело своим подчиненным и сам спустился в погреба, чтобы заложить в них взрывчатку. Матросы, понявшие, что именно он делает, в панике бросились прочь и, поднявшись наверх, попытались спастись. Большинство шлюпок было оставлено в базе еще до боя, а остальные были разбиты русскими снарядами и пришли в полную негодность. Но берег был недалеко, и отчаявшиеся люди принялись прыгать за борт, пытаясь достичь его вплавь. А задраившийся в погребе офицер поджег огнепроводный шнур и принялся завороженно следить за бегущим огоньком.

– Смотрите, что они делают! – закричал вахтенный, увидев прыгающих за борт японцев. – Неужели они собираются…

Взрыв, расколовший корпус броненосца пополам и взметнувший до небес пламя, был ему ответом. Русские моряки потрясенно молчали, глядя, как гибнет не пожелавший пощады противник. Первым молчание нарушил великий князь. Приложив руку к козырьку фуражки и немного так постояв, он обернулся к сослуживцам и тихо, но твердо сказал:

– Господа, желаю вам навсегда запомнить эту минуту. И если судьба потребует от нас подобной жертвы, принести ее не задумываясь, как это только что сделали наши враги.

Однако бой был еще не закончен. Лишившийся артиллерии главного калибра «Чин-Иен» сумел развернуться и, отчаянно отстреливаясь из кормовых орудий, двинулся обратно в проход, из которого только что с таким трудом вышел.

– Ваше превосходительство, – обратился к Иессену лейтенант Рощаковский, – я во всех подробностях видел, как японские корабли маневрируют на проходе, и уверен, что смогу провести броненосец в бухту.

– Вы уверены? – заинтересованно спросил его адмирал.

– Так точно!

– Тогда становитесь к штурвалу…

– Карл Петрович, – прервал его Бойсман, – осмелюсь напомнить, что у нас большая пробоина в носу, а перед нами минные заграждения. Любой подрыв немедленно приведет к затоплению, с которым мы просто не справимся.

– Пустяки! Сейчас тот самый случай, когда храбрость города берет!

– Ваше превосходительство, – скрипнул зубами командир «Пересвета», – еще никто и никогда не обвинял меня в отсутствии храбрости! Однако хочу заметить, что для победы мало потопить вражеский корабль. Хорошо бы еще и привести домой свой.

– Но там сейчас обездвиженный японский броненосец! Лейтенант и его люди чуть не погибли, добиваясь этого успеха!

– Мы не знаем, каковы его повреждения, но вряд ли его артиллерия сильно пострадала. А на что она способна, хорошо видно по нашей носовой оконечности.

– Черт вас дери, – нахмурился адмирал, – пожалуй, что вы правы. Но у нас не так много времени, чтобы терять его попусту.

– Лучше потерять время, нежели броненосец.

– Ваше превосходительство, – горячо заговорил Рощаковский, лихорадочно сверкая глазами, – я готов пойти на любом другом корабле или даже в шлюпке! Отдав приказ сейчас, завтра вы станете более великим, чем Нахимов или Ушаков!

Однако азарт Иессена уже схлынул, и он сумел взять себя в руки. Немного поморщившись от велеречивости лейтенанта, адмирал приказал:

– Просигнальте на «Николая», пусть идет первым. Носовой залп у него посильнее нашего, а налетит на мины.… Что поделаешь, все в руце божией.

Получив приказ, командир старого броненосца капитан первого ранга Юлиан Казимирович Волчанский осторожно двинул свой корабль в пролив Тунгуса. Посмотрев на прибывшего с флагмана Рощаковского, он только покачал головой и приказал не подпускать его к штурвалу.

– Николай Николаевич, – обратился он к старшему штурману лейтенанту Макарову Третьему, – кажется, наш визит оказался для японцев довольно неожиданным и они не успели снять все вешки, обозначающие границы минного поля. Ведите броненосец, голубчик.

Однофамилец покойного командующего флотом отдал честь и занял свое место. Потянулись мучительные минуты ожидания. Немного успокоившийся Рощаковский протянул штурману свою записную книжку с нанесенными ориентирами, и тот, сверившись с ними, повел старичка «Николая» между Сциллой и Харибдой вражеских мин.

Японцы тем временем лихорадочно пытались развернуть «Ясиму» так, чтобы броненосец мог вести огонь по проходу, и когда русский броненосец уже входил на внутренний рейд, носовые пушки японского корабля дали залп. Как оказалось, его артиллеристы знали свое дело ничуть не хуже, чем их коллеги на «Фудзи». К тому же враг находился прямо перед ними, и им не было нужды разворачивать свои орудия для перезарядки. Тяжелые двенадцатидюймовые снаряды поднимали огромные всплески вокруг «Николая», захлестывая его высокий нос. Наконец один из них поразил его в правую скулу у ватерлинии. Правда, старый русский броненосец, в отличие от своих более молодых собратьев, имел полный пояс из хотя и устаревшей, но довольно толстой брони. Как неоднократно замечали моряки первой эскадры, огромные японские снаряды, производившие страшные разрушения при попадании в небронированные части кораблей, оказывались совершенно беспомощными против даже относительно слабой защиты. Так случилось и на этот раз, эффектно разорвавшийся фугас не сумел нанести своему противнику значительных повреждений. Ответный огонь русских был не слишком результативным. Древние девяти- и двенадцатидюймовые пушки были не слишком скорострельны, да еще и стреляли дымным порохом, каждый раз окутывая корабль густыми клубами дыма, затруднявшими наводку. Японцы успели дать еще несколько залпов и дважды поразить своего противника, но тут случилось то, что никто не ожидал. Артиллеристам «Николая», до сих пор не слишком отличавшимся меткостью, удалось отплатить своим оппонентам. Двенадцатидюймовый снаряд, выпущенный из носовой башни, ударил в бронеколпак японского барбета. Впоследствии говорили, что японцы, пытаясь увеличить скорострельность своих первых современных броненосцев, устроили в подвижных частях барбетов стеллажи для хранения первых двенадцати выстрелов. Таким образом предполагалось, что, по крайней мере в завязке боя, у них будет возможность кругового заряжания. Однако платой за это была более низкая живучесть орудийных установок. Так это или нет, мы уже никогда не узнаем, поскольку оба корабля этого типа погибли в бою у островов Эллиота.

Без труда пробив относительно тонкую броню, русский снаряд разорвался внутри барбета, заставив детонировать находящиеся внутри японские боеприпасы. Поднятое при взрыве пламя взметнулось выше мачт, а через несколько секунд с ужасным грохотом взорвались погреба. Носовая оконечность японского броненосца была совершенно уничтожена, и некогда красивый и мощный корабль бессильно опустился на грунт. Глубины на рейде были невелики, и уцелевшая кормовая часть «Ясимы» продолжала возвышаться над водой. А неожиданно вышедший победителем в дуэли «Николай» двинулся дальше. После гибели японского броненосца его главными противниками остались «Мацусима» и «Хасидате», попытавшиеся обстрелять его из своих монструозных пушек. Однако артиллеристы старичка, как видно, поймали кураж и быстро добились нескольких попаданий в несуразные крейсера. Особенно эффектным был девятидюймовый снаряд, разорвавшийся в батарее «Хасидате» и, очевидно, воспламенивший поданные к пушкам снаряды. Серия взрывов, последовавших за попаданием, мгновенно привела к молчанию многочисленные скорострелки японского крейсера и вызвала пожар. К тому же с другой стороны минного поля на якорь стали «Ослябя» и «Полтава» и поддержали огнем своего собрата. После этого командиры японских крейсеров попытались вырваться из ловушки, куда они сами себя загнали, но проливы Ермака и Сивуча были перекрыты минами, а у Бобра их поджидали «Баян» и «богини». Уйти удалось только миноносцам и, как ни странно, «Чиоде». Командовавший ею капитан первого ранга Мураками, едва оторвавшись от «Паллады», и не подумал заходить на внутренний рейд, а сразу ушел в открытое море, взяв курс на зюйд, сохранив таким образом свой крейсер.

Тем временем наступил очередной акт разыгравшейся на островах Эллиота трагедии. Поняв, что уйти не удастся, командиры оставшихся японских кораблей пошли в самоубийственную атаку на русский броненосец. Уже потерявшему половину артиллерии «Хасидате» почти удалось подойти к своему врагу, но новое попадание уже двенадцатидюймового снаряда разворотило ему борт ниже ватерлинии, и многострадальный крейсер тут же начал оседать на него. В этот момент японские артиллеристы дали последний залп по своему противнику из трехсотдвадцатимиллиметрового орудия. Однако быстро увеличившийся крен помешал им прицелиться, и тяжелый снаряд лишь бессильно взметнул огромный столб воды у борта русского броненосца. В этот момент от сотрясения, вызванного последним выстрелом монструозной пушки, лопнула с трудом удерживающая напор воды переборка, и «Хасидате» стремительно перевернулся. Еще хуже пришлось «Мацусиме», поскольку ее орудие главного калибра находилось на корме и не могло стрелять по противнику во время атаки. Впрочем, японские моряки попытались выйти из положения, пустив в русский броненосец самодвижущуюся мину. Их затея почти удалась, но на «Николае» вовремя заметили пузырьковый след и сумели отвернуть.

– Обратите внимание, господа, – с веселой злостью в голосе воскликнул Алеша, наблюдая за боем, – кажется, наш противник пошел ва-банк!

– Расстояние великовато, – поморщился Черкасов, прекрасно понявший, куда клонит великий князь.

– Это не повод бездействовать, Василий Нилович, – отрезал командир. – Начинайте пристрелку!

Еще не остывшие орудия главного калибра «Осляби» снова пришли в движение, выискивая далекую цель среди островов, и, остановившись на ней, подобно огнедышащему дракону изрыгнули пламя двухорудийного залпа. Всплески поднялись неожиданно близко к «Мацусиме», а немедленно последовавший за ним второй с некоторой натяжкой можно было считать накрытием. Обрадованные русские артиллеристы принялись вести огонь с максимальной скорострельностью, и скоро их усилия увенчались успехом: один из десятидюймовых снарядов поразил готовый к выстрелу минный аппарат. Всепожирающее пламя вырвалось из-под палубы японского корабля, и ужасный грохот возвестил о его гибели. Великолепная стрельба броненосца не осталась незамеченной, и на мачте «Пересвета» взвился сигнал, выражающий удовольствие адмирала.

Следом пришел черед канонерских лодок «Акаги» и «Осима». Этим маленьким кораблям с устаревшей артиллерией было уже более пятнадцати лет, и все, на что они годились, это патрулирование вокруг островов. Их команды честно попытались выполнить свой долг перед императором, но артиллеристы «Николая», поднаторевшие в стрельбе по шныряющим по внешнему рейду Порт-Артура японским миноносцам, не оставили им ни единого шанса. «Осима», получив подряд три попадания, перевернулась и затонула, а «Акаги» удалось выброситься на берег и спасти экипаж.

И в этот момент самому старому японскому кораблю с практически выбитой артиллерией едва не удалось поквитаться за гибель своих собратьев. «Чин-Иен», который все уже сбросили со счетов, вышел из-за мыса, где он до поры прятался, и бросился на русский броненосец. На «Николае», увлеченном расстрелом крейсеров, не сразу заметили новую опасность, а когда наконец увидели, расстояние было уже не более десяти кабельтовых.

Почти за сорок лет до описываемых событий во время очередной итало-австрийской войны случилось сражение при Лиссе. Артиллерии противников не удалось тогда добиться успеха, после чего австрийский адмирал Тегетгоф повел своего флагмана на таран. Его затея увенчалась успехом, после чего умами многих военно-морских деятелей прочно овладела пришедшая из глубины античности таранная тактика. По иронии судьбы и «Чин-Иен» и «Николай» были построены как раз с учетом этой тактики и имели сильный носовой залп. Оборотной стороной этой особенности был слабый огонь в корму, причем на русском броненосце с ним было особенно плохо. Теоретически туда могли стрелять кормовые шести- и девятидюймовки, но мертвый угол все равно был очень велик. Оборачиваться к противнику, чтобы ввести в дело остальную артиллерию, означало подставить борт под удар, и Смирнов приказал дать самый полный ход, на который его старый броненосец только был способен. Разогнать махину водоизмещением в десять тысяч тонн дело совсем не простое, но, к счастью, еще более древний «Чин-Иен» тоже был плохим ходоком. Все же дистанция между ними неумолимо сокращалась, а попытка поразить японца из казематных орудий не увенчалась успехом. Тогда русские артиллеристы не нашли ничего лучшего, как прикатить по палубе десантные пушки системы Барановского и открыть огонь из них. Их маленькие снаряды не могли, разумеется, нанести повреждений бывшему китайскому броненосцу, но бездействовать, ожидая неминуемого тарана, было совсем невмоготу, и палубу противника буквально засыпала шрапнель вперемежку с гранатами.

Между тем «Николай», постепенно разгоняясь, неотвратимо приближался к проливу Бобра. Русским морякам было известно, что тот перегорожен минами, но их расположения они не знали. Положение спас Рощаковский, буквально силой оттолкнувший рулевого и направивший броненосец рядом с островком Суи-ли-дао в замеченный им во время наблюдения проход. Днище старого корабля несколько раз зловеще проскрежетало по грунту, но, к счастью, им все же удалось пройти невредимыми. Расстояние между врагами, к тому времени сократившееся до минимума, начало медленно увеличиваться. В этот момент японцы вспомнили, что их башни хотя и заклинены, но пушки все же заряжены и можно попытаться хоть так достать ненавистного врага. Залп из левой башни стал полной неожиданностью для русских моряков. Один из снарядов все же пролетел мимо, а второй ударил прямо в адмиральский балкон, полностью разворотив его и все смежные с ним помещения. Это и стало самым серьезным повреждением старого русского броненосца в том памятном бою. К счастью, ни машины, ни винты его не пострадали, и «Николай» медленно, но верно отрывался от своего противника, которого уже поджидали русские крейсера и миноносцы.

Картина русского броненосца, на всех парах удирающего от пытающегося его таранить японца, была настолько фантасмагорична, что стоящий на мостике «Баяна» Эссен поначалу не поверил своим глазам.

– Прикажете открыть огонь? – нерешительно спросил его старший артиллерист.

– Нет, своих зацепим! – скрипнул зубами тот.

Положение неожиданно спас Ливен – повинуясь его приказу, «Боярин» вырвался вперед и, подойдя к японскому кораблю почти в упор, пустил одну за другой две мины из бортовых минных аппаратов. Расстояние было слишком ничтожным, чтобы промахнуться, и два взрыва, прогремевшие один за другим, поставили точку в карьере бывшего китайского броненосца. Получив две подводные пробоины, «Чин-Иен» содрогнулся всем своим старым корпусом и стремительно затонул на глазах у ликующих русских моряков.

Пока военные моряки японского флота отчаянно сопротивлялись, на скопившихся в японской базе транспортах происходили не менее драматические события. Привлекаемые до сих пор лишь для перевозки войск и дозорной службы вспомогательные крейсера имели слишком слабое вооружение, чтобы противостоять русской эскадре. Несколько выстрелов из малокалиберных пушек в сторону резвящегося на рейде «Николая» они все же сделали, но на ведущем бой русском броненосце, похоже, этого не заметили. К чести командовавших ими офицеров, сдаваться им в голову не пришло, и они приняли меры для уничтожения своих кораблей. Увы, возможностей для этого было немного. Боезапас, имевшийся на мобилизованных пароходах, был слишком ничтожен для подрыва, и потому на них просто открыли кингстоны. К несчастью, глубины в бухте были невелики, и корпуса «Дайчи-мару» с «Дайнан-мару» остались торчать из воды по верхнюю палубу. В отличие от них, на вспомогательном минном транспорте «Касуга-мару» имелся изрядный запас мин и торпед. Командовавший им кэптеэн Арикава Тейхаку был решительно настроен не посрамить память самурайских предков и, приказав экипажу спасться, подорвал свой корабль вместе с собой. Как это ни странно, его решительность имела скорее негативные последствия. Мощный взрыв, разметавший на мелкие обломки транспорт, вызвал панику на судах снабжения и плавмастерских. Как ни старались офицеры прекратить ее, мобилизованные с гражданского флота матросы, не слушая их, один за другим бросались в море в попытке достичь близкого берега вплавь. Кое-где пришлось даже применить оружие, но пока они пытались восстановить порядок, в бухту вошли русские миноносцы и принялись высаживать на японские корабли абордажные партии. Всего удалось захватить три судна снабжения, плавмастерскую «Миике-мару», буксир и плавкран.

Что касается плавучего госпиталя «Кобе-мару», то победители ограничились лишь осмотром и, убедившись, что комбатантов на нем нет, потребовали его немедленного выхода в море. Кроме того, высаженные на берег десантные партии захватили около пятисот пленных и два орудия на импровизированной батарее, после чего приступили к уничтожению возведенных японцами построек, маяков и складов.

Адмирал Иессен, принимая во внимание полученные «Пересветом» повреждения, принял решение перейти со штабом на «Ослябю». Возможно, причина была еще и в обиде на Бойсмана, отказавшегося выполнить его приказ и первым войти на внутренний рейд архипелага.

Обойдя вместе с великим князем выстроенный для встречи с ним экипаж, Иессен с удовольствием поприветствовал моряков, вид которых после боя был несколько неряшливым, но донельзя бравым.

– Здорово, молодцы! – рявкнул он густым адмиральским басом.

– Здравия желаем вашему превосходительству! – проревели в ответ луженые матросские глотки.

– Вы недурно отстрелялись сегодня, Алексей Михайлович, – сдержанно похвалил Алешу адмирал.

– Благодарю, но это все покойный Михеев, поставивший артиллерийскую подготовку на первое место и добившийся весьма высокого результата.

– Отдаю должное вашей скромности, ваше императорское высочество, однако полагаю, что и ваша заслуга в этом имеется. Во всяком случае, вам удалось сохранить имеющийся уровень. Чего, к сожалению, нельзя сказать обо всех командирах нашей эскадры.

– Я полагаю, что имеет место методическая ошибка в вопросах подготовки, как комендоров, так и артиллерийских офицеров.

– Вот как?

– Именно так. Посудите сами, и тех и других у нас готовят вроде бы одинаково, но тем не менее одни корабли стреляют отлично, другие же… скажем так, менее хорошо.

– Любопытное наблюдение. И что же вы предлагаете?

– Ну, я полагаю, было бы полезно собрать артиллерийских офицеров эскадры и выяснить, отчего подготовка на одних кораблях так разительно отличается от других. А затем внедрить самое лучшее из того, что у нас есть.

– Весьма дельная мысль. Что же, раз я снова вернулся на «Ослябю», вы можете вернуться к исполнению обязанностей флаг-офицера. Подготовьте мне докладную записку на эту тему.

– Есть!

– Кстати, у меня для вас есть сюрприз. Посмотрите на мой катер.

Алеша обернулся в указанную сторону и увидел, как вестовые перегружают на палубу вещи адмирала и его штабных. Рядом с ними крутилась щуплая фигурка в матросской форме, и у него невольно вырвалось:

– Ванька?

– Точно, – усмехнулся довольный Иессен.

– Но как это возможно?

– Их в море «Боярин» подобрал. Кстати, то, что «Фудзи» дралась с нами в одиночестве, их заслуга. И проход они разведали.

– Поразительно! А где Рощаковский?

– На «Николае». Полагаю, что одним георгиевским кавалером на вашем броненосце скоро станет больше.

– Не сомневаюсь. Но в любом случае спасибо вам за моего Ваньку. Я уже черт знает что передумать успел.

– Да не за что. Кстати, а это что?

Алеша снова посмотрел, куда указывал адмирал, и немного потупился.

– Это шлюпка с «Осляби».

– Это как раз понятно, а куда вы ее посылали?

– Некоторым образом на «Фудзи».

– Ничего не понимаю, а зачем?

– Трофеи собрать. Наверняка там уцелело некоторое количество орудий и снарядов к ним, а в крепости всему будут рады. Стессель и Белый уже несколько раз намекали, что у них нехватка орудий и было бы не худо снять их с кораблей. Алексеев, к счастью, против этого, но…

– А ведь мысль совсем не дурна, Алексей Михайлович. Пожалуй, следовало бы заняться этим, но есть ли у нас время?

– Мне кажется, стоит рискнуть. Тем более что в данном случае одна пушка равна двум.

– Как это?

– Ну, на одну больше у нас – это значит, что на одну меньше у них.

– Остроумно. Ну что же, я не возражаю.

То, что его провели, адмирал Того понял далеко не сразу. Разослав во все стороны разведчиков, японский главнокомандующий ждал вестей. Увы, они были неутешительны. Русских броненосцев никто не видел, а крейсера Рейценштейна оказались слишком сильны для «собачек» и слишком быстроходны для японских броненосных крейсеров. Ко всему еще налетел туман, и японским кораблям волей-неволей пришлось уменьшать ход. Однако принятые меры оказались все же недостаточны, чтобы предотвратить трагедию. На только что вступившем в строй броненосном крейсере «Касуга» была очень неопытная команда, не овладевшая еще в должной мере искусством управления своим кораблем, что в конечном итоге и привело к катастрофе. Будучи посланным в дозор, он потерял в утреннем тумане свое место и, пытаясь нагнать впереди идущий «Иошино», налетел на него тараном. Гибель легкого крейсера была мгновенной, и спасти удалось всего около пятидесяти моряков, находившихся в момент катастрофы на верхней палубе.

Наконец убедившись, что на этот раз он русских не перехватит, адмирал приказал возвращаться. Только что принявший командование второй эскадрой Катаока запросил разрешение прежде принять уголь, взамен сожженного во время поисков. Немного подумав, командующий согласился на это, однако сам пополнять запасы не стал и повел свои броненосцы к Эллиотам. На такой переход угля ему должно было хватить. Но не успел он отойти от Чемульпо и на тридцать миль, как навстречу ему попался идущий полным ходом «Сазанами». Полученные известия ошеломили адмирала. Хотя капитан-лейтенант Кондо и не знал всех подробностей, он видел, что все боеспособные русские броненосцы находились у Порт-Артура и готовились атаковать японскую маневренную базу, а вовсе не гонялись за японскими транспортами.

Поняв, что его провели, Того полным ходом бросился назад. Паровые машины, даже сделанные в Англии, не слишком хорошо переносят полный ход, и потому военные корабли дают его только в бою, в остальное время двигаясь экономическим и сберегая тем самым их ресурс. Однако теперь японцам было не до экономии, и могучие броненосцы рванули вперед в тщетной надежде успеть прежде, чем коварные гайдзины уничтожат их стоянку.

Огромные, в пятнадцать тысяч тонн водоизмещения японские корабли, идущие полным ходом, являли собой совершенно невероятное зрелище, вселявшее в каждого японца, видевшего их стремительный бег, невероятную просто гордость за свою страну. Еще каких-то полвека назад Япония представляла собой отсталое феодальное государство, закрытое от всего мира. Скованная по рукам и ногам тысячью отживших традиций и токугавских запретов страна жила, не подозревая, что мир вокруг нее изменился до неузнаваемости. «Черные корабли» командора Перри залпами своих пушек вывели ее из летаргического сна и возвестили сынам Ямато, что настала новая эра. Надменные длинноносые варвары не желали соблюдать освященных веками японских порядков. Они требовали, чтобы для их кораблей открыли порты. Чтобы их купцы получили возможность открыто торговать, где им заблагорассудится, и когда японцы пробовали возражать, начинали снова стрелять из пушек. Япония тогда пришлось покориться, однако японцы ничего не забыли и не простили. Поняв, что их страна отстала от остального мира, японцы принялись учиться. Лицемерно улыбаясь своим врагам, они упорно перенимали их знания, учились медицине, военному делу, кораблестроению. Строили фабрики, арсеналы и верфи. И вот, наконец, настал час бросить вызов первому из их врагов. Пусть корабли Японии пока строятся за границей, но в бой их ведут японские моряки, и горе посмевшим стать на их пути!

Увы, уже подходя к архипелагу, Того понял, что опоздал. От канонерок и вспомогательных крейсеров, охранявших проходы остались лишь торчащие кое-где верхушки мачт. О том, что на берегу были батареи, временные маяки и склады напоминали лишь дымящиеся развалины, рядом с которыми сиротливо расхаживали уцелевшие при погроме японцы. Из всех многочисленных судов, занимавшихся обслуживанием маневренной базы, уцелел лишь плавучий госпиталь «Кобе-мару», командовавший которым лейтенант-командер[85] Саннохе Иоодзиру лично прибыл доложить командующему о произошедшем.

– Что случилось? – тусклым голосом спросил его адмирал.

– Здесь были русские!

– Это я уже понял. Сколько их было?

– Пять броненосцев и четыре крейсера.

– Пять, вы сказали?

– Так точно! «Пересвет», «Победа», «Ослябя», «Полтава» и «Николай». Адмирал Насиба вышел им навстречу на «Фудзи» и погиб. Затем они зашли в бухту и расстреляли крейсера и обездвиженную «Ясиму». Затем подорвали минами «Чин-Иен». После этого они высадились на берег и уничтожили батареи. Захватили все транспорты, оказавшиеся на рейде, а все, что не смогли забрать, подорвали или сожгли.

– Когда они ушли?

– Вчера, господин адмирал. Они не стали задерживаться здесь ни одной лишней минуты. Только захватили все, что можно было вывезти, и уничтожили то, что вывезти не получалось.

– Они понесли потери?

– Я не все видел, но один из их броненосцев, кажется «Пересвет», сильно поврежден и имел сильный дифферент на нос. Кроме того, на «Николае» бушевал пожар, но его скоро потушили.

– Это все?

– Все, что я видел.

– Как вам удалось сохранить ваш корабль?

– Мы подняли флаг с красным крестом, и русские не открывали по нам огня.

– А остальные суда?

– Некоторые успели уничтожить их команды. Другие достались противнику.

– И много им досталось?

– Четыре транспорта, буксир и плавкран. Вероятно, они могли бы увести больше, но не стали возиться с подъемом затопленных кораблей. Они торопились снять уцелевшие пушки с «Ясимы».

– Они еще и пушки снимали?

– Да, господин адмирал, а еще снаряды. Я сам видел, как они перегружали их с «Ясимы» на «Ямагучи-мару».

– «Ясимы»? – недоверчиво переспросил Того, удивлению которого не было предела. – Но как?

– Нашим плавкраном.

– Проклятие!

– А еще они пытались снять орудия главного калибра, а когда у них ничего не вышло, подорвали погреба.

Караван с захваченным на Эллиотах имуществом неторопливо брел вдоль берегов Квантуна. Адмирал Иессен нервничая, расхаживал по мостику, поминутно прикладываясь к биноклю. Великий князь, напротив, пребывал в самом благодушном настроении и занимался приблизительным подсчетом захваченного имущества. В числе самых ценных лично для него трофеев были два новейших дальномера «Барра и Струда», захваченных посланными им людьми на «Фудзи». Один из них, правда, был серьезно поврежден, зато другой совершенно целехонек. На «Ослябе» до сих пор был всего один дальномер, и тот предыдущей модели, так что Алеша сразу решил, что никому их по доброй воле не отдаст. Более того, памятуя, как с «Боярина» в ту пору, когда он им командовал, забрали пушку Норденфельда, снятую с японского брандера, он просто не стал включать дальномеры в список трофеев. Помимо этого с «Фудзи» сняли три уцелевших шестидюймовки и четыре семидесятишестимиллиметровых орудия и довольно много снарядов к ним. Как обычно бывает в таких делах, не обошлось без эксцессов. Посылая своих людей на вражеский броненосец, великий князь приказал обязательно добыть хотя бы несколько японских снарядов главного калибра, чтобы иметь возможность сравнить их с русскими. Руководивший этими работами лейтенант Колокольцов подошел к делу со свойственной ему ответственностью. Закончив демонтаж орудий на верхней палубе и ожидая плавкран, он принялся обследовать орудийные установки главного калибра. Увы, после взрыва погребов от них мало что осталось, и лейтенант принялся ожидать транспорта, для того чтобы перегрузить пушки. Занятый этими делами, он совершенно упустил из виду нескольких своих подчиненных. Оставшиеся без руководства нижние чины немедля принялись обыскивать вражеский броненосец на предмет поиска трофеев, и вскоре обнаружили буфет. Содержимое последнего не слишком поразило бы воображение русских офицеров, но вот простые матросы, найдя пару ящиков дрянного японского коньяка, пришли в полный восторг. И хотя среди них нашлись умные головы, предложившие переправить находку на «Ослябю» и припрятать ее там до лучших времен, пара паршивых овец все же нашлась. Украв у своих же товарищей пару бутылок и немедля употребив их содержимое, они в таком состоянии попались на глаза Колокольцову. Мгновенно пришедший в ярость лейтенант тут же устроил расследование и, обнаружив контрабанду, немедленно отправил виновных в один из чудом уцелевших погребов среднего калибра поднимать снаряды с помощью ручной подачи. Так что когда плавкран все же подошел, на палубе громоздился целый штабель тяжеленных снарядов, а все виновные и невиновные истекали потом.

Пушки и боеприпасы сейчас находились на захваченном ими с собой трофейном транспорте, вместе с прочим добром, захваченным у японцев. С «Ясимы» трофеев было не меньше, если не больше. Там удалось снять все орудия с верхней палубы, включая поврежденные, и, подключив энергию с плавмастерской, привести в действие элеваторы и разгрузить большую часть боезапаса. А вот главным калибром заниматься не стали и просто заложили в его погреба пироксилиновые шашки, после чего, окончив работы, подорвали их.

Надо сказать, что великий князь пытался организовать демонтаж двенадцатидюймовок, полагая, что это не займет слишком много времени, но Иессен с ним не согласился, и потому пришлось ограничиться лишь несколькими снарядами, поднятыми из погребов и прихваченными с собой для сравнения. Тут Карл Петрович возражать не стал и счел полезным доставить их в Порт-Артур и там подвергнуть испытаниям.

Еще одним приятным трофеем стали два моторных катера, найденные на берегу и приведенные на броненосец неугомонным Рощаковским. Во время последнего своего приключения отчаянный авантюрист сумел оценить превосходные боевые качества этих маленьких корабликов и при первом удобном случае наложил на трофеи лапу. Теперь его добыча висела на рострах, возбуждая любопытство толпящихся вокруг матросов.

– А что, Иваныч, как назовем катера-то? – озорным голосом крикнул кто-то из них боцману.

– Нас не больно-то спросят, – добродушно отозвался тот.

– Лейтенант, что с «Полтавы» переведен, сказывают, назвал один такой «Авось».

– Рощаковский-то? Это верно, только их благородие его потом на камнях разбил, так что вряд ли. Несчастливое название!

– Зато на другом, который «Ретвизанчиком» нарекли, оне вона как удачно сходили!

– О, а давайте мы вот этот «Ослябчиком» назовем!

– А вон тот «Оправчиком»? – хмыкнул боцман. – Глупостев-то не говорите, пока в рыло не дал.

– Ну вот, опять в рыло, – вздохнул кто-то из молодых матросов, вызвав смех старослужащих.

– А ты чего хотел, тля худая? – язвительно спросил подошедший Архипыч. – Чтобы тебе боцман в рыло не бил, а целовал?

– Скажете тоже, Никодим Архипович, – опасливо отозвался тот, – зачем же целовать, что я – девка? Просто хоть немного обходительности…

– Тебя, убогий, не потому целовать нельзя, что ты не девка!

– А почему?

– Да потому, что молодого матроса куды не поцелуй, у него везде задница! – под всеобщий смех заявил старик.

– Что, Архипыч, – проговорил, отсмеявшись, боцман, – сам-то как располагаешь катер назвать?

– А чего там располагать, – не раздумывая ответил тот, – этот «Большой загиб», а вон тот – «Малый»!

– Ребята, – снова раздался чей-то дурашливый голос, – а давайте катер назовем «Ванька-вестовой». Как-никак, а он на авантюру с лейтенантом ходил.

Архипыч, к немалому удовольствию матросов, в ответ лишь замысловато выругался, но ничего более говорить не стал. Зато боцман нахмурился и, внимательно осмотрев присутствующих, уже другим голосом скомандовал:

– Хорош зубоскалить! Разойтись по заведованиям! А если у кого дел никаких нет, так я враз помогу найти.

* * *

Русская эскадра уже подходила к Порт-Артуру, когда Алеша смог, наконец, покинуть мостик и вызвать к себе лейтенанта Колокольцова, с которым у него установились вполне дружеские отношения со времен сражения в Восточно-Китайском море.

– Петр Александрович, – обратился он к нему, – что там наши архаровцы?

Молодой офицер сразу понял, что речь об «отличившихся» при погрузке трофеев, и поспешил успокоить великого князя:

– Не беспокойтесь, Алексей Михайлович, наши, как вы выразились, архаровцы находятся во вполне надежных руках боцмана и скоро им небо с овчинку покажется.

– Благодарю, а то хороши бы мы были в глазах адмирала. Только перенес флаг, и тут такой афронт.

– И не говорите, – вздохнул тот, – опозорили бы броненосец, сукины дети!

– Кстати, вы так и не доложили, кто именно отличился. Ваши или минеры?

– Мои, – помрачнел лейтенант, – Остапчук и Морозов, вторые номера противоминных орудий.

– Ну вот, еще и артиллеристы. Я уж хотел было всех комендоров лишней чаркой за отличную стрельбу наградить…

– Позволю себе заступиться за остальных, Алексей Михайлович. Расчеты главного и среднего калибра показали себя в высшей степени похвально. И по «Фудзи» мы первыми пристрелялись, а уж «Мацусима» всяко наша добыча.

– Это да, – не смог удержаться от улыбки Алеша.

– Жаль, адмирал не согласился поснимать двенадцатидюймовки с «Ясимы», – мечтательно проговорил Колокольцов.

– По прошествии времени я склонен с ним согласиться, – ответил ему командир. – Ну что бы мы с ними делали?

– На «Севастополь» бы поставили, – не задумываясь, ответил лейтенант. – Или на берегу установили.

– Боюсь, поставить чужеродное орудие в башню не так просто, да и вряд ли получилось бы хорошо. А изготовить лафет для такой большой пушки, чтобы стрелять на суше, не самая простая задача.

– Но помечтать-то можно?

– Помечтать можно. Впрочем, кое-чем с нами японцы все же поделились.

– Чем это? – заинтересовался лейтенант.

– А вот смотрите, – заговорщицки подмигнул ему великий князь и откинул кусок холста с лежащего на столе предмета.

– Помилуйте, да это же оптические прицелы!

– Вот именно, причем новейшего образца. Куда более совершенные, нежели наши – системы Перепелкина.

– Но откуда?

– С «Ясимы». Рощаковский добыл.

– Каким же образом?

– Ах, Петр Александрович, не задавайте неудобных вопросов, не получите уклончивых ответов. Да-да, мне Михаил Сергеевич именно так и ответил.

– Чудны дела твои, господи!

– Да уж, после того как я узнал обо всех обстоятельствах произошедшего, я также склонен полагать, что без вмешательства высших сил тут не обошлось. Кстати, хотите кофе?

– Не откажусь.

Не успел Алеша взяться за звонок, открылась дверь, и на пороге появился Иван с подносом в руках.

– А вот и наш герой, – воскликнул Колокольцов, глядя на кофишенка.

– И не говорите, друг мой, – улыбнулся великий князь, – я, право, опасался, что поседею раньше времени, переживая за него, а уж что думает его отец, и вовсе не представляю.

– А вы возьмите вашего повара на корабль, да и дело с концом. И парень под присмотром, и кают-компания в восторге.

– Придется, а то Архипыч с ним явно не справляется.

– Не смейтесь, Алексей Михайлович, – насупился мальчишка.

– Эх, Ваня-Ваня, а что с тобой делать прикажешь?

– Отдайте в комендоры!

Хмурое лицо кофишенка показалось офицерам таким забавным, что они, не сговариваясь, расхохотались. Затем Алеша, видя, что парень закусил губу, ласково потрепал его голову и мягко сказал:

– Видишь ли, дружок, войны, слава богу, не идут все время, и даже очень хорошие артиллеристы нужны далеко не всегда. А вот человек, умеющий так хорошо готовить, как твой отец, найдет себе дело всегда. Поэтому подумай хорошенько, чем ты действительно хочешь заниматься в жизни. Ну, а теперь ступай, и… у тебя получается очень хороший кофе!

– Право, Алексей Михайлович, вы очень сердечны со своей прислугой, – заметил Колокольцов, когда мальчишка вышел.

– Да, вы правы, – согласился тот, – просто Ванька рано остался сиротой, а я тогда тоже был совсем один из-за болезни. Врачи, правда, запрещали мне подходить к нему, опасаясь, что я могу заразить ребенка. Так что всякий раз я посылал к нему Архипыча. Так мы его и воспитали втроем: Федор Михайлович, я и мой вестовой. Ну, а у семи нянек, как известно, дитя без глазу.

– Жениться вам надо, Алексей Михайлович, – неожиданно сказал лейтенант, глядя на великого князя.

– Что, простите? – не расслышал его задумавшийся о былом Алеша.

– Благодарю за кофе, Алексей Михайлович, божественный вкус! Впрочем, мне пора.

– Да-да, ступайте, друг мой, скоро ночь, и во внутренний бассейн мы вряд ли успеем. Так что силы нам понадобятся.

Когда за лейтенантом закрылась дверь, а великий князь задумчиво растянулся в кресле, прекрасно все слышавший Архипыч тихонько пробурчал:

– Эх, одно слово – Алеша! Тебе человек, может, за все время первый раз что-то дельное посоветовал, а ты и не расслышал. Если уж жениться не собираешься, так хоть бы до Кейки сходил, что ли.

* * *

Знакомые скалы и силуэт Золотой Горы показались возвращавшейся с победой эскадре уже в сумерках. До утреннего прилива нечего и думать было заходить на внутренний рейд, и потому броненосцы, с опаской протиснувшиеся между минными заграждениями, выстроились на внешнем. Уставшие после боя и перехода команды принялись устанавливать противоминные сети, надеясь обезопасить себя от ночных атак японских миноносцев. Была, впрочем, надежда, что после разгрома японской маневренной базы вражеских минных судов рядом просто нет. Тем не менее орудия были заряжены, а дежурные расчеты всю ночь находились рядом. Диспозиция была выбрана таким образом, чтобы противник, вздумавший атаковать русские корабли, сначала прошел мимо крейсеров, затем «Николая», «Полтавы», и лишь после этого мог добраться до современных броненосцев. Трофейные транспорты стояли вперемежку с боевыми кораблями в надежде ввести врага в заблуждение и принять удар на себя.

Работы закончились ближе к полуночи, и смертельно уставшие люди получили возможность отдохнуть. Державшее их весь день напряжение понемногу уходило, и экипажи погружались в сон. Стоявшие у противоминных пушек комендоры все чаще зевали и не смотрели в море, а, пытаясь отогнать сон, принялись переговариваться между собой. Офицеры пытались призвать их к порядку, но внушений, сделанных ими подчиненным, хватало ненадолго. Враг казался далеким и совсем не страшным. Но между тем он был рядом.

Двое из шести, посланных уже теперь покойным Насибой миноносцев, «Усугумо» и «Синономе», не успели вернуться на базу до нападения русской эскадры. Понимая, что ничего хорошего из дневной атаки на превосходящие силы противника не получится, их командиры капитан-лейтенант Ояма и лейтенант Осида приняли решение затаиться до ночи в одной из многочисленных у квантунского побережья бухт. Дождавшись темноты, они пошли к Порт-Артуру и не прогадали. Русские броненосцы, не успев укрыться во внутреннем бассейне, стояли на внешнем рейде под прикрытием береговых батарей. Кроме того, их защищали минные поля и патрули из миноносцев, сновавшие вокруг их стоянки. Подобраться к столь тщательно охраняемым кораблям было совсем не просто, но японцы решили рискнуть. Дело шло уже к утру, и следить за темнотой моря было совсем уж невмоготу, когда два маленьких дестроера с погашенными огнями двинулись в сторону врага.

«Усугумо» поначалу не везло, куда бы он ни пошел, навстречу непременно попадались русские патрули. Правда, идущий малым ходом миноносец оставался пока незамеченным, но это не могло продолжаться вечно. Наконец, хитроумному Ояма удалось стать в кильватер возвращавшемуся в Артур отряду и таким образом дойти до противника незамеченным.

«Синономе», напротив, поначалу удалось проскользнуть сквозь русские дозоры и подойти к стоящим в полной темноте крейсерам. Справедливо полагая, что лучше потратить свои мины на вражеские броненосцы, Осида виртуозно проскользнул дальше и вскоре понял, что не ошибся. На поблескивающей в темноте воде чернела громада русского броненосца, и сердце самурая наполнилась радостью. Сейчас он отомстит коварным гайдзинам за все, что они натворили на Эллиотах.

Дежурившие у малокалиберных пушек комендоры едва не валились с ног, все байки были давно рассказаны, все темы обсуждены, а проклятая ночь все никак не кончалась. Даже командовавший ими мичман Шанявский утомился делать им замечания и, похоже, клевал носом в углу.

– Эх, когда же рассвет? – с тоской спросил один из матросов. – Я уж и с Остапчуком с Морозовым готов поменяться – чай, им в карцере спать никто не мешает.

– Ежели ты, тля худая, таково службу нести станешь, так за тем дело не станет! – раздался рядом с ним ворчливый голос. – Гляди, дождешься, боцман тебе постелет, а старший офицер колыбельную споет.

– Это ты, что ли, Архипыч? – воскликнул мечтавший о сне матрос. – Напугал, проклятый!

– Смотри, малахольный, как бы тебя японцы не напугали.

– Тьфу ты, каркаешь, старый черт. Шел бы, да и дрых вместе со своим великим князем, коли уж на старости лет в лакеи подался.

– Потолкуй мне еще, карась! Их императорское высочество не спит вовсе, а броненосец обходит. Того и гляди увидит, как ты на посту стоишь, и будет тебе все о чем мечтаешь: и карцер крепкий, и постель мягкая.

Действительно, вскоре послышались шаги и показался командир броненосца. Алеша, как и положено морскому офицеру, был безукоризненно выбрит и благоухал вежеталем[86].

– Как служба, братцы? – дружелюбно спросил он у комендоров. – Да не подскакивайте, будет еще время!

– Рады стараться, – невпопад отвечали они ему, стряхивая с себя липкий сон.

Подскочивший Шанявский подошел было с докладом, но великий князь жестом остановил его и принялся смотреть в окружающую корабль черноту.

– Ничего не видно, – вздохнул Алеша, – надеюсь только, что и нас никому не видать.

В этот момент раздался хорошо всем знакомый и оттого еще более ненавистный звук вышибных зарядов в минных аппаратах.

– Что за черт! – раздался рядом крик. – Да вот он проклятый, рядом совсем!

Пустивший мины вражеский дестроер лихо развернулся и юркнул в темноту. Бросившиеся к орудиям расчеты принялись суматошно палить ему вслед, но того как не бывало. Великий князь тем временем напряженно всматривался в воду, пытаясь понять, куда идут мины, но ничего не видел. Вдруг у борта стоящего между «Ослябей» и «Победой» транспорта вспыхнуло пламя взрыва, и раздавшийся грохот возвестил, что японцы по ошибке подорвали захваченный у них угольщик. На броненосцах немедленно загорелись прожектора и начали безуспешно шарить в темноте в поисках подкравшегося врага. К всеобщей иллюминации вскоре присоединились дежурившие миноносцы и береговые батареи, и стало светло как днем.

«Усугумо» еще некоторое время оставался невидимым во всеобщей суматохе, зато ему было хорошо видны русские корабли, а также то, что его товарищ ошибся и поразил вместо боевого корабля обычный транспорт. Ну, ничего, он не сделает подобной ошибки, решил Ояма и направил свой эсминец на ближайший броненосец. На том вскоре заметили атаку, и на маленький японский кораблик обрушился огненный водопад. Впрочем, русские артиллеристы нервничали и лишь мешали друг другу, поднимая своими снарядами всплески и заливая водой рвущегося вперед «Усугумо». Наконец, его командир решил, что пора, и минеры с криком «банзай» пустили свои мины. Ояма хорошо видел, как пузырьковые следы тянутся к вражескому броненосцу, и уже торжествовал победу, когда в дело вступили шестидюймовки. Для отражения минных атак в российском флоте применялись так называемые сегментные снаряды. После выстрела они должны были разлетаться на сотни крупных стержней, превращаясь, таким образом, в нечто вроде противокорабельной шрапнели. К сожалению, это по-своему остроумное средство было недостаточно эффективным против юрких и скоростных миноносцев, но сегодня звезды сошлись таким образом, что взрыватель сработал как положено, дистанция оказалась оптимальной, и стальные сегменты, подобно рою обезумевших шершней, налетели на маленький японский корабль. В мгновение ока они изрешетили тела японских моряков, стоящих на верхней палубе, превратив только что живых людей, умеющих смеяться и плакать, любить и ненавидеть, в кучу кровавых ошметков. Находившиеся в ходовой рубке погибли секундой позже, утыканные штырями, проткнувшими тонкий металл, будто это всего лишь бумага. Лишенный управления миноносец продолжал лететь вдоль строя русских броненосцев, пока не вылетел на камни и не затих там. Погибшие японские моряки так и не узнали, что пущенные ими самодвижущиеся мины запутались в сетях, поставленных предусмотрительными гайдзинами.

Прибывшие на «Усугумо» утром моряки с «Севастополя» были настолько впечатлены увиденным, что на какое-то время застыли, не решаясь пройти внутрь, где еще оставались уцелевшие из машинной команды японцы.

* * *

Со времен Синопа у русского флота не случалось победы в линейном сражении. Пусть их было пятеро против троих, пусть они обманом вынудили противника разделить свои силы, удача была велика. Когда утром, пользуясь приливом, корабли стали заходить на внутренний рейд, их восторженно встречал весь город. На не принявших из-за повреждений участия в бою броненосцах были выстроены экипажи и играли оркестры. Пристань была заполнена ликующей публикой, восторженными офицерами и солдатами гарнизона, и даже немногочисленные китайцы, казалось, были рады победе над общим врагом. Сам наместник приехал в порт и вместе со всеми радовался каждому проходящему мимо Тигрового Хвоста кораблю. Особый восторг у публики вызывали притащенные с Эллиотов трофеи. Угольщики в воображении досужей публики немедленно превратились во взятые в плен крейсера, буксир стал миноносцем, а уж чем показался затащенный им плавкран, и вовсе неудобно повторить в приличном обществе. Во всяком случае, корреспондент «Нового края» Ножин, кропая очередную статью, совершенно не стеснялся в эпитетах и подробностях. Разумеется, осевший на нос «Пересвет» и обгоревший на корме «Николай» возбудили всеобщее сочувствие, но, как известно, войны без потерь не бывает, и… «Кричали барышни: ура! И в воздух чепчики бросали!»

Но если простые матросы после боя мечтали лишь об отдыхе и нескольких часах разгула в портовых кабаках, а господа офицеры о походе в местное варьете «Ласточка», то командирам кораблей пришлось отправляться во дворец наместника на совещание. Их высокопревосходительство желали знать подробности самого выдающегося одоления супостата за последние пятьдесят лет, совершенного под его руководством. Но и то сказать, под чьим же еще?

Разряженные в парадные мундиры и сверкающие орденами и золотым шитьем офицеры с гордостью восседали на креслах. Водивший их в бой адмирал Иессен с достоинством рассказывал Алексееву о перипетиях боя, а тот, с благосклонностью слушая, мысленно уже составлял депешу государю. «Итак, герой дня, несомненно, Волчанский, – напряженно размышлял наместник, – шутка ли, в одиночку потопить четверых противников! Такое только легендарному “Азову” при Наварине удалось. Хотя нет, тот пятерых одолел. Но все равно Юлию Казимировичу минимум крест Георгия третьего класса, да и кораблю, пожалуй, георгиевский вымпел. Великий князь, или как его все называют за глаза, Алешка тоже отличился. На его счету “Мацусима”, да и по “Фудзи” его “Ослябя” первым попал. У него, правда, Георгий уже есть, так ведь он не кто-нибудь, а член императорской фамилии, понимать надо! Светлейший князь Ливен отличился. Пускай “Чин-иен” уже подбитый совсем был, но ведь именно “Боярин” мину выпустил, которая его на дно отправила. Ему и почет! Теперь Эссен. – (По правде сказать, Николая Оттовича Евгений Иванович не жаловал.) – Но ничего не скажешь, герой! На крейсере подбить башню броненосца – это вам не фунт изюма. За такое в георгиевские кавалеры не жалко! Прочие командиры тоже обиженными не останутся, кому Анну с мечами на шею, кому Станислава с ними же. За Юогом молитва, а за царем служба не пропадает, а государь у нас щедрый, слава тебе господи. Теперь Иессен. Своеволен, конечно, но свое дело знает, того не отнять. Пожалуй, ему Георгия третьего класса… а может, чего и повыше. Охти мне, совсем забыл за заботами, а я как же? Хотя тут никак не менее Невского[87] с мечами полагается, чего уж там – заслужил! Хотя, а может, звезду Владимира?[88] Ну, это на благовозрение государя».

Пока Евгений Иванович предавался таким размышлениям, в залу зашел чем-то озабоченный Кетлинский. Быстро подойдя к наместнику, он торопливо что-то ему зашептал. От заметившего этот маневр Алеши не укрылось, как на глазах меняется выражение лица адмирала. Наконец Алексеев встал и торжественно произнес:

– Господа офицеры, поздравляю вас с выдающейся победой над коварным врагом. Я немедленно составлю всеподданнейшее донесение государю обо всех обстоятельствах дела и уверен, что никто не останется без награды. Однако война еще не окончена, и далеко не все выполняют свой долг так же хорошо, как вы. Увы, мной только что получены прискорбнейшие известия о разгроме корпуса генерала Засулича. Японцы угрожают перерезать Южно-Маньчжурскую железную дорогу и оставить Порт-Артур без связи с Россией. Мой долг, господа, повелевает мне отправиться в Мукден, чтобы не оставлять вверенную мне государем область без руководства. В мое отсутствие старшим морским начальником в Порт-Артуре остается контр-адмирал Иессен. Сухопутным – генерал-лейтенант Стессель. Храни вас бог, господа! Честь имею.

Когда наместник начал свою речь, все присутствующие поднялись, и чем дальше слушали его, тем большее недоумение выражали их лица. Витгефт встревоженно озирался, очевидно, не придя еще ни к какому мнению. Адмирал Иессен, напротив, подобрался и принял уверенный вид. У Волчанского вообще выражение лица было как у ребенка, которому показали конфету, но не отдали ее. Гурьбой выйдя из салона, офицеры и адмиралы столпились в вестибюле и негромко переговаривались. Во дворце наместника царила суета, слуги, только что накрывавшие стол для банкета, бросились паковать вещи и не обращали на них ни малейшего внимания.

– Господа, что же мы будем делать? – немного растерянно спросил командир «Паллады» Сарнавский.

– Воевать! – немедленно ответил Эссен.

– Да я не об этом, – поморщился тот в ответ, – я не вообще, я сейчас имею в виду.

– А я бы выпил, – неожиданно для всех заявил Бойсман. – Во-первых, за победу! Во-вторых, погибших бы помянул. У меня на «Пересвете» их почти полста душ, новопреставленных рабов божьих.

– Господа, а пойдемте в «Ласточку», – подал голос светлейший князь Ливен. – И то правда, чего там все мичманцы да лейтенанты гуляют. Мы, штаб-офицеры, тоже люди!

– Вы серьезно? – не выдержал Алеша.

– А чего? Который год в Порт-Артуре служу, а еще ни разу не был. Тут, может, убьют завтра…

Далеко не все последовали предложению командира «Боярина», но компания все равно подобралась не маленькая. Великий князь пошел вместе с ними. Возможно, из солидарности, а возможно, из любопытства. Он ведь тоже никогда не был в «Ласточке». Когда компания почтенных командиров кораблей ввалилась в варьете, дым там стоял коромыслом. Играла музыка, на сцене задирая ноги выше головы, танцевали канкан. Некоторые господа-офицеры, уже подрастеряв лоск, выплясывали вместе с танцовщицами. Шампанское лилось рекой, хотя многие уже «пошли в народ», в смысле перешли на водку. Ошалевший от блеска орденов и эполет половой низко кланялся господам капитанам обеих рангов, не слишком, очевидно, понимая, что привело их в эту обитель разврата. За его спиной на столе танцевала полураздетая барышня, вызывая живой интерес у вошедших. Великий князь нашелся первым:

– Отдельный кабинет есть?

– Никак нет, ваше высокоблагородие, – заюлил тот, – прошу покорно прощения, а только он зарезервирован за его императорским высочеством.

– А это, по-твоему, кто? – тут же нашелся командир «Дианы» Иванов 6-й. – Как это мило с вашей стороны, Алексей Михайлович, позаботиться о нашей компании.

* * *

В маленьком домике в Старом городе тоже царило приподнятое настроение. Хотя Алексей Михайлович и не счел необходимым заглянуть в свое жилище, там появился пропавший Ванька, доставленный под конвоем Архипыча. Федор Михайлович сразу же забыл, что обещался спустить с сорванца три шкуры, и кинулся обнимать свое дитятко. Прохор, прознав про приключения мальчишки, только посмеялся, а Кейко, как обычно, ничего не поняла и лишь загадочно улыбалась.

Все же отправившийся к наместнику хозяин вполне мог зайти, возможно, даже не один, а потому все принялись готовиться к приему. Повар занялся готовкой, Архипыч с Прохором принялись наводить порядок, а Иван должен был поспевать всюду. Китаянка, кажется, догадалась, в чем дело, и тоже готовилась к встрече, хотя и на свой манер. Вскоре дом, и без того содержавшийся в полном порядке, блестел, а вот Алеши на горизонте все еще не было видно. Наконец, обеспокоенные слуги запрягли пролетку и отправились на поиски, благо резиденция Алексеева была не так уж далеко. Кофишенку, вздумавшему отправиться с ними, было отказано в грубой форме с перечислением возможных последствий в случае ослушания.

К их огромному удивлению, во дворце царила полная неразбериха, и ничто в творящейся вокруг суете не указывало, что где-то проходит банкет для старших офицеров флота. Камер-лакей, успевший завести знакомства среди прислуги наместника, отправился на разведку и вскоре вернулся донельзя озабоченным.

– Не было банкета, – буркнул он старому матросу и взгромоздился на козлы. – Совещание провели, а потом вскинулись, как ужаленные, и давай вещи паковать!

– А господа офицеры, поди, по кораблям разъехались?

– Какое там! Нет, кто, может, и разъехался, а большинство в «Ласточку» лыжи навострило.

– Ну, Алешка наш в такие места не ходок…

– Ага, а ты забыл, старый хрен, что в Мессине было?

Вестовой в ответ только замысловато выругался. Действительно, был в спокойной и размеренной жизни нашего героя один эпизод, заставивший верных слуг всерьез беспокоиться о нравственном облике своего хозяина. Питая страсть ко всему флотскому, Алеша неоднократно бывал на кораблях всех морских наций, удостаивавших своим посещением солнечное Средиземноморье. Приходилось ему посещать и корабли итальянского флота, в том числе и базирующиеся в Мессине. В тот роковой вечер молодые офицеры устроили банкет в честь principe russo[89] и проявили подлинное гостеприимство. Беда была лишь в том, что принимающая сторона очень своеобразно представляла себе русские традиции, но при этом очень хотели угодить своему новому другу. Хозяева вечеринки были свято уверенны, что все жители далекой северной страны обожают горячительные напитки, а их аристократы, если чем и отличаются, так только тем, что употребляют оные из золотых самоваров. Потому столы ломились от разнокалиберных бутылок, и все хотели непременно чокнуться с синьором Аллесио. Кончилось все тем, что вышеозначенный синьор, не имея опыта подобных возлияний, крепко поднабрался, кричал, что любит Италию и весь белый свет, показывал, как надо бороться с медведем, и, наконец, упал. К счастью, внимательно державший руку на пульсе событий Прохор сумел эвакуировать своего хозяина без потерь для репутации, за что Алеша был ему безмерно благодарен. Что интересно, гостеприимные хозяева не заметили пропажи своего гостя и продолжили попойку, перешедшую в откровенную вакханалию, отчего многие из них проснулись на гауптвахте. Впрочем, к нашему герою это уже не имело отношения.

Подъехав к «Ласточке», Архипыч и Прохор разделились. Нижним чинам вход в подобные заведения был заказан, так что старый матрос остался у экипажа, а прилично одетый камер-лакей, придав лицу значительное выражение, двинулся вперед.

– Местов нет, господин хороший, – преградил ему дорогу верзила швейцар.

В ответ на это господин Сапожников, нимало не смущаясь, протянул отставному матросу серебряный рубль, который тот тут же спрятал в кармане, но проход освобождать не спешил.

– Барин, – почти с жалостью проговорил он, – шли бы вы, право, отсель. Тут господа офицеры гуляют, а ваше благородие в штатском. Еще нарветесь на скандал, чего доброго…

Как будто подтверждая его слова, широко распахнулись двери, и из них буквально вылетело тело какого-то господина.

– Ну вот, извольте видеть, – прогудел привратник, – его благородие господин Ножин нас покинули!

– Это какой же Ножин, часом, не корреспондент ли «Нового края»?

– Они самые. И то сказать, господа офицеры его жалуют и даже сами и пригласили, а вот поди же ты. Как подвыпьют, так стрюцкий, и шабаш!

Пока швейцар рассказывал все это внимательно слушающему Прохору, журналист поднялся из пыли и, отряхнув сюртук, принялся возмущаться:

– Это черт знает что такое! Я не позволю так обращаться с представителями свободной прессы! Я дворянин! Я на дуэль могу…

– Господин репортер, не извольте шуметь, – прервал его излияния отставной матрос, – у нас тут приличное заведение-с!

Газетчик внимательно посмотрел на его пудовые кулаки и заметно стих.

– А что, братец, их императорское высочество сегодня не появлялись? – тихонько спросил швейцара камер-лакей.

– А вам бы это за какой надобностью? – насторожился верзила.

– Ты, тля худая, отвечай, коли тебя спрашивают, – строгим голосом спросил незаметно подошедший старый матрос.

– Чего? – недоверчиво протянул швейцар в ответ. – Ты чего, старинушка, ополоумел?

– Это ты, Пантюшка, ум последний пропил в своем кабаке, – немедленно ответил великокняжеский вестовой, добавив для образности пару крепких выражений.

– Архипыч? – выпучил глаза тот в ответ. – Живой еще, старый черт!

– Не дождешься, паскуда. А теперь говори, а то пока я тут с тобой лясы точу, у нас, чего доброго, лошадей уведут.

– Не, не уведут, – осклабился верзила, – у нас тут не озоруют. А что до их императорских высочеств, так они оба у нас нынче. А потому опасаемся, как бы чего не вышло. Все-таки один по кавалерии, а другой по морскому ведомству, сами понимаете, всякое бывает.

– Что? – воскликнул подслушавший их репортер. – Так они оба тут! Немедля пропусти меня обратно! Боже мой, такая удача, а меня выш… как они могли!

– Ваше благородие, – строго посмотрел на него швейцар, – людским же языком говорю, извольте не шуметь!

– А как бы узнать, Алексей Михайлович в порядке? – спросил Прохор, дождавшись, пока представитель свободной прессы затихнет.

– А чего им сделается? Сидят в отдельном кабинете, да…

Рассказ привратника прервал звук бьющегося стекла и резанувший по ушам истошный женский крик. Следом из выбитого окна вылетел, отчаянно при этом матерясь, какой-то субъект и покатился туда, где пару минут назад валялся Ножин.

– Тьфу ты, пропасть! – вздохнул отставник и опрометью ринулся внутрь заведения.

Великокняжеские слуги, переглянувшись, побежали за ним, а следом, воровато озираясь, направился репортер. В зале дым стоял коромыслом, со всех сторон слышалась ругань, перемежаемая визгом дам местного полусвета. Откуда-то сверху двое лакеев тащили офицера в расхристанной гусарской венгерке, а еще один кавалерийский штаб-ротмистр прикрывал их отход, размахивая бутылкой шампанского. Друзья немедленно направились наверх, но, как ни старались, отыскать хозяина им не удавалось. Какой-то прапорщик по адмиралтейству[90], увидев Архипыча, попытался дать тому в ухо, но камер-лакей походя ткнул его в бок, после чего тот не удержался на ногах и рухнул. Поняв, что ничего больше не найдут, друзья развернулись и так же организованно покинули поле боя. Тем временем «соленый прапор», недоуменно озираясь, сумел-таки поднять свое бренное тело и, наткнувшись на Ножина, с самой искренней улыбкой дал ему по физиономии.

Покинув варьете, Прохор покрутил головой и немного удивленно спросил у старого матроса:

– Сколь служу с тобой, Никодим Архипович, а все не надивлюсь, нешто ты и впрямь всех флотских знаешь?

– Эх, Прошка-Прошка, сопля ты береговая, – спокойно отвечал ему тот, – зачем мне всех знать-то? Главное, чтобы они меня знали, так-то вот! Ты мне другое скажи, где наш сокол ясный летает, Алексей свет Михайлович?

* * *

Алеша открыл глаза и тут же зажмурился, как от боли. Тусклый свет, едва пробивавшийся через занавешенное окно, казался совершенно нестерпимым, а голова болела так, как будто они вчера… а что, кстати, было вчера?

– Как вы себя чувствуете, Алексей Михайлович? – раздался рядом знакомый голос с легким кавказским акцентом.

– Что? – недоуменно отозвался великий князь и, обернувшись, отпрянул в испуге от заросшего густой бородой лица.

– Я спрашиваю, как вы себя чувствуете? – невозмутимо повторил Микеладзе.

– Александр Платонович?

– Значит, уже лучше, – обрадованно заключил порт-артурский жандарм.

– А где это я?

– В тюрьме, мой дорогой! – с нескрываемой иронией ответил ему ротмистр.

– Как? – почти вскочил Алеша, но тут же со стоном опустился обратно.

Тем временем грузинский князь заботливо протянул ему какой-то сосуд с питьем, которое тот с благодарностью выпил.

В голове сразу же прояснилось, и он смог более подробно осмотреть окружающую обстановку. Обведя глазами стены, обвешанные коврами, и задержавшись на столе со стоящим на нем граммофоне, великий князь уже более уверенным тоном сказал:

– Я как-то иначе представлял себе обстановку в пенитенциарных заведениях Российской империи.

– Это хорошо, что к вам вернулась способность шутить, ваше императорское высочество. Что до обстановки, то все зависит от того, в каком именно качестве вы очутились в нашем заведении.

– А как я вообще здесь оказался?

– Вам подробно или в общих чертах?

– Пожалуй, в общих.

– Ну, если коротко, вас доставили сюда мои люди с целью избежать скандала.

– Скандала?

– Ну, да, вы, дорогой мой, некоторым образом собирались ударить по физиономии своего кузена.

– Я? Борису? По лицу?

– По крайней мере, именно так доложили мне мои осведомители. Сами понимаете, времени провести дознание у меня еще не было.

– Господи, какой стыд… как я теперь буду смотреть в глаза…

– Если вы о Борисе Владимировиче, то не стоит беспокоиться. Он к тому времени уже лыка не вязал и вряд ли что помнит. Что до прочих, то откровенных дураков там не было, а те, что были, проспавшись, несомненно, догадаются, что некоторые подробности лучше забыть.

– А как же…

– Сейчас придет цирюльник и поможет вам привести себя в порядок.

– Право, не знаю, как вас и благодарить.

– Не стоит, мой дорогой. Забота о членах императорской фамилии – одна из обязанностей офицеров отдельного корпуса жандармов.

– А вы за мной следили?

– Ну, не то чтобы следили… Вообще, у меня к вам было дело.

– Слушаю вас.

– Э… может быть, отложим его до другого раза?

– Я в порядке, Александр Платонович. Тем более, полагаю, ваше дело как-то связано с моей ситуацией…

– А вы проницательны. Да, я хотел поговорить с вами о Кейко.

– Говорите.

– Она шпионка, это совершенно точно. И ее бывший хозяин, господин Генри Вонг, тоже.

– Боже мой!

– Ну, не стоит приходить в такое отчаяние. Я вам, кажется, говорил, что вред бывает только от неизвестных шпионов, а из известных вполне можно извлечь пользу. У меня есть план, как это сделать.

* * *

Могучая российская гвардия отправлялась на фронт. Последний раз она участвовала в боях почти тридцать лет назад, во время Русско-турецкой войны, и вот теперь снова пришел ее черед. Части, сформированные из запасников, явно не справлялись с обученными по прусским уставам японцами, и им на помощь решено было отправить элиту элит. Возможно, в этот раз обошлось бы и без них, но трагическая гибель великого князя Кирилла Владимировича возбудила в высших кругах желание решительных действий. Особенную энергию в этом вопросе проявляли родители несчастного Кирилла, командующий войсками гвардии великий князь Владимир Александрович и его супруга. Разумеется, не все в старой гвардии горели желанием отправляться в далекую Маньчжурию, но после того, как генерала N, публично выразившего сомнение в необходимости посылки гвардии, с повышением перевели в Туркестанский военный округ, отказников более не находилось. Впрочем, отправлять всю старую гвардию не стали. Надо же кому-то охранять и священную особу государя.

Выход был найден одним из молодых свитских генералов, наблюдавших за проходившими в столице патриотическими манифестациями. Надо сказать, что вероломное нападение японского флота вызвало во многих подъем верноподданных чувств. Купцы и промышленники жертвовали «на одоление супостата» немалые суммы. Армейские офицеры, а иной раз и нижние чины, заваливали начальство прошениями о переводе в действующую армию. Да что там говорить, патриотизм просыпался иной раз даже в тех людях, от которых его было совершенно невозможно ожидать. Бывало, студенты, прежде известные лишь своим нигилизмом, ходили к Зимнему дворцу, распевая «Боже, царя храни». По донесениям полиции, радикальные элементы при попытках вести антиправительственную пропаганду иногда встречались с таким отпором, что впору было их самих защищать. Многие из патриотически настроенных молодых людей записывались добровольцами в армию, и вот из них и армейцев решено было сформировать добровольческие части. От каждого полка старой гвардии был выделен один батальон, к которому присоединяли сводный батальон армейцев и, разбавив их определенным количеством волонтеров, получали, таким образом, стрелковый полк, подлежавший отправке в Маньчжурию. Примерно так же поступили с гренадерами и молодой гвардией, получив на выходе стрелково-гренадерские полки.

Таким образом, был сформирован корпус, который придворные остряки называли лейб-бурбонским[91], а в народе нарекли Добровольческим. Командовать этим корпусом, к всеобщему удивлению, вызвался сам великий князь Николай Николаевич-младший. Обстоятельства последнего назначения заслуживают отдельного описания. Когда началась эта война и встал вопрос о главнокомандующем, государь спросил у Николая Николаевича, не примет ли тот Маньчжурскую армию, на что тот ответил, что не желает воевать с макаками. Император тогда назначил главкомом Куропаткина, но, как видно, не забыл ответа своего августейшего дяди. Потери, понесенные царствующей фамилией, а более всего успехи, достигнутые сыновьями великого князя Михаила Николаевича, возбудили ревность в генерал-инспекторе российской кавалерии. Однако когда он выразил желание отправиться на фронт, государь вместо ответа посетовал, что никак не может найти командира для добровольцев. И даже подумывает, не удовлетворить ли просьбу о возвращении на службу опального Павла Александровича[92]. Намек был более чем прозрачным, и Николай Николаевич, заручившись обещанием племянника оставить пост командира гвардейской кавалерии за ним, объявил, что никому не уступит чести командовать новообразованным соединением.

После сражения, вошедшего в историю как «бойня у Эллиотов», в войне на море наступило затишье. Японцы были заняты восстановлением своей маневренной базы, а русские – ремонтом поврежденных кораблей. Впрочем, работы на «Ретвизане» уже подходили к концу. Пробоина в корпусе броненосца была заделана, машины перебраны, котлы выщелочены, и один из самых мощных русских кораблей готовился вступить в кампанию. Как ни странно, но великий князь Алексей Михайлович ожидал этого события без всякого энтузиазма. Пока он одновременно был командиром флагмана эскадры и флаг-офицером адмирала Иессена, ему было легче проводить в жизнь намеченные им мероприятия. Так, поближе ознакомившись с модернизацией «Осляби», Карл Петрович немедленно настоял на проведении таких же работ на вставшем на ремонт «Пересвете». Другой инициативой, поддержанной начальником эскадры, был ремонт разбившегося на скалах «Усугумо». Назначенная по инициативе Алеши комиссия пришла к выводу, что, хотя корпус японского миноносца сильно пострадал, машины его в полном порядке, и этим было бы глупо не воспользоваться. Снятый с мели корабль запеленали в пластыри и, не переставая откачивать воду, оттащили к находившемуся на Тигровом Хвосте филиалу Невского завода. Созданное для крупносекционной сборки миноносцев предприятие имело достаточно оборудования и рабочих, чтобы отремонтировать трофей.

Также ускорился ремонт «Цесаревича». Назначенный на него командиром Вирен взял экипаж в ежовые рукавицы и сумел организовать работу по исправлению повреждений. При этом, будучи флаг-капитаном князя Ухтомского, он не забывал и о других кораблях отряда. На «Севастополе» наконец-то исправили погнутую лопасть винта, и броненосец, хоть и не полностью, но вернул себе боеспособность.

Сильно избитые в Восточно-Китайском море крейсера «Громобой» и «Россия» было не узнать. Давшийся дорогой ценой опыт подсказал их командирам и экипажам, на что следует обратить особое внимание при ремонте. Первым делом были переставлены на верхнюю палубу погонные шестидюймовки, а ретирадные, до того почти бесполезные в эскадренном сражении, установили так, чтобы они могли присоединиться к бортовому залпу. Для орудий, до сих пор стоявших на верхней и батарейной палубе без всякой защиты, соорудили траверзы, устроив, таким образом, подобия казематов. Также были сняты оказавшиеся неэффективными многочисленные малокалиберные пушки, что позволило несколько скомпенсировать возникшую перегрузку и высвободить немалое количество людей. Принятые меры повышали боевые качества русских кораблей, экипажи которых рвались в бой.

С потерей двух броненосцев японский флот утратил свое преимущество, поскольку в ближайшем будущем на каждый корабль линии русские могли выставить два. Оставалось, впрочем, еще превосходство в броненосных крейсерах. Даже с учетом выделенных для парирования «Рюрика» и «Авроры» «Адзумы» и «Токивы», у японцев оставался двойной перевес над своим противником. Иными словами, в борьбе на море наступило шаткое равновесие, и от того, кто нанесет первый удар, зависела судьба войны. Противники, однако, не спешили пока ставить все на карту. Того занимался обустройством разгромленной маневренной базы, а Иессен ограничивался тем, что раз в неделю выводил сохранившие боеспособность корабли для обучения эволюциям. Минная обстановка у Порт-Артура несколько улучшилась, поскольку после бойни у Эллиотов и потери «Касуга-мару» выставлять японцам было пока нечего, а уже установленные мины активно тралились. Единственным активным действием, стоящим упоминания, был поход крейсеров Рейценштейна к Инкоу, откуда они привели канонерскую лодку «Сивуч», которую все уже считали потерянной.

Все это время ни один японский перворанговый корабль не появлялся рядом с Порт-Артуром, и лишь изредка мелькавшие миноносцы напоминали о том, что война продолжается. Впрочем, как оказалось, пассивность врага была лишь кажущейся. После разгрома корпуса Засулича японское командование встало перед дилеммой: развивать ли наступление вглубь Маньчжурии или двинуться вдоль побережья к русской военно-морской базе. Поскольку доставлять подкрепления и припасы по корейским дорогам было крайне неудобно, предвоенным планированием была предусмотрена высадка крупных десантов на китайском побережье. Очевидно, японский генштаб предполагал, что русский флот к этому времени будет заблокирован в своей базе, однако возросшая активность последнего поставила на их планах жирный крест. Было очевидно, что любая подобная попытка может быть легко парирована Порт-Артурской эскадрой, и потому чревата разгромом. Тем не менее что-то было нужно делать, и японцы решились высадить тактический десант в Дагушане. На флот была возложена задача: любыми способами защитить транспорты с войсками. Именно это и послужило причиной долгого отсутствия Того у Порт-Артура, могучие броненосцы и крейсера которого шли рядом с караваном пароходов в полной готовности к отражению любой атаки. Операция, предпринятая крайне ограниченными силами, неожиданно имела значительный успех. Выделенная для этой цели одна-единственная бригада, не встретив сопротивления, заняла город и прилегающие к нему высоты. Русское командование слишком поздно получило сведения об этих действиях противника, к тому же численность десанта была безбожно преувеличена. Будь на месте Куропаткина более решительный главнокомандующий, он, возможно, узнав о высадке вражеского корпуса с артиллерией, послал бы туда свой корпус с приказом сбросить неприятеля в море. Увы, для Алексея Николаевича это было лишь поводом дать приказ русским войскам оставить удерживаемый ими Фынхуанчен и отступить к главным силам. Полагая, что высадка главных сил японцев уже состоялась, русское командование не стало ставить перед своим флотом задачи противодействовать ей, поэтому японцам удалось быстро нарастить свою группировку, и их небольшие отряды начали продвигаться вперед к Сюяню и далее к Далиньскому перевалу.

Один из таких отрядов, бывший, в отличие от остальных, конным, смог даже перевалить через перевал и обозначить угрозу станции Ташичао, гарнизон которой был крайне невелик. Имея крайне преувеличенное мнение о японских силах, начальник этого гарнизона был готов оставить станцию и отступить. Говорили даже, что был отдан приказ об уничтожении имущества и порче путей, лишь по счастливой случайности не выполненный. Положение спас командовавший Уссурийской конной бригадой генерал-майор Самсонов. Получив сведения о прорыве вражеской кавалерии, он немедленно выступил вперед с Нерчинским казачьим полком и в яростной схватке начисто истребил весь отряд противника. Молниеносному успеху особенно способствовало вооружение казаков пиками, против которых не смогли выстоять японские кавалеристы, имевшие только сабли.

Все же известия о том, что неприятелю удалось перерезать железную дорогу, довольно широко распространились, и лишь через несколько дней стало ясно, что эти слухи безбожно преувеличены. Поскольку то, что рано или поздно Порт-Артур будет отрезан от основных сил, было ясно с самого начала войны, эти новости не произвели на гарнизон крепости и экипажи эскадры удручающего впечатления. Бодрому настрою способствовал также указ государя императора о награждениях отличившихся в последних боях. Николай Александрович в этот раз не поскупился на награды и проявил истинную щедрость к героям войны. Перечислить всех отмеченных нет никакой возможности, скажу лишь, что Волчанский не только получил орден Святого Георгия, но стал еще и кавалером Белого Орла, а его броненосец украсился георгиевским вымпелом. Лейтенант Рощаковский за проявленную храбрость стал не только георгиевским кавалером, но флигель-адъютантом, что, принимая во внимание его молодость и звание, было совершенно беспрецедентно. Рейценштейн за налет на Чемульпо стал, наконец, контр-адмиралом, а Иессену за бойню на Эллиотах и сражение в Восточно-Китайском море, помимо всего прочего, на эполеты прилетел второй орел[93]. Эссен и великий князь Алексей Михайлович были награждены золотым оружием с надписью «За храбрость», причем у великого князя сабля была с бриллиантами. Также их обоих повысили в чине, приведя таким образом в соответствие с занимаемой должностью. Не были обойдены наградами и прочие участники, а на отличившихся матросов просто пролился дождь из крестов. На «Ослябе» награждение нижних чинов производил лично командир. Вручая награду, Алеша старался припомнить имя каждого из своих подчиненных и сказать при этом что-нибудь приятное или ободряющее. Матросам было лестно внимание, и они отвечали великому князю с искренней приязнью. Наконец награды были вручены, но командир не торопился закончить церемонию. Угрюмов, сверкая новеньким Станиславом с мечами, вопросительно взглянул на него, но Алеша с непроницаемым лицом кивнул стоящему рядом Рощаковскому.

– Шкипер Селиверстов! – выкрикнул лейтенант.

Вперед вышел прячущийся до поры на «шкентеле»[94] лоцман и немного недоуменно уставился на великого князя. Тем временем Рощаковский зачитал приказ с описанием подвига, и Алеша вручил моряку большую серебряную медаль «За храбрость» на георгиевской ленте.

– Поздравляю, Никодим Матвеевич, – пожал он ему руку и тихонько добавил: – А вступил бы в службу, получил бы орден.

– Да на что мне, – отозвался растроганный моряк, – староват я уже для классного-то чина. А за почет спасибо, ваше императорское…

– Тебе спасибо, если бы не вы с Рощаковским, куда больше крови пролилось бы в последнем деле!

Лоцман вразвалочку вернулся на свое место, а лейтенант вызвал еще одного награжденного:

– Вольнонаемный Хомутов!

Изнывающий от долгого стояния в строю Ванька даже не понял, что его зовут, пока Архипыч не ткнул его в бок.

– Заснул, тля худая? Ну-ка шагом марш вперед!

Растерянный кофишенк неловко вышел из строя, начав не с той ноги, да еще и едва не запнулся, подходя к великому князю. Алексей Михайлович так строго посмотрел на него, что у мальчишки похолодело сердце и по коже табуном промчались мурашки. Не слыша, как зачитывается приказ, парень во все глаза смотрел на своего хозяина, не понимая, чего тот от него хочет. Наконец, Рощаковский замолчал, а командир наклонился к Ваньке и что-то приколол ему на голландку[95].

– Носи с честью, Иван, – сказал он ему и, наконец, улыбнулся уголками губ.

Скосив глаза, мальчишка увидел, что на его груди красуется малая серебряная медаль «За храбрость», и расплылся в растерянной улыбке. Как вернулся в строй, он не помнил, и лишь только голос несносного Архипыча вернул кофишенка в реальность.

– Ирой, едрить твою через якорь! Ну разве моряки эдак ходят? Опозорил меня на старости лет, тля худая. Ничего-ничего, я тебя маршировать-то выучу!

* * *

Помимо всего прочего, бойня за Эллиоты значительно увеличила количество раненых в госпитале, где служила Мила. Работы сразу прибавилось, и девушка совершенно перестала бывать дома. Единственным связующим звеном с семьей оставался Сережа. Хорошо воспитанный, приветливый мальчик скоро полюбился и раненым и персоналу. У раненых довольно мало развлечений, а потому готовый написать письмо или прочитать «Новый край» гимназист был как находка. Впрочем, «Порт-артурская сплетница», как называли все эту газету, не пользовалась особой популярностью. И тогда Сережа стал приносить с собой книги и читать их матросам. Подобные чтения пользовались неизменной популярностью у нижних чинов. Большинство из них были неграмотными вчерашними крестьянами и даже не подозревали, что в их стране есть великая литература. Он читал им «Вечера на хуторе близ Диканьки», и благодарные слушатели с восторгом внимали приключениям гоголевских героев. Затем наступил черед «Евгения Онегина», но шедевр классика не вызвал большого успеха.

– То о господах, – пожав плечами, говорили они, – нам бы чего попроще…

Беда была еще и в том, что библиотека Егоровых была не слишком велика, но тут гимназиста выручила Лидия Чарская. «Храбрая дружина» или Приключения Пелагии» были ближе к простым людям, чем любовные переживания помещиков. Чтения, набиравшие все большую популярность, вызвали даже определенные опасения у госпитального начальства. Однако убедившись, что ничего запрещенного молодой человек нижним чинам не читает, чиновники от медицины успокоились. Кто-то, впрочем, счел своим долгом донести обо всех этих делах жандармам, так сказать, на всякий случай, но разрывающийся на части Микеладзе велел не докучать ему ерундой.

В тот день в госпиталь прибыло морское начальство во главе с адмиралом Иессеном. Карл Петрович со свитой обошли все палаты, награждая отличившихся и желая им скорейшего выздоровления. Сопровождавший адмирала великий князь узнал Сережу и приветливо ему кивнул, наполнив сердце мальчишки гордостью. Впрочем, случившийся рядом начальник госпиталя Суботин сделал страшные глаза, и гимназист поспешил ретироваться. Выйдя из здания, он собирался было идти домой, как вдруг глаза его наткнулись на «старого друга». Несносный слуга Алексея Михайловича сидел на козлах, а на груди его блестела медаль. Выдержать это зрелище было выше сил человеческих, и Сережа невольно сделал несколько шагов к своему неприятелю. Однако тот, увидев гимназиста, не стал его задирать, а лишь кивнул, поздоровавшись. Мальчишке ничего не оставалось, как ответить ему тем же.

– Здравствуй, – невольно вырвалось у него.

– Здорово, – не стал чиниться Ванька и спрыгнул с козел на землю.

Ребята некоторое время постояли друг против друга, обмениваясь взглядами.

– Это что? – не выдержал первым Сережа.

– Медаль, – правильно понял тот его вопрос. – Давеча награждали всех, кто с их благородием лейтенантом Рощаковским на авантюру ходил. Ну, и меня тоже.

– Тебя взяли на авантюру? – изумился гимназист, как и все порт-артурцы хорошо знавший значение этого слова.

– Нет, – покачал головой кофишенк, – я сам увязался. Когда меня матросы нашли, прогонять уж поздно было.

Авторитет Ивана в глазах Сережи мгновенно взлетел на недосягаемую высоту. Ослушаться запрещения взрослых и сбежать на войну – разве это не героизм? А еще и получить за это медаль на георгиевской ленте, это уж и вовсе эпический подвиг, который вряд ли кто совершал с тех самых пор, когда Геракл укокошил лернейскую гидру, укротил эрифманского кабана, ощипал стимфалийских птиц и утащил яблоки Гесперид. А великодушный, как все герои, Ванька тут же добил своего недавнего врага:

– Хочешь посмотреть? – спросил он, показывая на медаль.

Конечно же Сережа хотел, но не успел он взяться за награду, как рядом раздался строгий голос:

– Что здесь происходит?

Как и прошлый раз, мальчишек заметила Мила и, очевидно, решила, что те снова собираются подраться. Опасливо покосившийся на строгую сестру милосердия, Иван тут же взлетел на бричку и уже оттуда поприветствовал девушку.

– Доброго здоровичка, тетенька!

Очаровательная Людмила Сергеевна не удостоила его ответом, а, повернувшись к племяннику, повторила вопрос:

– Сережа, что здесь происходит?

– Ничего, – с видом оскорбленной невинности заявил он ей, – мы просто разговариваем!

– Правда? – недоверчиво протянула она.

– Святой истинный крест, тетечка! – подтвердил из своего убежища Ванька, для убедительности перекрестившись.

– Смотрите мне! – строго заявила она мальчишкам, собираясь уходить.

– Мадемуазель опять воспитывает наших сорванцов? – раздался совсем рядом голос великого князя.

– Ничего подобного! – вспыхнула девушка, которой показалась насмешка в голосе Алексея Михайловича. – Просто…

– Ваше высокоблагородие, – подал голос кофишенк, – дозвольте доложить! Мы с господином гимназистом ничего худого не делали, и барышня нам также.

– Уже хорошо, – улыбнулся Алеша и поприветствовал Сережу: – Здравствуйте, Сергей Ефимович. Я вижу, нынче вы с Иваном не прогневали вашу тетушку?

– Здравствуйте, – отозвался мальчик, глядя на него во все глаза.

– Вы смеетесь надо мной? – попробовала возмутиться Мила.

– Ну что вы, мадемуазель, просто припоминая прошлую нашу встречу у экипажа, я немного волновался за судьбу своего кучера.

Людмила Сергеевна растерянно слушала великого князя и чувствовала себя полной дурой. Вряд ли она отдавала себе отчет, что подошла к экипажу и мальчишкам с единственной целью – увидеть его, но теперь готова была провалиться от стыда сквозь землю. Тот, впрочем, смотрел на девушку без малейшей насмешки или предубеждения, а скорее с сочувствием.

– У вас усталый вид, – сказал Алеша, – может, отвезти вас домой?

– Нет, что вы! – возразила она ему с испугом. – Мне надо в госпиталь.

– Тогда позвольте вас проводить.

Госпожа Валеева не нашла, что ему возразить, и они пошли рядом. Больше всего на свете Мила боялась, что он предложит ей руку, поскольку в этом случае ей пришлось бы показать ему свои загрубевшие и ставшие совершенно некрасивыми ладони, которые она прятала под передником, а это было бы хуже смерти. Впрочем, великий князь проявил свойственную ему деликатность и, не допустив ни малейшей фамильярности, проводил девушку до входа в здание госпиталя, после чего, приложив два пальца к козырьку, попрощался.

– Красивая, – протянул Ванька, наблюдая, как его хозяин провожает сестру милосердия.

– Да, – согласился с ним Сережа, – Мила самая красивая и добрая!

– Добрая, – сомнением протянул кофишенк, потерев себе ухо. – Ну, не знаю…

Мальчишки переглянулись и неожиданно, прежде всего для самих себя, засмеялись. В сущности, они были еще детьми, в том прекрасном возрасте, когда сословные или социальные границы между людьми еще просто не существуют. А для того чтобы крепко подружиться, иногда надо не менее крепко подраться.

Проводив девушку, Алеша быстрым шагом вернулся к пролетке и, заняв место на кожаном диване, коротко распорядился:

– Трогай.

– Куда прикажете, Алексей Михайлович? – развернулся к нему исполняющий обязанности кучера кофишенк.

Великий князь на секунду задумался. Эскадра пока не предпринимала активных действий, к тому же на «Ослябе» все еще исправляли полученные в бою повреждения. Последние были не слишком значительны, однако требовали к себе известного внимания со стороны специалистов. Впрочем, с этим могли вполне справиться и без него. Пока выдалось свободное время, можно было посетить Дальний, хотя там тоже прекрасно справлялись без его участия. Наконец, можно было наведаться домой, где он давно не был, занятый делами службы, тем более что адмирал разрешил ему отлучиться для устройства личных дел… Все эти мысли вихрем пронеслись в голове, и, мотнув головой, будто отгоняя наваждение, Алеша неожиданно для себя самого приказал:

– Домой!

Верный Ванька тут же взмахнул кнутом, и лошадки резво покатили экипаж к маленькому домику в Старом городе. Двери оказались закрыты, и мальчишка принялся колотить в них висящим на цепи молотком. Те, впрочем, вскоре отворились, и на пороге показалась Кейко. Это была так неожиданно, что у слуги и его хозяина тут же пропал дар речи. Девушка же, ничуть не удивившись возвращению долго отсутствующего господина, отошла в сторонку и склонилась в глубоком поклоне.

Раздираемый на части охватившими его противоречивыми чувствами, Алеша шагнул за порог и… счастливо улыбнулся. Он был дома. Прохор, как оказалось, ушел по каким-то делам. Федор Михайлович, как всегда, занят на кухне, а Архипыч остался на корабле.

– Не изволите ли отобедать? – спросил его кофишенк. – Или, может быть, кофею?

– Пожалуй, лучше чаю, – машинально отозвался великий князь.

Не успел он договорить, как на пороге появилась Кейко с подносом и принялась священнодействовать. Приготовленный ею напиток был выше всяких похвал, и, выпив чашечку, молодой человек с блаженством откинулся на спинку кресла.

– Еще? – вопрос девушки звучал как «иче», но он понял и покачал головой в ответ.

– Не сейчас.

Мнимая китаянка послушно кивнула и собиралась выйти вон, но Алеша остановил ее вопросом:

– Ты не скучала без меня?

– Я знать, – проговорила она с лукавой усмешкой, – ты вернуться.

– Я был занят на службе, – он почему-то счел необходимым объяснить свое долгое отсутствие.

– Моряки так, – подтвердила девушка, – уходить море, потом возвращаться.

– Ты стала хорошо говорить по-нашему, – похвалил ее Алеша.

– Я учиться.

Собрав посуду на поднос, служанка вышла из комнаты, оставив немного смущенного великого князя одного. Когда Микеладзе рассказал ему о том, что его служанка шпионка, молодой человек поначалу воспринял это как трагедию. Второй раз в жизни он открыл свое сердце женщине, но снова потерпел фиаско. Но если Франческе были от него нужны лишь деньги, то Кейко была врагом. Сведения, полученные от него, она передавала своему командованию, и они уже стоили жизни немалому количеству русских моряков. Поначалу он даже хотел пойти и убить ее, но жандарм, видимо понявший, что у него на душе, почти что силой отправил его на броненосец. Однако теперь, столкнувшись лицом к лицу, он совершенно не чувствовал вражды к ней. Наоборот, его никогда так сильно не влекло к ней, как сейчас. Резко встав, Алеша несколько раз прошелся из угла в угол, не зная, что делать. Наконец, что-то для себя решив, он собрался выйти, но в дверях едва не налетел на повара.

– Чего тебе, Федор Михайлович?

– Здравствуйте, Алексей Михайлович, – степенно поклонился ему Ванькин отец.

– Здравствуй.

– Я это, не прогневайтесь, хотел с вами о сорванце моем поговорить.

– Хорошо, а что-то случилось? Хотя чего это я, случилось столько, что другой раз бы на год, а то и на всю жизнь хватило бы!

– Вот-вот, Алексей Михайлович, не в обиду будь сказано, а только волнуюсь я за него. Все же один он у меня остался. За все, что вы для нас сделали, я буду вечно Бога молить, но как же мальчишку на броненосец? Ведь убить могут!

– Ох, Федор Михайлович, даже не знаю, чего тебе и сказать. Сам знаешь, война кругом, и убить везде могут. А то, что он в авантюру на катере подался, за то прости, не доглядел.

– Да разве же за ним углядишь, – тяжело вздохнул повар, – он же как пар в кастрюле, сколько крышку ни закрывай, а все одно улетит.

– Чего же ты от меня хочешь?

– Алексей Михайлович, явите божескую милость! Возьмите и меня на броненосец. Все же он там у меня на глазах будет.

– Хм. А если…

– Ну, а если судьба такая, так что же… на все воля божья! Если суждено живот свой положить, так от того нигде не спрячешься. А так хоть вместе будем.

– Н-да, – немного растерялся от такого поворота Алеша, – впрочем, если есть желание, то так тому и быть.

– Благодарствую.

В этот раз великий князь ночевал дома, ибо покинуть дом и маленькую служанку оказалось выше его сил. Как обычно, когда все домашние отправились спать, Кейко неслышно пробралась к нему в спальню. Однако на этот раз он ждал ее не в постели, а сидя на кресле, и, услышав слабое шуршание шелка, вскочил и, встретившись глазами, на мгновение застыл, а потом подхватил девушку на руки и, счастливо смеясь, кружил по комнате. Они были молоды и отдались страсти так, что звуки ее были слышны по всему дому.

– А, кричали где-то? – подскочил было привыкший спать чутко Иван.

– Да уймись ты, малахольный, – одернул его отец.

– А чего это? – не понял парень.

– Чего-чего, – передразнил его тот, – а ничего! Это вы с Архипычем только с японцами воюете, а их высочество еще и с китаянками. Так что спи давай!

* * *

Ночь прошла беспокойно не только в великокняжеском доме. На внешнем рейде произошли события куда более важные и драматические. Первое время после погрома, учиненного японцам на Эллиотах, русские моряки ожидали ответного удара и елико возможно усилили бдительность. Однако время шло, враги не появлялись, и рвение людей, охранявших подходы к Порт-Артуру, начало постепенно падать. Поскольку «Николай» был занят исправлением полученных в бою повреждений, его место у входа занимал какой-нибудь из крейсеров. Обычно «Диана» или «Паллада», а иногда и «Боярин». Количество дежурных канонерских лодок сократили с трех сначала до двух, а потом и до одной. В ту роковую ночь это был только что вернувшийся в родную базу «Сивуч». Несколько лучше обстояли дела с миноносцами, но и тут, как оказалось, не все было в порядке. Дежурили они обычно парами, и, как на грех, той несчастной ночью в одной паре оказались «Бедовый» и «Буйный», командирами которых были назначены только что прибывшие офицеры. Вместо списанного по болезни Баранова миноносец принял лейтенант Павел Дурново, сын небезызвестного генерала Петра Павловича Дурново[96] бывшего некогда московским губернатором. Молодой человек так рвался на войну, что оставил весьма почетное и выгодное в смысле дальнейшей карьеры место адъютанта генерал-адмирала. Все это делало ему честь, но, увы, не могло заменить знаний местных условий плавания. Место на мостике «Буйного» занял лейтенант Николай Коломейцев, человек в своем роде ничуть не менее замечательный. Широкую известность ему принесло командование яхтой «Заря» в полярной экспедиции барона Толля, а также связанный с этим скандал[97]. Перед войной он командовал ледоколом «Ермак», но как только начались боевые действия, засыпал начальство прошениями об отправке в Порт-Артур, одно из которых и было удовлетворено. В отличие от Дурново, Коломейцев служил ранее в Сибирской флотилии и бывал на Квантуне, но, к сожалению, довольно давно. Не обладая достаточным опытом, они неудачно расположили свои корабли, подставив их под удар вражеских минных катеров. Убедившись в высокой эффективности этого вида оружия, японцы также решились на их применение. Конечно, у них не было возможности проникнуть на внутренний рейд, как это сделал Рощаковский, однако импровизированные миноноски сумели подойти незамеченными в темноте и занять удачную позицию. После этого им оставалось лишь ждать, пока какой-нибудь из русских кораблей окажется в пределах досягаемости, и атаковать. В ту ночь судьба им улыбнулась, но это было только началом.

Как ни странно, лучше всех о произошедшем поведал небезызвестный военный корреспондент Ножин. Разумеется, ему не удалось избежать неточностей, а иные эпизоды были, прямо скажем, вымыслом почтенного борзописца, но тем не менее Евгению Константиновичу первому удалось составить более менее связное описание произошедшего, которое и вышло буквально на следующий день в газете «Новый край».

Нынешней ночью японцы, совсем было утихомирившиеся, предприняли очередную попытку закупорить русскую эскадру на внутреннем рейде Порт-Артура. Раздосадованный следующими одно за другим поражениями адмирал Того на сей раз собрал совершенно беспрецедентные силы. Четырнадцать пароходов, груженных балластом, с экипажами из смертников на борту, вышли в последний поход. Операция была тщательно подготовлена.

Ко всеобщему несчастью, на этот раз в дежурстве был крейсер «Диана», а не поднаторевший в борьбе с их легкими силами могучий «Николай I». По странному стечению обстоятельств, дежурной канонеркой в эту роковую ночь был только что пришедший в Порт-Артур «Сивуч», команда которого оказалась не готовой к отражению такой массированной атаки. Находящиеся в море миноносцы также не справились со своей задачей, не заметив приближения врага. К тому же два из них, «Бедовый» и «Буйный», были в самом начале атакованы японскими минными катерами.

«Бедовый» получил попадание в носовую оконечность и непременно затонул бы, но командовавший им лейтенант Дурново мгновенно сориентировался и, дав задний ход, сумел выбросить свой корабль на берег. «Буйному» повезло больше, японские мины, выпущенные по нему, не взорвались или прошли мимо. Отважный лейтенант Коломейцев тут же начал маневрировать и, открыв огонь, сумел отбить атаку и даже потопил одного из диверсантов. Однако это было всего лишь отвлекающим маневром. С моря уже один за другим шли брандеры, в очередной отчаянной попытке загородить узкий проход на внутренний рейд Порт-Артура. Обреченные на заклание пароходы полным ходом двигались к своей цели, когда, наконец, их заметили. Луч прожекторной станции Электрического утеса будто нехотя скользнул по борту одного из них, но тут же вернулся и принялся освещать вражеское судно. Одно за другим загрохотали орудия батареи, а через минуту к ним присоединился весь Приморский фронт. Следом огонь открыли «Диана» и «Сивуч», но врагов шло слишком много. Нескончаемым потоком шли они к русской базе, и казалось, нет такой силы, которая могла бы их остановить. Впрочем, нельзя сказать, чтобы русский огонь был совершенно неэффективен. Вот удачным попаданием чугунной бомбы топит врага батарея Электрического утеса. Затем удача улыбается «Сивучу», и очередной японец вспыхивает от прилетевшего с него снаряда. «Диана» ведет огонь со всей возможной скорострельностью, расстреливая своих противников из всех орудий. Несколько вражеских транспортов подрываются на минах и опускаются в пучину вместе со своими экипажами. Бросается в атаку «Буйный», и еще один брандер тонет, получив в борт самодвижущуюся мину. На помощь бьющимся на внешнем рейде товарищам приходят сначала катера, а затем и успевшие поднять пары миноносцы. Первый из подоспевших катеров совсем еще недавно был японским. Захвативший его Рощаковский успел вооружить трофей только пулеметом и аппаратом для метательных мин, но тем не менее решительно атакует. Подойдя практически в упор, бесстрашный лейтенант дергает за рычаг, и десятидюймовая сигара летит в обреченный пароход. Взрыв гремит с такой силой, что у храбреца уносит взрывной волной фуражку, но тот, не обращая внимания, ведет свой утлый кораблик на нового врага. Длинная пулеметная очередь сметает с борта всех находящихся на нем, и через минуту катер оказывается у него под бортом. Закинув на него кошку, зацепившуюся за леера, отчаянные моряки один за другим лезут на палубу противника. Поднявшись, они, не обращая внимания на валяющиеся кругом вражеские трупы, бегут к ходовой рубке. Ворвавшись туда, Рощаковский стреляет из нагана в рулевого и офицера и, добравшись до штурвала, перекладывает его в сторону берега. Обреченный пароход послушно идет к скалам и с ужасным скрежетом вылетает на камни, но русских на нем уже нет. Лейтенант и его матросы успели спрыгнуть в море, где их подбирает катер. Все это потом вспоминается как непрерывный кошмар, но пока остервеневшие люди бьются не на жизнь, а на смерть. Японцы ничуть не уступают своим противникам в смелости, идут на верную гибель и один за другим находят ее в кипящих от разрывов водах.

И все же их слишком много. Хотя добрая половина вражеских судов гибнет на подходе к цели, остальные рвутмя вперед и достигают ее. Вот один из них застывает, наткнувшись на специально затопленный русскими пароход, но прочие обходят его и, добравшись, наконец, до фарватера, открывают кингстоны. Их расстреливают в упор с «Кинжальной батареи», но дело было сделано, и избиваемые снарядами пароходы, вздрагивая при каждом попадании, опускаются на дно, закрывая своими телами вожделенный проход.

Сражение было описано Ножиным достаточно точно, если, конечно, не считать того, что катера все же дежурили на рейде, а не подошли после начала боя. Рощаковский в ту ночь был вахтенным начальником на «Ослябе» и потому никак не мог находиться на катере, а описанный абордаж и вовсе был невозможен.

Наступившее утро словно в насмешку осветило рейд ласковыми лучами восходящего солнца. Море, как никогда спокойное, поглотило в себе и брандеры, и ведущих их моряков, и теперь безмятежно плещет волнами, как и сто, и тысячу лет до этого. Лишь кое-где у прибрежных скал виднеются остовы неудачников, не смогших добраться до цели своего последнего путешествия. На них еще есть живые японцы, и подходящие к останкам их кораблей русские моряки попытались спасти их. Те, впрочем, совершенно не желали спасения и при приближении своих врагов открывали огонь, если было из чего, а если нет – бросались камнями или кусками железа, а то и кидались драться врукопашную. Не решившиеся драться прыгали в воду, стараясь отплыть как можно дальше, только бы не попасть в руки своих врагов. Однако и русские после ночной бойни оказались не слишком миролюбивы и, убедившись, что противник продолжает сопротивление, открывали по ним безжалостный огонь. Кое-где офицеры попытались остановить бойню, не слишком, впрочем, настойчиво. Наконец, в проход вошел «Силач» и начал промеры глубины. Даже издали видно, что результаты не слишком утешительны, и в сердца моряков постепенно заползло глухое беспокойство. Через некоторое время буксир вернулся, и Балк виртуозно пришвартовал его к борту флагманского «Осляби». Вахтенный начальник немедленно попросил поднявшегося по трапу лейтенанта пройти для доклада в адмиральский салон. Вскоре тот вышел и буквально наткнулся на только что прибывшего с берега великого князя.

– Как дела, Сережа? – обеспокоенно спросил великий князь.

– Хреново, Леша! – пробасил в ответ старый приятель. – Закупорил нас Того, проспали, сволочи!

– Что ты такое говоришь?

– Что есть, то и говорю! Расслабились, победителями себя почуяли, вот нас нашим же салом, да и по сусалам! А то взяли моду, службой не занимаются, ночуют на берегу… Эх!

Махнув рукой, сгорбившийся Балк пошел к выходу на верхнюю палубу. Алеша, почувствовавший, что упрек командира «Силача» относится и к нему, не решился остановить друга и лишь виновато посмотрел ему вслед.

– Ваше императорское высочество, – обратился к нему подошедший флаг-офицер. – Его превосходительство просит вас зайти к нему.

Весть о том, что японцам удалась диверсия и флот надежно заперт в ловушке Порт-Артура, вихрем облетела сначала эскадру, а затем и весь гарнизон. После удачных для русского оружия сражений в Восточно-Китайском море и Эллиотах, в сердцах и головах порт-артурцев появилась твердая уверенность, что как только ремонт поврежденных кораблей будет закончен, победоносный русский флот выйдет в море и непременно разгромит коварного противника. И вот пожалуйста! Из-за случайного стечения обстоятельств все усилия пошли прахом, и все что могут сделать могучие броненосцы и крейсера – это бессильно дымить в луже внутреннего бассейна. Даже у самых смелых и предприимчивых от этого известия опустились руки.

Японцы, несомненно, своевременно получившие от шпионов известия о своей неслыханной удаче, далеко не сразу поверили в нее. Однако ставшие каждый день появляться у Порт-Артура японские корабли не вызвали у русских ни малейшей реакции. Только канонерки и миноносцы, да еще «Новик» с «Боярином» рисковали выходить в море, но и они ни под каким видом не приближались к противнику, лишь изредка обмениваясь с ним залпами с предельных дистанций. Обрадованные японцы немедленно высадили в уже захваченном Дагушане свою третью армию, которая начала наступление на Далиньский перевал.

В это время в Порт-Артуре происходило очередное совещание. На этот раз его собрал начальник Квантунского укрепленного района генерал-лейтенант Стессель. От флота на него прибыли Иессен, Витгефт, Лощинский и флаг-капитан начальника эскадры великий князь Алексей Михайлович. От крепости – сам Стессель, недавно назначенный комендантом генерал Смирнов, начальники дивизий Фок и Кондратенко, и начальник крепостной артиллерии Белый. Немного в стороне от генералов сидел со скучающей физиономией великий князь Борис Владимирович. Докладчиком выступал начальник штаба крепости полковник Рейс.

– Последние прискорбные события поставили русскую армию в крайне сложное положение. Высадившаяся в Дагушане японская армия угрожает перерезать железную дорогу, связывающую Порт-Артур с остальной Россией. Кроме того, вне всякого сомнения, японцы скоро высадят еще войска и возьмут крепость в осаду. Причем, возможно, они сделают это прямо в Дальнем!

– Скажу прямо, – счел возможным усилить впечатление Стессель, – я просто не вижу причин, почему бы японцам не сделать это, а также и возможности им в этом помешать!

– Вынужден согласиться с мнением его превосходительства, – подтвердил Рейс. – Все это не только возможно, но и вероятно.

– Я тоже согласен с генералом, – осторожно выбирая выражения, проговорил Витгефт. – В сложившейся ситуации мы мало чем сможем противодействовать японской высадке.

– Простите, господа, – вступил в разговор великий князь, – но у меня сложилось впечатление, что, говоря о невозможности помешать вражескому десанту, вы говорите на самом деле о своем нежелании ему противодействовать.

– Кстати, мне тоже так показалось! – подал голос развалившийся в кресле Борис.

– Ну, что вы, ваши императорские высочества, – всполошился Рейс, – вы неверно нас поняли! Разумеется, мы станем всеми силами противостоять японской армии, однако я считаю необходимым принимать во внимание худший сценарий.

– Ваша позиция понятна, – наклонил голову молчавший до сих пор Иессен, – я не вполне с ней согласен, однако полагаю ваши опасения обоснованными. Очевидно, господа, у вас есть план действий в сложившейся ситуации?

– Совершенно справедливо, ваше превосходительство, – льстиво улыбаясь, подтвердил Рейс. – И если позволите, я немедленно его оглашу.

– Сделайте такое одолжение, – хмыкнул великий князь.

– Итак, – начал начальник штаба, – тщательно проанализировав ситуацию, командование Квантунского укрепрайона полагает полезным немедленное оставление города Дальнего с эвакуацией всего что можно вывезти и уничтожением всего остального. Затем, оставив небольшие заслоны, отвести войска в укрепления порт-артурской крепости. К сожалению, эти укрепления еще не совсем закончены, а кроме того, в ней недостает значительной части артиллерии. И с тем и с другим нам бы мог помочь флот.

– Полковник, – пристально взглянул на него Иессен, – правильно ли я понимаю, что вы не собираетесь оборонять Цзиньчжоу?

– Боюсь, что в сложившейся ситуации это невозможно, – сокрушенно вздохнул тот. – Но мы могли бы задержаться на Зеленых и Волчьих горах, до той поры, пока не будут готовы основные позиции.

– Иными словами говоря, оборона Дальнего в ваши намерения не входит? – снова подал голос Алеша.

– Увы, ваше императорское высочество, – не без яда в голосе проворковал Стессель, намекая на причину его заинтересованности, – как ни благотворно сказалось на городе Дальнем ваше руководство, но очевидно, что ему приходит конец.

– Да уж, – простодушно улыбнулся тот в ответ, – тут мы с вами в одинаковой ситуации.

– Что вы имеете в виду? – чуть не поперхнулся генерал.

– Ну, а как же, – любезно пояснил свою мысль великий князь, – если войска отойдут в крепость, ваша должность начальника укрепленного района станет такой же фикцией, как и моя – градоначальника. Правда, я останусь командиром броненосца, а вам придется сдать командование коменданту крепости генералу Смирнову. Не так ли?

Пошедший пятнами Стессель явно затруднялся с ответом, но ему на помощь пришел начальник четвертой стрелковой дивизии генерал Фок:

– Я полагаю, господа, – медовым голосом проворковал он, – вопросы командования можно обсудить после, а теперь было бы правильно говорить о предложенном плане?

– Совершенно согласен с генералом, – подал голос молчавший до поры Витгефт.

– О, ни малейших возражений, – воскликнул Алеша, – план, предложенный полковником, просто превосходен! Правда, преждевременное оставление позиций попахивает предательством, но к этому мы еще вернемся. Я, например, не слышал в озвученном нам плане ни слова о принудительном выкупе или изъятии у местного населения продовольствия и скота.

– Позвольте, – возмущенно закричал Фок, – но мы не можем заниматься конфискациями у иностранных подданных!

– Это еще почему?

– Но… но… но потому, что у нас нет на это права!

– Ну, господа, это уж совсем не аргумент, – усмехнулся великий князь, – у нас не было ни малейших прав на Порт-Артур и прилегающие к нему земли, но это совершенно не помешало нам занять его. Так что я не вижу ни одной причины, чтобы не изъять теперь у подданных богдыхана еще и скот. Тем паче, что в противном случае его конфискуют японцы, нимало не заботясь о правовой стороне этого деяния.

– Я полагаю его императорское высочество совершенно правым в этом вопросе, – решительно заявил Иессен. – Блокада – дело долгое, так что запас продовольствия нам не помешает.

– А что с привлечением на строительство укреплений корабельных команд, а также орудий?

– Полагаю, у вас есть план и на этот счет?

– Совершенно верно, ваше превосходительство. Но его лучше зачитать адмиралу Витгефту, тем более что план разрабатывался при его непосредственном участии.

– Что это значит, Вильгельм Карлович?

– Таков был приказ наместника, – пожал плечами тот и, достав из папки лист бумаги, прокашлялся и принялся читать монотонным голосом.

Некоторое время его слушали молча. Первым не выдержал великий князь.

– Что это за ерунда?

– Простите? – возмущенно спросил адмирал.

– Ну, а как еще прикажете назвать этот сон разума? Что означает это ваше: «Для строительства укреплений № 3 привлечь двести человек с “Полтавы”, орудия взять с “Пересвета”, а обслуживать их будут расчеты с “Паллады”, оставляя общее руководство работами за крепостными инженерами»?

– А что вас не устраивает?

– Бардак! А ничем другим подобное разделение труда не кончится!

– Что же вы предлагаете?

– Ну, это же очевидно! Если мы оказались в той же ситуации, что блокированный во время Крымской кампании в Севастополе Черноморский флот, то было бы полезно воспользоваться его опытом. А именно закрепить за каждым кораблем определенное укрепление, чтобы моряки с самого начала знали, что они будут его не только строить, но и воевать на нем. Это, вне всякого сомнения, мотивирует их строить укрепления как можно тщательнее и качественнее. Кроме того, мне абсолютно точно известно, что в арсеналах крепости содержится немало различных пушек, в том числе вывезенных после взятия Таку, и достаточное количество боеприпасов к ним. Полагаю, что до израсходования этого резерва снимать артиллерию с кораблей преждевременно!

– Вы полагаете, что эскадре все-таки удастся выйти в море?

– Я уверен в этом!

– Может, еще и японцев побьёте один на один? – не без ехидства осведомился Фок.

– На что это вы намекаете, ваше превосходительство?

– Да какие уж тут намеки, ваше императорское высочество, то, что вы впятером двоих побили, конечно, недурно, да только какой в том прок, если наша победоносная эскадра заперта на внутреннем рейде?

Все услышавшие это невольно заерзали, поскольку генерал хотя и перешел границы, но в главном-то был прав. Японцам удалось их заблокировать, и винить в этом было некого, кроме самих себя. А генерал с постным видом продолжал:

– Оно конечно, имей ваши кораблики свободу, не видать бы японцам Квантуна, да только пока вы проход освободите, они черта где захотят там и высадят, не то что десант. Вот и выходит, что придется всю тяжесть войны армии нести, прямо как в последнюю кампанию с турком. Кораблики построили, денежки потратили, фитанец[98] выписали, а как воевать, так тю-тю…

Лица моряков, пока генерал вел свои речи, наливались кровью, но первым среагировал все-таки великий князь. Одним движением руки он стащил с руки лайковую перчатку и, немного покрутив ее в руках, положил на стол. Затем, пристально посмотрев немного побледневшему Фоку в глаза, ледяным тоном ответил:

– Любезнейший Александр Викторович, хочу обратить благосклонное внимание вашего превосходительства, что наши корабли с начала войны уже четырежды сходились с японскими, и лишь раз, в Чемульпо, их превосходящим силам удалось взять верх. В бою 27 января вражеское нападение с уроном отбили, а сражение в Восточно-Китайском море и бой на Эллиотах закончились убедительной победой нашего флота. Что же касается нашей доблестной армии, то пока, кроме оставления Кореи и разгрома корпуса Засулича у Ялу, ей похвастаться нечем! Посему ваши намеки абсолютно беспочвенны.

Фок под действием взгляда великого князя опускался все ниже, пока, наконец, не оказался снова в кресле. Лишь когда Алеша отвел глаза, генерал смог перевести дух.

– Господа! – подскочил, как ужаленный, Стессель. – Право, никто не ставит под сомнение доблесть Российского флота, однако ситуация, что ни говори, сложилась весьма неприятная.

– Мы, ваше превосходительство, полностью отдаем себе в этом отчет, – вступил в разговор Иессен, – а также никоим образом не отрицаем своих упущений. Однако враг у нас общий, и, полагаю, действовать против него надобно сообща!

– Золотые слова, ваше превосходительство, – обрадованно закивал начальник укрепрайона.

Генералы и адмиралы с облегчением заулыбались, но тут снова подал голос Борис Владимирович:

– Планы, диспозиции… воевать надо!

Все обратились в слух, но великий князь замолчал так же внезапно, как и заговорил, оставив присутствующих в недоумении. Ставшее неловким молчание разрушил генерал Белый.

– Господа, все же в крепости не хватает значительного количества артиллерии, не говоря уж о недостроенных укреплениях.

– Василий Федорович, – вежливо ответил вице-адмирал, – к сожалению, с боевого корабля нельзя снять ни одной пушки, без того чтобы он не потерял часть свой боеспособности.

– Однако вы захватили на Эллиотах немалые трофеи, в том числе и пушки. К тому же, насколько я знаю, старые корабли вроде «Забияки» почти не имеют боевой ценности, а на берегу даже их устаревшие орудия были бы весьма полезны.

– Ваше превосходительство, – вмешался Алеша, – если как следует укрепить наши позиции у Цзиньчжоу, фронт может задержаться там довольно долго, а для обороны семи верст перешейка потребуется куда меньше стволов, нежели для обводов крепости.

– А если противник высадит десант прямо на полуостров в тылу наших позиций? – быстро спросил Кондратенко.

– Роман Исидорович, высадка десанта не самая простая операция. Хотя эскадра не может пока выйти из гавани и дать бой, наши миноносцы, канонерки и «Новик» с «Боярином» вполне на это способны. За один световой день японцы просто не успеют высадить достаточные силы, а ночью вражеские транспорты с десантом превратятся в легкую добычу. Так что вряд ли высадка будет ближе, чем в Быдзево или даже в Дагушане.

– А поддержать наши позиции на перешейке флот сможет?

– Полагаю – да! По крайней мере, правый фланг наши канонерки и вооруженные для охраны Дальнего пароходы прикрыть смогут.

– А левый?

– С этим сложнее, однако мы могли бы помешать японцам обстреливать наши укрепления. Скажем, выставив мины. А вот непосредственная поддержка огнем с западного побережья представляет известные трудности, но это вам лучше объяснит Михаил Федорович.

К общему удивлению, адмирал Лощинский, услыхав свое имя, сделал недовольное лицо и сердито пробурчал:

– Попрошу не вмешивать меня, господа, в то, что не имеет ко мне касательства!

Воцарилось неловкое молчание, и лишь уже вполне пришедший в себя Фок злорадно хмыкнул:

– Да уж, с таким отношением к обороне немудрено японские брандеры проворонить!

– Господа, господа, – Стессель попытался затушить готовую снова вспыхнуть перепалку, – давайте о деле! Если флот гарантирует невозможность высадки противника в Дальнем…

– О да, целостность прохода они уже гарантировали…

– Ваше превосходительство, – не выдержал Алеша, – если генерал Фок не будет тщательнее подбирать слова, ему придется подбирать себе секундантов!

На какое-то время все собравшиеся замолкли, пытаясь осознать слова великого князя, но тут тишину разорвал совершенно сатанинский хохот Бориса Владимировича, которого это происшествие привело в совершеннейший восторг.

– Браво, Алешка! Так его, крысу в лампасах!

– Борис Владимирович, как вы можете, – попытался урезонить его растерявшийся начальник укрепрайона.

Однако успокаиваться член императорской фамилии явно не собирался, а, наоборот, впав в аффектацию, принялся выкрикивать, брызгая слюной:

– Трусы! Драться надо, а не в крепости отсиживаться!

Бедлам продолжался еще некоторое время, пока Борис так же внезапно не успокоился и не впал в апатию. Совещание было скомкано, и адмиралы, сухо откланявшись, вышли вон. За ними двинулись некоторые генералы, а следом вывели почти не сопротивляющегося лейб-гусара, и Фок и Стессель наконец остались одни. Довольно долго прослужив на Дальнем Востоке, генералы прежде были мало знакомы, но оказавшись в Порт-Артуре, неожиданно сошлись. Трудно сказать, что их свело, общие воспоминания о войне на Балканах или Китайском походе, но отношения довольно скоро стали вполне приятельскими, если не дружескими.

– Право, Александр, что на тебя нашло? – принялся было выговаривать хозяин. – Зачем ты так?

– Да ладно тебе, Анатоль, – крутнул шеей Фок, – скажи лучше, зачем ты позвал этого клоуна в венгерке?

– Как ты можешь так говорить? – выпучил глаза Стессель. – Это же оскорбление члена…

– Если бы этот член, – генерал сделал паузу и почти выплюнул: – императорской фамилии, не вмешался, вполне можно было обратить эти слова против его августейшего дядюшки.

– Но Алексей Михайлович практически сделал тебе вызов!

– Велика беда! Сам знаешь, на проституток и великих князей не обижаются! К тому же они не могут участвовать в дуэли без разрешения государя, и вряд ли он его получит. Ну, а уж коли получит, то пусть пеняет на себя. Я вообще не понимаю, чего вы носитесь с ним, как дурак с писаной торбой? Ах, Алексей Михайлович то, ах, Алексей Михайлович сё!

– Однако его заслуги неоспоримы…

– Какие еще заслуги! Оказаться в нужном месте в нужное время – невелика заслуга. А что награждают его паче всякой меры, так когда это великих князей наградами обходили? Давай лучше поговорим о нашем деле.

– Каком деле? – испугался Стессель.

– Брось, Анатоль! Ты прекрасно знаешь, о каком. Грядет осада, как бы ни выпендривались наши морячки вместе с их… кстати, знаешь, как его зовут матросы? Алешка! А ты – заслуги! Так вот, грядет осада, слава от которой может превзойти Севастопольскую. И кто будет героями этой осады, нужно решить сейчас. Флоту довольно и былой славы, а эта должна достаться армии, а конкретно – нам!

– Ты думаешь, это возможно?

– Послушай, дорогой мой, ты немного моложе, а мне уже скоро шестьдесят. Еще немного, и мы выслужим ценз, после чего отправимся в отставку на половинном жалованье. Имений у нас нет, богатой родни тоже. Кем мы будем? Отставниками, которых в России столько, что ими можно улицы мостить. А вот герои войны – это совсем другое. Тут и чин при отставке очередной могут пожаловать, и аренду, а может, чем черт не шутит, в сенат!

– Эко хватил, сенат! Мы, брат, с тобой туда рылом не вышли!

– Сейчас – да! А вот после героической осады – как знать… Многие ли слышали о Тотлебене до Крымской войны? Кто он был, инженеришка – тьфу, а вот поди же ты, полный генерал и член государственного совета! Это тебе не фунт изюму!

– И что ты предлагаешь?

– Во-первых, нужно любой ценой подчинить флот армии! Ни за что нельзя соглашаться на план, предложенный этим Алешкой. Пусть дают людей, пушки, снаряды, но не смеют ни во что вмешиваться!

– Но великий князь никогда с этим не согласится!

– А вот для этого есть следующий пункт. Во-вторых, его императорское высочество надо бы спровадить отсюда. Порт-Артур слишком мал для двух великих князей. Сказать по правде, тут и одного много.

– Осмелюсь заметить, – осторожно подбирая слова, принялся размышлять Стессель, – но и без великого князя моряки вряд ли согласятся на полное подчинение. Иессен, конечно, не столь авторитетен, как погибший Макаров, однако он уже одержал две победы и отмечен за них…

– А вот для этого есть и в-третьих! – ничуть не смутившись, парировал Фок. – Если мы, не задерживаясь, отступим к крепости, Иессену ничего не останется, как самому увести эскадру отсюда.

– Но как же он выйдет? – растерянно спросил Анатолий Михайлович. – Проход-то закрыт.

– Так не вечно же ему быть закрытым, – кротко вздохнул начальник четвертой дивизии. – Ясно же, что морячки будут землю носом рыть, а освободят проход! Вот как освободят, так пусть и убираются.

– Но ты же говорил, что флот надобно подчинить…

Фок посмотрел на своего начальника с жалостью, как на слабоумного, но все же решил объяснить.

– Послушай меня, Анатоль, – вкрадчиво сказал он глядя приятелю в глаза, – но ведь адмиралы то наши тоже не дураки. Это пока им с японцами везло, но ведь в открытое столкновение один на один они не полезут. Так что Иессен, не будь дурак, возьмет только самые быстроходные броненосцы и крейсера, да и будет таков. Нам же и тех что останется, с лихвою хватит!

– А если все-таки сцепятся с Того…

– А вот чтобы не сцепились, надо с эскадры снять как можно больше людей и пушек. Пусть тогда идут куда хотят, хоть во Владивосток, хоть еще куда и требуют пополнений. Ничего, флот у нас большой, пришлют им еще корабликов, пусть играются. Мы же тем временем дело сделаем!

– Но вот как спровадить-то нашего Алексея Михайловича?

– Всему тебя учить надо, – снова вздохнул тот, – садись и пиши всеподданнейшее донесение государю, о поведении Алешки! Дескать, покуда был полезен, терпели его выходки, а теперь совсем распоясался, и как бы чего не вышло. И дегтю то не жалей, расписывая!

– Боязно, – честно признался Стессель, – отец то у него с братцами уж больно большие посты занимают.

– А у этих братцев кузены есть, – тут же парировал Фок, – коим засилье Михайловичей поперек горла! Не веришь мне, у жены спроси, она в этих раскладах хорошо разбирается.

Начальник укрепленного района поохал, но решил все же последовать совету приятеля и отправился поговорить с супругой. Фок тоже засобирался, но выходя из зала совещаний, наткнулся на Рейса. Рассеянно скользнув взглядом по его лицу, генерал тут же понял, что тот подслушивал, и на минуту застыл на месте.

– Вы что-то хотели, ваше превосходительство?

– Да так, – неопределенно пожал плечами генерал, – хотелось бы предостеречь вас, полковник.

– Предостеречь?

– Ну да. Вы ведь, верно, думаете, что припомните хорошенько все, что услышали, глядишь, когда и пригодится… так вот, категорически не рекомендую-с!

– О чем вы?

– Да так, об одной истории, приключившейся с вами в прежние времена на минеральных водах. Не забыли еще? Вижу-вижу, помните. Да не тушуйтесь вы так, дело-то молодое, с кем не бывает… закончилось, правда, скверно. Если кто прознает… Ладно, пора мне, не провожайте, голубчик.

Оставив смертельно побледневшего Рейса в кабинете, генерал вышел, мурлыкая себе под нос шансонетку. Полковник с ненавистью посмотрел ему вслед и пробормотал:

– Чертов жандарм!

Едва моряки вышли из здания штаба крепости, Иессен развернулся к великому князю и обеспокоенно спросил:

– Что на вас нашло, Алексей Михайлович?

– Не могу сказать, Карл Петрович, – поразмыслив, ответил Алеша, – просто этот генерал меня отчего-то бесит. Я вот нутром чую, что от него следует ждать неприятностей.

– Право, не ожидал от вас.

– Ох, я и сам от себя не ожидал.

– Ну ладно, что сделано, то сделано. Вот что дальше делать?

– Надо самим браться за укрепление позиций на перешейке. Иначе Фок после первых выстрелов отведет войска к крепости, и ничего хорошего из этого не выйдет.

– Но что мы можем, не снимать же в самом деле с броненосцев и крейсеров пушки? Сразу говорю, ваше мнение о полной бесполезности малокалиберной артиллерии я не разделяю!

– Воля ваша, но даже и без этого можно кое-что предпринять. На каждом перворанговом корабле есть две пушки для корабельного десанта. А всего их никак не менее трех десятков. Плюс трофеи, захваченные на Эллиотах. Этого вполне хватит, чтобы надежно укрепить перешеек.

– Кстати, а что за опыты вы проводите в Дальнем на пару с Меллером? До меня дошли слухи о неких диковинных железнодорожных установках…

– А хотите посмотреть? – вопросом на вопрос ответил Алеша.

– Не откажусь.

На следующий день Иессен и Алеша в сопровождении нескольких артиллерийских офицеров прибыли в железнодорожные мастерские Дальнего. Поначалу адмирал хотел, чтобы изготовленные по заказу великого князя установки доставили в Порт-Артур, но тому удалось настоять на посещении вверенного ему порта. Встречал прибывшее на поезде начальство капитан второго ранга Шельтинг. Тепло поздоровавшись с последним командиром «Бобра», адмирал велел показывать ему пушки. Железнодорожные платформы с установленными на них орудиями уже ждали, и офицеры с интересом принялись их осматривать. Первой была уже знакомая нам шестидюймовка с погибшей канонерки. Затем, две армстронговские стодвадцатимиллиметровые пушки с японского крейсера.

– Платформы выдержат? – заинтересованно спросил кто-то из офицеров.

– За наши не поручусь, – охотно пояснил великий князь, – но техники использовали американские четырехосные. Их немного, но для подвижной батареи хватит. Правда, перед стрельбой надобно выставлять домкраты, но много времени это не занимает.

– А отчего такой разнобой в орудиях? Неудобно же…

– Увы, господа, что есть, то и ставили. Впрочем, нет худа без добра, полагаю, испытания в боевой обстановке помогут выяснить, какой из вариантов является наилучшим.

– А это еще что? – удивился адмирал, узрев стоящий на путях паровоз, обшитый котельным железом, на тендере которого красовалась трофейная двенадцатифунтовка[99].

– Небольшая импровизация, – усмехнулся Алеша, – на случай, если японцы прорвутся к батарее, прежде чем ее оттащит паровоз.

– Остроумно, – не то похвалил, не то пожурил Иессен, – а это как прикажете понимать?

Следующая платформа, очевидно, прежде была четырехосным паровозным тендером, с которого сняли бак и срезали наполовину борта. Вместо устаревшего орудия образца 1877 года, на ней стояла вполне современная шестидюймовка системы Канэ с щитом трапециевидной формы.

– Я так понимаю, – хмыкнул флагманский артиллерист барон Гревениц, – это и есть пропавшее неизвестно куда погонное орудие с «Осляби»?

– Надеюсь, у вас есть этому объяснение, – нахмурился командующий эскадрой.

– Видите ли, Карл Петрович, – с самым невинным выражением лица отвечал ему Алеша, – я давно ставил вопрос об испытании наших снарядов, для того чтобы наши артиллеристы точно знали о возможностях своего оружия. Подобное испытание санкционировал еще покойный Степан Осипович, но, к сожалению, не дожил до его осуществления.

– Так вот вы зачем нас сюда тащили, – улыбнулся адмирал, – но что послужит целью?

– Здесь спокойнее, – пожал плечами великий князь, – и глаз чужих меньше. А мишенями послужат… благоволите!

С этими словами он показал собравшимся небольшую площадку, с одной стороны примыкавшую к порту, а с другой – к невысокой скале, на которой был свален разный хлам, оставшийся от ремонта судов: котлы, детали машин и обшивки. Венчал эту кучу мусора неизвестно откуда взявшийся паровоз с взорвавшимся котлом.

– Надеюсь, этот локомотив не испорчен специально ради испытаний? – осторожно пошутил лейтенант Черкасов.

– Нет, что вы, – невозмутимо отозвался Алеша, – об этом паровозе позаботились хунхузы.

– Ну, что же, приступим, – скомандовал Иессен.

Расчет из моряков с надписью «Бобр» на бескозырках занял места у пушки. Домкраты были установлены, цель отлично видна, а расстояние известно до аршина. По команде Шельтинга один из комендоров произвел выстрел. Установка показала себя выше всяких похвал. Немедленно произведенный осмотр показал, что все соединения выдержали испытание без малейших повреждений. Зато результаты выстрела оказались обескураживающими.

– Промазали, что ли? – недоуменно спросил адмирал.

– Да нет, попали, – нахмурился Алеша.

Действительно, осмотр показал, что бронебойный снаряд угодил прямо в середину котла, проломил его насквозь и полетел дальше, застряв в скальной породе. Поработав немного кирками и гандшпугами[100], матросы извлекли снаряд на свет божий, и артиллеристы с удивлением увидели, что он абсолютно цел, если не считать расколовшегося запального стакана.

– Может, с изъяном попался? – с надеждой в голосе спросил Черкасов.

– Сейчас посмотрим, – отозвался Шельтинг и велел продолжать.

Увы, результаты дальнейшего обстрела были ничуть не утешительнее. Из семи выпущенных снарядов взорвалось всего два, да и те в двадцати саженях от обстреливаемого ими котла, то есть на расстоянии, в любом случае превышающем обычную ширину корабля. Случившееся как громом поразило собравшихся. Иессен и офицеры растерянно смотрели друг на друга, не зная, что сказать. Первым из ступора вышел Черкасов.

– Так, может, оно и к лучшему, что нас японцы закупорили… как с таким в бой идти?

– Лейтенант, – одернул его Шельтинг, – держите себя в руках!

– Подождите, должно же быть какое-то разумное объяснение, – разволновался великий князь, – мы же испытывали платформу со старой пушкой. Снаряды вполне исправно взрывались!

– Там трубка системы Барановского, – машинально ответил Черкасов.

– Что?

– Трубка одинарного действия системы Барановского, – пояснил старший артиллерист «Осляби».

– А на новых… – продолжил его мысль Алеша.

– А на новых – двойного действия системы Бринка! – подхватил стоящий рядом барон Гревениц.

Не сговариваясь, офицеры кинулись мимо изумленных матросов и принялись выкручивать из очередного снаряда взрыватель.

– Вашбродь, – попробовал обратиться к ним унтер.

– Да не лезь ты! – отмахнулись господа офицеры.

Наконец трубка была извлечена на свет божий и, внимательно осмотрев ее и не найдя видимых изъянов, артиллеристы задумались, где взять взрыватель другой системы.

– Вашбродь, – снова подал голос нижний чин.

– Отстань, не до тебя! – снова отмахнулись их благородия и, кинувшись к стоящей в конце платформе, совместными усилиями разрядили еще один снаряд.

С этой добычей они вернулись к шестидюймовке Канэ и, переснарядив один бронебой, передали его матросам. Те, более не пытаясь привлечь внимание господ офицеров, поспешно зарядили орудие и выстрелили. На этот раз снаряд сработал как положено, и без проблем выдержавший семь попаданий котел наконец-то разлетелся на части. Эффект от попадания несколько успокоил разнервничавшихся офицеров, и те дружно заулыбались. Все же проблема, показавшаяся поначалу катастрофой, оказалась решаемой.

– А ты, братец, чего сказать-то хотел? – спросил у унтера Черкасов.

– Дык это, вашбродь, – помявшись, ответил он, – вон там, в полувагоне, есть снаряды без взрывателей. Ага, всяких видов и ко всем пушкам, что тут есть. А то вы кинулись снаряд разбирать, а далеко ли до беды!

– Ты что же молчал, скотина! – изумленно выпучил глаза лейтенант. – Ведь мы же… да как же это!

– Виноват, вашбродь! – гаркнул унтер, поедая глазами разбушевавшееся начальство.

– Отставить, лейтенант! – остановил Черкасова Иессен. – Что делать, если унтер оказал умнее нас всех. Держи, братец, на всех. Заслужили.

С этими словами адмирал полез в портмоне и достал оттуда десятирублевый билет.

– Покорнейше благодарим! – дружно прокричали комендоры.

Великий князь, которого ответ унтер-офицера рассмешил до того, что он не успел вмешаться, отозвал лейтенанта в сторону и тихонько спросил:

– Василий Нилович, неужели вы собирались…

– Ударить матроса? – удивился тот. – Ну что вы, Алексей Михайлович. К дантистам[101] я никогда не относился. Он меня, вправду сказать, ошарашил, но, поразмыслив, я понимаю, что мы все выглядели крайне смешно и глупо в этой ситуации.

– Ваше императорское высочество, – отвлек его голос Гревеница, – уж коли мы тут все собрались, так, может, испытаем заодно и японские снаряды?

– Прекрасная идея, Владимир Евгеньевич, но пока могу предложить вам только стодвадцатимиллиметровые. Никаких других мы на платформы не устанавливали.

– Ничего, на первый случай сойдут и такие, – поддержал своего флагарта адмирал.

Сказано – сделано. Артиллеристы быстро убрали домкраты, и маневровый паровозик, запыхтев, передвинул на позицию артустановку с трофейной пушкой.

– А ведь она изрядно легче, – заметил Черкасов, – и дульная энергия у нее значительно уступает нашим пушкам того же калибра. Может, попробуем без домкратов?

– Нет уж, Василий Нилович, давайте без сюрпризов, они, как выяснилось, бывают не только приятными.

Наконец орудие было готово, и после тщательной наводки Шельтинг скомандовал: «Огонь!» Грянул выстрел, и выпущенный из него снаряд через мгновение разорвался в предназначенном для расстрела старом огнетрубном котле. Густые клубы дыма окутали место попадания, а поднятые взрывом осколки почти долетели до офицеров, внимательно наблюдавших за происходящим. Некоторое время все молчали. Первым в себя пришел Гревениц.

– Черт подери! Да ведь японский взрыв гораздо мощнее нашего шестидюймового!

– Не может быть! – выдохнул Черкасов. – Этого просто не может быть!

– Зато дульная энергия значительно уступает, – не без сарказма в голосе отозвался великий князь.

– Зачем вы так? – хмуро спросил Алешу Иессен.

– Господа, мы воюем не первый день и всякий раз во время боя наблюдали то, что увидели сегодня. Просто на сей раз закрыть на это глаза не получится.

– Но надо же что-то делать? – почти с отчаянием воскликнул флагарт.

– Ну что же, Владимир Евгеньевич, – остановил его адмирал. – Вы у нас флагманский артиллерист – вам и карты в руки. Для начала напишите подробнейший отчет о проведенных испытаниях и сделанных выводах. Мы все подпишем его и копию немедля отправим в артиллерийский комитет. Затем подумаем, как сложившуюся ситуацию можно исправить. Все, господа, мы здесь закончили.

Матросы, наблюдая, как уходят прочь понурившиеся офицеры, молчали, пока один из них, недавно призванный, не поинтересовался у старослужащих:

– А чего это они, дяденька? То ругаться, а то вон красненькую дали. У нас в деревне таких деньжищ и не видывали!

– Сатрапы, чего с их взять, – сплюнул унтер, – давай собираться, братва, а то их скобродие Шельтинг сейчас вернется, чего доброго, да за бардак фитиля-то и вставит!

Начальству, впрочем, было совсем не до того. Закончив с испытаниями «железнодорожной батареи», Иессен направился в порт, где сиротливо стояли переведенные из Порт-Артура корабли. После того как туда пришел объединенный отряд Иессена и покойного Вирениуса, выяснилось, что его внутренний рейд не вмещает такое количество больших судов. То есть помещаться-то они помещались, но настолько плотно, что об удобстве приходилось забыть. Поэтому большинство транспортов решено было по мере выгрузки перевести в Дальний. Сюда же притащили и большую часть захваченных трофеев.

Надо сказать, что эти меры хотя и несколько улучшили ситуацию, все же не могли решить проблему кардинально. Пока находящиеся в ремонте корабли стояли у стенок, места еще хватало, но что делать, когда они вернутся в строй, было решительно не понятно. Великий князь даже предлагал перевести сюда часть крейсеров, но до поры не находил поддержки у адмирала. Ситуация изменилась после «Бойни на Эллиотах». Господство японцев на море казалось поколебленным, и русское командование рассудило за благо перевести туда для окончания ремонта крейсер «Россия». Тем более что среди трофеев оказалась плавмастерская «Миике-мару» с довольно значительным станочным парком. А чтобы у противника не возникало глупых мыслей по этому поводу, оборону усилили, отправив туда «Севастополь». В последнее время устаревший броненосец преследовали неприятности, приводившие в отчаяние командовавшего им Кроуна. Вышедшее из строя орудие главного калибра так и не удалось починить, так что его огневая мощь снизилась на четверть. Погнутую лопасть винта выправить пока не получилось, что ограничило скорость корабля десятью узлами. Впрочем, для охраны рейда и водолазных работ на месте гибели «Ицукусимы» старичка еще вполне хватало. А теперь в Дальний пришлось перевести и застрявшую на внешнем рейде «Диану», оставаться которой на прежнем месте было опасно.

– Как обстоят дела на крейсерах-купцах? – неопределенно спросил Иессен Шельтинга.

– Ведем перевооружение, – доложил в ответ он. – «Рион» и «Печора» практически готовы, а вот с «Монголией» хуже.

– Долго! – нахмурился адмирал.

– По настоянию великого князя, работы ведутся скрытно, иногда даже по ночам, да и людей не хватает.

Командующий эскадрой в ответ только вздохнул. Когда они только прорвались в Порт-Артур, Алексей Михайлович горячо настаивал на скорейшем введении в строй вспомогательных крейсеров и отправке их на вражеские коммуникации, но все что-то мешало. То времени не хватало, то людей. Разумеется, большинство команд пароходов Добровольного флота составляли военнообязанные и отставники, но большой некомплект на эскадре заставил раздергивать экипажи и переводить людей туда, где они в этот момент казались нужнее. Так что, когда после бойни на Эллиотах действия на торговых путях противника стали особенно актуальны, посылать оказалось некого. А теперь удачная диверсия японцев грозила поставить крест на планах русского командования. Впрочем, все было не так плохо, «Смоленск» и «Орел», ставшие при мобилизации «Рионом» и «Печорой», несли в своих трюмах необходимое вооружение. Команды в спешке доукомплектовали, и после недолгой подготовки их можно было выпускать в море. Гораздо хуже дело обстояло с «Монголией», поскольку пушек для нее в Порт-Артуре не было. Правда, неугомонный великий князь и тут нашел выход. На свежеиспеченный вспомогательный крейсер, названный «Колыма», установили по четыре стодвадцати- и семидесятишестимиллиметровых орудия, поднятых с затонувшего японского крейсера. Но теперь возникла новая проблема. Японцы в любой момент могли предпринять новую атаку на Дальний, и только что введенные в строй вспомогательные крейсера могли быть потеряны. А на них у русского командования были большие планы.

* * *

Орудийные выстрелы и оцепление вокруг порта не остались незамеченными в китайском квартале Дальнего. Продолжавший гостить в доме купца Тифонтая господин Генри Вонг, переодевшись бродягой, попытался подойти поближе, но был обнаружен патрулем и, получив пинка, вынужден был ретироваться. Вернувшись, он застал только что приехавшего хозяина, смотревшего на него с видом крайнего неодобрения.

– Вы очень рискуете, господин Вонг, – покачав головой, заметил тот.

– Что мне остается, – покачал головой шпион, – если ваши люди плохо исполняют свою работу.

– Мы делаем все что возможно.

– От моей племянницы есть известия?

– Пока нет. Русский принц в последнее время редко бывает дома, а когда бывает, документы с собой не берет.

– Он что-то заподозрил?

– Вряд ли, – пожал плечами китаец, – просто у него много дел.

– Каких еще дел? Эскадра никуда не выходит!

– Да, похоже, вам все же удалось закупорить ее на внутреннем рейде.

– Это точно?

– Я думаю, да. Их корабли уже давно стоят на месте. Кроме канонерок и легких крейсеров никто на рейд не выходит.

– Я не могу отправить своему командованию только ваше мнение, – ледяным тоном заявил ему Вонг.

– Еще в проходе каждый день работают водолазы и «Силач» с «Япончиком».

– С кем?

– С «Япончиком», – не без злорадства пояснил Тифонтай, – так они назвали захваченный на Эллиотах буксир. Говорят, они очень довольны своим приобретением.

– Это уже лучше, – обрадовался японец, – но мне все равно нужно больше сведений. Постарайтесь, разве их водолазы не ходят по кабакам и гулящим девкам?

– Может быть, ваша «гулящая девка» тоже хоть немного постарается? А то принц не слишком стремится ночевать в своем уютном домике…

– Замолчите! – почти прошипел разозлившийся Вонг.

– А разве вы не подобрали ее в одном из борделей в Нагасаки?

– Еще одно слово…

– И что? Вы захотите остаться без моих связей?

Какое-то время выдававший себя за китайца японец сверлил своего собеседника взглядом, но затем, взяв себя в руки, как ни в чем не бывало улыбнулся.

– Как обстоят дела на больших русских пароходах?

– Тут тоже нет никаких новостей, – сразу понял, о чем речь, Тифонтай, – похоже на них остался лишь самый минимальный экипаж. Работ никаких не производится, уголь не принимают…

– Надеюсь, вам не надо объяснять, что эти суда могут быть легко переоборудованы во вспомогательные крейсера? Империя и так понесла достаточно убытков от действий русских пиратов.

– Думаю, вы сильно преувеличиваете, господин Вонг. Совершенно точно могу вам сказать, что «Маньчжурия» и «Саратов» имеют проблемы с машинами, а «Казань» слишком тихоходна для подобной миссии.

– А вы видите только то, что вам показывают русские! На «Смоленск» и «Орел» ваши люди так и не попали, а потому вы не имеете достоверных данных об их состоянии. Возможно, как раз сейчас они готовятся выйти в море.

– Разумеется, такой возможности нельзя исключать, однако по последним данным на этих судах недостаточно людей для дальнего похода. Кроме того, ничто не указывает, что они готовятся к выходу. Впрочем, если они и рискнут выйти, то императорский флот их перехватит, не так ли?

– Господин, – послышался голос слуги из-за двери, – к вам пришел русский офицер.

– Что?

– Хозяин, я говорю, что русский офицер хочет вас видеть!

– Моряк или инженер?

– Моряк. Он уже приходил к вам.

– Чего вы ждете? – прошипел Вонг. – Немедленно пригласите его, а я буду подавать вам чай!

– Сначала переоденьтесь, – усмехнулся Тифонтай, – а то русские подумают, что я совсем обнищал!

Пока японец переодевался, офицера проводили к купцу, и тот с удивлением узнал в нем великого князя.

– Приход вашего императорского высочества большая честь для моего скромного жилища, – склонился в поклоне купец.

– Добрый день, Николай Иванович[102], – вежливо отозвался Алеша, – а у меня к вам дело.

– О, приказывайте, мой принц, и старый Тифонтай отдаст за вас жизнь!

– Ну что вы, оставьте вашу жизнь себе, уважаемый, она вам еще понадобится. Мое дело вовсе не такое большое, как вы думаете.

– Я вас слушаю.

– Как вы, наверное, знаете, укрепления Порт-Артура еще не закончены. Там не хватает рабочих, а китайские подданные не слишком охотно нанимаются на работы.

– Увы, мой принц, как ни прискорбно мне говорить вам такие вещи, но русские инженеры не слишком исправно платят им за тяжелую работу. А даром не хотят трудиться даже китайцы.

– К сожалению, вы во многом правы, однако я полагаю, что эту ситуацию можно исправить. Сейчас решается вопрос о привлечении флота на строительство укреплений. Офицеры не чиновники, мы не станем обманывать бедных китайцев. Они получат свою плату.

– Вы будете платить им из средств флота или же собственных? – оживился китаец.

– А для вас это принципиально?

– Нет, ну что вы. Хотите чаю?

– Не откажусь.

В комнату, мелко семеня, прошел уже переодетый Вонг с подносом в руках. Глядя на него, китаец в очередной раз изумился искусству, с которым шпион перевоплощался. Всего несколько минут назад отсюда вышел нахальный бродяга-оборванец, а назад вернулся услужливый и тщательно одетый слуга богатого господина. Низко кланяясь, он поставил гостю и хозяину чашки и принялся разливать ароматный напиток.

– Божественно пахнет, – мечтательно проговорил Алеша, учуяв аромат.

– Я смотрю, вы стали большим ценителем чая?

– Не только чая, Николай Иванович, меня вообще заинтересовала культура Востока и в частности Китая. В другое время я бы с удовольствием принялся за ее изучение, но, увы, идет война. О… а вкус ничуть не уступает запаху! Превосходно, право же, просто превосходно!

– Так, значит, за строительство укреплений взялся флот? – спросил Тифонтай, которому Вонг из-за спины Алеши делал страшные глаза. – Не обращайте внимания на моего слугу, он не понимает по-русски.

– Увы, так уж сложилось, что без нас не обойтись.

– Значит, это правда.

– Что именно?

– Что японцам удалось закупорить нашу эскадру на рейде.

– Ну вот, даже вы об этом знаете.

– Прошу прощения, мой принц, но я прежде всего купец. А такие вещи очень серьезно сказываются на торговле.

– Понимаю. Что же, мне нечем вас утешить.

– Это очень печально. Но скажите мне, вы ведь пришли поговорить не только о китайских рабочих?

– А вы проницательны. Да, совершенно верно, мне нужна ваша помощь в одном деликатном деле. Я хотел бы сделать подарок одной даме… или скорее барышне, а все лавки с началом войны закрылись.

– Она русская?

– Нет… она… она некоторым образом ваша соотечественница.

В этот момент Вонг, которого просьба великого князя крайне удивила, сделал неловкое движение и едва не уронил миниатюрный чайник, но тут же перехватил его и поставил на место. Сидевший к нему спиной великий князь ничего не заметил, но от внимательного взгляда китайца не укрылась его оплошность.

– Понимаю-понимаю, что же, вы пришли по адресу, – слащаво улыбаясь, заявил Тифонтай и что-то сказал повелительным голосом «слуге».

Тот немедленно вышел и вскоре вернулся с большой, обильно изукрашенной шкатулкой. Открыв ее, купец с улыбкой стал показывать великому князю ее содержимое. Наконец Алеша, сделав свой выбор, откланялся, и Тифонтай с Вонгом остались снова одни.

– Надеюсь, этого подтверждения вам достаточно? – с бесстрастным видом осведомился купец.

– Более чем, – отозвался шпион, а затем, немного подумав, добавил: – У нас такие подарки делают на обручение.

– По слухам, русские великие князья делают своим любовницам еще и не такие подарки, – пожал плечами Тифонтай, а про себя подумал: «Должен же бедной девушке хоть кто-то сделать такой подарок».

* * *

Несмотря на то что совещание у Стесселя едва не закончилось скандалом, Иессен все же отдал распоряжение отправлять матросов на строительство укреплений. Крепостные инженеры, надо сказать, восприняли подобную помощь без энтузиазма. Злые языки говорили, что они предпочитали иметь дело с китайскими рабочими, поскольку тех было легче обворовывать. Так что Тифонтай тут не соврал. Впрочем, флотское начальство не стало выяснять эти подробности, а поскольку контакт с инженерами так и не заладился, принялось работать так, как это с самого начала предлагал великий князь Алексей Михайлович. За каждым соединением кораблей был закреплен объект, который должен был быть возведен его силами. Причем это, к огромному удивлению крепостного начальства, были не только батареи или люнеты, а укрепления на трех вершинах, господствующих над всей прилегающей местностью. По странному стечению обстоятельств, эти горы не были включены в крепостные обводы, и впоследствии противник мог бы легко ими овладеть, а затем корректировать огонь осадных батарей. Бригаде броненосцев князя Ухтомского досталась гора Угловая. Бригаде крейсеров Рейценштейна – Большое Орлиное Гнездо. А отряду Иессена – гора Высокая. В самое короткое время следовало провести туда дороги, окружить укрепления рвами и оборудовать надежными блиндажами с запасами воды и продовольствия. Также предполагалось устроить там батареи из снятых с кораблей малокалиберных орудий. Это была единственная уступка артиллерии для сухопутного фронта, на которую пошел командующий эскадрой.

Еще одним объектом для приложения сил флота стали укрепления у города Цзиньчжоу. Генерал Фок, командовавший дислоцированными там войсками, отнесся к подобному вмешательству не очень благожелательно, но курировавший эти работы великий князь Алексей Михайлович его мнением не интересовался. Собственно, непосредственно на укреплениях участие моряков ограничилось установкой нескольких противоштурмовых пушек. Главные работы развернулись в тылу, где подчиненные Алеше моряки и железнодорожники начали строить небольшую железнодорожную ветку. Времени на подсыпку подушки не было, а потому шпалы укладывали прямо на грунт, сверху ставили рельсы. Несколько тщательнее работы велись на двух площадках в низинах. С одной из них предполагалось вести огонь по атакующему противнику, а со второй – держать под огнем залив Цзиньчжоу. Для того чтобы корректировать огонь, были устроены наблюдательные пункты и проведена телефонная связь. Поскольку последняя не отличалась надежностью, в состав расчетов должны были входить сигнальщики с кораблей.

Возвращаясь из очередной поездки в Дальний, великий князь приказал Прохору завернуть домой.

– Да какой это теперь уж дом, – вздохнул правящий экипажем камер-лакей. – Федор с Ванькой совсем на «Ослябе» застряли, там, поди, и есть нечего.

– Ничто, Кейка чаем напоит, – буркнул сидящий рядом Архипыч.

– Ну, разве что чаем, – отозвался тот.

– Кстати, а провизия-то в доме осталась? – заинтересовался их разговором Алеша. – А то заморите бедную девушку.

– Обижаете, Алексей Михайлович, чай, мы не звери какие. Есть в доме запас всякий, все же это великокняжеская резиденция!

– Ничто, не отощает твоя Кейка, – тихонько буркнул старый матрос и тут же громко спросил: – Где ночевать изволите, ваше императорское?

– Пожалуй, здесь, а с утра на броненосец.

– Так, может, в ресторацию послать за обедом? – оживился Прохор. – А то одним рисом сыт не будешь!

– Как знаешь, – рассеянно отозвался великий князь и, подхватив портфель, спрыгнул с остановившейся пролетки.

Слуги внимательно проводили глазами скрывшегося в доме хозяина и переглянулись.

– Ты чего на девку взъелся, старый? – спросил у Архипыча камер-лакей. – Ну, милуются, так дело молодое!

– Не знаю, – пожал плечами вестовой, – чего-то неспокойно на душе. А ты чего хозяйские деньги не бережешь? Послать, да еще в ресторацию!

– Всех денег не потратишь и не скопишь, – философски заметил Прохор, – это Алешке нашему в радость китайскую стряпню из ее рук поесть, а нам с тобой тоже чего-то жрать надобно.

– Скажешь тоже, в радость! – нахмурился матрос. – Еще отравит, чего доброго.

– Да типун тебе на язык! – рассердился тот в ответ. – Ступай в дом, да жди меня, я скоро.

В душе Алеши царил полный раздрай. Доподлинно узнав, что Кейко шпионка, он попытался выкинуть ее из своего сердца, но так и не смог. Пока он был вдали от нее, все было нормально, но едва он видел вновь ее лукавую улыбку, душа его замирала. Это было подобно химии: пока два реагента были далеко друг от друга, они находились в покое, но стоило их слить в одну пробирку, как начиналась реакция. Казалось бы, чего проще, держись от нее подальше, и все, но стоило ему пробыть несколько дней вдали от нее, и его вновь неудержимо тянуло в маленький домик в Старом городе. Утром же, покинув ее, он мучился угрызениями совести и чувствовал себя совершеннейшим негодяем. На некоторое время этого хватало, а затем все начиналось снова. Приезжая к ней, он старался не брать с собой никаких документов, а также не говорить о важных вещах. Но девушка почти не знала по-русски, да и до разговоров ли им было? Но в этот раз с ним был портфель. Содержимое его состояло из причудливой смеси документов, каждый из которых был подлинным, разве что не совсем полным. Там был черновик стенограммы заседания у Стесселя и планы некоторых укреплений, а также график работ по подъему брандеров и снаряжению вспомогательных крейсеров. Содержимое его было составлено им вместе с Микеладзе, так что японцы могли хотя бы часть этих сведений проверить. Прощаясь с ним, ротмистр с участием спросил:

– Алексей Михайлович, может, сделаем это как-то иначе? Скажем, вас срочно вызовут, а портфель останется?

– Я никогда ничего не забываю, Александр Платонович, – покачал головой Алеша, – а если и забуду, то слуги напомнят. Полагаю, их-то точно не следует посвящать в наши обстоятельства.

– Да, вы правы, но вы уверены, что справитесь? Все же обманывать женщин не самое простое дело, особенно любимых.

– О чем вы? – вскинул голову Алеша.

– О той милой безделушке, что вы купили для нее у Тифонтая. Кстати, зачем вы вообще туда пошли?

– Вы и об этом знаете?

– Помилуйте, это моя работа. Так зачем?

– Хотел сделать подарок. Прощальный. Еще не отдал.

– Хотите, я отдам?

– То есть…

– Когда все кончится.

– Вы ее арестуете? Ах да, понимаю. Глупый вопрос, простите.

– Так что?

– Пожалуй, нет. Возможно, я вообще не решусь его отдать… И вы не правы! Это страсть, морок, наваждение в конце концов, но не любовь. Это пройдет!

– Как знаете.

Узнав о том, что атака брандеров увенчалась успехом, японское командование поначалу не слишком поверило в такую неслыханную удачу. Однако дни шли, а русская эскадра, до сих пор достаточно активная, продолжала оставаться на внутреннем рейде. Крейсера и броненосцы каждый день подходили к Порт-Артуру, но никто кроме «Новика» с «Боярином» и нескольких миноносцев не показывался им. Разведка раз за разом докладывала о том, что с кораблей снимают пушки, а команды работают на строительстве береговых укреплений и адмирал Того, понукаемый приказами из Токио, решился. Огромный флот из семи десятков транспортов, сосредоточенный в северных портах Кореи, был готов перевезти армию для высадки ее на побережье Квантуна. Единственные, кто могли хоть как-то этому помешать, были базирующиеся в Дальнем русские крейсера «Россия» и «Диана». Соединившись с легкими силами из Порт-Артура и вспомогательными крейсерами, они вполне могли, пусть даже и ценой собственной гибели, добраться до груженных войсками пароходов и если не сорвать, то серьезно осложнить высадку. Подобный риск был совершенно неприемлем, и японский флот пришел в движение.

О том, что операция началась, русские узнали от дозорных пароходов, патрулирующих минные поля. Несколько устаревших миноносцев, идя малым ходом, тралили русские мины под прикрытием пары крейсеров. Вооружение сторожевых судов, как их все называли с легкой руки великого князя, было слишком ничтожно, чтобы помешать им, однако они немедля вызвали на помощь канонерские лодки. Первым к месту предполагаемого прорыва подошел «Гиляк» и с ходу обстрелял вражеские тральщики из стодвадцатимиллиметрового орудия. Хотя ни один снаряд так в японские корабли и не попал, но работы все же приостановились. Впрочем, посланные для прикрытия крейсера не собирались оставаться сторонними наблюдателями и открыли ответный огонь по русской канонерке. Когда вокруг него стали подниматься всплески от снарядов, «Гиляк» был вынужден отойти, но едва тральщики снова принялись за дело, в бой вступил «Отважный». Держась в тени острова Сан-шан-тао, он стал посылать в японцев один крупнокалиберный снаряд за другим. Не желая получить девятидюймовый гостинец, противник бросился врассыпную. Впрочем, им на помощь вскоре подошли «Ниссин» и «Касуга», а со стороны Дальнего к месту боя торопился «Севастополь». Настоящий броненосец, пусть даже с одним неисправным орудием главного калибра, был слишком серьезным противником для не слишком хорошо бронированных броненосных крейсеров, если бы не одно «но». Противников разделяло минное поле, а носовое десятидюймовое орудие «Касуги» могло вести огонь на сто кабельтовых, простреливая всю бухту насквозь, в то время как пушки «Севастополя» стреляли максимум на восемьдесят. Отойдя на безопасное расстояние, японцы могли безнаказанно обстреливать русский броненосец. Разумеется, пристреляться одним стволом на такой дистанции, да еще и по движущейся мишени, не самое простое дело, но и терпеть обстрел, не имея шанса ответить, Кроун не стал, а потому отвел свой корабль назад к Талиенвану.

О том, что японцы рвутся сквозь минные поля к Дальнему, скоро узнали в Порт-Артуре. Нервничающий Стессель немедленно послал нарочного к командующему эскадрой с приглашением прибыть на экстренное совещание. На сей раз от флота прибыли только сам Иессен и великий князь Алексей Михайлович, зато сухопутный генералитет присутствовал почти в полном составе, за исключением находившегося в Цзиньчжоу Фока.

– Здравствуйте, господа, – поздоровался с присутствующими адмирал.

– Хотел бы пожелать вам доброго дня, но, боюсь, не могу назвать его таковым, – сокрушенно вздохнул начальник укрепрайона.

– Вас что-то беспокоит? – бесстрастным голосом спросил Иессен.

– Да, черт возьми! Меня крайне беспокоит японская эскадра, атакующая Дальний. И я, ваше превосходительство, желаю знать, что вы намерены по этому поводу предпринять?

– Мы намерены отразить это нападение, господин генерал-лейтенант. – Голосом великого князя можно было морозить свиные туши на рынке.

– Но, ваше императорское высочество, – растерялся Стессель, – каким образом?

– Осмелюсь напомнить, что Талиенванский залив защищен минными полями.

– Однако японцы их тралят…

– У микадо много…

– Простите?

– Я, Анатолий Михайлович, говорю вам, что у японского императора много кораблей, и что потеря некоторого их количества на наших минах не должна его слишком уж опечалить.

– Вы что, издеваетесь? Какое мне дело до переживаний Муцихито! Я хочу знать, что намерен предпринять флот в ответ на действия неприятеля?

– Я же сказал, отразить нападение. Кстати, а нам предложат сесть?

– О, прошу прощения, ваше императорское высочество! Разумеется, садитесь.

– Благодарю. Итак, господа, командование эскадрой склонно полагать, что задействованные в этой ситуации японские силы не так велики, как кажутся на первый взгляд. Пока доподлинно известно лишь об участии в прорыве двух броненосных и двух бронепалубных крейсеров. Имеющихся в Дальнем сил вполне достаточно, чтобы отбиться от них.

– А если они введут в действие броненосцы?

– Вряд ли Того пойдет на подобный риск. Он уже потерял два из них, а залив, как я уже говорил, просто нашпигован минами.

– Но наш броненосец там ходит?

– Верно, но на «Севастополе» знают, где можно ходить, а где нельзя.

– Так вы полагаете, опасности нет?

– На данный момент – ни малейшей.

Генералы зашушукались между собой. Никто из них не решился высказать сомнения в словах великого князя, однако лица выражали определенное недоверие.

– Что же, – поразмыслив, начал говорить Стессель, – раз флот считает, что опасности нет, я полагаю возможным повременить с отходом частей четвертой дивизии от перешейка.

В этот момент дверь в зал заседаний открылась, и к генералу подошел его порученец поручик князь Гантимуров. Наклонившись к своему начальнику, он стал негромко что-то говорить, заставляя присутствующих вытягивать шеи в надежде что-нибудь разобрать. Лицо Анатолия Михайловича, по мере того как он слушал князя, все более вытягивалось. Наконец, дослушав, он откинулся на спинку кресла и тяжело вздохнул. Все превратились в слух, но тут дверь снова отворилась, и в зал просто ворвался великий князь Борис Владимирович.

– Заседаете? – почти изумленно воскликнул он. – Вы тут заседаете? Японцы высаживают десант, а вы тут…

– Какой десант, где? – дружно загалдели присутствующие, вопросительно глядя то на Бориса, то на Стесселя.

Но вошедший в раж великий князь и не думал отвечать на их недоуменные расспросы, а лишь выкрикивал что-то, размахивая руками. Наконец, немного успокоившись, он сел в подставленное ему кресло и замолчал. Генералы обратили свои взоры на своего начальника и тот, прокашлявшись, начал говорить:

– К моему глубокому сожалению, его императорское высочество прав. Нашими наблюдателями замечены скопления японских транспортов в бухте Быдзево. Похоже, они все-таки высаживаются… Спаси и сохрани нас царица небесная!

Молчавший до сих пор Иессен быстро переглянулся с Алешей. Затем они почти синхронно поднялись и откланялись, сославшись на дела. Дождавшись, когда они выйдут, генералы разразились в их адрес недовольными возгласами:

– Заторопились! Хороши, нечего сказать, проворонили японские брандеры, и в кусты! Куда побежали-то? Загорожен проход, не убежите!

– Попрошу сохранять спокойствие, господа! – попробовал призвать их к порядку Стессель, но затем просто махнул рукой.

Алеша и адмирал, выйдя из здания штаба, вскочили в великокняжеский экипаж и поспешили в порт. Правивший им Прохор сохранял поистине олимпийское спокойствие, а вот увязавшийся с ними любопытный Ванька несколько раз оборачивался, но так и не решился ничего спросить.

– Много ли у вас людей на береговых укреплениях? – нарушил молчание Иессен.

– Пятьдесят шесть человек с двумя офицерами, – четко доложил великий князь.

– Не так уж и много. А кто именно?

– Кочегары, мастеровые и комендоры противоминных орудий.

– Немедленно вернуть!

– Есть.

– А в Цзиньчжоу или Дальнем никого нет?

– Нет, Карл Петрович, там задействованы местные и «севастопольцы».

– Что же, надеюсь, и на других кораблях так же.

– Вы полагаете, началось?

– А у вас есть сомнения? – вопросом на вопрос ответил адмирал.

– Рановато, – вздохнул Алеша, – снаряды только начали переснаряжать новыми трубками.

– Много успели?

– По тридцать снарядов на ствол у десятидюймовых и по два десятка для шестидюймовок.

– Мало, – согласился Иессен, – а что это на вас опять в порту жаловались?

– Не могу знать, – сделал непроницаемое лицо Алеша.

– Полноте, так уж и не знаете, – усмехнулся командующий эскадрой, – а мне Гревениц сказал, что вы отправили на берег все сегментные и чугунные снаряды, заменив их фугасными.

– К сожалению, не все, хотя кое-что удалось. Сами знаете, что эта архаика годится только для стрельбы по берегу.

– Кстати, как вам это удалось?

– О чем вы?

– Ну, о замене снарядов и вообще… У меня есть серьезное подозрение, что если бы приказ отдал я, портовые чиновники нашли бы возможность его если не проигнорировать, то хотя бы не сразу выполнить. А вы, раз – и заменили все снаряды! Скажите, это правда, что вы их магнетизируете?

– Что, простите?

– Ну, мне рассказывали, уж не обижайтесь, что вы будто бы особым образом смотрите на чиновников, и они ни в чем не могут вам после этого отказать.

– Какой вздор! Неужели в это может кто-то поверить?

– Еще как верят, во всяком случае, я слышал этот рассказ не единожды и от разных людей.

– Н-да, огорошили вы меня, Карл Петрович. Просто дьявольщина какая-то получается!

– Ну, отчего же дьявольщина, может, напротив – дар божий!

Пока они так разговаривали, экипаж доставил их на место. Ванька первым высочил на мостовую и приготовился было занять место в катере, но Алеша остановил его:

– Погоди, Иван, у меня есть для тебя дело.

– Слушаю, ваше высокоблагородие, – вытянулся во фронт кофишенк.

– Вот тебе записка к мичману Бухе, он с матросами на горе Угловой. Отвезешь ее туда как можно скорее, они должны до вечера вернуться на корабль.

– Есть!

– Славный морячок получился из вашего слуги, – усмехнулся адмирал.

– Да уж, хочет комендором стать сорванец.

– Что вы говорите?

– Кстати, наш доктор его осматривал и нашел, что у парня совершенно уникальное зрение.

– То есть?

– Он абсолютно одинаково видит обоими глазами.

– А разве это редкость?

– Говоря по совести, не знаю, однако доктор утверждает, что такое встречается не часто. И что еще интереснее, как раз такое зрение нужно, чтобы хорошо управляться с дальномером.

– Что вы говорите!

Получив приказ, окрыленный доверием хозяина Ванька кинулся его исполнять. Оставив Прохора возле дома, он взялся было за вожжи, но камер-лакей на секунду задержал их в руках.

– Коней не загони, оглашенный!

– Как можно, Прохор Никодимыч!

Быстро добравшись до Угловой, кофишенк принялся искать мичмана, но тот где-то пропадал. Когда, наконец, тот появился, парень бросился к нему и, четко отрапортовав, подал записку. Бухе прочитал ее с недовольным видом и, вызвав к себе унтеров, велел тем собираться.

– Ваше благородие, – обратился один из них к офицеру, – сказывают, японцы Дальний атаковали.

– Кто сказывает? – насторожился тот.

– Да так…

– Больше слушай разные глупости, скотина! – вызверился на него мичман. – Собирай людей, да и отправляйтесь на броненосец.

– Слушаюсь, – вытянулся тот, поедая начальство глазами, но тот уже не смотрел на своих подчиненных.

– Эй, дружок, – обратился он к Ваньке, – а не подбросишь ли ты меня до города?

– Извольте, вашбродь, – отозвался тот, и офицер проворно занял место в пролетке.

Назад они добрались еще быстрее, но в городе Бухе попросил доставить его не в порт, а к госпиталю. Кофишенк, не имея от своего хозяина других поручений, охотно согласился и скоро доставил его до места.

– Прикажете обождать?

– Нет, братец, я сам доберусь.

– Как прикажете, – отозвался парень и уже взмахнул, чтобы щелкнуть кнутом, но заметил выходящего из дверей Сережу Егорова.

– Здорово, – поприветствовал он его.

– А, Ваня, здравствуй, – отозвался гимназист, – ты как здесь? Алексея Михайловича опять привез?

– Нет, господин мичман попросил завести.

– Понятно, а что, правда, будто японцы на Дальний напали?

– Правда.

– А наша эскадра не может выйти и помочь, – сокрушенно вздохнул мальчик, – а то бы мы им…

– Ничто, – беспечно отозвался его новый приятель, – Алешка чего-нибудь да придумает!

– Алешка?

– Ну да, – смутился кофишенк, – мы его так иногда за глаза называем, ты только не говори никому.

– Хорошо, не буду, только ты его тоже так не называй!

– Почему?

– Как это почему? – возмутился Сережа. – Он же герой! Мила даже говорила, что без него Порт-Артур может… нет, японцы нас, конечно, никогда не победят, но без него было бы намного хуже. Так что какой он тебе Алешка?

– Это верно, – согласился тот, – просто я привык. Ну, хорошо, больше не буду. А ты сейчас куда?

– Домой.

– Хочешь, подвезу?

– А можно? – спросил гимназист с загоревшимися глазами.

– Спрашиваешь!

Приятели устроились вдвоем на козлах, и лошади весело понесли пролетку по улицам Порт-Артура и скоро доставили приятелей к жилищу Егоровых.

– Вы только посмотрите, как его доставляют домой, – удивленно встретила прибытие сына Капитолина Сергеевна. – Сереженька, что такого важного случилось с утра, что тебя произвели в генералы и теперь у тебя есть свой экипаж?

– Скажете тоже, тетечка, – не полез в карман за словом Иван, – где же это видано возить генералов в пролетке, запряженной всего парой лошадей? Для такого дела нужно никак не менее тройки!

– Мама, ну что ты такое говоришь, – растерялся гимназист, – это мой друг, и он любезно согласился меня подвезти.

– Как это мило с его стороны, тогда, может, он согласится с нами пообедать?

В животе кофишенка предательски буркнуло, и он с сомнением посмотрел на мадам Егорову.

– Я вижу, твой друг не всегда такой бойкий?

– Спасибо, тетенька, да только мне…

– Ничего не знаю, – прервала его Капитолина Сергеевна, – извольте немедленно мыть руки и садиться за стол!

Пришлось привязывать лошадей и отправляться к умывальнику. Затем Сережина мама усадила их за стол и накормила такими вкуснейшими щами, какие только можно было себе вообразить. Пока мальчики работали ложками, Капитолина Сергеевна с грустной улыбкой смотрела на них. Затем, когда ребята насытились, она принялась расспрашивать кофишенка о том, кто он такой и кто его родители. Иван без утайки рассказал свою немудреную историю, растрогав слушателей. Когда он, наконец, вернулся домой, было довольно поздно. Прохор разозлился на него из-за долгого отсутствия и не разрешил отправляться на броненосец. Ванька хотел было сбежать, но, поразмыслив, решил, что успеет попасть на «Ослябю» утром.

* * *

Японцы медленно, но упорно продолжали прогрызать оборону Талиенванской бухты, пока, наконец, их тральщики не миновали первую линию заграждений. В протраленный проход немедленно двинулись «Касуга» и «Ниссин», и тут их ожидал сюрприз. Как оказалось, Кроун только этого и ждал и, как только броненосные крейсера оказались внутри, решительно двинул вперед свой броненосец. Японские артиллеристы, увидев перед собой цель, тут же открыли огонь, но никак не могли пристреляться. Русские же молчали, пока не сократили дистанцию до пятидесяти кабельтовых, и только тогда башни главного калибра «Севастополя» дали залп. Всплески, поднявшиеся не так уж далеко от крейсеров, показали, что их противник настроен решительно, и их командиры сразу же почувствовали себя крайне неуютно. Ожесточенно отвечая, они двинулись обратно к проходу и, дав полный ход, вышли из-под обстрела. Попаданий с обеих сторон было немного. В русский броненосец угодило по одному десяти- и восьмидюймовому фугасу, разорвавшемуся на броне и не причинившему особых повреждений. Японцы в ответ получили одно-единственное попадание, чугунным снарядом. Боеприпас, обычно используемый русскими при пристрелке, легко проломил небронированный борт и, ударившись о траверз, раскололся на части. Хотя на «Севастополе» не заметили своей удачи, но увидев, что японцы отступают, справедливо сочли себя победителями. Бой, впрочем, не был еще окончен. Броненосцы Того держались рядом и тут же пришли на помощь своим товарищам. Увидев вражескую эскадру, Кроун снова не стал лезть на рожон и отступил.

Пока большие корабли были заняты друг другом, «Гиляк» и «Отважный» немедленно обратили свое внимание на тральщики противника и тут же их разогнали.

Заставив отойти русский корабль, Того не стал заходить в бухту, рискуя своими броненосцами, а снова послал вперед броненосные крейсера, добавив к ним «Якумо», рассчитывая, что втроем они справятся. Но как только те снова вошли в бухту, перед ними помимо «Севастополя» оказалась еще и «Россия», а чуть в стороне держались «Диана», два вспомогательных крейсера и три миноносца. Впрочем, превосходство в артиллерии все равно оставалось за японской стороной, и ожесточенный бой разгорелся с новой силой. К вечеру, несмотря на упорное сопротивление русских кораблей, противнику удалось оттеснить их и заставить зайти за вторую линию заграждений. Однако было уже довольно поздно, и адмирал Того отдал приказ отложить операцию до утра.

Береговое побережье Квантуна охранялось крайне незначительными отрядами русской стражи. По сути, они осуществляли не оборону, а только наблюдение за морем, имея задачу лишь вовремя предупредить своих о появлении противника. В районе Быдзево этим занималась конно-охотничья команда[103] во главе с подхорунжим Нестроевым, сменившая там ранее находившуюся конно-охотничью команду штабс-капитана Войта. Состояла эта команда из двух десятков кубанских казаков, еще до войны занимавшихся охраной железнодорожных путей от хунхузов. Давно служившие в Маньчжурии казаки, некоторые из которых успели поучаствовать еще в подавлении Боксерского восстания, хорошо знали местные условия. Как только появились корабли противника, подхорунжий тут же послал нарочного к ближайшей телеграфной станции, чтобы известить командование о высадке десанта, оставшись с остальными наблюдать.

Японцы поначалу обстреляли берег из пушек, но убедившись, что противодействия нет, послали шлюпки с солдатами. Возле берега было довольно мелко, так что пехотинцам пришлось под конец брести к суше по пояс в воде, держа над головами оружие. Высадившись, они рассыпались по окрестностям в поисках возможной засады, но не обнаружив ее, вернулись к морю и принялись валить лес и разжигать костры. Наутро к ним должны были присоединиться саперы и начать строить причалы. Все это время казаки внимательно наблюдали за ними, оставаясь невидимыми. Наконец, ближе к ночи вернулся посланный на телеграф казак и принес приказ об отходе. Подхорунжий, мрачно выслушав его, покачал головой и тихонько буркнул:

– Отойти тоже по-разному можно.

Едва стало вечереть, он обернулся к своим подчиненным и с озорной усмешкой спросил:

– Ну что, станичники, гульнем напоследок?

Скинув черкески и заправив полы бешметов за пояс, казаки с обнаженными шашками и кинжалами крадучись двинулись вперед. Маскируясь на местности, они, где пригнувшись, а где и на корточках, осторожно подбирались вперед. Японцы, выставив часовых, постепенно начали укладываться. Палаток еще не ставили, поэтому солдаты, спасаясь от морской прохлады, жались к кострам. Два пехотинца, поставленные в караул, напряженно вглядывались в окружающую их темноту. Та казалась просто вязкой на ощупь и таящей в себе множество опасностей, поэтому рядовые крепко сжимали свои винтовки в руках, готовые в любую секунду открыть огонь по неведомому врагу. Однако время шло, а коварные северные варвары все не появлялись. Ужасно хотелось спать, поэтому солдаты, чтобы хоть как-то отвлечься, стали негромко переговариваться, хотя это и было запрещено.

– Сайто, – спросил один из них своего товарища, – а у тебя невеста есть?

– Нет, – коротко отвечал тот.

– Почему это нет, – удивился спрашивающий, – в городе же много девушек?

– Мне было некогда, я учился. Ты лучше бы не болтал, а смотрел по сторонам, а то если господин подпоручик Аригава-сан услышит, нам не поздоровится.

– Как это не было времени на девушек, – не унимался словоохотливый солдат. – Слушай, ты, может, просто не любишь девушек? Говорят, у вас в городе много таких!

– Это у вас в деревне все такие, – разозлился в ответ Сайто, – а я учился, и мне было не до глупостей!

– Видно, не очень хорошо учился, раз тебя призвали в армию.

– Забери тебя заморские демоны! – выругался выведенный из себя бывший студент. – Сколько тебе раз говорить, что я пошел добровольцем.

– Конечно добровольцем, – не стал перечить донимавший его, – зачем тебе дорожить жизнью, раз даже невесты нет!

Какое-то время они молчали. Сайто от обиды, а его приятель напряженно думал, чем бы еще поддеть своего товарища. Наконец, придумав, он снова обернулся к нему.

– Сайто, а правда, что все русские носят бороду? Сайто, ты что молчишь, обиделся?

Бывший студент молчал, и солдат, подвинувшись, толкнул его в бок. Тот, все так же молча, повалился на землю, уставив в темноту остекленевшие глаза. Однако его словоохотливый напарник так и не успел понять, что произошло. Чья-то жесткая ладонь зажала ему рот, а острая сталь чиркнула по горлу, раскроив его от уха до уха. Упав к ногам убившего его казака, захлебывавшийся кровью японский солдат успел лишь удивиться отсутствию у того бороды.

Два десятка казаков – это очень мало, чтобы противостоять в открытом бою высадившемуся японскому батальону. Однако вполне достаточно, чтобы сняв в темноте часовых, вырезать несколько десятков уставших после тяжелой высадки и заготовки леса солдат. Когда на востоке начало всходить солнце, кубанцы уже были в седле и уходили в сторону Порт-Артура, а через седло одной из заводных лошадей висел связанный по рукам и ногам строгий подпоручик Аригава.

* * *

Солнце, каждый день освещающее землю, может быть разным. Оно может сжигать своими палящими полуденными лучами изнемогающих от жары людей, а может ласково греть их, замерзших после прохлады ночи. А еще оно может разбудить, как случилось этим утром с Ванькой. Вообще, в последнее время он вставал, как весь экипаж «Осляби», ни свет ни заря, но оказавшись дома, он бессовестно продрых, пока пробивающиеся сквозь оконное стекло солнечные лучи не разбудили его. Сладко потянувшись, кофишенк спустил ноги с кровати и блаженно улыбнулся. Прохор куда-то усвистал с самого утра и не стал его поднимать, а Кейко не было до него никакого дела. Но тут его голову как молния пронзила мысль, и мальчишка, подскочив как ошпаренный, принялся лихорадочно одеваться. Быстро натянув штаны и голландку, он выскочил из дома. Конюшня была пуста, значит, несносный камер-лакей не стал его будить и сам отправился в порт.

Впрочем, ничего еще не потеряно, броненосец с великим князем никуда из Порт-Артура не денутся, а за экипажем он еще может успеть. Припустив со всех ног по улице, Иван направился в порт, но, завернув за ближайший угол, остановился как громом пораженный. Даже отсюда было видно, что внутренний бассейн пуст. Каким-то невероятным волшебством запертые в ловушке могучие броненосцы и крейсера оказались в открытом море. «Так вот зачем, Алексей Михайлович собирал команду», – запоздало подумал мальчишка и вдруг отчетливо понял, что эскадра отправилась в бой, а он остался на берегу. Осознание этого факта так придавило его, что он без сил прислонился к ближайшему дереву и зарыдал. Он прекрасно знал, что он уже большой и что матросы не плачут, но ничего не смог поделать с собой и лишь размазывал кулаком текущие по лицу слезы. На подкашивающихся ногах он вернулся домой и, войдя за дверь, едва не упал на пол. Это привлекло внимание Кейко, и она, мелко семеня, подошла к нему и вопросительно взглянула в глаза. Девушка, почти совсем не говоря по-русски, умела задавать вопросы одним лишь взглядом, и плачущий Ванька с трудом простонал:

– Эскадра ушла…

По лицу китаянки мелькнула тень, и она почти бегом бросилась к лесенке, ведущей на чердак. Иван с недоумением посмотрел на нее, а затем вспомнил, что из слухового окна на крыше хорошо видна часть гавани. Обратно девушка возвращалась со странным выражением на фарфоровом личике. Кофишенк, по-своему поняв ее горе, шмыгнув носом, добавил:

– И Алексей Михайлович ушел.

– Ушел, – согласилась с ним Кейко.

Пока мальчишка пытался сообразить, сказала ли она это по-русски или ему почудилось, входная дверь скрипнула, и послышались чьи-то шаги. Думая, что вернулся Прохор, Ванька встал и, шагнув навстречу, едва не налетел на бородатого жандармского ротмистра, тихонько ступающего в мягких кавказских сапогах. За его спиной виднелся камер-лакей с хмурым лицом и мордатый унтер.

– Вы чего это? – изумился парень.

– Тс, – приложил палец к губам Микеладзе и, отодвинув его, проскользнул дальше.

В комнате послышался какой-то шум, и когда ничего не понимающий Иван смог заглянуть туда, его глазам предстала совершенно удивительная картина. Кейко стояла, прижавшись к стене и размахивая рукой с маленьким кинжалом, а жандарм целился в нее из револьвера.

– Положи ножик, – почти ласково сказал он ей, взводя курок.

Девушка затравленно оглянулась и вдруг попыталась полоснуть себя по горлу лезвием своего оружия. Однако ротмистр, казалось, ожидал чего-то подобного и немедленно выстрелил. Стрелял он, впрочем, лишь чтобы отвлечь внимание, и через секунду уже выкручивал ей руки, стараясь при этом не слишком помять.

– Федченко, твою мать! – крикнул он унтеру. – Ты где застрял?

– Здеся я, ваше благородие, – прогудел здоровяк унтер, подбежав к нему и перехватывая руку служанки.

– Вы чего это? – повторил кофишенк, когда к нему вернулся дар речи.

– Ванька, не лезь! – прикрикнул Прохор.

– Да как же это не лезь…

– Не смей, говорю, не твоего ума дело!

Видя, что сопротивление бесполезно, Кейко обмякла и безропотно позволила себя связать. Затем жандармы вывели ее и, посадив в экипаж, увезли. Камер-лакей, тяжело вздохнув, присел в кресло и махнул парню рукой, садись, мол.

– Это чего было? – спросил все еще ничего не понимающий мальчишка.

– Вот что я тебе скажу, Иван, – твердо сказал Прохор, пристально глядя на него. – Христом-богом тебя прошу, забудь все, что ты сейчас видел! Потому как ежели ты кому-нибудь хоть слово об сем вякнешь, я тебя сам как щенка утоплю! Понятно?

– Почему ее арестовали?

– Шпионка она, Ваня.

– А…

– Знает все Алексей Михайлович, – предупредил его вопрос камер-лакей.

– А если Архипыч спросит?

– Архипычу я сам скажу. Да он, старый хрыч, и так догадывался, я уж не знаю и как.

– А если батя…

– Слушай, Вань, она вам что, родня? Кума, али, может, сватья… Вот чего твоему отцу об ей интересоваться? Ежели спросит, так скажи, дескать, не знаю. И весь сказ! Пойми ты, дурилка, мы с тобой не простому человеку служим. Оно только кажется, что таким, как он, ничего не бывает, чего бы ни случилось. На самом деле им карьеру испортить, как высморкаться. Ты помнишь, брат нашего Алешки, Александр Михайлович в отставке был?

– Сандро?

– Я тебе покажу Сандро! Ладно, при мне можно, а при Архипыче, коли жизнь дорога, не смей! Так вот, его в отставку отправили, потому как рапорт царю помимо своего кузена Алексея Александровича подал. А ить он ни много ни мало, а государю зять! А про Николая Константиновича слыхал?

– Нет, а кто это?

– Бывшего генерал-адмирала сын.

– А, тот, который камень драгоценный с оклада у иконы украл, – вспомнил Ванька.

– Ты что, совсем дурак? Вот на хрена ему этот камень! Просто папенька его многим дорогу перешел, так ему и устроили, даром что великий князь, а тачку на Сахалине катает![104]

– Да ну!

– Вот тебе и ну! А шпионка в дому – это куда хужее камня, а потому добром прошу, помалкивай!

– Ой, – вспомнил Иван, – а эскадра-то в море вышла!

– Знаю.

– А ты почто меня не разбудил?

– А чтобы ты на «Ослябю» не попал, – отрезал Прохор. – Алексей Михайлович так велел.

– Да как же он без меня…

– Тьфу ты пропасть! На броненосце почитай тысяча душ народу, а без тебя, видишь ли, нехватка!

– Я фартовый, без меня с ним непременно что-то случится…

– Да типун тебе на язык, – рассердился камер-лакей, – накаркаешь еще, избави боже!

* * *

С рассветом японская эскадра снова двинулась в бой, но тут ее ожидал сюрприз. Ночью русские миноносцы проскользнули к протраленному накануне проходу и набросали там мин. Разумеется, маленький дестроер – это не большой минный транспорт вроде «Амура» и много мин взять не может, но шедшему впереди вспомогательному крейсеру «Синано-мару» мало не показалось. Взрыв от русского гостинца разворотил ему борт напротив кочегарного отделения, и несчастный пароход, мобилизованный на военную службу, стремительно затонул. Делать нечего, пришлось тральщикам снова распускать свои снасти и утюжить море. Взбешенный очередной задержкой Того решил, что броненосец, пусть даже и устаревший, слишком опасный противник для броненосных крейсеров, и на этот раз двинулся вперед сам с главными силами. Четыре броненосца, вне всякого сомнения, легко расправятся с одним «Севастополем» и «Россией», а на тот случай, если русские крейсера попробуют сбежать через какой-нибудь одним им известный ход в минных полях, у острова Сан-шан-тао остался отряд из четырех броненосных («Асама», «Якумо», «Ниссин», «Касуга») и двух бронепалубных («Касаги», «Читосе») крейсеров. Еще два малых крейсера («Чиода» и «Акицусима») дежурили у на всякий случай у Порт-Артура вместе с миноносцами. На тот случай, если русским каким-нибудь невероятным способом все же удастся пробиться к транспортам, высадку прикрывали «Токива» и «Идзумо», а оставшиеся «Адзума» и «Иватэ» караулили в Цусимском проливе «Рюрик» с «Авророй».

Увидев, кто на него двигается, командир «Севастополя» лишь коротко перекрестился. То, что шансов у него нет, было понятно сразу, но капитан второго ранга Кроун был не из тех, у кого опускаются руки, и русский броненосец, подняв боевые флаги на стеньгах, отважно двинулся в свой возможно последний бой. Адмирал Того, увидев, как одинокий русский корабль идет прямо на его отряд, приказал открыть огонь. Могучие японские орудия обрушили на своего противника сотни килограмм стали и взрывчатки, но «Севастополь» шел среди огромных всплесков как заговоренный. Ответного огня не открывал, пока не приблизился к противнику до сорока пяти кабельтовых. Примерно в это время случилось и первое попадание фугасным снарядом в боевой марс русского броненосца. Малокалиберные пушки были давно сняты, а их место занял дальномер. Увы, все, что успели обслуживающие его моряки, это передать в последний раз дистанцию старшему артиллеристу. Взрыв, снесший фок-мачту, буквально испепелил их, оставив «Севастополь» без дальномерной станции. Однако его башенные орудия были уже заряжены и наведены на цель. Получив приказ, наводчики, затаив дыхание, нажали на педали пуска, и тяжелые снаряды полетели во врага. Впрочем, цели достиг только один из них, угодивший прямо в середину плиты верхнего пояса и не взорвавшийся. Тем не менее удар был такой силы, что закаленная броня не выдержала, и в ней образовалась довольно большая пробоина. Но море было тихим, ватерлиния далеко, и боеспособность «Микасы» никак не пострадала. В ответ японцы просто завалили русский броненосец снарядами. Попадания стали происходить одно за другим. Вслед за сбитой мачтой, за борт отправилась еще и труба, и скорость, и без того невеликая, еще упала. На шкафуте вспыхнул пожар, носовая шестидюймовая башня замолчала, однако остальные орудия его продолжали ожесточенно отстреливаться.

Прошло, наверное, не более получаса, когда русский броненосец оказался совершенно разбит. Мачты и трубы его были сбиты, артиллерия приведена к почти полному молчанию, и лишь одна казематная шестидюймовка упрямо продолжала вести огонь. Казалось, еще немного, и японцы уничтожат корабль, но неожиданно их огонь утих, и вражеские корабли один за другим стали разворачиваться и уходить в сторону протраленного прохода. Кроун, не веря своим глазам, вышел из боевой рубки, и его глазам предстала картина ужасного разгрома. Казалось, не было ни единой железной детали, которую не покорежило бы попаданием снаряда или осколка. Все что могло сгореть – горело, все, что могло быть разбитым – было разбито. Но по какой-то неведомой причине противник уходил, не добив их. Впрочем, бой был еще не окончен. Того, уведя свои броненосцы, не забыл отдать приказ миноносцам атаковать поврежденный русский корабль, и те дружно бросились на показавшуюся им легкой добычу. Но тут выяснилось, что «Севастополь» все-таки не один. Наперерез вражеским дестроерам выскочили русские миноносцы, а из Дальнего на помощь спешили «Россия» и «Диана». Японская атака была отбита, и к почти потерявшему надежду на спасение броненосцу подошли буксиры, начавшие заливать огонь на нем водой. Но отчего же Того решил отойти?

Все, о чем мечтал Алеша, осуществилось. Он стоял на мостике своего броненосца, право командовать которым заслужил в бою. Пусть впереди сражение, может быть, гораздо более тяжелое и кровавое, чем все предыдущие, но это и была та жизнь, которую он всегда хотел. Все, что в его недолгой жизни не сложилось, он оставлял на берегу. Высокопоставленную родню и дворцовый этикет, разбитое сердце и несостоявшуюся любовь. Штабные дрязги и мелочные интриги… к черту! Есть только море и противник впереди. Делай что должно, и будь что будет!

– Как настроение, Алексей Михайлович? – окликнул его стоящий рядом Иессен.

– Превосходно, Карл Петрович.

– Ну-ну, как скажете.

Выход дался русской эскадре не просто. Вынужденная стоянка плохо отразилась на боевом духе русских моряков. Ослабло рвение к службе, участились случаи нарушения дисциплины, причем не только со стороны матросов, но и офицеров. Полученный приказ «разводить пары и быть готовыми к выходу», казалось, никто поначалу не воспринял всерьез. Лишь на «Ослябе» и других кораблях первого броненосного отряда сразу же задымили трубы. На запрос о готовности к выходу, с «Цесаревича» и «Ретвизана» ответили нечто невразумительное, и обычно спокойный адмирал немедленно приказал сообщить им о своем неудовольствии. Начальника второго броненосного отряда адмирала Ухтомского это так удивило, что он лично прибыл на катере получить разъяснения. Неизвестно, что ему ответил Иессен, но князь выскочил из его салона как ошпаренный. А «Новик» и «Боярин» тем временем уже выходили в море. Несмотря на то что проход считался закупоренным, тральные работы продолжались с прежней интенсивностью. Впрочем, японцы с той же энергией выставляли мины обратно. Так что во избежание подрывов впереди русских кораблей шли землечерпалки и грузовые шаланды с тралами. Выход броненосцев прошел без эксцессов, а вот с крейсерами случилась беда. На только что вышедшем из ремонта «Громобое» случилась неполадка в машине, и он был вынужден застопорить ход. Идущий следом «Богатырь» едва не протаранил ему корму, но Стеманн, оттолкнувший растерявшегося рулевого, успел в последний момент переложить штурвал, и крейсер вывалился из строя. Увы, из-за этого он покинул безопасное место и налетел на сорванную с якоря мину. Последовавший за этим взрыв поведал эскадре, что перед решительным боем она осталась без одного из лучших крейсеров. К счастью, несмотря на полученные им повреждения, «Богатырь» не погиб. Дав задний ход, его командир сумел выбросить свой корабль на берег и предотвратить катастрофу. Это происшествие также не способствовало поднятию духа, но тем не менее Иессен смог вывести оставшиеся корабли без потерь и двинулся дальше. Впереди шли разогнавшие японских разведчиков «Новик» и «Боярин» и миноносцы первого отряда. За ними – сильно растянувшаяся колонна броненосцев. Первым шел «Ослябя», за ним «Пересвет», «Победа» и, немного отстав, «Ретвизан». Затем «Цесаревич» под флагом Ухтомского, «Полтава», и «Николай» концевым. Параллельно им шли крейсера. Головным «Баян» под флагом Рейценштейна, затем «Громобой», «Аскольд» и «Паллада», и второй отряд миноносцев.

– Я полагал, ваше превосходительство, – негромко сказал великий князь, – что вы перенесете свой флаг на «Ретвизан».

– Я вам так надоел? – обернулся к нему Иессен.

– Он гораздо лучше бронирован и вооружен, а потому куда лучше подходит для того, чтобы возглавлять колонну, – не принимая его шутливого тона ответил Алеша.

– Вздор! – отрезал адмирал. – Я хочу идти в бой с людьми, в которых уверен. Право, Щенснович меня сильно удивил. И пренеприятно-с!

– Наша затея с фиктивной закупоркой прохода удалась, – пожал плечами командир «Осляби», – причем настолько, что в это поверили не только японцы, но и наши.

– Да уж, – усмехнулся в ответ командующий эскадрой, – прямо не знаю, как вы меня и уговорили на такое. Просто какое-то византийское коварство! Признайтесь честно, это все-таки ваша идея или Микеладзе?

– Какая разница? – вздохнул Алеша. – Главное, что она удалась.

– Удалась ли? Столько времени сиднем просидели в гавани, что выходить разучились.

– Неизбежная на войне случайность. Могло быть хуже.

– Вы прямо как Плевако[105] заговорили!

Эскадра, постепенно разгоняясь, шла вдоль побережья Квантуна. Иессен знал, что вчерашняя попытка противника прорваться в Талиенванскую бухту была отбита. Но также он прекрасно понимал, что сегодня японцы попробуют снова и, возможно, куда большими силами. И теперь нужно было успеть прежде, чем они уничтожат оказавшиеся там по воле случая корабли. Для себя Иессен давно решил, что сосредоточение в Порт-Артуре большинства наличных сил было ошибкой. Слишком уж неудобной и тесной базой был этот порт. Практически беззащитный Дальний также не мог исправить этой ситуации. Все, решено, как только позволит обстановка, часть крейсеров отправится в рейд, а затем уйдут во Владивосток. В первую очередь «Россия» и «Громобой». Слишком большие, но при этом мало подходящие для эскадренного боя. И вспомогательные крейсера с ними. Только бы их не потопили, только бы успеть.

* * *

Из-за того что русские глушили радио искрой, разведчики слишком поздно донесли командовавшему японскими броненосными крейсерами адмиралу Катаока о том, что вражеская эскадра в полном составе вышла из Порт-Артура, и младший флагман Того оказался в крайне щекотливом положении. Сражаться вчетвером против семи он не мог, но уйти, воспользовавшись преимуществом в скорости, тоже не имел права. Поскольку в этом случае коварный враг мог запереть японские броненосцы в Талиенванском заливе и либо расстрелять их, когда они попытаются выйти протраленным проходом, либо, дождавшись темноты, атаковать их миноносцами. Впрочем, авизо с донесением уже послано к командующему, и броненосцы скоро покинут ловушку, расставленную им хитроумными гайдзинами. Надо продержаться совсем немного, и тогда русские заплатят сполна за свое вероломство. Вот только нельзя подходить слишком близко, подставляя свои корабли под ужасные бронебойные снаряды северных варваров.

На протяжении всей войны сражение обычно первыми открывали японцы, прекрасно стрелявшие на дальние дистанции. Однако на сей раз первыми тишину разорвали пушки начавшего пристрелку «Осляби». Снаряды русского флагмана легли довольно далеко от идущей головной «Асамы», но Гревениц с Черкасовым, нимало не смутившись, продолжали колдовать у приборов. Противник немедленно ответил, впрочем, с тем же успехом.

– Ваше превосходительство, не пора ли перейти в рубку? – обратился к Иессену вахтенный офицер.

– Из нее плохой обзор, – поморщился тот, – право же, эти отражатели, установленные на смотровых щелях, ничего не дают рассмотреть.

– Ваше императорское высочество, может быть вы…

– Успеем еще, – равнодушно отозвался Алеша, – расстояние великовато для их восьмидюймовок.

Впрочем, всплески вставали все ближе к «Ослябе», и первые осколки от разрывающихся от удара об воду снарядов зазвенели по борту русского корабля.

– Барон, вы скоро? – с некоторой ленцой в голосе спросил у флагарта адмирал.

– Не извольте беспокоиться, – пробурчал сквозь зубы Гревениц, и действительно, следующие русские снаряды подняли водяные столбы совсем рядом с противником.

– Есть накрытие! – восторженно воскликнул Черкасов.

– Передать дистанцию на «Пересвет»!

– Есть!

Идущий следующим за флагманом броненосец немедленно присоединился к ним, дав два полузалпа главным калибром. Затем его орудия замолчали, но тут же загрохотали пушки «Осляби». Так, чередуясь, они вели пристрелку, и вскоре наблюдатели доложили:

– Есть попадание!

– Ну, наконец-то, – тяжело вздохнул Алеша.

Пока его корабль стоял в гавани, великий князь сделал все, чтобы расчеты его орудий главного и среднего калибра продолжали тренироваться. Он даже едва не поругался с Угрюмовым, настаивая, чтобы их не назначали на работы на берегу, а занимали боевой учебой. Правда, кроме стволиковых стрельб, польза от которых в бухте довольно сомнительна, других упражнений для наводчиков не было. Но что поделаешь, за неимением гербовой пишут и на простой. Зато подача снарядов и наводка орудий была доведена до совершенства, и теперь люди действовали как живые механизмы, давая в сторону противника залп за залпом.

– Какие снаряды? – поинтересовался он у Черкасова.

– Пристреливались чугунными, – отозвался тот, – а сейчас стальные фугасы с трубками Барановского.

– Хорошо.

– Алексей Михайлович, – изогнул бровь адмирал, – да вы ведь эдак все модернизированные снаряды израсходуете и Того ничего не останется.

– Его броненосцы слишком хорошо бронированы, – немного нервно возразил Алеша, – а вот с этими плавучими недоразумениями вполне можем сладить.

– Эко вы пренебрежительно о крейсерах противника, батенька, а ведь итальянцы совсем новые.

– Так себе корабли, Карл Петрович, имел я возможность с ними ознакомиться. Мореходность низкая, экипажу тесно, скорость тоже не поражает. Броненосцы для бедных! Недаром их так в Южной Америке любят.

– Зато вооружены недурно, – возразил Иессен, – и, кстати, мы их вполне могли приобрести. Чего-то Главный штаб заартачился, по типу они нам, видишь ли, не подходят!

– Соглашусь с Зиновием Петровичем[106], по типу они нам и впрямь не подходят, хотя купить их все же следовало.

– Как это так, ведь противоречите сами себе?

– Вовсе нет, корабль, перекупленный у вероятного противника, равен двум[107]. У нас на один больше, а у него на один меньше.

– Остроумно, кстати, а давайте все перейдем в рубку, похоже, становится жарко.

Противоборствующие эскадры все больше сближались, однако Катаока не собирался расходиться с русскими на контркурсах. Да и терпеть неожиданно точный огонь врага ему как-то не хотелось, а потому его крейсера отчаянно маневрировали, выходя из строя всякий раз, как снаряды противника начинали ложиться рядом. От попаданий его это все же не спасало, но серьезных повреждений пока удавалось избежать. Поравнявшись с «Победой», японский адмирал приказал повернуть все вдруг, что его корабли и проделали с немалым изяществом.

– Вы только посмотрите, что они творят? – с веселой злостью воскликнул Иессен. – Ведь до чего слаженно маневрируют, сукины дети! Нет, не я буду, если не научимся так же.

Очевидно, японский адмирал рассчитывал, что, пользуясь превосходством в скорости, сможет сделать русской эскадре палочку над «Т», но тут в дело вмешался случай. Едва все японские крейсера закончили поворот и легли на обратный курс, на «Асаму» обрушился целый ливень снарядов. По нему и так вел огонь «Победа» и начал пристрелку «Ретвизан», а тут еще присоединился имевший репутацию отличного стрелка «Полтава». Сейчас трудно сказать, чей снаряд нашел цель, но, как видно, количество перешло в качество, и один из стальных гостинцев, вместо того чтобы поднимать высоченный всплеск рядом с вражеским кораблем, ударил его в кормовую башню. Тяжелый русский снаряд проломил гарвеевскую броню и исправно разорвался внутри, заставив детонировать сложенные там снаряды. Сила взрыва была такова, что восьмидюймовую башню подбросило вверх, как пробку из бутылки шампанского, а еще через несколько секунд огонь достиг погребов, и ужасный взрыв возвестил о доблестной кончине храбрых японских моряков. Обреченный крейсер, мгновенно лишившись хода и доброй половины кормовой оконечности, начал быстро оседать на нее, а хлынувшая внутрь котельных отделений вода поставила точку в разыгравшейся трагедии.

Когда японцы заказывали фирме Армстронга «Асаму» и «Токиву», во многих флотах мира уже применялись новейшие водотрубные котлы системы Бельвиля, но склонные к консерватизму англичане остановили свой выбор на устаревших огнетрубных. Отчасти их можно было понять, новинка еще только начала применяться и даже в английском флоте у механиков с ними была куча проблем. Что уж тут ожидать от азиатов, только начавших свой путь к прогрессу. Впрочем, эти корабли стали последними в японском флоте с огнетрубными котлами, и следующая пара крейсеров получила-таки свои бельвили. Но вот сегодня для многих японских моряков эта особенность оказалось роковой. Когда забортная вода достигла раскаленных котлов, они немедленно разорвались, выпустив находящийся под чудовищным давлением пар и разломав при этом днище обреченного крейсера. «Асама» стал стремительно погружаться, и скоро только водоворот показывал место его последнего упокоения.

– Вот это да, – только и смог проговорить потрясенный Иессен, пока его подчиненные дружно орали «ура!».

* * *

Японские крейсера, лишившись командования, какое-то время продолжали идти прежним курсом. Заметив это, русский адмирал приказал последовательно повернуть на четыре румба влево, чтобы сблизиться с дезорганизованным противником и расстрелять его. Впрочем, японцы быстро сообразили, что он хочет, и, увеличив скорость, разорвали контакт. Понимая, что враг уходит, русские обрушили всю ярость своего огня на оказавшийся концевым «Якумо», но, торопясь, лишь мешали друг другу пристреливаться. Виляя меж вздымающихся вокруг всплесков подобно зайцу, убегающему от лисицы, японский крейсер, густо дымя из труб, вырвался из огненного мешка, получив все же несколько попаданий.

Тем временем Того, оставив недобитым «Севастополь», уже выводил свои броненосцы из едва не ставшего ловушкой залива. Что еще хуже, из-за нехватки времени ему пришлось отдать приказ колонне развернуться всем вдруг и флагманский броненосец «Микаса» оказался последним в колонне.

Похоже, русские опять его обманули, заставив играть по своим правилам.

Но ничего, его младший флагман контр-адмирал Симамура достаточно опытен, а когда отряд выйдет на чистую воду, он все исправит!

Впрочем, кажется, противник настроен более чем серьезно. Колонна броненосцев шла прямо на него, рассчитывая, очевидно, зажать его между собой и минными заграждениями и сойтись накоротке. Посмотрим, что у них получится, ибо превосходство в скорости за японцами!

А на русском флагмане Алеша немного раздраженно выговаривал артиллеристам:

– Право, господа, ну что это была за стрельба? К чему мы столько тренировались, если при первом же удобном случае вся эскадра бросилась палить кто в лес, кто по дрова!

– Полно вам, Алексей Михайлович, – возразил Гревениц, – отстрелялись мы весьма недурно. А самое главное, метод пристрелки проверен и, как выяснилось, вполне работоспособен! Ну, а что первый блин комом, так без этого никак.

– Ну, хорошо, хотя «Асама» явно не наша заслуга.

– Наша не наша, какая разница? Главное, за «Варяг» поквитались.

– Тоже верно, кстати, мне кажется, кое в чем мы все же ошиблись.

– И в чем же?

– Отрядную пристрелку надо вести не с головного, а со второго корабля в линии. Так мы смогли бы сосредоточить на противнике огонь не двух, а трех броненосцев.

– Хм, в этом что-то есть. Впрочем, это мы попробуем в следующий раз, а сейчас нам предстоит торжественное рандеву со старыми знакомыми.

Увидев японскую колонну, осторожно идущую в протраленном от мин проходе, Иессен азартно приказал прибавить ход, чтобы успеть занять выгодное положение и расстрелять анфиладным огнем лишенного маневра противника. «Ослябя» тут же начал разгоняться, увлекая за собой более быстроходные броненосцы, и почти успел. Когда русский броненосец открыл огонь, «Хатцусе» был уже у самой границы минного заграждения. У Гревеница и его подчиненных было от силы десять минут, пока идущий как по нитке вражеский броненосец мог отвечать лишь из носовой башни, и они сделали все что могли. Идущие на полном ходу русские корабли обрушили на японца целый шквал огня. Огромные всплески, поднимающиеся вокруг него, достигали верхушек мачт. Увы, было совершенно невозможно определить, где чей всплеск, для корректировки стрельбы, ясно было лишь, что враг находится под накрытием, так что комендоры просто посылали в противника снаряд за снарядом, надеясь, что количество перейдет в качество. Однако огромный броненосец был забронирован куда лучше погибшего только что крейсера и спокойно выдержал все пришедшиеся на его долю попадания. Покинув опасную зону, «Хатцусе» повернул на шесть румбов влево и немедленно ввел в дело свою многочисленную артиллерию. На «Ослябе» подняли сигнал остальным кораблям отряда вести огонь по способности и сосредоточили все внимание на вышедшем из огненной ловушки вражеском флагмане.

Идущему вторым «Сикисиме» повезло гораздо меньше. Пристреливаясь по «Микасе», русские броненосцы дали несколько залпов с перелетом, и один из снарядов по счастливой случайности угодил ему в носовую оконечность, разбив при этом якорную лебедку и подняв пожар. Пока его тушили, дым и огонь мешали японским артиллеристам стрелять. Впрочем, серьезных повреждений он также не получил, так что, выйдя из прохода, броненосец, повернув вслед за флагманом, сцепился в артиллерийской дуэли с «Пересветом».

Как это ни странно, наиболее пострадал, идя под русским огнем, третий японский броненосец – «Асахи». Возможно, дело было в том, что расстояние к тому времени сократилось, а может быть, артиллеристы «Победы» и «Ретвизана» после утопления «Асамы» поймали кураж, но противник в короткое время получил четыре крупнокалиберных снаряда и почти десяток шестидюймовых. Один из них пронизал трубу японскому кораблю, значительно уменьшив тягу. Другой угодил в башню, заклинив ее.

Третий проломил броню каземата и, разорвавшись, заставил детонировать складированные рядом с пушкой снаряды и заряды. Последовавшие за этим взрывы уничтожили и два соседних орудия, а вырвавшееся на свободу пламя, казалось, испепелит весь броненосец. Тем не менее и он вышел из опасного коридора, после чего обрушил всю мощь уцелевшей артиллерии на «Победу». По оказавшемуся концевым «Микасе» огонь вели уже только «Ретвизан» с «Цесаревичем» и добились на двоих одного-единственного попадания. Более тихоходные «Полтава» и «Николай» совсем отстали, но тоже время от времени пытались достать японского концевого, ведущего перестрелку с «Ретвизаном».

– Какой у нас ход? – мрачно спросил Иессен.

– Шестнадцать узлов, – тут же ответили ему, сверившись с лагом.

– Сейчас японцы прибавят ход и начнут нас опережать.

– Надеюсь, мы успели нанести им немало повреждений, – с надеждой в голосе высказался Черкасов. – Я видел не менее трех крупнокалиберных попаданий.

– Надежда – дело хорошее, но только не похоже, чтобы японец сильно пострадал. Вон как жарит из всех стволов!

– Это так, – согласился с адмиралом великий князь, – вот только скорость прибавлять он отчего-то не торопится. Впрочем, в артиллерии у него и так преимущество.

Действительно, у японских броненосцев главный калибр был калибром в двенадцать дюймов, против десяти на большинстве русских кораблей первого отряда, и семь шестидюймовок в залпе против пяти. Не говоря уж о том, что они были лучше бронированы, а их комендоры лучше стреляли. В несколько лучшей ситуации был «Победа», ухитрившийся вывести носовую башню и половину шестидюймовок правого борта у своего соперника.

– А не слишком ли мы от Ухтомского оторвались? – проронил кто-то из офицеров.

– Князь-то как раз на «Цесаревиче» не отстал, – усмехнулся Алеша, – а вот наши старички за колонной явно не поспевают.

– Все-таки, а почему Того не прибавляет ход? – задумчиво спросил Иессен, не обращая внимания на разговоры.

Причина этого выяснилась много позднее. Как оказалось, один из русских снарядов, опровергая известную поговорку, угодил в броневую плиту, уже поврежденную «Севастополем». Будучи треснувшей, она не смогла противостоять новому удару судьбы и раскололась, причем изрядный кусок выпал в море, оставив вместо себя довольно большую пробоину. Так что теперь, когда «Микаса» разгонялся, поднятая его форштевнем вода начинала поступать внутрь корпуса броненосца. Узнав об этом, японский адмирал был вынужден сбросить ход, и противоборствующие эскадры шли практически с одной скоростью, обмениваясь друг с другом ударами. И тут русские моряки в который раз обратили внимание, что японские снаряды, производя ужасные разрушения при попадании в небронированные части кораблей, совершенно беспомощны против защиты даже умеренной толщины.

После гибели адмирала Катаока командование тремя уцелевшими броненосными крейсерами принял командир «Ниссин» – капитан первого ранга Такеноучи. Не желая оставаться праздным во время сражения, он попытался вернуться и взять колонну русских броненосцев в два огня, но тут дорогу ему преградил отряд Рейценштейна. Недурно бронированные «Баян» и «Громобой» могли не бояться своего противника и смело пошли на сближение, связав его боем. А бронепалубные крейсера, напротив, сначала держались в стороне, а затем, развив максимально возможный ход, ринулись вместе с миноносцами первого отряда в сторону Быдзево.

А в это время сильно избитый «Севастополь» входил на буксире в гавань Дальнего. Пожар на нем почти потушили, но все равно исковерканные и закопченные борта показывали, насколько тяжело дался броненосцу этот бой. С берега за ним наблюдало немало любопытных глаз. Но если русские мастеровые смотрели на покалеченный корабль с нескрываемой тревогой, то китайцы равнодушно или даже со злорадством. Среди последних был и господин Вонг, нарядившийся на этот раз как средней руки торговец. Полюбовавшись на повреждения «Севастополя» и погадав о судьбе прочих русских кораблей, он собрался было идти домой, как к нему подошел оборванный китаец с грязной косой и, подобострастно поклонившись, передал записку. Прочитав накарябанные на обрывке бумаги иероглифы, лжекитаец нахмурился и быстрыми шагами направился к дому Тифонтая. Оглядевшись перед калиткой и не заметив ничего подозрительного, Вонг вошел внутрь и скоро стоял перед купцом, внимательно читавшим какую-то толстую книгу.

– У вас есть для меня новости? – обеспокоенно спросил он погруженного в чтение Тифонтая.

– Да, – неопределенно махнул головой китаец.

– Говорите.

– Русская эскадра вышла из внутреннего рейда в открытое море.

– Но… каким образом? Вы же утверждали, что до окончания работ по освобождению прохода еще не менее трех недель!

– Как видите, я ошибался, – сокрушенно вздохнул тот.

– Непростительная ошибка, надо немедленно сообщить нашим…

– Я думаю, все «ваши» уже знают.

– Что-то вы не выглядите слишком уж расстроенным, – протянул Вонг, подозрительно глядя на своего собеседника.

– С чего бы мне расстраиваться? – удивился тот. – Я не являюсь подданным вашего микадо, и мне нет дела до его удач или поражений.

– Негодяй, – процедил японец, – ты пожалеешь об этом!

Выпалив это, он бросился на купца, но тот, неожиданно проявив несвойственную его возрасту сноровку, увернулся и бросил в шпиона первое, что подвернулось ему под руку – толстый фолиант Конфуция. Не ожидавший такой подлости Вонг растянулся на полу, но тут же вскочил.

– Я всегда считал, что китайская философия выше японской, – покачал головой Тифонтай.

– Надеюсь, в потустороннем мире эта мысль придаст тебе успокоения, – прохрипел лжекитаец, вытаскивая нож.

– Поигрались, и будет, – решительно заявил за его спиной вышедший из соседней комнаты с двумя жандармами ротмистр Познанский.

Вонг резко обернулся, одновременно замахиваясь ножом, но увидев, что на него смотрят дула трех револьверов, сник.

– Я буду носить цветы на вашу могилу, – пообещал ему купец, – какие предпочитаете?

– Не думаю, что у вас будет на это время, ибо мы скоро там встретимся, – отвечал шпион.

– Ну, хорош по-басурмански говорить, – прервал его унтер, отбирая нож и скручивая руки за спиной.

– Рекомендую вам с самом скором времени покинуть Квантун, – сказал китайцу Познанский, дождавшись, когда Вонга выведут. – Похоже, что здешний климат может оказаться вам весьма вредным.

– Не премину воспользоваться вашим советом, господин ротмистр, – поклонился ему китаец, – если у достопочтенного господина Микеладзе нет для меня других поручений…

– Я как раз передал вам слова Александра Платоновича.

– Я думал, он лично придет за господином Вонгом. Вероятно, его задержали какие-то очень важные дела? Возможно, он наносил визит к племяннице…

– Господин Тифонтай, – из голоса жандарма мгновенно исчезла вальяжность, – у его сиятельства князя Микеладзе действительно есть важные дела, о которых вам знать не обязательно. Мы очень благодарны вам за оказанное содействие и настоятельно рекомендуем покинуть наш богом спасаемый город, а также как можно крепче забыть о некоторых известных вам обстоятельствах. Если вы в точности исполните эти наши рекомендации, то мы в свою очередь забудем о том, что ваше содействие было не совсем добровольным и ранее вы вполне исправно служили нашим врагам. Это понятно?

– Более чем, господин Познанский.

– Честь имею!

* * *

На японских бронепалубниках, разумеется, заметили маневр, проделанный крейсерами противника, и попытались преградить им путь, но не тут-то было. Красавец «Аскольд», подняв бурун, упрямо рвался вперед, увлекая за собой своих товарищей, так что даже тихоходная «Паллада» сегодня почти не отставала от него. Два русских шеститысячника легко разогнали собачек адмирала Дева и ринулись вперед, прокладывая дорогу более легким собратьям и миноносцам. Через два часа стремительного бега они достигли островов Эллиота и, обогнув их, ринулись к месту высадки японского десанта. Все это время их радиопередатчики продолжали забивать искрой японские переговоры, и охранявший караван транспортов адмирал Мису никак не мог понять, что же случилось. Увидев идущие на полном ходу вражеские крейсера, он очень удивился, но тут же двинулся им напересечку. Имевшихся у него сил должно было хватить, чтобы надежно защитить своих подопечных от прорвавшихся легких сил противника. Но тем не менее бой получился тяжелым. Большие русские крейсера, отчаянно маневрируя, атаковали японцев, заставляя их концентрировать огонь на себе, и проложили, таким образом, дорогу остальным. «Боярин» и «Новик» тем временем сцепились с «Сумой» и «Акицусимой» и «Тацута».

А вот миноносцы, совершенно не обращая внимания на бой, подобно саранче ринулись истреблять японские пароходы, мобилизованные для перевозки войск суда. Японские вспомогательные крейсера и миноносцы пытались защитить своих подопечных, но все было тщетно. Русским удалось потопить три больших и пять маленьких транспортов, заставив остальных разбежаться в разные стороны. Капитаны тех судов, что уже начали разгрузку, приняли решение выбрасывать их на берег, попытавшись спасти хотя бы людей. На некоторых транспортах офицерам удалось сохранить хотя бы подобие порядка и организованно спустить шлюпки, на других солдаты в панике прыгали за борт и пытались достичь берега вплавь. Многие утонули, но большинству все же удалось спастись, однако их испытания на этом не закончились. Вездесущий «Новик» ухитрился-таки прорваться сквозь завесу японских крейсеров и, пустив по транспортам несколько мин, принялся обстреливать берег из своих орудий. Прогремевшие взрывы так сильно подействовали на переживших высадку людей, что многие из них бросились искать спасения в окружающих лесах, где их потом долго отлавливали патрули.

Узнав, что моряки все это время просто морочили ему голову и в любой момент могли выйти в море, Стессель пришел в состояние бешенства. Грязно обругав всех имеющих отношение к флоту и вообще воде, генерал немного выпустил пар и крепко задумался. За этим занятием и застала его супруга. Злые языки в Артуре приписывали мадам Стессель неограниченное влияние на мужа, что было почти правдой. Умная и волевая дама действительно многое могла, но вот в чисто военные вопросы никогда не лезла, по крайней мере напрямую. Вот и в этот раз, выслушав своего раздраженного мужа, она лишь кротко вздохнула и поинтересовалась:

– А что, Анатоль, раз наши моряки пошли в бой, так, верно, у них будут потери?

– Да чтобы их всех потопили! – прорычал в ответ генерал.

– Бедные матросики, – с жалостью проговорила Вера Алексеевна и тут же снова спросила: – А как ты думаешь, если эскадра схватится с японцами, так они прекратят высадку и не смогут взять Порт-Артур в осаду?

– С теми силами, что они успели высадить, вряд ли.

– А много ли они успели?

– Точно не знаю, душа моя, – отвечал успокоившийся генерал, – но судя по донесениям, четыре – шесть батальонов с артиллерией высадили. Может, немного больше.

– Ну, это совсем немного. В Китайском походе ты и больше громил.

– Что ты сказала? – немного удивленно спросил Стессель. – А ведь верно, если высадившиеся японцы останутся без поддержки, то их можно будет легко разгромить. Так ты советуешь…

– Ах, о чем ты говоришь, Анатоль, – защебетала Вера Алексеевна, – как я могу тебе советовать, если я ничего в этом не понимаю! Просто если моряки победят с большими потерями, а ты победишь с малыми, то неизвестно, кого еще объявят большим героем!

– Ну, разгромить несколько батальонов противника невелика победа…

– Так напиши в донесении, что разгромил несколько дивизий! – в голосе генеральши зазвенел металл. – Только теперь немедленно отправляйся в Цзиньчжоу и скажи этому бывшему жандарму, чтобы он оторвал свой зад от кресла и атаковал противника!

Под напором супруги Анатолий Михайлович едва не вытянулся во фронт и не щелкнул каблуками, но мадам Стессель уже спрятала клыки и подарила ему самую обворожительную улыбку.

– Просто мне кажется, мой дорогой, что Фок в последнее время слишком много о себе думает. Ведь это ты тут самый главный, не так ли? И если тебе в голову пришел такой хороший план, так пусть он пойдет и исполнит его.

– Ты совершенно права, Верочка, я немедленно отправлюсь к Фоку и прикажу ему действовать по разработанному мной плану.

Сказав это, генерал заторопился, вызвал адъютанта и приказал ему готовиться к отъезду, не забыв прихватить в качестве конвоя единственную оказавшуюся в гарнизоне кавалерийскую часть – сотню Верхнеудинского казачьего полка. Не прошло и часа, как Вера Алексеевна провожала своего ненаглядного в поход. Помахав мужу рукой и перекрестив его на прощание, она грустно улыбнулась и тихонько сказала про себя:

– Езжай уж, стратег!

* * *

Что бы ни говорили сторонники Дарвина, человек создан по образу и подобию божьему. Иначе как бы он смог создавать величественные здания, прекрасные картины и другие произведения искусства? Впрочем, судя по всему, без какого-то животного тоже не обошлось. Вряд ли, конечно, это была обезьяна, скорее какой-то хищный зверь. Потому что что бы ни создавал один человеческий разум, другой непременно приспосабливал это к убийству себе подобных. Люди овладели металлами, но лишь для того, чтобы ковать себе мечи. Они одомашнили лошадей, чтобы на войну можно было ехать, а не идти. Наконец, они подчинили себе силу пара и электричества, но все, на что их хватило, это построить огромные броненосцы, способные закинуть тяжеленный снаряд на совершенно невообразимое расстояние.

Вот и теперь тысячи людей, совсем недавно еще не очень-то хорошо знавших о существовании друг друга были, заняты своим любимым делом – воюют.

Закованные в стальную броню корабли обменивались с противником ударами, стараясь нанести как можно больший вред. И преимущество, увы, опять было за японцами. Их корабли были больше, они были лучше бронированы и вооружены. Наконец их артиллеристы лучше стреляли. Иессен, вероятно, не раз уже пожалел, что не перенес свой флаг на мощный и хорошо защищенный «Ретвизан». К сожалению, высокобортный красавец «Ослябя» был совсем не так крепок, как броненосец, построенный в далекой Америке. Его лишенные защиты оконечности, казалось, притягивали к себе вражеские снаряды, наносившие огромные разрушения. Впрочем, пока корабль сохранял боеспособность и вел ожесточенный бой со своим противником. Японцы, принужденные к бою на короткой дистанции, буквально заваливали своих противников снарядами, впрочем, так же получая в ответ. Но русские корабли, к сожалению, были хуже защищены и потому получали куда более тяжкие повреждения. «Ослябя» еще как-то держался, а вот его собрату «Пересвету» приходилось туго. Половина его артиллерии бездействовала, небронированные участки борта разбиты. Одна из труб разорвана пополам, и сбита стеньга. Получившая при строительстве несколько лучшую защиту «Победа» куда легче перенесла огонь противника, лишенного к тому же доброй половины своей артиллерии. Лучше всех дела обстояли и на «Ретвизане» и «Цесаревиче». Хорошо забронированные, они безболезненно переносили японский обстрел, вполне успешно отвечая ему. Адмирал Того, увидев адмиральский флаг на «Цесаревиче», приказал стрелять по нему. На деле это привело к тому, что носовая башня «Микасы» и большинство шестидюймовок вели огонь по «Ретвизану», а на долю флагмана Ухтомского пришлось лишь то, что осталось. В результате самые мощные русские броненосцы вели стрельбу практически в полигонных условиях. Увы, как ни старался Вирен, ему все же не удалось совершить чуда и сделать из не слишком опытных артиллеристов виртуозов своего дела, но все же прогресс был налицо. Идущему концевым в японской колонне «Микасе» было совсем неуютно под огнем двух противников. А к ним потихоньку приближался третий. Механики «Полтавы» сделали невозможное, раскочегарив свой корабль до шестнадцати узлов, и самый лучший стрелок русской эскадры, отыгрывая кабельтов за кабельтовым, догонял своего противника. Едва дистанция сократилась, носовая башня русского броненосца дала залп, легший с недолетом, но хорошо по целику. Следующие два легли гораздо ближе, а четвертый и вовсе, скорее всего, привел бы к накрытию, но тут события понеслись вскачь.

В этой борьбе не желавших уступать друг другу соперников все должен был решить случай. Кто первым выбьет противника из строя, тот и победит!

Адмиралу Того совсем не нравилось, что его колонна никак не может опередить своего соперника. Проклятая пробоина в носу все более захлестывалась водой, не давая кораблю развить полный ход. К тому же русские все больше прижимали японскую колонну к берегу, вынуждая их сокращать дистанцию, на которой их проклятые снаряды становились все более действенными. Нужно было во что бы это стало вырваться из смертельных клещей и вернуть себе свободу маневра.

Впрочем, аварийные партии уже задраили носовые отсеки и подкрепили переборки, так что час гонки «Микаса» должен был выдержать. Получив заверения от командира корабля, что все возможное сделано, японский командующий приказал просигналить эскадре прибавить ход до полного. Огромный японский броненосец, не дожидаясь ответа, ускорился, нагоняя немного оторвавшихся собратьев. И тут японцам улыбнулась удача. Очередной двенадцатидюймовый снаряд, угодивший в «Пересвет», разбил броневую крышку люка, а его осколок попал в подшипник левого вала, и тот начал греться, угрожая расплавиться и лишить броненосец значительной части хода. Пришлось уменьшать обороты левой машины и компенсировать поворот рулем. Скорость тут же упала, и корабль начал терять место в строю. Сбитые стеньги не давали возможности просигнализировать о случившемся на «Ослябю», и командовавший «Пересветом» Бойсман не нашел ничего лучше как выкатиться из колонны вправо, чтобы не подставляться под огонь всей эскадры японцев.

– А вам не кажется, что огонь «Хатцусе» несколько ослабел? – поинтересовался у Алеши адмирал за несколько минут до этого.

– Так точно, – отвечал тот ему, – одна из его двенадцатидюймовок перестала вести огонь.

– Славно.

На языке великого князя вертелось, что столь малое повреждение противника после почти полуторачасового боя мало чем может помочь, но он промолчал.

– Есть попадание! – восторженно закричал Черкасов, увидев, как на шкафуте младшего флагмана японцев вспыхнул пожар.

– Ура! – поддержали его крик осиплыми голосами присутствующие.

Но их крики тут же прервал полный отчаяния голос:

– «Пересвет» вышел из строя!

– Что?!

И действительно, идущий вторым русский броненосец, окутанный дымом от пожаров, стремительно выкатился из строя. На японских кораблях этот успех встретили дружными криками «банзай!», а «Сикисима» тут же перенес огонь на «Ослябю». Впрочем, ответ русских не заставил себя ждать. Броненосец «Победа», уже добившийся немалого успеха, продолжал выбивать артиллерию «Асахи», разбивая один за другим казематы с пушками. Вдобавок к этому расчет кормовой башни, пытаясь вести огонь с максимальной скорострельностью, совсем перестал банить стволы, и, как и следовало ожидать, при очередном заряжании произошел разрыв ствола. Все это привело к тому, что вполне исправный корабль практически лишился артиллерии и почти не мог стрелять по врагу. Японская колонна тем временем прибавила ход, и «Ослябя» оказался один против двоих противников. Мгновенно засыпанный снарядами, русский флагман отчаянно огрызался и даже вколотил в «Хатцусе» напоследок один за другим три снаряда, но ужасные японские фугасы, подобно исполинским тесакам, располосовали ему трубы, и он потихоньку начал отставать. Симамура мог торжествовать, ведомая им эскадра вырвалась-таки из огненного мешка и почти уничтожила при этом два вражеских корабля. Однако довольно оглянувшись назад, японский адмирал похолодел. За его флагманом шло всего три броненосца, причем на последнем из них, «Асахи», бушевал пожар, а артиллерия молчала. Но это еще было полбеды, а где же «Микаса»? Увы, догнавшая-таки японскую колонну «Полтава» в последний момент сумела найти в защите своего противника ахиллесову пяту. Двенадцатидюймовый русский снаряд с хирургической точностью ударил в единственное незащищенное у японского броненосца место – корму. Проломив борт, он проник в румпельное отделение и разорвался, уничтожив рулевую машину. К несчастью для японских моряков, как раз в этот момент в боевой рубке переложили штурвал, чтобы хоть немного сбить прицел пристрелявшимся, наконец, русским броненосцам. И поврежденный японский флагман, вместо того чтобы пойти вслед за своим отрядом, покатился к русскому строю. На «Победе», с которой уже почти поравнялся японский броненосец, в первый момент подумали, что японец решился идти на таран, и Зацаренный приказал даже переложить руль, чтобы увернуться. Однако скоро стало ясно, что противник потерял управление. Упускать такой момент было никак нельзя, и русские пушки, перенеся огонь на нового противника, загрохотали с максимально возможной скорострельностью. Дистанция сократилась сначала до пятнадцати, а затем и десяти кабельтовых. Промахнуться на таком расстоянии было довольно затруднительно, и попадания следовали одно за другим. Вскоре весь нос японского корабля был разбит, а к веселью присоединился корабль Вирена. Башенная артиллерия построенного во Франции «Цесаревича» была не слишком скорострельна, однако ее огонь было легко сосредоточивать на курсовых углах.

Таким образом получилось, что лишившийся управления японский корабль с трех сторон расстреливали практически на пистолетной дистанции, правда, нельзя сказать, чтобы безнаказанно. Разворот позволил японцам ввести в дело артиллерию неповрежденного борта, и русские броненосцы тут же почувствовали на себе, что противника рано списывать со счетов. Тем не менее их превосходство было подавляющим. И хотя русским снарядам пока не хватало мощности пробить главный пояс или башни, но более тонкие траверзы и казематы не могли служить им преградой, и они, пробив броню, калечили внутренности своего врага. Все это время японские моряки лихорадочно пытались поставить перо руля прямо, чтобы поврежденный броненосец мог управляться хотя бы машинами, и когда он практически развернулся, им это удалось. Однако лучше бы они этого не делали, потому что теперь к нему на полном ходу приближались «Полтава» и несколько отстававший «Николай», а «Микаса» шел к ним навстречу, будто агнец на заклание.

Тем временем на увлекшихся расстрелом потерявшего управление японца броненосцах заметили бедственное положение своего флагмана. Князь Ухтомский не был не то что хорошим, а вообще каким-нибудь флотоводцем, что, в общем-то, знали все на эскадре. Однако в данной ситуации он поступил совершенно верно. Просигналив на «Полтаву», чтобы они добивали подранка, «Цесаревич» вышел из строя и поспешил на помощь «Ослябе», ведя за собой вставших ему в кильватер «Ретвизана» и «Победу».

На японском броненосце, получив небольшую передышку, не обольщались. Повреждения, полученные им от трех противников, были слишком велики, а приближавшиеся к нему «Полтава» и «Николай», несмотря на устарелость, славились своими артиллеристами. К тому же державшиеся до сих пор в стороне русские миноносцы перестали изображать статистов и начали кружиться все ближе к ним, как будто прикидывая, созрел ли этот плод и можно ли его уже сорвать. Впрочем, на их счастье, самые лучшие и скоростные миноносцы у русских были в первом отряде, ушедшем вместе с крейсерами к месту высадки десанта. Те же, что подбирались к «Микасе», были из второго, в который собирали тихоходов, склонных к поломкам.

* * *

Идущий отдельно от главных сил бой броненосных крейсеров также поначалу шел при явном преимуществе японцев. Будучи втроем против двух, они массировали огонь то на одном, то на другом русском крейсере, старясь выбить его из строя. Однако те вовсе не собирались терять ход или управление и, отчаянно маневрируя, отвечали ударом на удар. «Баяну» удалось несколько раз поразить «Ниссин» и получить несколько попаданий в ответ. Самое тяжелое повреждение было от десятидюймового снаряда с «Касуги», но пока флагман Рейценштейна держался. Следующий за ним в кильватер «Громобой» пока не получил значимых повреждений, возможно потому, что «Касуга» вел огонь в основном по «Баяну», а от восьми- и шестидюймовых снарядов он был защищен достаточно надежно. Так продолжалось, пока японцам не удалось выбить из строя «Пересвет» и сосредоточить огонь на «Ослябе». Эссен первым сообразил, чем это грозит оказавшемуся в одиночестве флагману, и указал на опасность Рейценштейну. Адмирал на секунду задумался, а затем отрывистым тоном отдал приказ, и русские крейсера, задымив из всех труб, ринулись на помощь.

Адмирал Симамура с каменным лицом наблюдал за избиваемым русским броненосцем. Было очевидно, что тот получил тяжелые повреждения, однако тонуть упрямый корабль совершенно не собирался. А к нему с двух сторон уже спешили на помощь, и если крейсера не вызвали у него ничего кроме презрительной усмешки, то идущие на всех парах броненосцы могли доставить немало неприятностей. Дело было в том, что русские снаряды оказались вовсе не такими малодейственными, как казалось поначалу. Изрядно нахватавшись еще под анфиладным огнем при выходе из Талиенванского залива, «Хатцусе» немало получил от «Осляби» и во время линейного сражения. Его артиллеристы оказались настоящими специалистами своего дела, и даже прекрасное бронирование не могло избавить броненосец от повреждений. Но хуже всего было то, что русским удалось выбить из строя «Микасу» вместе с адмиралом Того. Флагмана надо было выручать, и Симамура скрепя сердце приказал поворачивать, оставив русский броненосец недобитым.

* * *

Пылающая развалина, некогда бывшая красавцем «Ослябей», медленно брела по морю, окутанная клубами дыма и избиваемая противником. Артиллерия его была приведена к молчанию, и лишь кормовая башня время от времени огрызалась по врагу, напоминая, что русский флагман еще жив и ведет бой. По странному стечению обстоятельств, единственным его неповрежденным местом оставалась броневая рубка. Несмотря на творившийся вокруг ад, попаданий в нее почти не было, и лишь несколько случайных осколков проникли внутрь, так никого и не задев. Все приборы в ней были исправны, все люди живы, а броненосец медленно умирал. Тягостное молчание людей, все понимающих, но не могущих ничего предпринять, повисло в тесном помещении. Внезапно всеобщее уныние прервал крик сигнальщика:

– Японцы отворачивают!

А вслед за ним еще один:

– Наши!

Действительно, на помощь к обреченному кораблю спешили его товарищи, и в сердцах простившихся уже было друг с другом людей радостно застучало: «Не бросили, не забыли!»

* * *

Не успели оставившие «Ослябю» в покое японцы развернуться, как отчаянный «Баян», выскочив перед японскими кораблями, начал по ним пристрелку. Мощные броненосцы невозмутимо продолжали свой маневр, и со стороны казалось, что русский крейсер отогнал весь вражеский отряд.

– Вы только посмотрите, что вытворяет Рейценштейн! – радостно воскликнул Иессен. – Право, даже не ожидал от него…

– У него там Николай Оттович, – хрипло отозвался Алеша, – с ним и не такое вытворишь!

– А вон «Цесаревич» ведет колонну, – загомонили с другой стороны, – видать, они «Микасу» уже добили! Сейчас раскатаем японцев, как пить дать раскатаем.

– Боюсь, уже без нас, – грустно проронил великий князь, не разделявший отчего-то всеобщего воодушевления.

– Да что с вами, Алексей Михайлович? – удивленно спросил командующий. – Ну да, попало нам знатно, так мы рядом с базой. Господь не без милости, доведем броненосец до Порт-Артура, да и починим.

– Вам надо перейти на другой корабль, – не слушая его, продолжал говорить Алеша, – лучше всего на «Ретвизан»…

Лицо командира «Осляби» все больше бледнело и, с трудом договорив, он вдруг вынужден был схватиться за амбушюр[108]. Все присутствующие с недоумением обернулись к нему, и вдруг горнист, заметивший, как на белоснежном мундире великого князя расплывается красное пятно, с ужасом закричал:

– Его императорское высочество ранен!

* * *

Когда Стессель появился в штабе четвертой дивизии, их превосходительство генерал Фок изволили обедать. Александр Викторович с утра находился в превосходном расположении духа, и никакие мелкие неприятности, вроде высадки японцев в шестидесяти верстах от него, не могли испортить ему настроения. Во всяком случае, он так думал. Впрочем, поначалу визит начальника Квантунского укрепленного района не показался ему чем-то неприятным. Ну, подумаешь, посетил, дело-то житейское. Но дальше все пошло совсем не так, как он рассчитывал. Анатолий Михайлович, с которым у него успели сложиться вполне приятельские отношения, был сегодня настроен крайне нелюбезно, присоединиться к трапезе отказался и потребовал точных сведений о нахождении японцев. Услышав это, Фок почувствовал себя немного неловко. Дело в том, что выставив караулы вокруг своей позиции, он совершенно не озаботился разведкой. Однако бывший жандарм скоро нашелся и приказал позвать подхорунжего Стражи КВЖД Нестроевого, недавно притащившего со своими казаками пленного японского офицера. Японского языка никто в дивизии Фока не знал, а по-китайски тот общаться отказывался. Так что генерал решительно не мог себе представить, что с ним делать. Бравый подхорунжий явился через несколько минут и четко доложил обо всех обстоятельствах дела.

– Что говорит пленный? – важно осведомился Стессель.

– Не могу знать, ваше превосходительство, – гаркнул казак, – не говорит по-нашему!

– Что же переводчика не сыскали?

– По-китайски тоже молчит, анафема!

– Так прислали бы его в Артур, – рассердился генерал, – уж у нас бы ему язык развязали!

– Их превосходительство генерал Фок не велели!

Впрочем, начальник укрепрайона уже сообразил, что такое решение вне компетенции казака, и сменил гнев на милость.

– За взятие пленного полагается тебе, братец, крест. Но, может, кто еще отличился, так ты доложи, за богом молитва, а за царем служба не пропадает!

– Так все и отличились, ваше превосходительство, – усмехнулся подхорунжий, – мы к ним ночью когда наведались, все кинжалы и шашки кровушкой напоили.

Стессель, взглянув в глаза казаку, сразу понял, что тот не лжет, и немного поежился.

– Ну, все так все, ступай пока, братец! А пленного приказываю доставить в Порт-Артур и передать ротмистру Микеладзе.

– Слушаюсь!

– Анатолий Михайлович, – снова подал голос Фок, – может, все-таки перекусишь с дороги?

– Боюсь, господин генерал-майор, – процедил тот в ответ, – у нас нет на это времени! Вы, может, не обратили внимания, но вокруг война-с! А у вас противник под носом творит что хочет. Приказываю немедленно выдвинуться вперед и атаковать!

– Анатоль, какая муха тебя укусила? Да там их, наверное, дивизия уже высадилась. А если их флот поддержит? Нет, я решительно тебя не понимаю…

– Их флот сейчас сражается с нашим, – не терпящим возражений тоном прервал его Стессель, – и если мы не поторопимся, то все лавры достанутся опять морякам. Посему извольте выполнять!

– Как сражается? Ведь проход загорожен…

– А так! Ничего эти черти узкоглазые не загородили, это наши флотоводцы доморощенные притворились, будто их закупорили. А теперь, дождавшись, пока японцы сами с транспортами придут им в руки, перетопят их, – и прямиком в спасители отечества!

– Черт возьми! – только и смог проговорить Фок.

– Вот именно! А потому приказываю вам, генерал, немедленно выступайте и рассейте тех, кто успел высадиться!

– Но ведь туда более шестидесяти верст…

– Так чего же ты ждешь? – Стессель перестал говорить официально и перешел к обычной при разговоре между ними манере. – Пошли для начала хоть разведку и выдвигайся!

* * *

Дивизия генерала Фока была создана совсем недавно из бригады, которой он командовал прежде. Правда, как это часто бывает при реорганизациях, в ходе ее от исходной части мало что осталось. Каждый из четырех батальонов, бывших в бригаде, прежде развернули в полк, изъяв перед тем по одной роте для формирования других частей.

В результате в новообразованной дивизии кадровых солдат оставалась едва ли треть, щедро разбавленная как безусыми новобранцами, так и запасными – степенными бородатыми дядьками, давно забывшими солдатскую премудрость. Ситуация несколько улучшилась, когда к дивизии присоединили пятый Восточносибирский стрелковый полк полковника Третьякова, который, по счастливой случайности, как раз и располагался в Цзиньчжоу. Казалось бы, раз под рукой хорошо обученный кадровый полк, так его и надо послать в наступление. Однако генерал Фок, движимый какими-то своими резонами, приказал первым выдвинуться одному батальону из числа расквартированных в Талиенване, усилив его полубатареей. На что он рассчитывал, сказать трудно. Возможно, на то, что пока будет происходить перегруппировка, ситуация разъяснится и приказ отменят. Однако время шло, приказ оставался в силе, и русский авангард, растянувшись длинной колонной, двинулся навстречу своей судьбе.

Японцы после ночного налета казаков быстро сделали выводы и помимо караулов вокруг лагеря выслали по всем дорогам усиленные дозоры и выставили охранение. Самый дальний из них дошел до деревни Сяготунь примерно в половине пути от Быдзево до Цзиньчжоу, где и занял позицию, незадолго до того как туда подошли первые две русские роты. У японского командира было под рукой вполовину меньше людей, однако он не растерялся. Заняв своими солдатами прилегающие к дороге высоты, он дождался, когда русский отряд оказался перед ним как на ладони, и приказал открыть огонь.

Ситуация усугубилась тем, что Фок, посчитавший, что казаки и командовавший ими подхорунжий подвели его, не стал брать их с собой. Вместо этого впереди русского авангарда гарцевали на конях несколько стрелков из охотничьей команды во главе с подпоручиком Николаенко. Недавно закончивший училище офицер успел составить себе репутацию требовательного и придирчивого начальника, быстрого при том на расправу. Последнее очень импонировало генералу Фоку, весьма поощрявшему своих «дантистов», несмотря на то что в последнее время в армии подобные вещи стали редкостью. Метивший в адъютанты подпоручик был плохо знаком с местными реалиями, а его солдаты более следили за тем, чтобы держать в порядке амуницию, нежели смотрели по сторонам, и потому японская засада осталась ими незамеченной.

Скрывавшиеся на заросших кустарником холмах японцы дождались, когда русская колонна окажется между ними, и открыли самую частую стрельбу, на какую только были способны их винтовки.

Попав под плотный огонь, стрелки разделились. Одни взялись за оружие и принялись отвечать своему противнику. Другие же растерялись и побежали, в панике бросая амуницию и устилая при этом землю телами в белых рубахах.

Положение спас командир полубатареи, приказавший снять пушки с передков и немедленно начать обстреливать близлежащие склоны шрапнелью. Противник, впрочем, не стал дожидаться, пока не слишком опытные русские артиллеристы нащупают его позиции, и стал организованно отходить, потеряв всего несколько человек.

Едва прогремели первые выстрелы, подпоручик Николаенко поначалу немного растерялся, не зная, за что хвататься, за револьвер или шашку. Затем он вздумал было галопом скакать обратно, но тут японцы принялись стрелять и по ним. Одна из пуль попала в офицерского коня, и тот, взвившись от боли, упал набок, придавив подпоручику ногу. Подчиненные его, недолго думая, дали стрекача, бросив своего начальника одного. Неожиданно для него самого, голова молодого офицера, попавшего в безвыходное положение, начала мыслить чрезвычайно ясно. Стараясь не выдать себя движением, Николаенко буквально кончиками пальцев расстегнул кобуру и, взведя курок, притворился мертвым. Как он и ожидал, японцы не могли оставить без внимания такую добычу, как вражеский офицер, и несколько солдат короткими перебежками двинулись к нему. Увидев, что он лежит, не подавая признаков жизни, они перестали осторожничать и кинулись к нему гурьбой, и в этот момент подпоручик выстрелил. Расстояние было смешным и, несмотря на неудобство, подпоручик расстреливал их одного за другим, как в тире. Некоторые пытались палить из винтовок в ответ, но тут лошадиная туша из обузы превратилась в защиту и приняла на себя вражеские пули. Наконец барабан опустел, и офицер откинулся на землю. Больше он ничего сделать не мог, ведь даже если бы ему и удалось дотянуться до сумки с запасными патронами, вряд ли он успел бы перезарядить казенный наган. Послышались осторожные шаги, и к нему вышел невысокого роста кривоногий японец с винтовкой наперевес. Радостно ощерившись при виде беспомощного состояния Николаенко, он замахнулся, как будто примеряясь, куда ловчее воткнуть штык. Подпоручик не был трусом, но в этот момент нож, закрепленный на винтовке, показался ему таким страшным, что молодой человек невольно зажмурился. Однако с закрытыми глазами ждать неминуемой смерти было еще страшнее, и он прикусил губу, чтобы не закричать от ужаса. Выстрел прозвучал хлестко, как удар плети по обнаженной плоти, и на почти простившегося с жизнью офицера мешком свалился собиравшийся заколоть его японец. Через некоторое время ничего не понимающий Николаенко почувствовал, как кто-то пытается вытащить его из-под лошади. Открыв глаза, он с удивлением увидел, что ему пытается помочь Фролов, самый бестолковый солдат в команде, которому больше всех доставалось от строгого молодого начальника. Невысокого роста, кряжистый, с некрасивым грубым лицом, он плохо маршировал, отвратительно выполнял ружейные приемы и органически был неспособен запомнить хоть что-нибудь на занятиях словесностью. Держали его в команде только за умение обращаться с лошадьми. В этом Фролов был абсолютным кудесником, буквально чувствующим каждую, даже самую малую надобность своих четвероногих подопечных. Те отвечали ему полной взаимностью и тянулись к неуклюжему и вечно замызганному солдату, проводящему с ними все свое время. Это было его единственным достоинством, не спасавшим, впрочем, от кулака подпоручика, за исключением одного: Фролов прекрасно стрелял.

– Эх, какую коняку загубили, черти узкоглазые, – приговаривал он, вытаскивая своего командира из-под лошадиной туши.

– Спасибо тебе, братец, – пролепетал спасенный.

Николаенко вдруг очень захотелось сказать ему что-то любезное, и он сбивчиво стал говорить, что теперь Фролову за спасение офицера непременно дадут крест, а затем отчего-то спросил, откуда у того кровоподтек на скуле, и тут же сконфуженно замолчал, припомнив, что сам его и ударил поутру. Солдат в ответ внимательно посмотрел на смутившегося офицера и, неожиданно ухмыльнувшись, ответил:

– Коняку ковал бестолковую, ваше благородие, вот и лягнула сволочь!

* * *

Узнав, что его авангард попал в засаду, генерал Фок остановил наступление, доложив, что встретил превосходящие силы противника и ведет с ними бой. Однако Стессель, уже знающий результаты сражения эскадр, оставил его донесение без внимания и послал очередной приказ – атаковать! Начальнику четвертой дивизии ничего не оставалось делать, как подчиниться, тем более что приказ был привезен не князем Гантимуровым, как обычно, а лично его императорским высочеством Борисом Владимировичем.

Великий князь не смог усидеть в штабе и, узнав, что начались бои на сухопутье, вызвался отправиться с приказом. Генерал Стессель отнёсся поначалу к этой идее без энтузиазма, однако его порученец опять был отправлен в маньчжурскую армию, и ему пришлось скрепя сердце согласиться. Тем более что лейб-гусар обещался вести себя осмотрительно и на рожон не лезть. Отправив с ним для охраны высокой персоны и собственного успокоения сотню верхнеудинцев, Анатолий Михайлович принялся ждать известий, и они не заставили себя ждать.

Пока войска Фока стояли, японцы успели подтянуть подкрепления, включая несколько полевых пушек, с большим трудом выгруженных с выброшенных на берег пароходов. Так что теперь русский авангард встретили не только винтовочные, но и орудийные залпы. Стрелковые цепи, осыпаемые вражескими гранатами, сначала остановились, а потом, устилая землю телами в белой форме, отошли на исходные позиции. Ответ не заставил себя ждать, на ближайшую пологую вершину вихрем влетела русская полубатарея и, мгновенно сняв орудия с передков, выпустила по вражеской артиллерии несколько снарядов. Противник немедля начал отвечать, и между ними завязалась ожесточенная перестрелка. Японским наводчикам первым улыбнулась удача, и угодившая в одну из русских пушек граната снесла ее с вершины, проредив осколками расчеты соседних. Однако этот успех оказался последним, и над стоящей открыто японской артиллерией вспухли облачка разрывов шрапнели. Вырвавшиеся на свободу из тесных снарядов чугунные пули в мгновение ока выкосили японскую прислугу, и пушки, лишенные артиллеристов, беспомощно замолчали. Пехота, ободренная поддержкой, снова пошла в атаку, но встреченная густыми винтовочными залпами залегла. Русские пушки несколько раз прошлись огненной косой по занятым японцами склонам, впрочем, без особого успеха. Таким образом, на фронте воцарилась шаткое равновесие, готовое в любой момент рухнуть.

Мрачно наблюдавший за ходом боя Фок недовольно покривился. Генерал считал наступление на Быдзево сущим безумием, грозящим русскому отряду, далеко удалившемуся от основных сил, окружением и разгромом, и был готов после первых японских залпов повернуть обратно. От этого шага его останавливал только находящийся при нем великий князь Борис Владимирович. Гусарский поручик, казалось, просто упивался видом сражения и готов был в любую минуту кинуться в самую гущу схватки. «Черт бы тебя взял!» – неприязненно думал Фок, имея в виду не то члена императорской фамилии, не то капитана Гобято, заставившего молчать японские пушки.

– Разрешите доложить, ваше превосходительство, – выскочил как черт из табакерки подхорунжий Нестроевой. – Осмелюсь доложить, что японцев можно обойти правым флангом. Там у них только дозор – человек двадцать. Возьмем по-тихому в ножи, ни один и не пикнет.

– Молчать! – взвился не терпевший инициативы подчиненных генерал. – Я, кажется, не отдавал никаких приказаний! Кругом марш! Пшел вон, каналья!

Немного опомнившись, Александр Викторович оглянулся в сторону великого князя, но тот, всецело занятый происходящим на поле боя, не обратил внимания на разнос, устроенный казаку. Подхорунжий, скрипнув зубами, отошел прочь и снова исчез, как будто и не появлялся. Борису тем временем, очевидно, наскучило смотреть в бинокль, и он, одернув мундир, повернул коня.

– Прошу прощения, господа, – заявил он обернувшимся на него офицерам штаба, – кажется, третья бутылка вчера была лишней.

Штабные понимающе переглянулись и не обращали более внимания на направившегося к кустам гаоляна великого князя. Однако тот не стал спешиваться возле зарослей и направился прямиком к стоящим неподалеку верхнеудинцам.

– Здравия желаем вашему императорскому высочеству, – поприветствовали его забайкальцы.

– Сотник, казаков в седло, – коротко приказал ему Борис Владимирович.

– Их превосходительство отдали приказ? – обрадованно спросил казачий офицер.

– Отдали, отдали, – улыбнулся великий князь.

– Казаки, на конь!

Поддерживаемая артиллерией русская пехота снова поднялась в атаку. Выставив вперед штыки, солдаты бежали на врага, надрывая глотки в надсадном крике, превращавшемся в жуткий вой. Казалось, ничто не сможет их остановить, но гордые сыны Ямато нисколько не уступали своему противнику в воинской доблести. Их офицеры схватились за сабли и подняли своих подчиненных навстречу врагу. Примкнув ножевидные штыки к своим «арисакам», японцы неудержимо рванули вперед, и скоро две волны, белая и синяя, схлестнулись посреди неширокой долины. Несколько тысяч человек, до сих пор не подозревавших о существовании друг друга, с упоением дрались, кололи штыками, стреляли один в другого. Поначалу бегущим под гору японцам удалось несколько смять цепи сибирских стрелков, однако скоро выяснилось, что в среднем русские выше и сильнее низкорослых японцев, а их винтовки со штыками куда длиннее, чем у их противников.

Подпоручик Николаенко вместе со своей командой тоже участвовал в том бою. Когда японцы контратаковали, он ринулся вперед, ужом вертясь между противниками, стреляя в одних из нагана и отбивая штыки других шашкой. Как будто мстя японцам за пережитый в прошлом деле страх, молодой офицер целый день бравировал своей храбростью, не кланяясь пулям и раз за разом поднимая оробевших солдат в атаку. Налетевшие гурьбой японцы едва не сбили его с ног, но расстрелявший барабан нагана подпоручик сумел-таки вырваться и пластал шашкой так, как былинные богатыри мечами. Вскоре справившиеся с первым замешательством стрелки догнали его и, круша врагов штыками и прикладами, рванули вперед. Японцы, впрочем, не собирались уступать и отчаянно контратаковали, стараясь достать своих противников. Давно распрощавшийся с жизнью Николаенко продолжал азартно рубить врагов, но в какой-то момент понял, что рядом никого, кроме своих, нет. Немного растерянно он оглянулся и понял, что, сражаясь, поднялся со своими солдатами на вершину холма.

– Казаки, – коротко пояснил недоумевавшему офицеру находившийся целый день рядом с ним Фролов и неопределенно махнул вперед рукой.

Подпоручик посмотрел в ту сторону и увидел, как бегущих японцев преследует по-разбойничьи гикающая и свистящая казачья лава. Впереди забайкальцев скакал молодой офицер в приметной венгерке и азартно рубил отставших врагов.

– Ваше благородие, – подал голос кто-то из солдат, – а чего дальше делать-то?

– А вон, видите, пушки японские стоят, – нашелся офицер, – добежите до них первыми, и все с крестами будете.

Охотники тут же двинулись к брошенным орудиям и, окружив их, принялись убирать трупы и собирать валяющуюся вокруг амуницию. За этим занятием и застал их объезжающий поле боя генерал Фок. Приняв доклад от Николаенко, он сдержанно похвалил его и приказал штабным не забыть в реляции о захвате вражеской батареи.

– Героев всех к крестам! – выкрикнул он напоследок и тронул поводья.

– Покорнейше благодарим, ваше превосходительство, – гаркнули в ответ повеселевшие солдаты, но генерал уже двигался дальше.

Скоро к нему подскакали великий князь и сотник с подхорунжим. Борис Владимирович громко доложил об успешной атаке и преследовании неприятеля, и Фоку волей-неволей пришлось благодарить за службу его казаков. Командир верхнеудинцев сотник Григорьев, кажется, так и не понял, что произошло, а вот хитрое лицо кубанца не оставляло сомнений – знает, подлец! Знает и втихомолку смеется над генералом. Настроение было испорчено окончательно, и Александр Викторович дернул поводьями. В этот момент один из лежавших до сих пор на земле без признаков жизни японец вскочил и, подхватив винтовку, выстрелил в генерала. Конь, испуганный выстрелом, взвился на дыбы, и раненый Фок кулем вывалился из седла, лишь по счастливой случайности не запутавшись в стременах. Все произошло настолько быстро, что никто не успел среагировать ни на выстрел, ни на падение начальника.

* * *

Людмила Сергеевна Валеева и прежде проводила большую часть своего времени в госпитале, а в последнее время и вовсе забыла дорогу домой. Прошедшее между русским и японским флотами сражение имело много последствий, но для врачей и сестер милосердия главным было огромное количество раненых, поступивших в береговые госпитали. Хирурги сбились с ног от усталости, извлекая из тел бесчисленные осколки, отрезая поврежденные конечности и зашивая рваные раны, но, несмотря на все их усилия, многие умирали, пополняя христианское кладбище Порт-Артура. Раненых было так много, что даже офицерские палаты были переполнены паче всякой меры, и только один пациент был удостоен отдельной – великий князь Алексей Михайлович. Когда Мила узнала, кого именно с такими предосторожностями привезли в их госпиталь дюжие моряки, сердце ее оборвалось. Каждый день она видела ужасные раны и даже смерти, но он – он казался ей неуязвимым, подобно древним героям. Увы, у этого Ахиллеса тоже нашлась своя пята, и случайный осколок, влетевший в тесноту рубки и никем поначалу не замеченный, едва не лишил его жизни. Однако и сейчас, после операции, жизнь его продолжала висеть на тоненьком волоске. Состояние великого князя было стабильным, но он никого не узнавал, да и вообще было не совсем понятно, в сознании ли его императорское высочество. Разумеется, столь высокопоставленный пациент был окружен всей возможной заботой и вниманием. Врачи по нескольку раз в день навещали его, всякий раз устраивая консилиум, но все было тщетно. Наконец, по госпиталю стали ползти слухи, что Алексей Михайлович и вовсе не жилец.

Впрочем, Людмила Сергеевна относилась к подобным слухам с крайним недоверием. То, что благородный спаситель, занимавший без остатка все её сердце и все ее помыслы, находится рядом, наполняло девушку удивительным чувством. Она не была восторженной дурочкой и прекрасно понимала, что ей не суждено быть с ним, и, поправившись, великий князь, скорее всего, и не вспомнит о ней на следующий день. Но быть рядом с ним, заботиться о нем, разве возможно большее счастье? А когда он поправится… Господи, да только бы он поправился! Да, она влюбилась, может быть, первый раз в жизни. Нельзя же, в конце концов, воспринимать за настоящую любовь то мимолетное чувство к лопоухому мальчику из их двора, ходившему в мужскую гимназию и танцевавшему с ней на новогоднем балу.

Однако заботы сестры милосердия не могли ограничиваться одним пациентом, и всякий раз к вечеру Людмила валилась с ног от усталости. Но нужно было еще обойти все палаты, проверить, все ли в порядке, и лишь потом можно было немного отдохнуть. Наконец все дела были закончены, и девушка в изнеможении присела на стул в сестринской. «Немного посижу», – подумала она и незаметно для себя провалилась в беспокойный сон.

Трудно сказать, сколько она спала, но, услышав совсем рядом шаги, мгновенно проснулась и, одернув платье и платок с крестом, вышла в коридор. В коридоре на нее немного обалдевшим взглядом смотрел слуга великого князя, некогда подравшийся с ее племянником. Кажется, его звали Иван. Вид у мальчишки в последнее время был неважный. В госпитале он появился почти одновременно со своим хозяином, прибежав из порта. Следом за ним приковылял старый матрос с георгиевским крестом на фланельке, и с тех пор оба они дневали и ночевали у кровати своего молодого господина. То, что он никак не может прийти в себя, вызывало у обоих такое неподдельное горе, что вид их мог вызвать жалость даже у привычных к виду страданий служащих госпиталя. Лихорадочно глядя на Милу умоляющими глазами, Ванька жалобно сказал:

– Барышня, сделайте божескую милость, пойдемте со мной…

– Что случилось, Ваня?

– Алексей Михайлович… тама… зовут…

– Да, конечно, пойдем… Погоди, что ты сказал – Алексей Михайлович очнулся?

– Да, пойдемте скорее!

– Господи, да что же это! Надо же доктора…

– Архипыч сказал, не надо доктора! – отрезал внезапно ставший серьезным кофишенк. – Раз вас зовет, стало быть, вас надо и звать.

– Он звал меня?

Смог бы кто сохранить хладнокровие, узнав о том, что любимый человек, находящийся при смерти, зовет его? Людмила Сергеевна тоже не смогла и опрометью бросилась в палату великого князя. Тому, похоже, действительно было лучше, и взгляд его, обыкновенно глядевший в пустоту, остановился на девушке вполне осмысленно.

– Ты пришла? – спросил он еле слышно.

– Могла ли я не прийти? – так же тихо ответила ему Мила.

– Я скучал…

– И я тоже…

Алеше было трудно говорить, взор его временами туманился, но им не нужно было слов, чтобы понимать друг друга. Так она и просидела рядом с ним, держа его за руки, пока он снова не забылся, но уже не тяжелым беспамятством, а спокойным сном, дающим отдых душе и телу и способствующим выздоровлению.

Наутро, когда делавший операцию его императорскому высочеству хирург Гюбюнет зашел проведать своего высокопоставленного пациента, он застал там удивительную картину. Славящаяся своей строгостью сестра Валеева сидела подле Алексея Михайловича и кормила его с ложечки крепким куриным бульоном. Пациенту, очевидно, было гораздо лучше, и он ел хоть и с трудом, но не без удовольствия. Пораженный этой картиной врач некоторое время пробыл в ступоре, но затем довольно покивал головой и махнул рукой, дескать, не буду вам мешать. Дождавшись конца кормежки, он осмотрел Алешу и нашел его состояние превосходным. Выйдя из палаты, он застал прелюбопытнейшую картину, которой, впрочем, не придал значения. Старый матрос, как видно, делал внушение молодому слуге, слушавшему того с немалым недоумением.

– Архипыч, – не выдержав, спросил старика мучимый любопытством Ванька, – а почто ты меня ночью за этой сестричкой послал?

– А что, худо получилось? – усмехнулся тот в ответ.

– Да не худо, да только он ведь не ее звал?

– Вот что я тебе скажу, тля худая, – нахмурился старик, – ежели ты когда хоть словом, хоть взглядом обмолвишься при барышне, что он Кейку звал, так я тебе богом клянусь – не доживешь до моих седин!

– Да как же…

– Да никак!

На третий день состояние Алеши настолько улучшилось, что к нему пустили приехавшего его навестить адмирала Иессена.

– Лежите-лежите, голубчик, – воскликнул Карл Петрович, увидев, как заерзал его флаг-капитан. – Ох, и напугали вы нас, ваше императорское высочество!

– Чем закончился бой? – тихо, почти шепотом, спросил великий князь.

– Как, – удивился командующий эскадрой, – вам ничего не сказали?

– Увы, даже Ванька с Архипычем молчат.

– Это им, верно, доктора запретили, – засмеялся Иессен.

– Мне уже лучше, и я вполне могу выдержать любые известия, даже самые ужасные.

– Ну, не такие уж они и ужасные. Вскоре после того, как вы потеряли сознание, бой закончился. Адмирал Симамура, оставив нас в покое, попытался оказать помощь своему флагману, но без успеха. «Цесаревич», «Ретвизан» и «Победа» встали у него на пути, и пока они дрались, «Полтава» и «Николай» измочалили в хлам потерявшую ход «Микасу». Затем ее атаковали миноносцы, и Коломейцев на «Буйном» весьма удачно разрядил свои минные аппараты. Так что, когда японцы сумели-таки пробиться к своему флагману, он уже тонул.

– Что с «Ослябей»?

– Увы, порадовать вас мне нечем. Угрюмов с большим трудом довел броненосец до островов Сан-шан-тао, после чего стало ясно, что корабль не спасти. Слава богу, успели подойти миноносцы и снять команду, а то бы было как с «Пересветом».

– А что с ним?

– Ах, вы и этого не знали, – чертыхнулся про себя адмирал, – перевернулся «Пересвет». Бойсман и большая часть команды погибли.

– А говорите, что не ужасные…

– Война, Алексей Михайлович, ничего не попишешь.

– Значит, мы потеряли два броненосца. А японцы?

– Японцы тоже двоих, «Микасу» и «Асаму». Но поскольку они лишились флагмана, то сражение за нами.

– Это все наши потери?

– Ах, если бы, Алексей Михайлович! Увы, все наши корабли получили тяжелые повреждения, а «Севастополь» избит до такой степени, что вряд ли мы его до конца войны в строй введем. То же касается и «Паллады». Хорошо хоть, что они смогли дойти до порта и потому безвозвратными потерями не считаются. Кстати, если это вас хоть немного утешит, ваш «Ослябя» затонул на мелководье, и если будет на то воля господня и финансирование от морведа, то можно будет попытаться поднять.

– Удалось ли прорваться к японским транспортам?

– О, тут все более чем хорошо. Транспортный караван противника уничтожен практически полностью. Точными данными, простите великодушно, не располагаю, но оценочно японцы лишились полноценного армейского корпуса со всеми припасами и артиллерией. Это самые большие их потери с начала войны. Правда, нашим миноносцам тоже досталось, мы потеряли добрую треть первого отряда. Дорого нам эти транспорты обошлись.

– Вы знаете, ваше превосходительство, я не могу никак понять одну вещь.

– А именно?

– Почему японцы нас не добили, у них ведь была такая возможность?

– Трудно сказать, Алексей Михайлович, я тоже размышлял на эту тему, но так и не пришел ни к какому определенному выводу. Хотя знаете, есть одна мысль. Противник отступил, когда к месту сражения подошли «Россия» с «Дианой». Очевидно, адмирал Симамура решил, что это уже чересчур, и прервал бой.

– Невероятно!

– Во всяком случае, другого объяснения у меня нет.

Разволновавшийся Алеша откинулся на подушки, и, увидев это, Иессен чертыхнулся про себя.

– Кажется, я вас утомил, простите великодушно!

– Ну что вы, Карл Петрович, отсутствие новостей было для меня сущей пыткой. Слуги молчат, Мила, кажется, ничего и не знает…

– Мила?

– Да, мадемуазель Валеева, мой ангел-хранитель.

– Что же, раз у вас есть свой персональный ангел, стало быть, я могу быть за вас совершенно спокоен. Честь имею, ваше императорское высочество.

– Заходите еще, не забывайте меня.

– Непременно, Алексей Михайлович, непременно.

Едва адмирал вышел, в палате снова появилась девушка, о которой только что говорили. При взгляде на нее у Алеши на губах невольно появилась улыбка, и та с искренней приязнью ответила на нее.

– Как вы себя чувствуете?

– Глядя на вас, все лучше и лучше.

– Вы снова смеетесь надо мной!

– Ничуть.

– Право, какой же вы насмешник, ваше императорское высочество.

– Фу, как я не люблю это титулование! Ей-богу, Людмила Сергеевна, зачем вы так меня зовете?

– Но как же мне вас называть?

– Да зовите просто – Алешей. Я прекрасно знаю, что меня так все зовут за глаза, включая слуг.

– Хорошо, но если вы будете в ответ звать меня Милой!

– Клянусь не назвать вас никак иначе!

– Вы опять?

– Да нет же! Ну, разве что чуть-чуть… Лучше расскажите мне, где вы были?

– В палатах тяжелораненых. Все, а в особенности простые матросы очень интересуются вашим здоровьем и искренне обрадовались, узнав, что вам лучше.

– Так уж и обрадовались?

– Представьте себе, Алексе… Алеша, раненые даже говорят, что если с вами что-то случится, то Россия непременно проиграет эту несчастную войну.

– Бог мой, какой вздор!

– Вы думаете, это вздор? Не знаю, но мне почему-то кажется, что они правы, и пока вы живы, все будет хорошо.

– Ах, Мила, – вздохнул великий князь, – да разве же можно представить себе, чтобы великая Россия проиграла войну, да еще и Японии? Нет, мы, конечно, долго раскачиваемся и совершаем много глупостей в начале каждой войны, но потом находим в себе силы организоваться и побеждаем. Такой уж мы народ. И именно потому совершенно невозможна ситуация, чтобы все зависело от одного человека, будь он хоть трижды великим князем или даже самим… Ну право, что за ребячество?

1

Вообще, линь – это просто веревка, однако во времена парусного флота именно линьками и производились телесные наказания. Георгиевские кавалеры по закону от оных были освобождены, но… – Здесь и далее примечания автора.

2

Намек на шпиц на здании петербургского Адмиралтейства.

3

Генерал-фельдцейхмейстер – начальник всей артиллерии Российской империи.

4

«Ваше благородие» – обращение нижнего чина к обер-офицеру. «Ваше высокоблагородие» – обращение к штаб-офицеру.

5

Кондуктор – чин в РИФ, занимавший промежуточное положение между нижними чинами и офицерами. Примерно соответствует современным мичманам и прапорщикам.

6

Почему-то именно так китайцы называли в те времена русских.

7

Запах лакрицы издает курительный опиум.

8

Поскольку внутренний рейд Порт-Артура был весьма мелок, его постоянно углубляли и расширяли, одна из таких искусственных гаваней получила название «ковш».

9

Великий князь Сергей Александрович – московский генерал-губернатор.

10

Простонародное название ассигнации в 10 рублей.

11

Треуголка в те годы еще была неотъемлемой частью парадной формы офицеров флота.

12

Кабельтов – 185,2 метра.

13

Так в те времена именовались торпеды.

14

Временная жена.

15

Орден Святого Владимира. Мечи означают, что он получен за боевые заслуги.

16

С запада на восток.

17

Казенное имущество – тогдашний канцеляризм, примерно соответствующий современному «матчасть».

18

Имеется в виду верхний броневой пояс. Во всяком случае, именно так это попадание описывал сам Лутонин.

19

Тогдашнее название гипноза.

20

Шимоза – японское название мелинита.

21

В нашей реальности «Маньчжурия» была перехвачена крейсером «Касаги».

22

Строго говоря, это не труба, а вентиляционная мачта, но барышне и гимназисту позволительно не знать этих тонкостей.

23

Офицеры армии и флота в России не подавали руку жандармам.

24

Закон суров, но он закон (лат.).

25

Клюква – жаргонное название первой боевой награды офицера, ордена Святой Анны четвертой степени. Носилась на темляке палаша или кортика.

26

В то время в Табели о рангах отсутствовали звания старшего лейтенанта, капитан-лейтенанта и капитана третьего ранга.

27

Практические – то есть учебные снаряды. По воспоминаниям участников обороны, в первых боях огонь велся именно такими боеприпасами.

28

То есть был адмиралом.

29

Дед – прозвище старшего механика.

30

Фитиль – устный выговор (жарг.).

31

Отдельный корпус погранстражи в то время организационно подчинялся министерству финансов.

32

Таку – китайская крепость, захваченная европейцами во время подавления восстания боксеров. После окончания военных действий оттуда в Порт-Артур было доставлено немало трофеев, в том числе пушек, пулеметов и даже автомобиль.

33

На вооружении китайской армии помимо прочих систем состояла немецкая комиссионная винтовка 1888 года, выпускавшаяся хайнаньским арсеналом по лицензии.

34

Подлинная история.

35

Должность, придуманная специально для великого князя Александра Михайловича. Поскольку до этого порты были в ведении министерства финансов, это назначение стало причиной вражды великого князя и Витте.

36

Добровольный флот – пароходство в Российской империи, созданное на добровольные пожертвования. Во время войны его суда служили транспортами и вспомогательными крейсерами.

37

Сыновья брата Михаила Николаевича, великого князя Константина. Занимали крайне незначительные должности и не имели веса в государственном управлении.

38

Намек на судьбу великого князя Николая Константиновича, обвиненного в хищении драгоценностей дома Романовых и сосланного в Среднюю Азию, или, как тогда говорили, Туркестан. Скорее всего, многообещающего молодого человека подставили недоброжелатели его отца.

39

Чай с лимоном и ромом на морском жаргоне.

40

Жарт – устаревшее слово, примерно соответствующее современному «анекдот», которое в ту пору имело несколько иной смысл.

41

«Собачки» – прозвище японских крейсеров из третьего отряда.

42

«Богини» – так иронично прозвали крейсера отечественного производства, названные именами античных богинь. Знаменитая «Аврора» также принадлежала к этому типу.

43

«Соколы» – миноносцы типа «Сокол». «Невки» – миноносцы производства Невского завода. «Шихаусцы» – миноносцы производства верфи «Шихау» в Германии. «Французы» в свою очередь строились во Франции на верфях «Форж и Шантье де ла Мидетерране».

44

Гочкис – конструктор малокалиберных артиллерийских орудий, принятых на вооружение многих флотов мира. В РИФ были приняты 37- и 47-мм пушки.

45

Густав Канэ – конструктор артиллерийских орудий калибром 75, 120, 152, 203 мм, принятых на вооружение в РИФ.

46

Эльсвикские крейсера – тип бронепалубных крейсеров, названных так по городу Эльсвик, где их разработали на верфях Армстронга. Почти все японские крейсера относились к этому типу.

47

Девять с половиной тонн.

48

Чехол для машин – прозвище «Новика».

49

Лаг – прибор для измерения скорости на корабле.

50

Р. Киплинг. «Баллада о трех котиколовах».

51

Маневр из двух последовательных поворотов на один и тот же угол в противоположные стороны. Применяется для смещения линии пути.

52

Восьмидюймовые орудия японских легких крейсеров «Такасаго», «Касаги» и «Читозе» прославились тем, что за всю войну так ни разу и не попали по противнику. «Иосино» вместо двух восьмидюймовок имел четыре шестидюймовки, в остальном его вооружение было почти идентично.

53

Стрюцкий – пренебрежительное прозвище штатских.

54

Крест на головном уборе носили ратники ополчения.

55

Георгиевский кормовой флаг и вымпел – высшая боевая награда для кораблей Российского флота. Учрежден в 1819 году. Первым награжденным стал линейный корабль «Азов», за отличие в Наваринском сражении в 1827 году.

56

Товарищ – так тогда называлась должность заместителя.

57

«Хождение в народ» – широко развернувшееся в 70–80-х годах XIX века агитаторское и просветительское движение русской интеллигенции среди крестьян. Правда, быстро выяснилось, что народных чаяний агитаторы не знают и поддержкой не пользуются.

58

Подлинные слова императора Николая Первого.

59

Начало войны канонерская лодка «Сивуч» встретила в земляном доке Инкоу.

60

Заморский черт – прозвище иностранцев в Китае.

61

В третьей эскадре Объединенного флота состояли устаревшие броненосцы, крейсера и канонерские лодки. Многие из них, впрочем, были перевооружены современной среднекалиберной артиллерией.

62

Капитан второго ранга Киткин – командир «Разбойника».

63

Лейтенант Говорливый – командир «Джигита».

64

Бейянский флот – в то время Китай не имел единых вооруженных сил, и каждый наместник формировал части в меру своего разумения. Самым сильным соединением ВМС был Бейянский флот, созданный наместником провинции Чжили Ли Хунчжаном и почти полностью уничтоженный в Японо-китайской войне.

65

Реальный факт. Чиновники морского ведомства сочли чрезмерной сумму в 70 000 рублей, необходимую на испытание снарядов. Впоследствии эта копеечная экономия стоила России проигранной войны.

66

Генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович действительно куда больше интересовался балетом, нежели своими прямыми обязанностями.

67

Мандарин – китайский придворный чиновник.

68

Мурцовка – разновидность холодного супа. Ну, и повод собраться.

69

Вдовствующая императрица Мария Федоровна в девичестве была датской принцессой Дагмар.

70

Кардиф – боевой уголь, добывался в Англии.

71

Птифур – сорт пирожных.

72

Мумм – марка элитного шампанского, Mumm Sec Cordon Vert.

73

Эскадренный броненосец «Император Николай I» – устаревший броненосец, прошедший в 1901 году модернизацию. Последняя, к сожалению, не коснулась его артиллерии, и руководство морским ведомством в нашей истории долго не знало, куда его деть, пока не сделало флагманом Небогатова.

74

Так назывались эти корабли в проектном задании.

75

То есть несущий полное парусное вооружение.

76

«Все вдруг» – маневр, осуществляемый кораблями отряда одновременно, в отличие от «последовательно», когда корабли маневрируют один за другим.

77

Сто восемьдесят градусов.

78

Приборы управления артиллерийским огнем.

79

Танто – нож самурая, применялся для харакири.

80

Папиросочица – портсигар.

81

Семь тысяч саженей – скорее всего, имеется в виду «морская сажень» в 183 см. То есть чуть менее 13 километров.

82

Заведующий – как это ни странно для нас звучит, но тогда военные должности частенько именно так и назывались. «Заведующий» вместо «командующий», и «начальник» вместо «командир».

83

Чакчиры – гусарские штаны.

84

С началом войны русские моряки смогли прикрыть и эти установки импровизированной броней.

85

Командер примерно соответствует капитану второго ранга. Лейтенант-командер – капитан-лейтенанту.

86

Вежеталь – парфюмерное средство для укладки волос.

87

Орден Святого Александра Невского – одна из высших наград империи.

88

Орден Святого Владимира первого класса.

89

Русский принц (итал.).

90

Прапорщик по адмиралтейству – низшее офицерское звание в морском ведомстве. Присваивалось обычно морякам торгового флота при призыве на службу во время войны. На военном жаргоне – «соленый прапорщик».

91

Бурбон – прозвище армейских офицеров в гвардейской среде.

92

Великий князь Павел Александрович командовал гвардейским корпусом, пока в 1902 году не женился на разведенной женщине.

93

То есть произведен в вице-адмиралы.

94

Шкентель – оконечность строя (жарг.).

95

Голландка – матросская рубашка с синим форменным воротником.

96

Не следует путать с другим Петром Дурново – министром внутренних дел.

97

Повздорив с начальником экспедиции, Коломейцев покинул ее… и пешком отправился на большую землю.

98

Генерал перефразировал Салтыкова-Щедрина: «Баланец подвели, фитанец выдали, в лоро и ностро записали, а денежки-то тю-тю, плакали-с!».

99

Двенадцатифунтовка – в данном случае 76-мм орудие Армстронга. Вообще, у англичан крайне запутанная система калибров.

100

Гандшпуг – лом.

101

Дантист – прозвище офицеров, злоупотреблявших рукоприкладством.

102

Хотя Тифонтай (Цзи Фэнтай) и оставался буддистом, русское имя он все-таки получил, а еще крестил детей и отправил их учиться в центральную Россию.

103

Охотничья команда – подразделение в полках Русской Императорской армии, примерно соответствующее нынешней разведроте. По штату в восточно-сибирских полках должны были составлять 144 человека. Были как пешие, так и конные охотничьи команды.

104

Николая Константиновича, строго говоря, отправили не на каторгу, а в ссылку. Впрочем, эта информация была засекречена, и слухи ходили самые дикие. Хотя нельзя исключать, что Прохор нарочно сгущает краски, чтобы нагнать на мальчишку жути.

105

Известный адвокат, начинавший свои речи в суде: «Господа, а ведь могло быть и хуже!»

106

Зиновий Петрович Рожественский. Контр-адмирал, начальник МГШ.

107

Через тридцать с небольшим лет эту фразу в нашей истории сказал Сталин при покупке у немцев крейсера «Лютцов».

108

Амбушюр – переговорное устройство на корабле.

Content

Иван Оченков
Взгляд василиска

1