Мария Сакрытина

ДОБРАЯ ФЕЯ, ПРЕКРАСНЫЙ РЫЦАРЬ

(сборник рассказов)

Она всегда рядом

О мальчике, который боялся темноты, и о том, как он научился с этим страхом бороться.

Осенними тёмными вечерами, когда мир отравлен дождём и проклят тучами, Темнота всегда рядом. Твоя тень сливается с сумраком, заползающим в комнату. Растёт, нависает, грозя захватить и пленить навсегда. А навсегда — это очень, очень долго и очень страшно, правда? Ты бежишь, спасаешься, включаешь электрический свет, и тень съёживается, прячется — далеко, глубоко в сердце. Но она всё ещё там. И ты, и она знаете, что она там. Темнота всегда рядом.

Тим боялся темноты. Осень он тоже не любил, но темноты боялся до предательской дрожи в коленях, охрипшего голоса и мокрых ладоней. Впрочем, ладони у него были мокрые всегда. Его так и называли в школе — Ладошечка. Ничего обидного в прозвище не было — на первый взгляд. Но все дети произносили его со вкусом, со сладким ощущением собственного превосходства — потому что они все в чём-то превосходили тихоню Тима. И все это знали. Не сложно превзойти незаметного, как тень, мальчишку, всегда сидящего в углу, всегда с потными ладонями, боящегося сказать хотя бы слово. Учителя качали головами и вызывали его к доске редко-редко — Ладошечка бормотал, выталкивал из себя даже не слово — слог за слогом, и так в час по чайной ложке… Даже учителя не выдерживали это и надолго оставляли Тима в покое, ставя ему тройку разве что из милости.

Дома было не лучше — там ждали два старших брата-близнеца, гроза подворотен и двойная любовь всех окрестных девчонок. А малыша Тима, худенького, с вечно падающей на лоб, закрывающей глаза чёлкой, с опущенной головой и сгорбленными плечами не замечали, порой, даже родители. Да и те вспоминали лишь после очередной шалости близнецов, которые по привычке сваливали вину на брата. Тима редко ругали, но все — а тут даже мама в кои-то веки была солидарна с папой — считали его неудачным ребёнком. Бывает такой в семье, особенно, если она большая.

На Тима все давно махнули рукой. Тим и сам махнул на себя рукой, но иногда что-то глубоко, далеко в сердце (может, тень?) ворочалось, как спящее чудовище. Рычало. В такие моменты Тим был способен на странные поступки — например, пойти исследовать забитый хламом чердак — особенно тёмный и страшный густым осенним вечером.

В тот первый раз близнецы, походя, просто дурачась, порвали его любимую книжку с яркими картинками. Точнее, половину порвали, а на особенно красивых и интересных картинках нарисовали идиотские рожицы с длинными усами и бородами.

Тим и сам знал, что пора бы привыкнуть. В конце концов, братья поступали так не впервые. Но чудовище заворчало, и Тим сам не понял, как оказался у лестницы на чердак. Не то, чтобы он хотел доказать кому-то (или самому себе?), что он ничего не боится (а особенно темноты). Просто… Тим и сам не знал, что «просто». Но стоило ему ступить на порог и окунуться в чернильную темноту, запах пыли, шум дождя… От бегства в свою комнату в кровать и под одеяло его удержал только вспомнившийся голос близнецов: «Что, малой, слабо?». Они часто так говорили — и смеялись. И чудовище в сердце зарычало снова, и Тим набрался смелости, сделал первый шаг… второй… Запнулся, зацепился, запутался, свернул что-то, и это что-то рухнуло ему на плечо, подняв облако пыли, которая немедленно забилась в нос.

Чудовище в сердце замерло, раздавленное страхом, и Тим, не задумываясь, бросился к двери, откуда тянулась тонкая полоска света. Подвернувшаяся по пути вешалка-стойка, как живая, дёрнула мальчишку за ногу, подножку подставил тяжёлый посудный ящик, за рукав схватил подвернувшийся по пути гвоздь, и Тим рухнул на пол перед дверью.

С тоскливым отчаянным скрипом та закрылась, медленно, зловеще, оставляя мальчика один на один с тенью. С Темнотой.

Бывают такие моменты во сне. В кошмаре, когда что-то тянется к тебе, надвигается, вот-вот схватит, и ты открываешь рот — закричать, потому что только так можешь спастись. Но изо рта не доносится ни звука. И, когда сон, тоже испуганный, дрожит и рвётся от ужаса, ты, наконец, выдавливаешь слабый хрип… и просыпаешься.

Тим свернулся на полу и дрожал от ужаса, и очень-очень хотел проснуться. Или хотя бы закричать. Из темноты на него глядели сотни глаз, ужасные монстры тянулись к нему, и они были реальны, как реальны все детские страхи. Тим замер на полу, крепко-крепко закрыв глаза.

Снаружи барабанил дождь, громко и монотонно. Ужасные монстры, сбитые с толку, тоже замерли над мальчиком, потеряли его — но Тим слышал их тяжёлое дыхание (или всё-таки своё?). И скрип в углу. И звук, напоминающий шаги… совсем рядом… И оно (страшное оно) ходило вокруг, как кот ходит вокруг мыши, играя и наслаждаясь.

Тим дёрнулся, когда скрип раздался совсем рядом, забился, поднимая пыль, сворачивая какие-то коробочки, вешалки, тряпки… Одна из тряпок — старая скатерть — слетела с громадной, в пол стены картины, и чулан залил ровный, мягкий свет.

Забыв про монстров, Тим обернулся.

Картина сияла — как сияло бы через окно яркое солнце, которое сейчас как раз садилось где-то там, снаружи, за дождём, за низкими тучами. На розово-сиреневом небе зажигались звёзды, лучи ласкали покачивающие мокрой, еще не облетевшей листвой деревья, гладили траву, стелились рябью по воде озера. И это «там» смотрело на Тима с картины, живое, настоящее. Мальчик чувствовал солнечные поцелуи, слышал стрёкот кузнечиков и щекочущий ноздри запах леса. И всё оно было там, в картине, но оно было, и оно жило. Зачарованный, Тим подался вперёд. Лес, озеро и солнце приблизились… и так и остались за холодной, как стекло преградой. Ощупав её как следует и убедившись, что исчезать она не собирается, Тим вздохнул и улёгся рядом, подложив руку под голову, наблюдая, как садится солнце в зачарованном, волшебном лесу.

С тех пор у Тима появился Секрет. Он грел, как солнечные поцелуи, и тёмными осенними вечерами, когда братья-близнецы прятались за компьютерами в ярко освещённых комнатах, Тим залезал на чердак. Замирая, добирался до картины, скидывал старую скатерть… и смотрел. Это всегда был лес, но всегда разный. Пару раз Тим был уверен, что видел вдали скачущего рыцаря, а однажды высоко в небе пролетел дракон — Тим точно заметил кусочек чешуйчатого крыла и шипастый хвост, по-кошачьи дёрнувшийся и вытянувшийся в струнку.

Чаще всего к озеру (а озеро было всегда, даже если лес менялся) выходили единороги. Тим часами мог любоваться, как они, грациозно изгибая шею, переступая тонкими ножками, пощипывают траву, иногда касаясь друг друга витыми рогами. Их шерсть, а особенно грива, мягко светилась в вечернем сиреневом сумраке. Тим вспоминал их потом, часами сидя за задней партой в школе, и бледно, незаметно улыбался.

В середине осени, когда наступили каникулы, родители уехали в командировку, оставив детей на бабушку и приходящую няню. Обрадованные близнецы в первый же вечер сбежали на вечеринку к друзьям — перед этим подробно обсудив, что именно они будут там делать, и даже в шутку посомневавшись, не стоит ли взять с собой брата, чтобы было веселее.

Тим сбежал на чердак. Чудовище в сердце ворчало как никогда яростно. Тим прекрасно понимал, что «веселее» с точки зрения близнецов будет для него куда мучительней ответов перед всем классом. Но чудовище хотело выбраться из дома, чудовище ворчало про одиночество, и Тим сбежал, надеясь увидеть единорогов — тогда все мысли про вечеринки и братьев точно исчезнут без следа.

Когда он пробрался на чердак, скатерть с картины уже была снята, и вечернее солнце освещало пыльные ящики, стопки книг, журналов и газет.

Тим недоумённо огляделся. Сердце ёкнуло, когда в воображении близнецы выскочили из-за двери… или вон из-за той громадной коробки и, хохоча, объявили, что заберут Тимин Секрет — как забирали всё и всегда: игрушки, книги, яркие фантики и карманные деньги.

Чудовище в сердце рявкнуло, но тут же замерло от удивления, когда звонкий голос рядом позвал:

— Эй! Это ты нашёл дверь?

Тим повернулся.

На ящике у картины сидел, закинув ногу на ногу, мальчишка — разве что чуть постарше самого Тима. Рыжий, веснушчатый, зеленоглазый и улыбающийся. И он в свою очередь с удовольствием Тима разглядывал.

— Так ты? — повторил мальчик, наклоняясь.

— Д-д-дверь? — еле слышно пролепетал Тим.

Мальчик наклонил голову влево — рыжие волосы копной упали на плечо. И, улыбнувшись ещё шире, указал на картину.

— Ага. Дверь.

Тим отшатнулся, когда мальчик, легко, точно танцуя, соскочил с коробки и оказался в двух шагах от Тима.

Тонкие, изящные пальчики пробежались по воротнику Тиминой рубашки, добрались до пуговиц, задержались.

Зелёные глаза мальчика восторженно сверкнули.

— Ух ты! — воскликнул он, дёргая верхнюю пуговицу. — А что это?

И только тогда Тим обратил внимание, что курточка и шорты мальчишки сшиты не из обычной ткани, а из чего-то, напоминающего подогнанные друг к другу листья. Кое-где (на воротнике, например) проглядывали травинки и запутавшиеся среди них жёлуди. И ни следа пуговиц.

Мальчик перевёл взгляд на свою курточку и снова широко улыбнулся. Отцепил жёлудь, протянул его Тиму.

— Меняемся?

Тим машинально дёрнул пуговицу и позже, глядя, как мальчишка забавляется: подбрасывает её и снова ловит, тихонько спросил:

— А… п-п-п… по…че…му… д-д-дверь?

Мальчишка поймал пуговицу, повернулся и вскинул брови.

— Ну… А что же ещё? Гляди, — и, подойдя к картине, протянул руку. Та спокойно преодолела границу рамы, и никакая преграда её не остановила. — Вот. Дверь. Попробуй.

Тим сделал осторожный шаг к картине. Не то чтобы он боялся, но смотреть на волшебный лес — одно, а гулять там, где летают драконы, скачут незнакомые рыцари (и кто сказал, что единороги не опасны?) — это же совсем другое.

— Давай, — усмехнулся мальчишка. — Ты позвал меня. Я зову тебя к себе в ответ.

— Я? — пролепетал Тим. — Т-т-тебя?

— Ну а что ещё я здесь делаю? — хихикнул мальчик и, схватив Тима за руку, толкнул за собой. — Идём.

Мальчика звали Роб. Робин. И он был странным, но Тим не боялся его, как братьев, как одноклассников — ни секундочки не боялся. Но он был очень странным, этот Робин. Его не волновало, что Тим заикается и что ответа приходится ждать долго-долго. Он мог ждать, он хорошо это умел. Его не передёргивало от отвращения, когда он брал Тима за руку — с ним Тим даже забывал про Ладошечку. А ещё Роб любил улыбаться и играть он тоже любил. В тот первый раз они ловили светлячков, мерцающих то тут, то там в сиреневом сумраке — всегда сиреневом и никогда чёрном или даже тёмно-синем. В мире картины всегда было светло, даже когда солнце садилось. Светлячков потом отпускали, а те кружились вокруг, рассерженно жужжа и задевая мальчишек прозрачными крыльями.

Как-то само собой получилось, что каждый вечер Тим теперь залезал на чердак, и Роб уже ждал его. Всегда рядом с картиной, никогда не переходя границу света — никогда, даже носочком, даже пальчиком или краем курточки.

А потом они бегали по лесу, около озера или забирались дальше, в чащу или, наоборот, в луга — к горам, светлеющим на горизонте.

— Там живут тролли, — говорил Роб, указывая на серебряные пики. — Там и чуть ниже, только это разные тролли.

— Они с-с-страшные? — выдавливал Тим, с опаской глядя на горы.

— Нет, — смеялся Роб. — Забавные. Они умеют катать камни взглядом, здоровенные такие булыжники, и строят из них подземные дворцы. А ещё у них сокровища, только они им не нужны. На сокровища они ловят драконов.

Драконы тоже жили в горах. И в лесу жил один старый, мудрый дракон, давно не поднимавшийся в небо, но позволивший мальчишкам покататься по крыльям, точно с горки.

— А вон, — сказал как-то Роб, указывая вверх, — горный дракон полетел. Гляди, принцессу несёт.

Тим бросил гоняться за лягушкой — та, возмущённо квакая, упрыгала в траву — и поднял голову как раз, когда мальчишек накрыла широкая тень.

— Низко летит, — усмехнулся Роб, провожая его взглядом.

— З-з-зачем ему п-п-принцесса? — выдохнул Тим, наблюдая за драконом. В когтях у него действительно кто-то копошился. — Он её с-с-съест?

Роб глянул на него и расхохотался.

— Съест? Ты что! Нянька ему нужна, дракоши вылупились, их надо чем-то занять. Вот увидишь, недели через две очередной рыцарь тут проедет. А потом еще через две этот, горный, за новой принцессой полетит. Дракоши быстро растут, но не так быстро, как их папе с мамой хотелось бы.

У озера часто паслись единороги, но к ним нельзя было подходить близко.

— Это только для девчонок, — объяснял Роб.

И феи, живущие в садах у моря, и русалки — тоже только для девчонок.

— Они и сами девчонки, — презрительно фыркал Роб. — Им слова ни скажи — обижаются. Танцуют, поют весь день напролёт. А, ещё о принцах судачат. Скука смертная.

Для мальчишек были догонялки на лугу, прятки в драконьей чаще и много чего ещё, что мама бы никогда не добрила, но от чего братья-близнецы удавились бы от зависти, если бы только знали. Но они не знали. Тим ревностно хранил свой Секрет.

— Почему у вас всегда светло? — спросил как-то Тим (иногда он забывал заикаться и сам себе удивлялся, вспоминая).

Лежащий рядом Роб (они валялись на вершине холма, глядя на плывущие по небу облака, угадывая, за каким мог скрыться маленький вёрткий и хитрый облачный дракон) вдруг сел и прижал к губам Тим два пальца.

— Тш-ш, никогда не говори про Темноту. Никогда. Её нет здесь. Нет и не будет.

Тим удивлённо смотрел на него. Никогда ещё он не видел Роба таким взволнованным.

— Никогда не говори, — повторил тот. — И никогда не уходи к ней, Тим. Я не смогу быть рядом. Я не смогу тебя защитить.

Больше он не говорил ни слова целых пять минут — что было очень странно для болтуна Робина. И Тим крепко это запомнил и стал замечать, что, как и Роб, сам боится оставаться в темноте даже на секунду. Теперь он спал только с ночником и наотрез отказывался ходить по тёмному школьному коридору, пока там не включали лампы. Это вызывало новые смешки одноклассников, но Тима они не волновали. Темнота могла быть рядом, но Ей до него не добраться. Никогда. Тим не позволит.

Осень закончилась, наступила зима. Темнело рано, и Тим стал носить с собой фонарик, выпрошенный у родителей. И вот однажды зимним вечером Тим возвращался с продлёнки, и был уже у самого дома, когда мимо, подначивая себя, гурьбой прошли мальчишки, его одноклассники. Как обычно не заметив Тима, они свернули на невидимую под снегом тропинку через луг и без сомнения направились к заброшенному кладбищу у леса.

Тим посветил фонариком, поёжился — ребята, очевидно, снова заключили пари, кто из них самый смелый и продержится дольше всех. Последний раз никто даже до кладбища не дошёл, но мальчишки не оставляли надежды покрасоваться.

Тим был уже дома, у себя в комнате, где светло и безопасно, когда с улицы донеслись крики. Тим услышал, как за дверью засмеялись близнецы, снова пошутив про трусливую малышню. Чудовище в сердце заворчало — последнее время оно ворчало слишком часто, и Тим почему-то подошёл к окну, хотя меньше всего сейчас хотел смотреть на испуганных одноклассников и Темноту.

Вся ватага «смельчаков» уже пробежала мимо, вся, кроме одного — заводилы Следена, самого шумного и неугомонного мальчишки в классе. Он чаще всех «шутил» над Тимом и обожал называть его Ладошечкой, но сейчас, глядя, как медленно, словно сквозь воду, словно сквозь вязкий туман бежит Следен, какой ужас написан у него на лице и главное, что именно наступает ему на пятки… сейчас Тим впервые ему сочувствовал. А, когда Следен споткнулся, и Оно (или, как называл Робин — Она) дохнуло ему в спину, чудовище в сердце вскинулось и зарычало, и Тим сам не понял, как оказался на лугу, далеко от дома, но рядом с хнычущим от страха Следеном.

Темнота придвинулась, глядя на Тима сотней хищных глаз, предвкушающе оскалившись сотнями пастей. Дрожащей рукой Тим вскинул, как меч, фонарик. Он не видел, как испуганно-удивлённо смотрит на него Следен, не слышал, как зовут их опомнившиеся (но всё ещё боящиеся подойти) одноклассники. Она, Темнота, шагнула вперёд, вытянув косматую лапу, готовая накрыть мальчишек, и фонарь в руке задрожал, выпал и, отчаянно мигнув, погас.

Тим отшатнулся, упал — на Следена, тот совсем по-девчоночьи взвизгнул, принявшись отбиваться, но разве от Неё отобьёшься? Она была везде, Она радовалась, и Она тянулась схватить, сожрать, забрать навсегда. А навсегда — это очень долго и очень страшно.

Если бы Тим зажмурился от страха, он пропустил бы момент, когда рядом возник Робин, и он весь, от макушки до пят мягко светился — как светилась картина на чердаке. На вечно улыбчивом лице сейчас был написан ужас, но глаза горели решимостью. Храбрый Робин заступил дорогу, и Она удивлённо замерла. Вхолостую клацнули клыки, взметнулись тёмные крылья. Всего на секунду Она отступила, но этого хватило, чтобы отчаянно шарящий по снегу Тим нашёл фонарик.

Мигнув, фигура Роба растаяла как раз, когда белый свет фонаря врезался в Темноту, клинком разрубая пялящиеся и скалящиеся морды. Потом Следен наконец-то поднялся и утащил Тима с луга. Кажется, он же отвёл его домой, или это были близнецы? «Что, малой, в штаны наделал? — улюлюкали они, кривляясь. — Зачем вообще выскочил, уж кому-кому, а не тебе в смелости соревноваться». А Следен (да, это был он) молчал и отпаивал дрожащего Тима горячим чаем.

Тем же вечером Тим свалился с жесточайшей простудой. На чердак он смог забраться только спустя неделю, но Роба там не было. Зато была Она, и Она бросилась к Тиму, но тот держал наготове фонарик (теперь он не расставался с ним даже в постели). Дрожащими руками Тим стащил скатерть с картины, но там больше не светилось. Тусклый лес и тусклое закатное солнце смотрели на Тима в ответ, а Она за спиной хрипло усмехалась.

На лугу, когда снег стаял, Тим нашёл вырезанную из жёлудя птичку — малиновку. И надолго потом заперся в своей комнате, дрожа под одеялом — пока близнецы маминой шпилькой не открыли замок, привлечённые шумом. Их прогнал Следен — Следен, принёсший фруктов и явно пытавшийся сказать «спасибо» и одновременно сделать вид, что тогда, на лугу, ничего не произошло. Тим не мог понять, что могло так изменить задиру Следена и заставить его прийти к изгою класса.

Школу тоже кто-то изменил. Ладошечка исчез, Тима больше не дразнили, его даже слушали — и он теперь заикался всё реже. И над фонариком не смеялись. Ведь Следен и ещё парочка «смельчаков» носили такие же. Позже Тим осознал, что его как-то незаметно приняли в «компанию», как ребята это называли. И он перестал быть изгоем.

Ладошечка действительно исчез, хотя близнецы, порой, всё ещё пытались его вернуть. Но Тим провернул с ними несколько трюков, которые его показал Роб, и они перестали.

— Ты изменился, — удивлённо сказала как-то мама, и отец в кои-то веки с ней согласился. Они оба сошлись на том, что оно к лучшему.

Но картина на чердаке больше не сияла. И Роб… Тим всегда носил птичку из жёлудя, свой талисман, и много раз мечтал, что Роб вернётся. А однажды под Рождество ему приснилось, что он снова поднимается на чердак, что дверь, скрипя, опять закрывается, отрезая его от света. И Тим кладёт фонарик, смотрит на свою тень на стене… Мигнув, фонарик, гаснет, Темнота надвигается, забирая тень Тима, но он только ждёт. И, когда Она уже рядом, скалится, и шипит, и тянется, Тим шагает навстречу и протягивает руку. И Она, сконфуженная, подаётся к нему, несмело протягивая косматую лапу в ответ…

Мягкий свет заливает чердак секунду спустя, и Тим, последний раз улыбаясь старому страху, отворачивается и идёт к картине. Роба рядом нет, но Тим сам проходит через неё, как через дверь, и стеклянная преграда его не останавливает.

Здесь всё как раньше — ветер склоняет верхушки деревьев, и где-то высоко в небе парит дракон, играя в прятки с облаками. Тим достаёт из кармана малиновку, и та оживает у него в руке. Мгновение и, весело чирикнув, она взлетает к облакам, и Тим смотрит ей вслед и улыбается.

Птичка из жёлудя исчезла на следующее утро, и Тим больше нигде не мог её найти. Как не мог найти и картину на чердаке. И сколько бы он ни приставал к родителям, те лишь удивлённо качали головами, уверяя, что в их доме все картины висят на стенах, а не пылятся на чердаке.

Позже Тим расскажет свой Секрет Следену — летом, когда они будут лежать на вершине холма, как когда-то с Робом, и угадывать, на что похожи облака. А на следующий день Следен проведёт Тима в студию своей сестры-художницы и даст в руки краски. И те засияют на холсте — сначала для рассерженной сестры Следена, пришедшей выкинуть маленьких озорников из студии. А потом и для остальных.

А пока иногда, тёмными осенними вечерами, когда дождь монотонно барабанит по крыше и низкие тяжёлые тучи захватили мир, Тим слышит, как Темнота, мягко постукивая когтями по полу, подходит к его кровати. Чувствует, как прогибается под Её тяжестью матрас, когда она садится. И слышит, как Она произносит голосом Робина:

— Спасибо.

Продам кота

Друг попросил присмотреть за котом — бывает же, правда? Вот только почему теперь каждый встречный просит этого котяру продать? И почему, интересно, это пушистое недоразумение ходит только на задних лапах, ест ложкой и презрительно на меня смотрит?

— …В общем, — пытался перекричать его Витя. — Ты же за ним присмотришь?

Вой ввинчивался в уши не хуже соседской дрели. Всё, что я смогла ответить:

— А как его заткнуть?

Витя снова — по-моему, с надеждой — тряхнул «нечто», и тональность сменилось на высокое: «Вя-а-а-а», близкое уже к визгу, но не менее уныло-обречённое.

Морщась, Витя покосился на меня и принялся делать угрожающие рожицы коту. Тот, не впечетляясь, смотрел в пустоту и визжал, как зависший на полуслове фильм. Витя снова — но уже с отчаянием — глянул на меня и, опустив кота на пол, стал что-то шептать ему на ухо. Что-то вроде: «Она же тебя теперь не возьмёт!». Кот снова поменял тональность и орал теперь благим матом — пока я, не выдержав, не сбегала на кухню за стаканом воды. Политый кот, наконец-то, заткнулся — не то от неожиданности, не то заряд у него всё-таки кончился.

Наступила звонкая, напряжённая тишина.

— Вик? — не выдержал Витя. И, заискивающе заглядывая мне в глаза, выдохнул. — Ну возьми его, а? Всего ж на месяц.

— Сколько?!

— Вик, ты же знаешь, у мамы аллергия на кошек, а сеструха… — завёл старую песню Витя.

Я не слушала. Я смотрела на мокрого, вздрагивающего кота и не могла оторваться от его разноцветных — зелёный с жёлтым — глаз. В них горела ненависть, самая настоящая и совершенно по-человечески разумная.

— …Вик, он же не всегда такой, он на самом деле милый, пушистый…

— А чего он на меня так смотрит?

Витя осёкся на полуслове — и тоже уставился на кота. Если бы я верила в такие вещи, то могла бы сказать, что между хозяином и котом происходил мысленный разговор, в результате которого кот отвернулся и принялся вылизываться, а Витя повеселел.

— Вик? А помнишь, ты у меня на айфон занимала?

— Кто старое помянет, — начала я, но Витя, прекрасно понимавший, что денег у меня сейчас нет, махнул рукой.

— Можешь не отдавать. Только… ты уж позаботься о моём котике.

«Котик» оторвался от задней лапы и мрачно покосился на меня.

Да уж! Пятнадцать тысяч за «позаботиться»? Нокаут.

— Хорошо, — вздохнула я.

— Я знал, что ты настоящий друг! — сияя, пафосно объявил Витя, а кот, бросив на меня ещё один, на этот раз презрительный, взгляд, вернулся к умыванию.

«Котика» звали — внимание — Вильгельм. К нему прилагался лоток с наполнителем, мисочки с нарисованными на бортиках розочками, мешок «Китекета» и переноска. «Остальное купишь, если понадобится», — сказал напоследок Витя, протянув мне пятитысячную купюру. И в ответ на мой изумлённый взгляд промямлил: «На непредвиденные расходы». Не знала, что коты так дорого обходятся!

«А ему когтеточка не нужна? — спохватившись, написала я Вите, когда после его ухода кот принялся обходить квартиру, задумчиво обнюхивая углы. — Или мышка-игрушка какая?» Хотя представить, что этот котяра играет с мышкой… У меня не хватало воображения.

«Ни в коем случае! — пришёл ответ. — Никаких мышек! Просто оставь его в покое, он сейчас освоится!»

Кот освоился на ворохе ожидающего глажки чистого белья. И, когда я его оттуда спихивала, сначала утробно рычал, а потом подскочил, как ужаленный — стоило попытаться взять его на руки. Побегав за ним по комнате — кот нервно косился на меня и молотил хвостом — я решила последовать совету Вити и оставить его в покое. Тем более настало время обеда, который следовало ещё приготовить.

Я люблю готовить. Это восхитительно-успокаивающее чувство, когда ты стоишь у плиты и в состоянии, близком к трансу, помешиваешь соус или сыпешь тоненькой струйкой рис… И совершенно в эту идиллию не вписываются два разноцветных глаза, следящие за мной с разделочного столика.

— А ну брысь!

Подскочив не хуже, чем я до этого (но у кота не было в руке горячей сковородки), Вильгельм шмякнулся на пол, огрел меня сердитым взглядом и, гордо подняв хвост трубой, удалился в комнату.

Я осталась — собирать с пола недоделанный плов.

Во время обеда Вильгельм прошествовал на кухню, не спуская с меня презрительного взгляда, взобрался на соседний стул и, подперев морду лапкой, принялся выжидающе на меня смотреть.

— Тоже хочешь? — фыркнула я, чувствуя себя, по меньшей мере, неуютно под его взглядом. — Мечтай.

Градус презрения вырос. Чтобы донести его до меня, Вильгельм принялся урчать. На одной ноте, не прерываясь на вдох.

Я положила вилку.

— Ну-ка сиди тут. Сиди-сиди.

Кот сидел. И даже повернулся, когда я наставила на него камеру — уже предвкушая, как эта рыжая бестия станет звездой Инстаграма… «Будущая звезда» терпеливо дождалась, когда я включу вспышку, настрою чёткость — и в нужный момент долбанула по камере лапой.

Никогда не думала, что я настолько не люблю котов…

* * *

Вильгельм не ел «Китекет». Ни в каком виде — даже с моей ладони. Даже если упрашивала. Зато с удовольствием поедал жареную картошку с грибами — пока я бегала вокруг, решая, что хуже: если кот помрёт от голода или окочурится от колик.

Витя, узнав про картошку, написал что «котик ещё очень любит пиво». Я подумала, что шутка весьма плоская.

На третий день Вильгельм принялся ходить по квартире на задних лапах. Покачиваясь, уморительно-прямо держа спину. И всё также презрительно глядя на меня.

Витя на звонки и сообщения больше не отвечал, так что я сочла за лучшее отвести Вильгельма к ветеринару. Благо идти было недалеко — ближайшая клиника имелась буквально под боком, в соседнем доме.

Вильгельм и врач — усатый усталый дяденька в почтенном возрасте — внимательно изучали друг друга.

В кабинете стояла подозрительная тишина, я мялась у ветеринарного стола, а эти двое смотрели…

— Девушка, а вы не хотите продать кота? — поинтересовался вдруг врач, не сводя с Вильгельма внима-а-ательного взгляда.

— Нет, — выдавила я. — Он вообще не мой… А что, всё так плохо?

— Нет, — улыбнулся добрый дядя ветеринар. — Всё просто замечательно.

И прыгнул на кота. Серьёзно — всем весом на ветеринарный стол. К чести стола — тот только вздрогнул. К чести Вильгельма — он не то что не попался, а даже не заорал.

Следующие пять минут кот и дядя-врач бегали друг за другом и друг от друга. В полном молчании. По кабинету разносилось только тяжёлое дыхание ветеринара и поскрёбывание коготков Вильгельма — его заносило на поворотах.

Когда я отмерла, Вильгельм удачно проносился мимо — я схватила его за шкирку и, пока не успел опомниться, запульнула им в переноску.

— Девочка, продай кота! — заревел мне вслед врач, когда, прижимая к груди переноску, я выпрыгнула за дверь. — Продай, по-хорошему прошу!

— Да вы с ума сошли! — пискнула я.

Вильгельм сидел тихо, хотя, подозреваю, ему было что сказать.

* * *

Дома кот, будучи извлечён из переноски, вылизывался. Долго и вдумчиво. Мне очень хотелось последовать его примеру — может, помогло бы успокоиться.

— И что это было? — выдохнула я, ища в сумочке телефон.

Витя по-прежнему не отзывался. Я подумала и набрала мамин номер — поделиться, как мне казалось, забавной историей.

Вместо мамы в трубке раздалось:

— Продай кота, — голосом ветеринара.

Я задумчиво потрясла телефоном. В трубке царила тишина.

— Мам? — попробовала наудачу я.

— Продай кота! — проревели мне.

Я покосилась на Вильгельма и — чем чёрт не шутит — задумчиво поинтересовалась:

— А сколько дадите?

Голос (ветеринар?) задумался.

— Три сундука золота, — выпалил он таким тоном, что я поняла: надо просить больше — продешевлю.

— Золота? И что я потом с ним делать буду?

— Обменяешь в банке, — невозмутимо предложил голос. — Узнаешь курс золота и обменяешь.

Я снова покосилась на кота — тот для разнообразия смотрел на меня заинтересованно, словно спрашивая: «Сколько дают?».

— Три сундука? — протянула я, размышляя много это или мало.

Кот покачал головой.

— Мало, — сообщила в трубку я. — Хочу пять и бриллиантами.

Вильгельм отвернулся и уставился куда-то в стену, словно что-то подсчитывая.

— У нас только золотом, — отозвалась, наконец, трубка.

— Нет бриллиантов — нет кота, — машинально ответила я и нажала «отбой».

«Мья-я-яло», — вынес вердикт закончивший с подсчётами кот.

— Думаешь? — хмыкнула я. — Стоило просить десять? Да кому ты вообще нужен, морда усатая?

Кот усмехнулся и прошествовал в комнату — для разнообразия на четырёх лапах.

* * *

Айфон по-прежнему глючило. Я успела поругаться с тремя разными голосами — двумя мужскими и одним женским — требующими продать кота. Так и не дозвонилась ни до мамы, ни до Вити, ни до — для интереса — психушки.

Где-то через час во входную дверь принялись колотить и, пародируя приведения и Вильгельма, воем требовать продать кота.

Я посмотрела в глазок, но ничего не увидела — наверное, его кто-то залепил. Нехорошие люди.

Вильгельм сидел на кухне, пытаясь удержать двумя лапами вилку.

— И что? — закрыв кухонную дверь и пытаясь не обращать внимания на шум, поинтересовалась я. — Так весь месяц будет?

Взгляд Вильгельма был очень красноречив.

Апогеем стало сообщение от Вити, пришедшее как раз во время очередного вопля, требующего продать кота.

Витя просил: «Не продавай кота». Я попыталась перезвонить ему, нарвалась на знакомый, но совсем не Витин вопль и хотела было запустить айфоном в стену, но вовремя вспомнила, во сколько он мне обошёлся.

Второе сообщение догнало первое: «Они не могут зайти! Не выпускай кота! В квартире вы в безопасности». И последнее: «Они не могут забрать кота, если ты не отдашь. Не отдавай кота!». Черт-те что.

Спустя четыре — четыре! — часа за дверью наконец-то затихли. Но телефон теперь просто не работал. Меня подмывало пойти проверить, остался ли кто в подъезде по котову душу, но я жутко устала и голова раскалывалась, будто по ней молотком дубасили. Поэтому я сочла за лучшее просто лечь спать.

Вильгельм был оттранспортирован на кровать в качестве грелки. На вопрос: «Ты мурлыкать умеешь?» кот ответил мне привычным презрительным взглядом и обвис меховой тряпкой, прижатый к моей груди. Не царапался он, по-моему, исключительно из принципа. Даже странно — оказывается, у котов тоже есть принципы.

На следующее утро Вильгельм встретил меня на кухне — за столом, с салфеткой, повязанной вокруг шеи. Я пялилась на него с минуту, потом пробовала сфотографировать, но айфон, похоже, приказал долго жить.

Впрочем, не только он. Еды в холодильнике было… мало. Я повернулась к коту:

— Молоко будешь?

Вильгельм задумчиво вздохнул и кивнул.

Я плеснула остатки в его миску.

— Тогда сам подогреешь.

Снова вздохнув, Вильгельм соскочил на пол, подхватил миску и, балансируя, понёс её к микроволновке.

После вчерашнего это даже не удивило. Зевая, я оделась, подхватила сумочку, оставленные Витей пять тысяч (хватит на починку айфона?) и открыла входную дверь.

На кухне Вильгельм пикал кнопками микроволновки, а снаружи — на лестничной площадке — у моей двери восседала помесь Алена Делона и Леонардо Ди Каприо.

— Доброе утро, — поздоровалась я, проходя к лифту.

«Помесь» пошёл за мной.

— Девушка, какой сегодня день хороший, — сообщил он глубоким чувственным голосом, подлаживаясь под мой торопливый шаг.

— Угу.

— Не хотите ли прогуляться? — улыбка у него тоже была на высоте.

Но меня, голодную, было таким не взять.

— Не-а.

Дальше мы шли молча — до магазина. Там красавчик вполголоса пытался давать советы, что и как надо брать и готовить, чтобы сохранить такую же прекрасную фигуру, как у меня. Я вспоминала Вильгельма и упражнялась в презрении. Впрочем, кот всё равно дал бы мне фору.

— Разрешите, я вам помогу, — солнечно улыбаясь, предложил ожившая мечта киноманов.

Я молча сгрузила ему сумки с продуктами. Он честно донёс их до квартиры и попытался проникнуть внутрь, но на крыльце квартиры я встала грудью.

— Вильгельм, сумки забери!

Кот явился, тоже огрел незнакомца презрительным взглядом и принялся обнюхивать пакеты.

— А вы кота… — начал было юноша, глядя на Вильгельма с непередаваемым выражением изумления и желания.

— Не-а, — буркнула я, захлопнув дверь.

Ну хоть стучать и выть больше никто не стал.

* * *

На следующий день под дверью меня ждали пять сундуков. В верхнем, с открытой крышкой, переливались на солнце бриллианты.

Я оглядела соседские двери, потрогала камешки — холодные, остренькие, сияют симпатично. И захлопнула дверь.

— Да вы что — издеваетесь?!

Вильгельм сидел на коврике у крыльца и вдумчиво умывался.

Зато айфон заработал — почти сразу после находки сундуков.

— Ты же просила бриллианты! — проревел уже знакомый голос.

— А я ещё жар-птицу хочу, — отозвалась я. — И стадо единорогов.

Трубка снова замолчала. Вильгельм, бросив вылизываться, посмотрел на меня и покрутил лапой у виска.

* * *

Неделя прошла спокойно. Мы с Вильгельмом играли в шахматы. Кот выигрывал и хранил презрительное молчание.

Мой айфон побывал у мастера — но пробыл там недолго. Когда в мастерской вместо оплаты потребовали продать кота, я забрала телефон и посоветовала позвонить в Кащенко.

В Кащенко со стационарного телефона на улице звонила уже я — буквально через пять минут, потому что каждый прохожий, встречаясь со мной взглядом, требовал продать кота. Угадайте, что мне ответили в Кащенко.

Дома я решила, что если и сошла с ума, то ничего страшного в этом нет. К тому же Вильгельм по возвращении нашёлся в прихожей чинящим вешалку. Жаль, я не могла сфоткать, как кот бьёт молоком по гвоздю — хороший бы «мем» получился.

Ну вот чей ещё кот чинит вешалки?

Всю неделю мы развлекались, не выходя из дому.

А в воскресенье на подоконник открытого по случаю жары окна села какая-то куцая птица, развернула хвост наподобие павлина — и тот засиял. Вильгельм, глядя на неё, впервые замурлыкал — точнее, наверное, захохотал. Уж больно звуки были странные.

Я взяла птицу в руки и выкинула в окно. «Недопавлиниха» приземлилась на лоснящуюся спину коня с витым рогом во лбу и закричала (совсем не музыкально). Ей вторило громкоголосое ржание и звонок айфона.

— Ну что, продашь кота?

— Да вы достали..! — начала я, но меня прервал знакомый рёв:

— Прода-а-ай кота-а-а!

Я подождала, пока в эхо в моих ушах успокоится, и невозмутимо сказала:

— Подождите, мне нужно посоветоваться.

Вильгельм оторвался от просмотра невесть какой серии «Времени приключений» и повернулся ко мне.

— Ну и зачем ты им?

Кот откинулся в моём крутящемся кресле и кивнул на стакан с молоком.

Вздохнув, я налила молоко в мисочку и подогрела в микроволновке. Кот, воспользовавшись трубочкой — лакать он больше не хотел — выпил, облизнулся и улыбнулся. Ну точно Беззубик в «Как приручить дракона». Только в этой улыбке сквозила издёвка, совершенно мне понятная.

— А если всё-таки продам?

Вильгельм ткнул лапой в телевизор, где мальчик Финн как раз метался по какой-то клетке и звал друга на помощь.

Красноречиво.

— Ты или я будем сидеть в клетке? — уточнила я.

Кот продолжал улыбаться. Мальчик Финн, не дождавшись друга, пилил клетку.

— Ладно, — ответила я на очередной звонок. — Приезжайте. Только для начала избавьте меня от этого зверинца под окном.

— Угу, — откликнулась трубка.

— А ещё, — задумчиво протянула я, — принесите мне то, не знаю что.

— Девочка, — голос в трубке в кой-то веки звучал спокойно. — Ты издеваешься?

— Ага.

Трубка помолчала.

— Я ж твои мысли сейчас прочитаю и узнаю, что ты там хочешь! — пригрозили мне.

Я почесала затылок и вспомнила, что ещё не принимала душ. Со всеми этими волнениями…

— Ну, удачи.

Зверинец исчез и две недели меня никто не трогал.

Вильгельм научился аэробике. И, кажется, очень её полюбил. А мне стал сниться рыжий кот, стоящий на задних лапах и изображающий из себя черлидершу.

В начале четвёртой недели в дверь позвонила мама (или кто-то на неё похожий) и попросила продать кота. Потом разразилась долгой и недовольной тирадой, о том, что я ленивая и неблагодарная, никогда её не слушаю и так далее… Я громко поинтересовалась, как там поиски незнамо чего. Мама замолчала.

Я стала выигрывать у Вильгельма в шахматы. И один раз взяла его в поход за продуктами. На полпути из магазина пришлось бежать обратно — за нами неслась озверевшая толпа, требующая продать кота. А без Вильгельма они меня просто уговаривали…

На исходе четвёртой недели мне на крыльцо подбросили: серую рваную шапку, миниатюрную избушку на курьих ножках, яблоко на тарелке, старую метлу, потёртую скатерть и мешок золота. Но всё это были мелочи, ибо мы с котом писали мою курсовую — оставленную, как обычно, на последний день. Но от нечего делать… Вильгельм освоил Интернет, долго изучал Госты и скаченные мной статьи, а потом стучал лапами по клавиатуре. А я поймала себя на том, что спорю с ним о культурологических корнях сказки. Чаще всего в спорах побеждал кот, не сказав причём ни слова.

Когда поздно вечером последнего воскресенья голос Вити позвал: «Вик, открывай», мы как раз заканчивали контент-анализ бог знает какого количества этих треклятых сказок.

— Вик! Я вернулся! — улыбнулся Витя и поскользнулся на тарелке с яблоком.

Мы с котом мрачно переглянулись.

Витя поднял яблоко, протёр рукавом и смачно в него вгрызся.

— Слушай…

Я напряглась.

Витя усмехнулся и шагнул через порог. У сидящего рядом со мной Вильгельма почему-то вырвался вздох облегчения.

— Вик, спасибо тебе огромное. Ты даже не представляешь, как ты меня выручила!

— Представляю, — мрачно отозвалась я.

Витя снова улыбнулся. Протянул руки к Вильгельму.

— Ну идите сюда, Ваше Высочество, идите… Вика, отвернись. Ви-и-ик, ну пожалуйста!

Я фыркнула, отворачиваясь. За спиной что-то вспыхнуло и запахло ванилью. Запоздало, но я обернулась.

Сиреневая психоделическая воронка затягивалась, засасывая силуэт парня, держащего на руках кота.

Я поморгала, потом проветрила комнату. Взяла айфон и позвонила маме. Мама, не став слушать про кота, сообщила, что я вчера с ней поругалась, и она теперь на меня обижена.

Обескураженная, я попыталась убедить её, что вчера ни с кем, кроме кота не общалась, но это было примерно как убеждать комиссию из дурдома в том, что ты нормальна.

Отключившись, я пила кофе.

Следующие дни Витя на звонки не отвечал, мама со мной помирилась, а прохожие перестали набрасываться со странными требованиями. Я даже сходила в ветбольницу — но чудной ветеринар там не работал. Так мне сказали.

И всё было неплохо, пока неделю спустя я не лицезрела на своём пороге юношу в маскарадном костюме, блещущего бриллиантами, как тот сундук, который мне предлагали. У юноши был презрительный взгляд и весьма знакомая мина.

— Мы не закончили, — объявил он с порога. — Впусти меня.

Я оглядела его ещё раз и мрачно поинтересовалась:

— С чем это мы не закончили?

— С твоей курсовой, — его разноцветные глаза определённо мне кого-то напоминали.

Я решила уточнить:

— Да? А я вас знаю? Вас как зовут?

Юноша взглядом опустил меня ниже плинтуса и выплюнул: «Вильгельм».

— А-а-а, — протянула я. И поскорее захлопнула дверь.

Ну их к чёрту все эти чудеса!

* * *

Через час мне позвонил Витя. И как ни в чём не бывало спросил:

— Вик, а к тебе принц не заходил? Предложение не делал?

— Это который кот с бриллиантами? — мрачно уточнила я.

— Ну да!

Я вдохнула поглубже:

— Пусть только ещё раз придёт… И ты тоже!

В трубке наступила обескураженная тишина. Потом:

— Вик… а помнишь, ты у меня на подарок маме занимала?

— Ты издеваешься?

— Вик, ну очень надо, — взмолился Витя. — Ну пойми меня: его то заколдует, и контр-заклятье месяц действует, то украсть хотят: он же принц! И я уже запарился ему невесту искать, пять миров исходил, ему никто не нравится, а тут ты… Ну вот честно, помоги, а?

— Ищи дальше, — посоветовала я и нажала отбой.

Ну их к чёрту, этих принцев!

На следующее утро рыжий кот с разноцветными глазами и презрительной мордой сидел на моём крыльце и умывался.

В тот же день я подала объявление: «Продам кота».

Пока никто не откликнулся.

А вам, случайно, кот не нужен?

Потому что ты со мной

Он давно уже разучился чувствовать — и мир стал для него серым, точно завернулся в дымчатый туман. И только её рыжие волосы горят для него, как костёр в ночи.

Он мнит себя богом. И, как бог, распоряжается её судьбой. Но разве можно подчинить огонь?

Она светилась.

С лицом, напоминающим лукавого лисёнка, с доверчивыми взглядом, и, конечно, волосами странного, удивительного цвета, который люди называли рыжим, она светилась, точно огонь в ночи — дерзко и бесстрашно. Волосы — особенно волосы, по ним он узнавал её всегда. В его чёрно-сером мире они действительно были сродни свету.

Она жила ещё в те дни, когда люди строили для него кромлехи. Он помнил отражающееся в её глазах звёздное небо и всполохи пламени — серые, как и всё вокруг. Её затаённую улыбку, обращённую стоящему у алтаря юноше. Их руки, их объятья, её голос… Её кровь на том же алтаре. И, конечно, её разметавшиеся рыжие волосы, мгновение спустя ставшие костром. Костёр, небо, звёзды — грязно-серое и мглисто-чёрное. И только её волосы по-настоящему горели.

Спустя сотни ночей и тысячи лиц, когда каменные круги ушли в туман, а на их месте выросли храмы, украшенные крестами, он встретил её вновь. Не узнал сначала: её волосы закрывал апостольник. Но глаза сияли по-прежнему, а лицом она всё так же походила на лисёнка. Только улыбка предназначалась теперь кресту и распятому на нём изваянию.

Он не был против. Он вообще легко относился к чувствам: люди мимолётны и хрупки, как огонёк свечи. И чувства их преходящи и не стоят его внимания. Сам он никогда не испытывал ничего подобного или же не помнил об этом. Всё, на что он был способен — это интерес. А она интересовала его, интересовал её свет, её тепло. К тому времени у него уже было достаточно слуг, по той или иной причине привлёкших его внимание, и все они были серыми тенями по сравнению с ней. Так почему бы и ей не сиять для него? К тому же он ясно видел на ней рок скорой смерти. Наверное, большинство людей назвали бы милостью то, что он собирался ей подарить. Чем рождаться вновь и вновь и умирать до срока — даже по-человечески очень сладко вместо этого жить вечно.

Когда он пришёл к ней, она назвала его дьяволом и, зажмурившись, вцепилась в молитвенник. А он вспоминал, как выходил для неё из тумана сотни ночей назад, становился у камней рядом и ветром гладил её волосы. Тогда она не замечала, сейчас не хотела видеть. К его словам и тогда, и сейчас она оставалась глуха.

Как и много раз до неё, он не принял её чувства в расчёт. Она просто не понимает, решил он, что получает взамен её кельи и молитвенника.

Вечности она совсем не обрадовалась. От слуг-теней сбежала, и это подогрело его любопытство. Когда она вернулась в монастырь, он последовал за ней и смотрел потом, как она замирала ниц перед распятьем, как растрёпанные рыжие волосы сияли вокруг её головы ореолом. Смотрел и не понимал, совершенно не понимал её упрямства и верности кресту. Разве крест сделал ей в подарок вечную жизнь и молодость? Разве крест стерёг её?

Она прогоняла его раз за разом, обливаясь слезами и истово бормоча молитвы. В её глазах он читал страх и отчаяние — и не понимал их тоже. Но уходил. Ему скучно было долго оставаться на одном месте.

Когда монастырь разрушили, а руины утопили в крови, он снял её тело, пронзённое копьём, с того самого распятья и унёс в замок одного из своих слуг. Пробуждение её очень расстроило. Долго она не понимала, что жива, а когда поверила — сбежала снова. Он думал, опять в монастырь.

На окраине ближайшей деревушки, заглянув в бедную сельскую церковь и отбив поклоны распятью, она приготовила костёр и взошла на него сама. Он смотрел, понимая, что его слов она снова не услышит. А значит, костёр всё равно будет.

Он думал, что этого ей хватит, чтобы понять самой: он подарил ей вечность. Рядом с ним или же нет — но вечность.

Она, казалось, понимать не хотела. Она обнаружила удивительную тягу к самоубийству — такую же страстную, с какой раньше поклонялась кресту. Понадобилось около сотни её человеческих лет, чтобы она осознала — умереть не удастся. Тогда она обратилась к нему сама: отпусти.

К тому времени он стал терять к ней интерес, но снова, в который раз объяснил ей, что это невозможно. Она рыдала у его ног, называла вечность проклятьем, его — как и раньше — дьяволом, себя — осквернённой.

Год спустя он нашёл её в подвале очередного монастыря, на серебряной цепи, истощённую, больную, но безнадёжно живую.

И снова, очнувшись, она шепнула ему: отпусти. И, чуть позже: уйди.

Он ушёл, но перед этим повторил, что она будет жить, хочет того или нет. И только с ним.

Она опять не поняла или не услышала. Позже, ещё через сотню лет он встретил её на людной площади пропахшего дымом и нечистотами человеческого города — под руку с каким-то юнцом. Она прошла мимо и не заметила, не узнала. Но светилась по-прежнему.

А ещё через год в склепе, на отпевании, она нашла его и всадила стилет точно там, где у людей сердце. А потом удивлённо смотрела на девственно-чистое лезвие, и губы её дрожали.

«Ты можешь быть только со мной», — повторил он, и снова оставил её. На полсотни лет.

Слуги-тени шептали ему, что она выходила замуж ещё три раза. Её пятого мужа он увидел уже в склепе. Она стояла на коленях перед облачённым в саван телом и бездумно смотрела куда-то в сторону. Но обернулась, почувствовав его присутствие. На этот раз не было кинжала, не было слёз. Только: «Он был хорошим человеком». И ещё «Зачем?».

Он вернул ей вопрос. Зачем? Она же знала, что может быть только с ним.

«Но почему?» — удивлялась она. «Я же его только поцеловала, — сказала она, дотрагиваясь пальцем до своих губ. — Я проклята. Ты проклял меня, демон». И снова: «Зачем?»

«Я позволил тебе жить вечно и наслаждаться молодостью, — отозвался он, глядя на поникшие серые лилии в её руках. — Чем ты не довольна?»

«Проклял», — с уверенностью повторила она. И тут же — жадно, очень по-человечески поинтересовалась: «Но почему я?» И словно ответом самой себе: «Я грешна».

«Грех — человеческое понятие, — заметил он, бросая взгляд на неизменное распятье на стене. — Мне не ведомо, что это».

Зажмурившись, она покачала головой. И, спохватившись, положила лилии в ногах умершего.

«Кто ты?» — спросила она, выпрямляясь. Он смотрел в её широко распахнутые глаза и, как обычно, не видел своего отражения.

«Я бог», — просто ответил он.

Она смеялась. Хрипло, мешая смех и слёзы, хохотала, упав ниц перед ним. Он перебирал пальцами её сверкающие волосы, и ему казалось, что он чувствует исходящее от них живое тепло.

Больше она никуда не ушла. И готова была слушать. Расспрашивала, удивлялась, не верила, смеялась, а он смотрел, как год за годом её свет гаснет, и она всё сильнее напоминает других его слуг. Всё больше становится тенью. Он не знал, как это остановить. Не знал даже, хочет ли этого.

«Ты любил меня? — спросила она как-то. — Поэтому сделал мне свой, — она остановилась и с чувством закончила: — подарок».

«Любовь — слишком человеческое чувство», — объяснил он, и она рассмеялась. «Бог нас любит», — сказала, имея в виду своего распятого идола.

Он промолчал, и она снова спросила с лисьим ехидством и женской злобой: «А что ты чувствуешь ко мне сейчас?».

«Ничего, — честно ответил он. — Я ничего не чувствую».

Она неверяще усмехнулась. «Ничего? Ты забрал меня, хоть и знал, что ненавистен мне. Тебя не волновало, что я чувствую — конечно, это не любовь, — она посмотрела на него в упор, сверкающее, чудное видение. — Но не говори, что ничего не чувствуешь. Это ложь».

Он решил, что она снова ничего не поняла. В ней ещё слишком много было человеческого.

Как ручной лисёнок, она сопровождала его везде. «Мне одиноко», — объясняла она. Этого он тоже не понимал: в монастыре она надолго оставалась в келье одна. Она говорила, что раньше с ней был бог, он был всегда, и она никогда не была по-настоящему одинока. А сейчас, когда она осквернена, Он отвернулся от неё. Ему эти рассуждения казались нелогичными. Как она ещё не поняла, что любая вера — тлен?

Иногда он терял её в неизменном тумане или просто забывал, но она находила его всегда. А иногда они разговаривали.

Как-то на дымной улице очередного города они проходили мимо мужчины, поднявшего трость на мальчишку-попрошайку. И мужчина, и мальчик казались серыми струйками тумана — такими же, как и всё остальное. Он их не замечал, пока она не отпустила его руку и не направилась к мужчине. Оттеснила мальчика, улыбнулась призывно, поглаживая лацкан дорогого пиджака, пробежалась пальчиком по щетинистой щеке. А потом, прильнув, поцеловала. И отступила обратно в туман.

«Он умрёт, — глядя вслед ошарашенному мужчине, сказал он, чувствуя лёгкий интерес. — Зачем ты это сделала?»

Она нахмурилась, глядя в сторону. «Такие не должны жить».

Он посмотрел на жмущегося попрошайку и пожал плечами. Она поймала его взгляд, отшатнулась и закрыла лицо вуалью.

В тот раз он снова потерял её, забыв на какой-то из улиц, а она не находилась довольно долго — и её свет с тех пор совсем угас. Больше в ней не было ничего интересного.

Но она сама цеплялась к нему, видимо, не вынося одиночества, и всё спрашивала: зачем? Этот вопрос её мучил почему-то: «Зачем я? Зачем тебе нужна была я?». Раз за разом обвиняла его во лжи, но продолжала спрашивать. Правда, спустя ещё время его затмило другое: она с удивлением узнала однажды, что мир для него чёрно-сер. Она не могла взять это в толк и с удивительным упорством обращала его внимание то на рассвет, то на игру солнца в листве, то на водную рябь. «Человеческое? Глупости! Посмотри: это же мир, это свет! Как ты можешь лишать себя этого?» В такие моменты она снова немного светилась, вдруг возникая для него среди вечного тумана, но всегда потом пропадая в тенях.

«Тебе, наверное, это должно нравиться?» — спросила она как-то, когда они вместе с туманом шли по разбитому бомбёжкой городу. Впереди крушили какой-то дом, и крики оттуда действительно немного привлекали его внимание.

«Почему?» — удивился он.

«Потому что это зло, эта тьма, — убеждённо сказала она. — А ты дух зла. Ты же даже свет не видишь. Темнота тебе привычней? Значит, должна быть приятна».

Его всегда удивляло, как — истинно по-человечески — она делает выводы.

«Значит туман? — усмехнулась она, услышав его ответ. — Туман, всё и всегда? Зло».

«В мире нет добра, и нет зла» — заметил он, сворачивая в засыпанный щебнем проулок — в сторону от криков и горящего дома.

«Добро и зло — тоже человеческое, как ты любишь повторять, — с грустью решила она. — А для тебя есть только вечность и туман. Но тебя интересуют „смертные“, — с издёвкой выплюнула слово она, — и ты забираешь их к себе, обрекаешь на проклятье и, наигравшись, оставляешь. Их чувства, их мнение для тебя ничто. Ты неумолимый, жестокий демон. И ты говоришь, что ты не зло, — она рассмеялась. — Что же тогда зло?».

Он промолчал — её голос звучал словно издалека. Из-за тумана.

«Посмотри! — она потянула его руку, заставив оглянуться на горящий дом. — Посмотри, вот зло. Тебе нравится? Не говори, что ничего не чувствуешь! Не лги».

Как и раньше он видел лишь серые струйки тумана.

Она поймала его равнодушный взгляд и еле слышно прошептала: «Но это не может быть правдой».

Он отвернулся и пошёл по переулку дальше, когда её рука соскользнула с его локтя.

«Я сейчас вернусь», — тихо сказала она.

И исчезла в клочьях сумрака. Он не заметил, уходя вслед за туманом, и оставил бы её, как уже не раз бывало раньше. Но яркая вспышка приковала его внимание.

Она лежала у горящего дома, закрыв собой орущего младенца, и на спине её расцветала чёрная клякса — единственное пятно в ярком свете, который она испускала. Как огонь. Или, наверное, как солнце.

Он остановился, глядя на неё. Наверное, так же, как она когда-то смотрела на крест.

Люди не видели этот свет. Младенца забрали у неё из рук и заставили замолчать. Её саму отшвырнули прочь, к закопчённой стене. Вскоре огонь добрался и до неё, и она растворилась в нём, сияя — как тысячелетия назад.

А он не мог потом отвести взгляда от неба, которое тоже какое-то время светилось, будто забрав её сияние.

Он так и не понял, как у неё получилось обмануть вечность и уйти от него. Но ему её не хватало — мир снова стал серо-чёрным, и туман заволок всё вокруг. Но да, это было привычно. Не привычным было то, что он это замечал. И то, что встречая изображение креста ожидал увидеть рядом её. И нечто странное, отличное от обычного интереса чувство испытывал он, когда не находил её.

Некоторое время спустя он начал понимать, о каком одиночестве она говорила.

Следующий раз он снова узнал её по волосам, на этот раз свободно распущенным. Она, конечно, светилась. И, сосредоточенно хмурясь, сидела на лавочке с альбомом в руках, что-то выводя на бумаге грифелем.

«Ты возвращалась очень долго», — сказал он, выходя к ней из тумана.

Она услышала. Повернула голову, выплюнула карандаш и изумлённо вскинула брови: «Серьёзно? Я вас знаю?».

Он сел рядом, удивлённо посмотрел на альбом — от него будто бы исходило тепло, как и от неё раньше.

«Что это?»

«Это? — она убрала руку и повернула альбом так, чтобы смотреть было удобнее. — Это я рисую. Фигня, конечно, не особо получается. Да и вообще, эскиз, — добавила она, протянув слово с издёвкой. — Просто рассвет очень уж красивый. И мне интересно, можно ли передать эту красоту в чёрно-белых или серых тонах… Эй? Что с вами? Вы как будто привидение увидели».

Он зажмурился, но это не помогло: незнакомые краски радугой расцветали перед глазами. Он видел рассвет, и он был именно таким, как она когда-то рассказывала. Наполненным светом. Наверное, именно это люди назвали чудом.

«Ну вот, туман растаял, — вздохнула она, убирая альбом. — А мне хотелось, чтобы именно с туманом… Ну ладно, — замялась она. — Эм… Я пойду?».

«Идём со мной?» — предложил он, открывая глаза, и сам себе удивляясь: раньше он никогда не спрашивал, даже её.

Туман действительно растаял, хотя её свет и раньше его отгонял. «Не оставляй меня одного», — добавил он, чувствуя нечто, что совершенно точно не было только лишь интересом.

«Что?»

Она пытливо посмотрела ему в глаза и торопливо, почти испуганно помотала головой.

«Эм… Нет, сейчас не могу. Мне… мне надо бежать. Извините».

Он устало кивнул, больше ничего ей не предложив. Она же смерила его ещё одним недоумённым взглядом, забросила ремень сумки на плечо и, отвернувшись, зашагала к дороге.

Он смотрел ей вслед и ярко видел всё тот же рок скорой смерти. Человек бы рассказал ей, наверное. Человек бы соблазнил её. Человек бы остановил её. Но он не был человеком и сейчас отчётливо понимал, что на её месте и сам не променял бы её красочный мир на его туман, пусть даже и вечный.

Он отвернулся и стал смотреть, как расцветает красками небо. Как удивительно, чудесно, прекрасно сияет солнце, выглядывая из-за горизонта. Как нежны оттенки облаков. Как приятна глазу листва и как успокаивает и даже завораживает гладь воды.

Она обернулась только раз, переходя дорогу, глянула на него, весело фыркнув. И не заметила выезжающую из перекрёстка машину.

Он не смотрел — небо было куда необычней. Весь мир сделался ярким, не тускнея и не расплываясь перед его глазами. Но откуда-то в этом свете, словно перешедшим от неё, появился оттенок горечи. Слишком человеческое для него чувство наполнило окружающий мир глубиной, как если бы все краски засветились золотом, как светились её волосы.

Он развернулся и пошёл в другую сторону от столпившихся у машины, звонящих в скорую, галдящих людей. Жадно смотрел и смотрел вокруг и чувствовал это нечто, что не было интересом и одиночеством тоже не было. Не могло быть, потому что на самом деле она не осталась на запачканном кровью асфальте, а была с ним. Её свет был с ним. Теперь даже ночь не казалась слишком чёрной.

На самом деле теперь она тоже светилась.

Мальчик по вызову

Институт астрологии Москвы — и любой демон ваш! Только на кухне пентаграмму не рисуйте — не смоется. И не забудьте, цена отмены вызова: доброе дело — в прямой зависимости с силой вышеозначенного демона. А так — пользуйтесь на здоровье!

— Одну простую сказку…, — вопила в такси Даша.

— Рассказать вам… дум…жажд…а, хотим! — не в лад подпевала я.

Водитель периодически бросал на нас странные взгляды. Очевидно страшная судьба обделённой вороны (или собаки, или коровы) его не впечатляла.

Чёрствый человек! Высадил нас на повороте к дому, а не у крыльца, как просили. И, я уверена, наблюдал где-нибудь из-за угла, как мы до двери добирались. Хотя как он мог наблюдать, он же на машине… А, чёрт, какая разница. Он точно за нами следил. Ибо чёрствый…

— Да я правда могу! — с жаром доказывала что-то Даша, ввалившись ко мне в квартиру. — В-в-вот ув-в-видишь!

И юзом прошла на кухню.

— Ага, — улыбаясь, согласилась я.

В голове плыло, ноги не держали, и я упала на стул, бездумно глядя, как Даша сначала вилкой, потом огурцом (до этого мирно лежавшим на столе), ну а после — карандашом (с того же стола) что-то чертит на моём линолеуме.

— Щас. На т-т-там у-у-учили, — приговаривала подруга. — Ну-у-у… в школе… астроло…астроло…гии…

— Это типа экзицизм? — выдавила я, имея в виду «экзорцизм».

Даша возмущённо остановилась и погрозила мне обломком карандаша:

— Не-е-е! Этвзыв!

— А-а-а, — глубокомысленно закивала я.

— Щас я тебе ка-а-ак взыву! — объявила Даша и, сев на корточки перед своим рисунком, вскинула руки.

Что она верещала, я так и не поняла. Как и не поняла, откуда на моей кухне взялся дым. Густой такой, чёрный, воняющий пригоревшим молоком.

«Форточка», — мелькнула в голове здравая мысль. Кашляя, я попыталась встать, когда дым неожиданно рассеялся, и… в общем, хорошо, что я сидела.

В центре рисунка возлежал парень в прозрачных розовых шароварчиках, розовой же и прозрачной жилетке и золотым ободком на чёрных, курчавых волосах.

— Даша, — выдохнула я. — Что это?

— Гы-ы-ы, — с чувством полного удовлетворения ответила Даша. И отключилась.

* * *

Проснулась я где-то за полдень — солнце вовсю светило в спальне. А это только во второй половине дня бывает — сторона дома такая.

Зарывшись лицом в подушку, я щупала рукой по одеялу, пытаясь найти телефон, надсадно трезвонящий где-то рядом.

А нащупала грудь. Мускулистую, мужскую.

Судорожная попытка вспомнить, что у меня в кровати делает мужчина, успехом не увенчалась. Да, вчера мы отмечали девичник. И начало моего недельного отпуска. Но девичник на то и девичник, что без мужчин. Тот товарищ, что из торта вылез, ведь не считается?

Это же не он?!

Я приподнялась на локтях, прищурилась.

— Ну, с добрым утром, — мрачно произнёс тип в розовом. — Тяжёлая штука — похмелье?

Я машинально кивнула.

Лежащая на другой стороне кровати Даша открыла глаза, увидела «розового» и немузыкально заорала.

* * *

— Изы-ы-ыди! — вопила Даша, бочком продвигаясь к входной двери.

Юноша отвечал странными ругательствами — кажется, на разных языках. Но по тону всё и так было понятно.

Я молча изучала художества на кухне, когда дверь наконец-то хлопнула, и голос «розового» из прихожей объявил:

— Значит, я буду жить у тебя.

Я бросила задумчивый взгляд на висящую у холодильника сковородку.

Ага, щас!

* * *

— Слушай, я понимаю, у меня подруга не в себе — астролог, гадальщица… что там ещё? Но при чём тут я?!

— Кухня твоя? — вскинул брови юноша, допивая, кажется, вторую чашку чая. — И пол тоже твой. Значит, и вызвала меня, считай, тоже ты.

Я прижала палец к переносице, пытаясь успокоиться.

— Ну не можешь ты быть демоном! Демонов не…

Юноша со вздохом посмотрел на потолок.

— Ещё разок?

Я содрогнулась. Ну нет, изучать собственную квартиру с нового ракурса — вверх ногами — мне не понравилась ещё в прошлый раз.

— Ладно, ладно, считай, убедил. А как от тебя избавиться?

Юноша снова вздохнул.

— Как, как… Загадываешь желание, берёшь бумагу, перо гусиное, протыкаешь палец, продаёшь мне душу…

— А без этих заморочек?

Юноша окинул меня долгим, пристальным взглядом.

— Сделай доброе дело.

— Какое? — опешила я.

— Какое, какое… Любое! Сопоставимое с моим демоническим уровнем. Спаси жизнь кому-нибудь, ну, или я не знаю… Любовь верни.

— А попроще ничего нельзя? — скривилась я.

— Нельзя, — отрезал юноша. — Думать надо было, когда вызывала.

Я пару раз глубоко вздохнула, успокаиваясь.

— Хорошо… Допустим, разберусь я с делом. А до этого?

— А до этого, милочка, — хмыкнул юноша. — Я буду жить у тебя.

* * *

К следующему утру я окончательно пришла к выводу, что все мужики — козлы. А те, что в розовых шароварчиках — особенно.

Сначала юноша, почему-то назвавшийся Сеней («Да, Арсений я, Арсений, только отстань»), потребовал ужин из пяти блюд, самым простым из которых оказался запечённый акулий плавник («Ну что ты, акулу не найдёшь? Ну вот. А потом гарпуном её, гарпуном!»), затем где-то в гостиной откопал коробку с новенькой PlayStation («Ух ты, какая вещь!») — подарок младшему брату — и с удовольствием ею занялся. А когда я с халатом наперевес попыталась заставить его сменить розовый маскарадный костюм, вновь чуть не подвесил меня вниз головой.

Зато к вечеру я поняла, что и этим чудиком, как и любым мужчиной, можно управлять. Конкретно Сеня очень не любил, когда я наступала на «пентаграмму» на кухне. А уж когда я случайно полила её молоком, взвыл так, что услышали, наверное, в соседнем доме.

К утру мы заключили временное перемирие и пошли гулять, благо оставаться в бардаке, которым стала моя квартира, никто из нас не хотел.

— Ну вот, чего ты кочевряжишься? — возмущался сидящий у меня на плече крысой Сеня. — Подписала бы со мной контрактик, я бы тебе такого мужика приворожил… И все довольны!

Я же костерила про себя Дашу, со вчерашнего дня не отвечающую на мои звонки. (Как демонов вызывать — так это мы горазды! А разбираться с ними уже страшно).

Мимо проехала чёрная иномарка, щедро обдав меня водой из ближайшей лужи.

Нет, ну… ну вот хоть садись у этой лужи и рыдай!

Иномарка подкатила к шестому подъезду, остановилась и выплюнула закутанного в чёрный же плащ мужчину, что-то недовольно внушающего по телефону.

Я проводила его тоскливым взглядом.

— Вот, — неожиданно сменил тему крыс. — Этого хочешь? Свободен. Уже. В глубо-о-окой депрессии. Сам свою подругу бросил и теперь почему-то уверен, что ни одна нормальная девушка на него не посмотрит.

«Так ему и надо», — решила я. И остановилась.

— Сеня… А уверенность ему вернуть можно? Как-нибудь. Это будет доброе дело?

— Конечно. Влюби его в себя, если сможешь… Хм, а это вариант… Только, — крыс окинул меня оценивающим взглядом. — На такую как ты он в жизни не посмотрит.

— Это ещё почему? — вскинулась я.

— …Но, возрадуйся, ничтожная, — продолжал крыс. — Я знаю, что делать. Держись. Раз-два-три!

* * *

— По-твоему, соблазняют мужчину… так?!

— А что, — фыркнул лягушонок, храбро прыгая в атаку на очередную ступеньку. — Зато навека.

— Навека?!

— Девочка, — лягушонок преодолел ступеньку и назидательно поднял лапу. — Что б ты знала, вечная любовь бывает только в сказках. И в сказках, если мужчина поцелует лягушку, он непременно в неё влюбится.

— Лягушку, а не жабу!

— Да какая разница? — философски пожал лапами лягушонок. — Прыгай давай.

Я не буду рассказывать, как мы преодолели лестницу (а уж как мы попали в подъезд, вообще лучше выкинуть из памяти). Хотя матерящийся подпрыгивающий до звонка лягушонок наверняка повеселил соседей, если кто смотрел в этот момент в «глазок».

Вот, спрашивается, что ему стоило превратиться? Потом же додумался!

Громадный мужчина в синем пальто схватил меня и, отряхиваясь свободной рукой, пнул дверь.

— Откройте! Налоговая!

Я закрыла лапами глаза.

— Ой, дура-а-ак!

— Чего «дурак», налоги все платить обязаны! Откройте, гражданин, у вас долг за весь прошлый год!

— Что?! — возмутился обладатель чёрной иномарки, всё-таки открывая дверь. — Какой ещё долг?!

— Громадный, — авторитетно заявил демон. И, протягивая меня незадачливому «должнику», не терпящим возражений тоном приказал. — Возьмите жабу!

Забавно, но мужчина — явно машинально — протянул в ответ руку. Я с подозрением на неё покосилась и нерешительно переползла, почему-то именно сейчас очень остро ощущая свою… жабость. Мгновение просто сидела, потупившись, а мужчина смотрел на меня с изумлённым презрением, точно на… жабу. Потом медленно, словно не веря, поднёс к лицу…

Если он сейчас меня поцелует, я удавлюсь.

— Да что вы себе позволяете! — как-то по-женски визгливо вскрикнул мужчина, роняя меня на пол. — Вон отсюда, я полицию вызову!

И для вящей убедительности хорошенько хлопнул дверью.

— Ну и дурак, — буркнул демон, поднимая меня с пола. — Она готовит — закачаешься. Стерва, правда, но женщин без изъяна…

Я не выдержала и отвесила ему жабью пощёчину.

* * *

— Ты убираешься, — объявила я, открывая дверь. — Сначала в квартире, потом из квартиры. Давай, вперёд.

— Что, снова жабой стать захотела? — фыркнул Сеня.

Я задумчиво покрутила в руке серебряный крестик.

— Очень страшно, — буркнул Сеня. — Ладно, где там у тебя, чем убираться. Но ты помогаешь!

Я крутанула крестик. Из квартиры — с удовольствием!

За вечер мы дружно вымыли все комнаты, что оказалось неожиданно весело и, главное, очень продуктивно — даже под Новый год моя двушка так не блестела.

— А знаешь, с тобой можно жить. И даже неплохо, — подытожил Сеня, заваливаясь на диван. — Слушай, будь другом, сбегай за пивом.

— Что?!

— Ну, за шоколадкой, — тут же передумал демон. — Или за мороженым. Что вы там, девушки, любите?

Мороженое в марте я есть, естественно, не хотела, но в холодильнике было шаром покати, так что за «шоколадкой» я всё-таки вышла.

Улица, днём весёлая и солнечная, встретила меня свеженьким ледком и яркими эвфемизмами скользящих мимо парней. Я, углядев среди них кого-то смутно похожего на Сеню, ехидно усмехнулась… и тут же поскользнулась сама.

Чёртова московская весна! Чёртов «ледяной дождь»! Чёртов демон, чёртова Даша, чёртовы жабы…

— Девушка, вам помочь? — произнёс рядом знакомый голос.

Я обернулась и снова поскользнулась.

Давешний владелец чёрной иномарки кинулся ко мне, поймал и как-то очень интимно прижал к себе. Но тут же отпустил.

— Простите, я…

Ага! А как жабой была, так сразу о пол!

— Простите… Я… Я… А м-м-можно ваш телефончик?

* * *

— Вы понимаете, транзакции в Америку, помня про коэффициент роста дивидендов в феврале…

Я мрачно попивала глинтвейн.

Вот. А всего лишь попросила подвезти до ближайшего супермаркета. Две минуты! Нет, потащил в дорогущий ресторан, заставил есть устриц и слушать этот бред про транзакции.

Кажется, я понимаю, почему он один.

Выговорившись, жабоненавистник (Гринписа на него нет!) Антон с надеждой уставился на меня.

Я радостно закивала.

— Ой, как интересно! А что дальше?

— Вам, правда, интересно? — изумился мужчина. И расцвёл просто на глазах. — Так вот…

С транзакций мы перешли на международные проблемы, потом — на политику и закончили машинами.

На этом, слава богу, остановились — последний бокал шампанского пошёл Антону не в то горло, и мужчина, сбивчиво извинившись, сбежал, провожаемый услужливым официантом.

Я тоскливо допивала свой бокал, когда оставленный Антоном телефон — навороченный Samsung — весело тренькнул. На экране настойчиво высветилось: «Любимая».

Хм…

Покосившись на дверь туалета, я схватила трубку.

— Тошенька, милый, ну прости, я такая дура была, ну…

— Вот приезжайте в «Асторию», — мрачно предложила я. — И скажите ему это.

И, подхватив пальто, бросилась к выходу.

* * *

«Тошенька» и неизвестная девица в розовой шубе целовались у капота чёрной иномарки.

Я вздохнула и подула на замёрзшие руки. Интересно, это моё художество баллончиком краски: «Любимая, вернись. Твой Тоша» или антоново обаяние сыграло решающую роль?

А, ладно. Главное, всё. Добро не добро, но что-то я точно сделала.

Теперь пора, наконец, идти за покупками.

* * *

— Сень, не знала, какой шоколад ты любишь — молочный или горький. Поэтому купила белый. Жуй! Сень… Сень, ты где?

Демон исчез. Как я позже убедилась — вместе с розовыми шароварчиками. И художеством на линолеуме.

Ура?

Я прошлась по неожиданно пустой, идеально прибранной квартире. С ностальгией погладила PlayStation. Посмотрела на постель. Даже битву подушками больше ни с кем не устроишь… А мне ведь почти начинало нравиться…

И грудь у него была ничего…

Даже грустно как-то.

* * *

Дым улетучился в заранее открытую форточку. Рисунок на полу пару раз сверкнул, и из ядовито-зелёного пара соткался юноша в розовых шароварчиках и золотым обручем на лбу.

— Так мы в прошлый раз не договорили, ты какой шоколад-то любишь? У меня сейчас только горький, — сообщила я.

Юноша прищурился. И подался назад.

— Ты?! Опять? Как?!

Я пожала плечами.

— Институт астрологии Москвы — и любой демон ваш. Ты, кстати, не сказал, что нужно, чтобы ты остался.

Демон фыркнул.

— Надолго?

— На год, а потом — зависит от поведения, — улыбнулась я.

— Я тебе что, собачка, что ли? «Зависит от поведе-е-ения», — буркнул демон, цапнув со стола шоколадку. — Ну… пять добрых дел.

Я хихикнула.

— Легко!

Избушка-избушка!

Баба Яга уезжает в отпуск, и сказочным хозяйством заправляет кот. Держитесь, добры молодцы!

— Избушка-избушка, — гранул молодецкий голос, — повернись к лесу задом, ко мне передом!

Нехотя, вздыхая и поскрипывая, избушка развернулась, уставилась на позднего путника провалом окна.

— Ну, — буркнул вышедший на крыльцо мужик, косая сажень в плечах. — Гой еси, добрый… хм… молодец… Чего дома не сидится?

— Э-э-э…, — выдал молодец. — Я…э-э-э…

— Ну, заходи, чего встал? — хмыкнул мужик, освобождая проход. — Говори, чего припёрся.

— Да я…, — пролепетал путник, идя следом, — э-э-э…Ты бы меня накормил-напоил, в баньке попарил, да тогда б и спрашивал! — собравшись с духом, выпалил он.

Мужик обернулся.

— Легко. Баня — там. Растопи. Печь — там. Готовь.

— Так, э-э-э… — опешил гость. — Не по правилам же…

Мужик красноречиво хрустнул костяшками пальцев.

— А старуху, значит, гонять туда-сюда — по правилам? У неё артрит-радикулит и остеохондроз, а вам и дела нет!

Путник попятился к двери.

— Э-э-э… ну, я…э-э-э…, — и опрометью выскочил наружу.

Мужик хмыкнул, вытащил из печки горшок, поставил на стол, отодвинув блюдце с наливным яблочком… которое в то же мгновение засветилось.

— Вань! Иван-царевич заходил?! — проскрипел старушечий голос, еле слышный сквозь звуки музыки и монотонное бормотанье.

— Заходил, ма. Только что, — откликнулся мужик, покорно подвигая блюдце обратно. — Да ты не волнуйся, отдыхай там, не переживай…

— Назавтра Ванюша-дурачок с коньком-горбунком заскачут! — перебил голос. — Так ты не забудь им сказать, как Жар-птицу поймать!

— Да, ма, конечно…

— И не забывай топить печь! И проветривать! И мышей не лови, я вчерась тараканов потравила!

— Хорошо, — вздохнул мужик, отодвигая погасшее зеркальце. — Как же лучше мне на печке-то котом лежалось… Ничего, вот вернётся матушка, и я куда-нибудь съезжу. В Лукоморье. К этому… учёному…

— Избушка-избушка! — грянуло снаружи.

— Дармоеды, — простонал мужик.

Драконья песня

Говорят, что лебеди поют перед смертью

Эзоп

Рыцарь едет в закат, чтобы убить дракона, похитившего принцессу. Но что если принцесса сама стала драконом?

Рыцарь ехал в закат. В своих мечтах он уже видел спасённую им принцессу — такую же, как на портрете. Глаза цвета полуденного неба, волосы — золотая заря, губы — алая роза…Принцесса благодарно улыбалась и приветствовала победителя.

Рыцарь ехал по единственной в долине дороге, и небо над ним сияло кровью.

Он знал, что победит. Добро же всегда побеждает? И нечего бояться, потому что с ним правда, бог и любовь к прекрасной принцессе Милисандре.

А в затухающем небе парил дракон, наблюдая за скачущим внизу безумцем.

Выбирая момент.

* * *

— … и героя, сумевшего победить дракона, — зачитывали герольды указ во всех городах королевства, — героя, отомстившего за моего сына, я сделаю наследником!

Воодушевлённые рыцари и оруженосцы, все, кто способен был держать оружие и жаждал получить награду, отправились в Замковую Пустошь убивать дракона.

Им не было дела до принцессы, пленившей сердце мёртвого наследника. Они хотели богатства и славы. А если при этом удастся получить в жёны красавицу — то превосходно! Спасённая прекрасная дева никогда не бывает лишней.

Они ушли — один за другим, бросая свои замки, кузницы, поля… Тщеславные и гордые, они мечтали…

Никто из них не вернулся.

* * *

— Ваше Величество, я убью дракона и принесу Вам его голову.

Король — седой, дряхлый старик — в молчании смотрел на безумца.

— Но мне не нужно Ваше королевство, — продолжил безумец. — Мне нужен серебряный крест — Ваша семейная реликвия.

— Как тебя зовут, юнец, — выдохнул король после продолжительного молчания.

— Бран, Ваше Величество, — откликнулся юноша.

— Ты так уверен, Бран, — проскрипел король, — что сможешь победить дракона? Сотни храбрецов, включая моего единственного сына, отправились сразиться с ним, но не выжил никто. А у тебя, — дрожащий палец указал на юношу, — даже нет брони и меча.

— У меня есть то, чего не было у всех этих храбрецов, — отозвался Бран.

— И что же? — слабо усмехнулся король. — Какой-то… амулет?

— Нет, Ваше Величество, — улыбнулся юноша. — Ум.

* * *

Над прозрачным, точно стекло, озером скользил дракон. Мимолётная тень, рябь на воде, встревоженный порыв ветра…

А внизу, в зеркале озера отражался второй дракон, то взмывающий в голубое, утреннее небо, то вновь стрелой ныряющий вниз, почти касаясь крылом воды.

Воздух дрожал, как струна, когда дракон вскидывал шипастую, безобразную голову, выплёвывая вверх струи пламени.

Внизу, опасно близко к воде, укрывшись среди камышей, Бран напряжённо следил за драконьей пляской — пока обессилевшая бестия, тяжело хлопая крыльями, не скрылась в небесах.

Брану не нравилось озеро. На вершине искусственного холма, посреди развалин замка, там, где когда-то была главная башня… Такие идеально-круглые озёра просто так не возникают.

Убедившись, что дракон не собирается возвращаться, Бран походил вокруг озера. Не найдя ничего интересного, нырнул в холодную прозрачную воду.

Как он и ожидал, озеро не оказалось глубоким. Ни водорослей, ни рыб, ни даже коряг. Только воткнутый в илистое дно меч — в самом центре.

Хорошенько изучив его, юноша выбрался на берег и побрёл к руинам. Их изучение заняло весь день — в алых лучах заходящего солнца Бран долго-долго смотрел на полуистлевший, чудом сохранившийся гобелен, изображающий девушку и юношу — рука в руке, глаза в глаза. У девушки было лицо похищенной принцессы. У юноши на поясе висел меч: рукоять — копия того, что в озере.

В лиловом, усыпанном звёздами небе вновь появился дракон, и Брану опять пришлось прятаться в камышах у озера — практически всю ночь.

* * *

На закате в замок рядом с Чёрным лесом постучался путник. Ему открыли и впустили — никто не будет обрекать странника на встречу с нечистью Чёрного леса. Кто возьмёт грех на душу?

Впрочем, все знали, что хозяин — и сам немного колдун. Поговаривали, даже это замок достался ему волшебством, после странной и очень подозрительной смерти старшего брата. Но он был хорошим сеньором, а его брат — повесой, к тому же похитившим принцессу из соседнего королевства, что чуть не привело к войне. Слава богу, обнаружилось, что принцессу потом выкрал невесть откуда взявшийся дракон. А то кто знает, чем всё бы это могло кончиться…

Наутро путника искали всем замком, но его и след простыл.

А тело сеньора со стрелой в груди так и осталось лежать на полу его спальни. Всё, кроме головы.

* * *

Дракон снова танцевал над озером. Затаившись в камышах, Бран дождался, пока чудовище подлетит совсем уж близко к воде, развязал наплечный мешок — и швырнул как можно дальше в озеро его содержимое.

Дракон замер в воздухе, тяжело хлопая крыльями.

Булькнула вода, подёрнулась рябью — и успокоилась.

Шипастая, уродливая голова рептилии повернулась к дрожащему от напряжения Брану. Голубые, цвета полуденного неба глаза с вертикальными змеиными зрачками яростно сверкнули.

В следующее мгновение дракон стрелой, без единого плеска нырнул в озеро. И ещё через секунду перед упавшим на колени Браном в илистый берег вонзился меч.

Юноша медленно поднял голову.

Сложив крылья и поджав хвост, дракон сидел совсем рядом, Бран чувствовал даже противный запах его дыхания. Голубые глаза вновь уставились на юношу.

Медленно, не отводя взгляда, чудовище наклонило голову.

Бран потянулся за мечом.

…Мелодичное, похожее на перезвон колокольчиков клокотанье взлетело в небо грациозно, подобно полёту дракона…

* * *

Рыцарь ехал в закат.

Исцеляющий любые, даже самые безнадёжно-тяжёлые болезни крест болтался у него на шее. Эта реликвия могла бы спасти тысячи несчастных, а вместо этого пылилась в королевской сокровищнице, когда все вокруг давно позабыли её легенду.

Брана не волновали тысячи больных. Его волновала только младшая сестра.

Насаженная на пику над воротами голова дракона смотрела ему вслед мёртвыми, остекленевшими глазами.

Золотистый косой луч пробился сквозь облака и высветил каждую чешуйку, каждый нарост, каждый шип.

Сжимая в руке серебряный крест, Бран в последний раз обернулся.

Голубые глаза похищенной принцессы сверкнули в лучах заходящего солнца совсем как живые.

Бран отвернулся и пришпорил коня.

…Рыцарь ехал в закат…

Добрая фея, прекрасный рыцарь

Даже если ты возомнила себя идеальной злодейкой и на досуге похищаешь принцесс, чтобы превратить их спасителей в камень, помни: обязательно появится рыцарь, который тебя перехитрит.

— Меня обязательно спасут! — вопила принцесса, вышагивая от окна к двери. — Ансельм отрубит тебе голову и подарит её моему отцу! А потом женится на мне!

— И получит полкоролевства, — вставила я. — Неплохой вклад в будущее.

Принцесса на мгновение замерла, недоверчиво глядя на меня.

— Неправда! Ансельм меня любит! Он такой благородный, честный, отважный, доблестный рыцарь… Да ты просто завидуешь! На такую уродину, как ты, даже самый… самый…, — принцесса запнулась, подбирая подходящего моему уродству кавалера. И, наконец, торжественно выдала. — Никто не посмотрит!

Я хмыкнула и указала на окно, как раз выходящее на «каменный» сад.

— Да у меня таких Ансельмов… Ставить уже некуда.

Принцесса покосилась на окно и заметно приуныла.

— Мой Ансельм не такой! Тебе его не победить!

Я пожала плечами.

— Посмотрим…

* * *

Ансельм действительно оказался… не таким. Начать с того, что за его лошадёнку я и гроша бы ломаного не дала — к чему, если эта доходяга всё равно скоро издохнет.

А то, что у него имелось вместо меча… Притащил бы уж лучше вилы, всё больше проку.

Зато сам по себе — ничего. Нет, ничего такого. Но ничего…

Я вздохнула, перевела взгляд с магического кристалла на зеркало. Права принцесса, на это никто не польстится.

Ладно, пусть снова будет морок. Аккуратные ушки, вздёрнутый носик, большие голубые глаза, золотистые волосы до пояса.

Почти как у принцессы.

Осталось попросить знакомого дракона снова мне подыграть.

* * *

Вельз ворчал, пару раз дохнул пламенем, подпалил платье, но всё-таки согласился в последний раз пустить меня в сокровищницу. С некоторых пор дракон стал подозревать мои статуи из «каменного» сада в воровстве его золотых кубков.

А ещё говорят, мы, женщины, не логичны…

Ждать предстояло около часа. Пока Ансельм сразится и победит (дракон обещал не убивать беднягу), пока найдёт меня…

Что ж, посмотрим, что тут у Вельза новенького? Из кубков…

* * *

Золотые кубки закончились. Ожерелья и диадемы я давно примерила по три и четыре штуки.

А рыцаря всё нет…

Прибил его там нечаянно дракон, что ли?

Наконец, по ощущениям — где-то за полночь — послышался долгожданный звук: кто-то двигал камень, закрывающий вход в пещеру.

Звук плавно слился с невнятным драконьим бурчанием:

— А тут он мне ка-а-ак! Ик… А я ему ка-а-ак! Ик… А потом он ка-а-ак!

Ответ второго голоса я и не разобрала.

— Да вот она, тута сидит! — пропыхтел дракон, вползая в пещеру. И дохнул паром прямо на меня. О, боги, что они там пили?! — И да-а-авно тебя ждёт… Ну, ты это, в общем, заходи тоже потом, ага?

Ещё один невнятный ответ, удаляющиеся шаги дракона, и финальный «бух» где-то у входа в пещеру.

А я, наконец, увидела благородного Ансельма вживую.

— Прекрасная дева, — объявил юноша, в отличие от дракона трезвый, как стёклышко. Я приготовилась, было, к обычной в таких случаях речи, но меня опередили.

Рыцарь шагнул ближе и без предупреждения подхватил меня на руки.

— Ты свободна!

— Ага, — обалдело промычала я ему в плечо. — Похоже на то…

* * *

К утру я стала сомневаться: а не перепутала ли рыцаря?

Как-то странно он на меня смотрел. Всё время. Так эти, с мечами да в забралах, обычно на моих жертв глядят. Но на меня, пусть и с мороком…

— Ансельм, — позвала я, пытаясь удержаться в седле. Доходяга-лошадь, несмотря на внешний вид, скакала весьма резво. — Я знаю, прекрасная принцесса Милесанта ждёт освобождения…

— Да, — оживился рыцарь. — Говорят, её охраняет ужасное чудовище?

Ну наконец-то мы вернулись в привычную колею! Все рыцари спрашивают про чудовище. Сейчас начнёт обсуждать преимущество копья перед мечом и лат перед кольчугой.

Я закусила губу.

— Тебе нечего бояться, мой прекрасный рыцарь! Я добрая фея и за то, что ты освободил меня, я помогу спасти твою возлюбленную.

— Правда? — после паузы выдохнул рыцарь. — Да я и сам справлюсь.

С минуту я беспомощно хватала ртом воздух, потом выдавила что-то про якобы данный обет, и про то, что не могу теперь вернуться домой, и так далее и так далее…

Ансельм посмотрел на меня с жалостью и пожал плечами.

* * *

Указатель рыцаря не смутил. Покрутившись туда-сюда, юноша довольно быстро выбрал из «любви», «здоровья» и «богатства» последнее.

Я возликовала.

Ну, сейчас мои разбойнички его сделают…

Очень скоро посреди леса, как из-под земли, появился трактир.

* * *

… -А не хочешь ли, рыцарь, сыграть? — улыбнувшись частично беззубым ртом, прошипел атаман.

Ансельм поставил передо мной пирог и выпрямился.

— Конечно!

* * *

— Выпивку за мой счёт! — объявил Ансельм, сгребая в кучу медные гроши и швыряя их трактирщику. — На всех! — и, поворачиваясь к разбойникам, добавил, шелестя картами. — Ну что, ещё разок?

Разбойники просияли.

К полуночи весь трактир был готов идти за Ансельмом вызволять его принцессу хоть на край свет.

А я уплетала второй пирог за раз и глазам не верила.

Хотя после того, как он умудрился напоить угрюмого дракона… чему я удивляюсь?

* * *

Ну, русалки-то уж точно не подведут!

Ни один рыцарь в здравом уме и потенции никогда не проедет мимо нагой речной девы. А морок водяницы ещё лучше меня накладывают.

Так что без шансов.

Ансельм словно специально выбрал длинную дорогу, пересекаемую аж тремя русалочьими реками.

Я честно предупредила, чтобы по сторонам он не смотрел. А ещё лучше — заткнул уши.

Остановились мы у первой же речки. Я решила, что это надолго, и вернулась домой — до вечера, а то и до следующего утра Ансельму уж точно будет не до его принцессы.

… которая, кстати, изрядно успела мне надоесть. Умаялась в башне, бедняжка, заскучала. Так, стоило вернуться, она обрушилась на меня с рассказом о платьях, ожерелье и «ой, какая у тебя коллекция кубков, даже у папы такой нет».

И ведь профилактическая прогулка в «каменный» сад её не проняла.

Ну вот что у них с Ансельмом общего, а?

* * *

Под утро, как и планировала, я вернулась к рыцарю.

Только Ансельма не обнаружила. А мечтательно вздыхающие русалки лишь отмахивались.

И у второй, и у третьей реки то же самое.

Ансельм нашёлся в лесу, почти на границе моей территории. И просто неприлично обрадовался, словно к нему принцесса явилась.

И горел желанием продолжать квест в моём обществе.

До вечера я допытывалась, как же он справился с водяницами, судорожно соображая, кого бы ему на этот раз подкинуть.

Есть у меня тут поляна с эльфами… У них неустойка, между прочим, за три года. Вот, пусть отрабатывают, плясуны.

* * *

Ансельму у эльфов очень понравилось! Наверное, почти как у русалок. А что — накормили, напоили, красавицами окружили…

Вот только зачем меня-то на танец звать?

* * *

Проснулась я на рассвете… почему-то с Ансельмом в обнимку. И долго пыталась сообразить, а точнее вспомнить, что же после вчерашнего танца было…

Наверное, много чего, учитывая, что я сейчас «нагую речную деву» изображаю.

Боги, как же я эльфам теперь в глаза посмотрю?

Зато желание «окаменить» рыцаря только усилилось.

Заколдую и в качестве исключения поставлю у себя в спальне. И буду наслаждаться. Вот.

* * *

Орать: «Чудище, выходи на честный бой» Ансельм не стал. Нет, он терпеливо ждал, пока я марафет наведу.

Уж я постаралась! Лапы, хвост, клыки, когти — ну прелесть просто.

И рыцарь оценил. Уставился на меня, даже рот от удивления открыл.

Проняло, а?

— Нет, фея, я не буду с тобой сражаться.

Я замерла, так и не приступив к стартовому рыку.

А Ансельм демонстративно швырнул меч и скрестил на груди руки.

Это… Это что ещё за новости?! Что значит, «не буду»?! Я тебе принцессу за так не отдам!

А ну выходи на честный бой!

* * *

К полудню я устала выколупывать рыцаря из каменного сарайчика. Морок в дверной проём не пролезал никак, а сам Ансельм только смеялся, собираясь, видимо, сидеть там до конца света.

Я поймала себя на желании послать морок к дьяволу, взять сковородку и отходить мерзавца, который честно биться не желает, по самое «не хочу».

Значит, как с русалками баловаться — так он герой! Как со мной танцевать… Ладно, я взрослая женщина сама за свои поступки отвечаю. Но он меня склонил!

Каменная крыша сарайчика всё-таки не выдержала: рухнула, ослепив меня пылью.

— Ансельм! — судорожно кашляя, прохрипела я, обходя руины. — Ансельм, ты там как?!

— Нормально! — отозвался рыцарь, приставляя мне к горлу клинок.

* * *

— Это не Ансельм! — завопила принцесса, обиженно глядя почему-то на меня. — Где мой Ансельм?!

— Сейчас будет, — откликнулся рыцарь, доставая из-за пазухи кристалл портала.

Я даже возмутиться не успела, как он швырнул кристалл и открыл дыру в пространстве… прямо у меня дома!

Из дыры выбрался тщедушный, сморщенный, лысый старичок… и кинулся к принцессе.

— Любовь моя!

— Ансельм!

Я поражённо оглянулась на рыцаря. Тот, пряча увесистый, характерно позвякивающий мешочек, пожал плечами и невинно улыбнулся.

* * *

— Тебе нечего бояться, мой прекрасный рыцарь! Я добрая фея и за то, что ты освободил меня, я помогу спасти… твою… возлюбленную, — запнулась я, глядя в знакомые зелёные глаза. — Ты?!

— А я сегодня Гийом, — улыбнулся рыцарь, подъезжая ко мне всё на той же «доходяге». — Знаешь, я хотел узнать, как ты по-настоящему выглядишь?

Я зло тряхнула длинными тёмными кудрями и сняла морок.

Да подавись!

Долгая пауза… вот только вместо возгласа «уродина» юноша неожиданно произнёс:

— А мне всегда нравились такие ушки. И хвостик. Это кошачьи, да?

Я ошеломлённо шагнула назад.

— Можно я буду звать тебя «Киса»?

Ещё шаг назад.

— Кис, а может, ну её, эту принцессу, покажи мне свой замок? Или снова прогуляемся к русалкам и эльфам? Хотя разбойники мне тоже понравились, хорошо играют. И кормят в том трактире отлично. Так как?

Трое к дракону, не считая собачки

В сказочное королевство просто обязан однажды залететь дракон и потребовать золота в комплекте с прекрасными девами. Наш дракон эстет — ему ещё нужна собачка, белая болонка с голубым бантиком.

А ты, наследная принцесса, сойдёшь за прекрасную деву. И, раз наследница, иди зарубай дракона. А что? Все наследники так делают. Вперёд, милая, вместе с болонкой, верным рыцарем и ненавистным младшим братом. Заодно и семейные проблемы решишь.

Про «ледяную принцессу» ходили разные слухи, один другого интереснее. Чаще всего Её Высочество представляли этакой холодной воительницей, всегда в армейской форме, за секунду способную справиться как с минимум дюжиной врагов, любящую спиртное и крепкую мужскую компанию.

В кругах аристократии утверждали, что наследница — нелюдимая ведьма, способная прочитать мысли любого и якобы закрыться от неё невозможно. А со своими врагами Её Высочество расправляется просто — ментальным ударом. Этот слух, однако, не объяснял, почему у принцессы так много живых врагов.

И совсем никто не видел в принцессе восемнадцатилетнюю девушку, которой она, в сущности, и была. Наоборот, утверждали, что юная воительница заткнёт за пояс любого стратега, и ещё — она всегда мрачная, строгая, порой даже жестокая. Одним словом, ледяная.

Айлинсфиля всё это не интересовало. В придворной интригах участвовать он не собирался, в борьбе за трон — тем более.

Он просто готовился стать телохранителем Её Высочества наследной принцессы Илии.

* * *

Так уж сложилось, что отца я всегда ненавидела. Ещё с раненного-раннего детства, когда папочка на глазах у меня избивал маму. И никто из её сиятельных рыцарей, посвящавших ей баллады, сражавшихся во имя неё на турнирах, не вступался. Лицемеры. Телохранителей я понять могла — папочка всё-таки король. Да, пьяный вдрызг, но король. Он им платит, они выполняют свою работу. В неё, естественно, не входит сражаться с нанимателем. Но рыцари?..

Маму папочка избивал регулярно, особенно с тех пор, как умерла его фаворитка, леди Витиния. Вот её папочка любил. И ничего, что меня она пыталась отравить раз десять, а маму — полсотни. Зато когда отравилась сама (наверняка яд перепутала, дура набитая), папа во всём, конечно, маму обвинил. Меня он тогда в упор не видел, маленькая ещё. Ну да, и избил. Убил бы, наверное, не будь мамин папа, а мой дедушка королём Сленвии. Дед ему на следующих переговорах лично мозги вправил. Меня с мамой забрать хотел — не пустили. При этом я всегда удивлялась, почему, когда папа желал с мамой развестись, именно дед настучал патриарху и тот отказал? Да, маму бы потом никто в жёны не взял — ну и в бездну такую семейную жизнь!

Все говорят, мама умерла родами. Ну-ну, а то я дура, не видела, как папочка её по животу бил. Или те дикие крики какой-то идиот принял за схватки? Да, я уже в десять лет была достаточно умная, чтобы отличить! Хотя, никто, конечно, не принял, просто сделали такую вот официальную версию. Подозреваю, для деда и его союзников. А так у меня должен был родиться братик. Не успел.

Впрочем, братик у меня был. Бастард короны Слейрс, сын леди Витинии. Весь в мамочку, мерзавец, пошёл. Таким же придурком и интриганом вырос. До страны ему дела нет. До правления — тем более. Там же думать надо! Зато свято уверен, что корона нужна, чтобы вкусно есть, много пить и валять в постели девочек. Считает, что с венцом на голове ему любая даст.

Слейрс старше меня на три года. Шпынял сестрёнку с детства, а теперь собирает против официальной наследницы партию.

Как я стала официальной наследницей? Всё просто: святой закон запрещает жениться повторно. А когда мама умерла, так и не подарив папочке сына, я осталась единственным официально признанным королевским ребёнком. А значит, превратилась в наследницу. Неважно, что королевы у нас не правили вот уже лет триста! И моего мнения, конечно, тоже никто не спрашивал. Просто если до этого я играла в куклы, догонялки и прятки, то начиная с десятилетнего возраста меня заставили учить языки, читать умные книжки и, конечно же, стали учить воинскому искусству — стратегии и тактике.

А до этого я к военным хорошо относилась…

Точнее, нет — в казармы я сбегала из дворца, подальше от печальной мамы и её клушек-фрейлин. Казармы — как глоток свежего воздуха. Здесь меня любили — не как мама, со слезами, а просто. Игрушки деревянные делали, по волосам гладили иногда, даже забавы порой придумывали. Здесь я была просто симпатичным ребёнком, пусть и из богатой семьи. Интересно, они правда не знали, кто я такая, или умело притворялись?

Здесь у меня впервые появился друг. Мальчишка моего возраста, сирота. Так сказать, сын полка. Айл. Самое приятное воспоминание из детства: мы играем в догонялки посреди внутреннего двора. Весело, шумно, задорно. Айл всегда был смешливым. И с ним было так просто-просто! Правда, иногда он откровенно меня подначивал — типа, девчонка. Но когда я в первый раз надрала ему уши, перестал делать это постоянно. Такой забавный. И настоящий рыцарь, хоть и маленький. Не то что мамины лизоблюды. Как он меня выгородил перед кухаркой, когда мы печёные яблоки для ритаульного пирога стащили!

Айл исчез как раз, когда умерла мама. Разок у меня получилось сбежать в казармы, но его там не было. И никто не сказал, где он. Очень подозреваю, что папочка его убил — как щенка, которого я втайне приютила, когда мне было двенадцать. Правда, щенка он приказал утопить у меня на глазах…

А меня учили, как быть королевой. Только никак не могли определиться, как же так совместить женские обязанности и мужские? Наследник-принц по закону должен быть, прежде всего, воином. Принцесса должна уметь красиво одеваться, шить крестиком, играть на флейте или арфе и петь при случае. А я…

А меня учили быть воином, красиво одеваться, шить крестиком, играть на флейте или арфе и петь при случае. Так что с уроков танцев или музыки я спешила на тактику и стратегию. При этом специальным папиным указом меня официально запретили обучать владению оружием. Борьбе — тоже. Наверное, чтобы убить было легче. Я не говорила, сколько раз на меня покушался папочка? И не скажу, потому как со счёта давно сбилась. Если бы не дедовы шпион, фиг бы выжила.

Кстати, именно дед в частной переписке напомнил папе о телохранителе. А как же — по закону положено, если наследник доживает до восемнадцати. Дурацкий закон, на мой взгляд. Дед, кажется, и кандидатуру предложил. Зря абсолютно, папа телохранителя, наверняка с потрохами заранее купит.

В общем, в свои восемнадцать я была стратегом, но не умела за себя постоять. Забавно, да? На фронт-то меня папочка ещё в четырнадцать послал. Вот как восстание на юге подняли, так и послал. Надеялся, видно, что убьют.

Я выжила, даже чудом и мозгами призвала юг к порядку. Потом дед всё-таки забрал меня на каникулы — на годик. Мы с ним славно прошлись по парочке стран, гульнули, и домой я вернулась ненавидимой принцессой-завоевательницей, но живой и понимающей теперь политику до мозга костей. А то папа меня на совещания никогда не звал, боялся, что поумнею.

Ещё больше меня стали не любить, когда проснулся мой магический дар. Точнее, когда все поняли, что он проснулся. Это дед ко мне магов приставил, и они пользоваться научили, а проснулся-то дар давно, в тринадцать — вместе с лунным женским циклом. Обалдеть ощущения: сижу я в ванной, кровь наблюдаю, а за стенкой горничная музыкальненько так орёт. С ума она сошла — так мне потом сказали. Ну-ну. Мне по ночам долго ещё кошмар снился: кровь, вода, крики…

Зато теперь я могу магией бить не как кувалдой, а осторожненько, словно ювелирным молоточком. И мысли читаю — всякие. Только голова потом раскалываются, так что телепатией не злоупотребляю. Но папочка с братом на всякий случай побаиваются. Вот и славненько.

А дед обещал меня в следующий поход взять. Дед у меня, кстати, некромант, я говорила? Его тоже все та-а-ак любят! Зато великий и победоносный. Надеюсь, я такой же стану.

Если выживу.

* * *

Телохранителя мне представили где-то между докладом о внешнеполитической ситуации на востоке и лекцией по тактике.

Очень молод. Худощав. Лицо невзрачное, равнодушное и какое-то пустое. Волосы коротко стриженные, тёмные. Одет по форме — как мамины телохранители. Я еле удержалась, чтобы не приказать ему эти тряпки снять. Просто, как погляжу на них, сразу вижу мамину кровь на таких же… ну разве что размерчик тогда побольше был. А что, мамин телохранитель тогда в комнате стоял и бесстрастно наблюдал, я помню.

В общем, пришлось терпеть.

Голос у него тихий, невыразительный. Без эмоций. Бесстрастный, да.

И вот этот мальчишка теперь обо мне заботиться будет? Дедушка, ты сам-то в это веришь?

Я вздохнула, выдала ту тупую фразу принятия клятвы — формальность, не более. И постаралась больше не обращать на замершего у двери телохранителя внимания.

* * *

Принцесса Илия напоминала всё-таки восемнадцатилетнюю девушку. Тоненькая, хрупкая, в длинном домашнем платье. В перчатках. Длинные светлые волосы заплетены в две косы и обёрнуты вокруг головы.

Не красивая, но и не дурнушка.

Айлинсфиль постарался хорошенько рассмотреть подопечную. На первый взгляд — обычная девушка. Только очень угрюмая, нервная и всё время в себе. Наверняка не общительная. Властная — ну так принцессе и положено. На телохранителя смотрела недоверчиво. А вообще взглядом встречаться не спешила.

Замкнутая. Ледяная.

Айлинсфиль машинально отметил всё это и принялся изучать обстановку. Надо бы ещё познакомиться с прислугой и доверенными принцессы — обязанность. А свои обязанности Алинсфиль предпочитал выполнять чётко.

Привык.

* * *

Папа с недавних пор обожал скидывать на меня все грязные, мерзкие обязанности. Вроде подписи смертного приговора. Наверное, потому что палача всегда очень любят.

В общем, главный судья торчал у меня сутками.

— Ваше Высочество, вот, ещё один приказик подпишите.

— Кто? — мрачно спрашиваю я, макая перо в чернильницу и высматривая пустое место для подписи.

— Вор, госпожа, — откликается судья, следя за пером, как завороженный.

— А почему тогда смертник? — удивляясь, поднимаю взгляд от документа. — Он что в сокровищницу залез?

— Нет, госпожа, — судья пытается улыбнуться. — Он полез под карету Её Светлости герцогини Акнейской.

А, ещё одна папина пассия. Ну да, ну да. А парню, поди ещё и от коней досталось. А воровство тут у нас как отягчающее обстоятельство…

— Вот и пусть поскорее сдохнет, — пробормотала я, подписывая документ. Всё равно бедняге не жить, герцогиня весьма злопамятна. Что вы, кто-то с её дороги не убрался!

Мне показалось, или этот хмырь у двери на меня как-то странно при этом посмотрел? Тоже мне, защитник слабых и обиженных!

А я что, похожа на борца за справедливость?

* * *

Айлинсфиль ночью, когда Её Высочество спала, и на карауле у её двери стояли заклинания, специально отправился посмотреть на приговорённого. Ему просто стало интересно, кого принцесса, выглядящая как испуганная, озлобленная девочка, способна так легко отправить на смерть.

Заключённый оказался совсем мальчишкой. Айлинсфиль ему и четырнадцать бы дал с натяжкой. Худенький, рёбра сквозь арестантскую рубаху торчат. Впрочем, многого телохранитель Её Высочества просто не разглядел. Сложно рассмотреть детали, когда мальчишку ногами месят два дюжих стражника, а тюремщик смотрит на это и пьяно улыбается.

Возвращаясь к апартаментам Её Высочества, Айлинсфиль размышлял, знала ли о происходящем принцесса?

Или ей действительно было всё равно?

* * *

Папа с братиком всегда обожали балы. Ещё бы, дамы липли к венценосным особам мужского пола, как мухи. А вот меня кавалеры избегали. Сначала — чтобы не впасть в немилость у папочки. Теперь, думается, просто боятся.

Надо ли говорить, что балы я всегда считала пустым времяпрепровождением?

Ну правда, для чего всё это — наряжаться, таскать украшения, длинное и обязательно открытое платье, причёску делать? Точнее, для кого? На балу же ведь и договор ни с кем не пообсуждаешь — все послы напиваются или за красоткой какой-нибудь следят… Глупо.

Зато братик ко мне приставать обожает. Папа у нас всё-таки король, так что ответить надоедливому старшему братишке я могу только устно. Тем более, пьяному. А иногда так в морду двинуть хочется! Ну и пусть не умею — специально для этого гада смогу.

В общем, на балу я обычно (когда брат не пристаёт) скучаю.

Теперь мы скучаем вдвоём: я и телохранитель. Я у стеночки — и он у стеночки в метре от меня. Идиллия. Я с бокалом — и он с бокалом. Вино, кстати, сам притащил. И поделился. Нет, не ухаживает, просто это входит в его обязанности.

Только косится как-то странно в мою сторону. Может, удивляется, что я на балу книжку читаю? Так что тут ещё делать?

— Ваше Высочество, вам снова нет дела до нас, бренных обитателей этого мира? — раздаётся неприлично рядом знакомый голос. И запах перегара.

Ну как же, граф Дайский, лучший друг моего братишки. А так же лучший собутыльник и лучший бабник. Слывёт, кстати, образцовым рыцарем.

Может, мои понятия о рыцарстве ненормальные?

— Сгинь, — буркнула я, внутренне собираясь. Где граф, там и братик, чтоб он провалился! И желательно в бездну, да подальше.

— Ах, Ваше Высочество, ну зачем вы так? — в притворном расстройстве граф всплёскивает руками. — Не отвергайте меня!

Я вздохнула — запах перегара шибанул в ноздри. Захлопнула книжку.

— Если ты сейчас же отсюда не уберёшься…

— То что? — о, а вот и братик пожаловал. Дождалась. — Что ты сделаешь, кисонька?

— Захлопнись! — прорычала я, отгораживаясь книжкой. Бесполезно.

— Что-то ты больно смелая стала последние дни, — ухмыляется братик, хватая меня за руку. Больно! Опять синяки останутся, гад! — И не хочешь никого… Интересно, почему? — братишка словно невзначай косится влево, на спокойно стоящего телохранителя. — Неужто для него себя бережёшь? Ой, крошка, зря, на тебя даже последний нищий не позарится, шлюха армейская.

— Кто бы говорил, — фырчу я, пытаясь вырваться. Ха! Теперь меня держат за шею. И душат заодно. Чудесно! Теперь ещё бархотку носить придётся!

— Эй, Слейрс, — лениво произносит стоящий рядом граф. — Ты поосторожней с ней. Испортишь, а мы ещё повеселиться хотели, помнишь?

— Да, — ухмыляется брат. — Сестричка, посетишь наше маленькое дружное общество?

Что?! А вот уже нечто новенькое. Брат никогда никуда меня не приглашал. Бил исподтишка, да, но так открыто…

— Пусти! — меня снова перехватывают за запястья. — Я буду кричать!

— Кричи, кисонька, — улыбаются брат с графом. — Думаешь, тебе хоть кто-то поможет?

Боги… Конечно, любимому папиному сыночку не помешает никто… Нет, убить он меня не убьёт, слишком много иностранных наблюдателей. Но иногда и убивать не надо, уж я-то знаю.

— Пусти!!

И издевательские улыбки вокруг. Ненавижу!

— Идём, крошка, идём, тебе понравится…

Клинок у горла моего братишки становится для нас полной неожиданностью.

Ай… как там его дальше? одной рукой держит брата за запястье, другой — направляет к его горлу короткий меч. И молчит, словно так и надо.

Братишка так удивляется, что даже отпускает меня.

— Ты… как ты посмел?! — рычит он, но натыкается на ледяной взгляд телохранителя, который раза в два, кстати, ниже Слейрса.

Минута молчания, и к Ай — бездна, как его всё-таки зовут? — бросается граф.

Ещё минута и оба «бравых» похитителя валяются на полу, а Ай… гр! я вспомню его имя! стоит около меня, словно стенка. Как там — за каменной стеной, да, говорят?

Брат очухался первым.

— Ты! Я тебя уничтожу! — рычит он, не делая, правда, попытки напасть. — Ты на кого руку поднял?! Тебя завтра повесят! Нет, сегодня! Нет, четвертуют! Нет, сейчас! Стра…

Щас! Скорее тебя повесят!

Не помню, как сорвала сдерживающие перчатки, но хорошо помню взгляд братика, когда я уставилась на него, словно змея на птенчика.

Как он кричал! Как музыка, честное слово!

И плевать в тот момент было, что отец потом меня изведёт. Всё равно жизни никакой. Я бы выжгла ему мозги, если бы не тихое:

— Ваше Высочество.

И тёплое прикосновение рук. Я отвела взгляд, чтобы увидеть рядом телохранителя, приклонившего колено и сосредоточенно одевающего на меня перчатки.

Словно ничего не случилось.

Брат затих, придворные зашевелились, а я ради такого случая свалилась в обморок.

* * *

Принцесса оказалась лёгкой-лёгкой — даже со всеми её нарядами. И не приходила в себя, несмотря на крики Его Величества, визги придворных дам и хрипы принца-бастарда. Его непризнанное Высочество, видимо, был потяжелее сестры — отец с первой попытки поднять не сумел. «Наверное, давно тяжести не носил», — сделал вывод Айлинсфиль, пробираясь с принцессой на руках к выходу.

Никто его не остановил. Король больше заботился о здоровье сына и лично орал, чтобы ему сейчас же, сию минуту привели главного королевского мага и главного королевского целителя. Впрочем, булькающий что-то невнятное и бьющийся в судорогах Слейрс и впрямь выглядел неважно. Принцесса по крайней мере валялась без сознания тихо.

Айлинсфиль донёс госпожу до её покоев под испуганные взгляды служанок. У особо ретивых и изумлённых потребовал принести воды и чистое полотенце. В спальне сгрузил ношу на постель. Подумал и стащил с бесчувственной принцессы перчатки. То, что это на самом деле ограничивающий артефакт, он сразу догадался. Ещё бы — без них принцесса просто фонтанировала ментальной магией. Сейчас-то наверняка весь израсходованный запас волшебной энергии пытается пополнить, а тут эти ограничители…

Воду и полотенце принесли. Испуганный голос от двери тихо спросил, не надо ли что ещё. Айлинсфиль также тихо отказался — ясное дело, целителя для принцессы он сейчас не дождётся. Наверняка вся врачебная братия сейчас хлопочет у кровати принца-бастарда.

Её Высочество провалялась без сознания долго: к утру обморок плавно перешёл в лихорадку. Айлинсфиль пробовал мазать госпоже виски уксусом, менял компрессы — бесполезно. Илия пылала, как хороший костёр, и бредила. Причём, что бредила весьма качественно, с использованием интереснейших по структуре фразеологизмов (наверное, в армии нахваталась) поносила отца и брата. У Айлинсфиля мелькнула мысль пойти проведать принца-бастарда, послушать, что он бормочет.

Лекарь заглянул только раз. Посмотрел на мечущуюся в бреду принцессу, заявил: «А, ну это нормально» и исчез прежде, чем Айлинсфиль успел его остановить и допросить с пристрастием. Ничего себе нормально: наследница чуть не при смерти!

Жар стал спадать к вечеру, а ночью принцесса даже соизволила очнуться. Заметила рядом Айлинсфиля, сделала большие глаза и заорала.

* * *

— Чт-чт-что ты делаешь?! — на всякий случай перебираясь на другой конец кровати, поближе к стене, выдохнула я.

Нет, правда, что он забыл в моей спальне? Точнее — что ему папочка приказал делать в моей спальне?!

— Слежу за вашим самочувствием, — помолчав, невозмутимо откликнулся телохранитель.

Я моргнула.

Хотя что же… на его месте тоже бы правду не сказала.

Та-а-ак, клинка не видно — значит, не убивать явился. В воздухе… в воздухе тоже ничем особым не пахнет, значит комнату, как прошлый раз, ядом не опылили… А что это за подозрительная тряпка у меня на лбу?!

— Выпейте, Ваше Высочество, — мне под нос ткнули чашу с чем-то ароматным и, судя по пару — горячим.

Я перевела взгляд с напитка на телохранителя.

Ага! Вот я тебя и раскусила! Отравить, значит, решил? Ха, я так легко не дамся!

— Сам пей, — буркнула я, пытаясь нашарить кинжал под подушкой. Сейчас он откажется и придётся мне резво скакать от него по комнате — так хоть с оружием!

Телохранитель пожал плечами, прижал чашу к губам и сделал хороший глоток.

— Это всего лишь тоник, Ваше Высочество, — объяснил он, повторно протягивая мне напиток. — Должен убрать слабость.

Я подозрительно уставилась на Ай… Ай… телохранителя. Минута… две… Ладно, пены изо рта нет, в конвульсиях не бьётся. Попробуем, что там у тебя за тоник.

Я одной рукой, пряча другую под подушкой, осторожно взяла чашу. Хм… а ничего так, вкусненько. И впрямь бодрит.

— Ваше Высочество, отдайте мне кинжал.

Я поперхнулась, судорожно сжимая рукоять оружия.

— Какой кинжал?

— Который вы под подушкой прячете, — отозвался телохранитель, протягивая руку. — Отдайте. Вы не умеете им пользоваться, можете порезаться.

— Я не умею?! Ай…

Мы оба завороженно уставились на текущую по шёлковой простыне кровь.

В общем, кинжал у меня забрали. Рану обработали. Постель перестелили, заодно вытащили саблю, ещё пару кинжалов и тройку метательных звёздочек. (Зачем они мне? А так спокойнее!) Меня в сопровождении служанки отправили принимать ванную (попыталась обидеться — мне с абсолютно непроницаемым лицом заявили, что если сама не пойду, оттащат и макнут вниз головой). После выдали горячий шоколад и возжелали узнать, неинтересно ли мне здоровье брата.

— А что, он болеет? — фыркнула я.

Телохранитель промолчал, как-то странно на меня глядя.

Хм… брат… брат…

Сцена на балу всплыла в памяти резко и очень больно. Я застонала, чуть не уронив шоколад.

— А что, он ещё не сдох?

— По словам главного лекаря, лорд Слейрс чувствует себя хорошо, — отозвался телохранитель. — Ему сделали кровопускание, кризис миновал днём, и сейчас ваш брат уже встал с постели.

Бездна… всегда знала, что у братишки нет мозгов, или он так просто бы не отделался.

Я залпом выпила всю чашку шоколада.

— А что король?

— Ваш отец приказал вам явиться к нему, как только вы придёте в себя, — ответил телохранитель.

Я мрачно посмотрела на него.

— Отлично. Я ещё не в себе.

И, закутавшись в одеяло, отвернулась к стенке.

Я уже засыпала, когда услышала, как закрылась за телохранителем дверь.

А всё-таки… почему он вступился за меня… тогда… на балу?

* * *

— Ты меня поняла?! — брызгая слюной орал король, — если ещё раз… ещё… раз…

«Перемкнуло», — отстранённо решил Айнсфиль. С амулетами тоже так бывает: пользуешься, пользуешься, а потом — р-р-раз и чужая кровь на медальоне. Или волос. Или дождевая вода на свитке. Всё, можно выбрасывать.

— На меня смотри! — новая волна монаршего гнева ударила по ушам, как отбойный молоток.

Вообще, на месте короля Айнсфиль был бы поосторожнее. Мало ли, вдруг колдунью тоже перемкнёт. Вон, как на балу — сорвёт перчатки и…

— Я поняла, отец, — почти шёпотом откликнулась принцесса, стоя перед столом короля так прямо, словно у неё не спина, а доска.

Его Величество навис над дочкой и… пошёл по второму кругу:

— Если ещё раз повториться подобное я лишу тебя наследства!

Взгляд у принцессы был при этом такой скептичный, словно говорил: «Ну, давай, попробуй!».

— Его! — тычок в сторону Айлинсфиля. — Отправлю в карцер!

Принцессу перекосило.

— Он ни при чём!

— Тогда тебя! — заорал король. — Или лучше — в долину к сфергам! Там и пользуйся магией, ведьма!

В общем, Айлинсфиль так и не понял, зачем они друг на друга рычали. Принцесса потом в состоянии тихого бешенства срывалась на всех, кого видела.

Телохранителю тоже досталось.

— Что?! Что ты так на меня смотришь?! — завопила она не хуже отца, прижав Айлинсфиля к стене. — Что я такого сделала, а?! Ну что?!

— Ничего, Ваше Высочество, — очень спокойно произнёс Айлинсфиль, пытаясь вдохнуть. Безумная принцесса, похоже, забыла, что иногда людям надо дышать. — Ничего, кроме того что вы только что отправили двоих невинных в тюрьму и за два дня до этого подписали смертный приговор мальчишке, который не сделал ничего, чтобы заслужить такое наказание. Также вы нагрубили прислуге, испортили чайный сервиз, приказали уволить главного повара и…

— Хватит! — прорычала принцесса, — ты… как ты… как ты смеешь…

Может, замыкание у них семейная черта?

— Ты…

Следующее, что увидел Айлинсфиль — глаза принцессы, очень близко.

А губы у Её Высочества тёплые. И мягкие.

Целуется только неважно.

— Вам стало легче? — невозмутимо поинтересовался он, когда принцесса чуть отодвинулась.

Та моргнула. И ещё раз. И с чувством влепила Айлинсфилю пощёчину.

* * *

— Где?! — вопила я. — Начальник тюрьмы где?! Слышишь, кретин?! Сейчас и тебя повешу, если не появишься!

Какая мышка ему передала мои крики, не знаю, но предстал этот толстяк пред мои очи очень скоренько.

— Да, Ваше Высочество. Что вы хотели, Ваше Высочество?

Я обернулась, наткнулась взглядом на невозмутимого, как стенка, телохранителя и с новой силой завопила:

— Что?! И ты ещё спрашиваешь?! Заключённые где? Чем вы тут вообще занимаетесь?!

— Так… — начал было главный тюремщик, но я оборвала.

— Молчать! Сейчас ревизию проводить буду!

— Но у вас нет полномочий, — закудахтал толстяк, — только Его Величество может…

— Что-о-о?!

Я никогда так не делала. Вообще никогда. Не кричала, не лезла не в своё дело, не тыкала титулом… Но ведь достали! Сначала папочка, теперь этот… Бездна, как же его всё-таки зовут?! Смотрит на меня весь день, как на чудо света, а потом… а потом… Сволочь!

Ладно, к делу.

Мы (по крайней мере, я, телохранитель шёл сзади, старательно делая вид, что он в этом дурдоме не участвует) вихрем прошлись по камерам, выкинули оттуда больше половины заключённых, запихнули главного тюремщика и нескольких стражников в опустевшие темницы, возвестили, что без моего наивысочайшего позволения фиг они оттуда выйдут… и успокоились.

Мда, кажется, некоторые законы надо будет поменять — когда папочка, наконец, окочурится.

* * *

— Доволен? — буркнула принцесса, пока Айлинсфиль проверял её спальню на предмет возможных опасностей.

— Ваше Высочество?

— Я спрашиваю, доволен? — ещё угрюмей пропыхтела принцесса, зачем-то краснея. — Добро и справедливость восстановлены. Тебе понравилось?

Айлинсфиль пожал плечами.

— А вам?

Илия нахмурилась… и вдруг спросила:

— Слушай, а как тебя зовут?

Телохранитель снова пожал плечами.

— Айлинсфиль.

— Ай…Айлин…, — забормотала принцесса. — Айлинс…А можно я тебя до Ая сокращу?

Айлинсфиль фыркнул.

— Как пожелаете.

Принцесса снова буркнула что-то невразумительнее — и до конца вечера Айлинсфиль от неё больше ни слова не услышал.

* * *

Спросонья я решила, что это снова братик балуется. Он месяца два назад, напившись, тоже пускал фейерверк. И тоже спалил пару домов. Но от его светопреставления по крайней мере разноцветные искры сыпались!

Хотя… Деньги у очередной раскрашенной дурочки кончились, и братик решил воспользоваться тем, что было. А было нечто дурно пахнущее и почему-то плавящее камни. У меня вот полспальни как языком слизнуло.

— Принцесса!

Я невозмутимо обернулась, узрела такого же невозмутимого телохранителя. Ай успел схватить меня за шиворот и забросить на плечо, прежде чем исчезла ещё одна стена в моей многострадальной спальне.

Что-то братец разошёлся!

Впрочем, оказалась, это не он.

Меня вытащили во двор, где собралось уже немалое количество народа, зачем-то пристально разглядывающего небо. Брат тут тоже присутствовал, заспанный и злой. И папочка — не заспанные, но зло-о-ой! И на плече у него этак эротично голая герцогиня Арквейская выгибается. Интересно, я на плече у Ая так же глупо смотрюсь?

— Слушайте меня, народ Галории! — раздалось с неба. И, дабы полностью завладеть нашим вниманием, в центр двора прицельно пальнули огнём. — Я требую от Вашего короля сто три девственницы, шестьдесят сундуков золота, тридцать два — с драгоценными камнями и белую болонку с голубым бантиком.

— Чего?! — взмутились мы с батюшкой на пару (уж кому лучше состояние казны знать?). — А тебе не поплохеет?!

— А зачем ему болонка? — задумчиво изрёк телохранитель, встряхивая меня как мешок с зерном.

Да…Да…Да хоть сотню болонок и девственниц с бантиками! Где мы ему столько денег возьмём?!

— Всё это мне должны предоставить не далее, чем через четырнадцать дней, — неслось с неба. — В долину Беарка. Иначе! — ещё пара потоков пламени для убедительности. — Я спалю ваши города один за другим! Ваше королевство перестанет существовать!

— Совсем эти драконы оборзели, — нецензурно высказался папочка.

И впервые в жизни я была с ним абсолютно согласна!

* * *

— Ты пойдёшь в долину Беарка. Сегодня же, — отчеканил папочка, гипнотизируя меня красными от недосыпа глазами.

Позади тихо хмыкнул вечно невозмутимый Ай. Меня подмывало отреагировать так же, но пришлось воздержаться.

— А остальные сто две девственницы? — уточнила я, глядя на папочку в ответ — такими же, наверное, глазами.

А что в вопросе не так? Отца аж перекосило — он пару раз открывал рот и закрывал, точно рыба. Смотрелось уморительно, не будь я в королевском кабинете — ещё бы и повторила.

— Ваше Высочество, вы не поняли, — вместо папы произнёс его нынешний советник, лорд Веригий. Единственный, кого я здесь на данный момент уважаю. Правда, подозреваю, тоже дедов становленник, а заодно и шпион… — Вы поедете в долину, чтобы убить дракона.

Тут перекосило меня.

Они что думают, эта ящерица мной подавится? Или у него случится несварение желудка?

А-а-а! Дракону же девственницы нужны! Вряд ли после мужчины мы сильно меняемся во вкусе, зна-а-ачит… Папа решил, я больна сифилисом?

С чего бы это?

— Так как в прошлом в подобных ситуациях на дракона ходил наследник, мы решили и сейчас поступить так же, — продолжил Веригий. — А раз наследником являетесь вы…

— А с чего вы взяли, что в прошлом драконов убивали? — вырвалось у меня.

Папочка булькнул что-то невразумительное. Веригий снова его спас:

— Вы правы, Ваше Высочество. Например, принц Силестий спугнул дракона своим внешним видом, а принц Ставий сумел даже приручить дракона, проведя в его пещере месяц… Но это единичные случаи, госпожа, так что скорее — исключения, а не правила.

Ну да… По хроникам Силестий был страшен, как смертный грех, а Ставий, наоборот, так красив, что… Про него и дракона до сих пор ходят скабрезные шуточки…. Кстати, это была драконица.

— Ты не одна пойдёшь, — успокоил меня папочка, обретя, наконец, дар речи. — Айлинсфиль, конечно, отправится с тобой.

Мы с телохранителем переглянулись.

Кажется, ему идея тоже не понравилась.

— И Слейрс тоже поедет с вами! — припечатал папочка.

— Что-о-о!

— Вот и разберёмся с престолонаследованием, — пробормотал Веригий, резко перестав мне нравиться.

* * *

— Что-о-о?!

— Сынок, это же шанс обойти эту сучку, — успокаивал бешено бегающего по кабинету братишку папочка. Так и хотелось махнуть ручкой и, мерзко хихикая, заявить: «Я всё слышу!». — Ты сможешь стать наследником!

— Сражаться с драконом! С ней?! Ни за что! — орал братишка, тоже не слишком обращая на меня внимания.

— Слейрс, — стонал папочка, — ну подумай: ты убьёшь дракона, станешь принцем…

— А если он убьёт меня?!

— А вдруг это драконица? — выдала я, начиная таки мерзко хихикать — точнее, биться в истерике.

Брат позеленел.

— Да не похож…, — пробормотал Веригий.

— Всё! — рявкнул отец — очень мы его достали, кажется. — У нас нет денег на откуп — значит, вы отправляетесь к дракону сегодня же! Оба! А теперь — вон пошли!

— А болонку дадите? — вдруг ожил мой телохранитель.

Я увела его из отцовского кабинета раньше, чем отец опомнился.

Нам долго еще вслед кричали — и про болонку, и про сундуки с золотом, и про девственниц… сто две штуки.

* * *

Солнце давно зашло, когда мы, наконец, смогли отправиться в путь. Долго собирался братишка. Долго собирался Ай… Ай… Ай, в общем. Мне осточертело ждать их у ворот в обществе трёх лошадей и одного конюха. Холодно, темно — ну и конечно взгляды, вечные взгляды. Аристократы, чернь — никто, ровным счётом никто не верил в успех нашего путешествия. Шептались, хихикали, глазели…

Когда на небо выкатилась луна, а народ вокруг устал и отправился спать, явились, наконец, мои спутники. Брат сверкал новыми, модными в этом сезоне доспехами и то и дело косился на блестящий, только что не светящийся в темноте меч. А телохранитель тащил болонку. Белого, пушистенького, толстенького щенка с голубым бантиком. Ай ещё рта не раскрыл, я уже поняла, чем он занимался. Пока брат доспехи в нашей — довольно-таки нищей, даже на мой взгляд — оружейной искал, доблестный телохранитель выбирал собачек. Беленьких, пушистеньких, неуклюже-толстеньких и тявкающих. А потом голубую ленточку, мою, кстати, прилаживал.

Бред. Кто-то ещё сомневается, что в этой чёртовой долине дракон нас сожрёт (вместе с собачкой) и не подавится?

К полуночи мы всё-таки выехали. Выглянул папочка, помахал вслед платочком. Всплакнул, может. Право, не понимаю, абсолютно не понимаю, зачем он сына-то своего любимого к дракону отправил? Куда проще — послал наследницу, ту сожрали, дракон ещё налёта два устроит, поймёт, что поживиться нечем и улетит. А братик радостно займёт опустевшее место у трона.

Так какого чёрта он сейчас со мной тащится?

* * *

Щенок спал, тихо попискивая во сне, уютно устроившись в седле вместе с телохранителем. Айлинсфиль придерживал его, но скачка собаку, похоже, не волновала. Только раза два просыпался, принимался вылизывать руки юноши — и тут же засыпал снова. Айлинсфиль даже имя этому пушистому комочку придумал. Вольф — грозное, красивое. Вольфик, пока не подрастёт. И бантик на нём смотрится уморительно. Почему принцессе не нравится?

Илия с братом ехали молча. Каждый, вроде о своём думал, но друг к другу не приближался — Айлинсфиль всегда был в центре. И если требовалось заговорить — к нему обращались. О привале, например, когда заря забрезжила. Принцесса не хотела ночевать в лесу, на земле, а Слейрс полагал, что пока они трактир найдут, если найдут, времени пройдёт много, а у них путь неблизкий.

Айлинсфиль терпел болтовню обоих, пока они не перешли на крик. Потом просто съехал с тропы — высочества даже не заметили, следом поехали — и доказывали, доказывали… Даже когда телохранитель спешился, сгрузил их вещи, устроил спящую собачку, натаскал хворост, принялся разжигать огонь — они и тогда не умолкали. Впрочем, к этому моменту тема «беседы» успела раза три поменяться — высочества перешли на личности, со вкусом рассуждая о недостатках друг друга.

Айлинсфиль не обращал внимания, до тех пор, пока принцесса не сказала что-то уж совсем неприличное про мать Слейрса и её братик замахнулся сестричке врезать…

Ручей нашёлся на удивление близко от облюбованной Алинсфилем полянки. Неглубокий, правда, но Слейрсу хватило.

— Ты…ты, — заикаясь, старался выдавить принц, потрясённо глядя на телохранителя и вздрагивая от холода. — Как ты…

Айлинсфиль окунул его ещё разок — для верности.

А потом принялся объяснять:

— Илию не тронь, девочек бить не хорошо…

— Да она…, — вякнул было принц.

— Кричи, что хочешь… как она, — хмыкнул Айлинсфиль. — Если тебе, твоё высочество, это нравится. Но бить — нельзя.

И ещё раз макнул.

Он хорошо вроде бы понял правила, Слейрс. И, кажется, сообразил также, кто эти правила сейчас устанавливает. Потому как молчал всю дорогу до костра — дрожал только и пытался рукавом утереться.

Не очень-то получалось.

* * *

Просыпаться в лесу — удовольствие похлеще, чем в этом же лесу засыпать. У меня ломило всё тело, ужасно слезились глаза, и холодно было… так холодно…

Вот нужен папе этот дракон, пусть за ним и идёт, а? Почему я, а? Ну почему всегда я?!

Впрочем, плохо было не только мне. Слейрс, кажется, тоже не привык к ночёвкам в лесу. Физиономия у него, по крайней мере, напоминала мою: алые глазки, вспухшие веки и непередаваемо хмурая рожа.

Приплелись мы с ним к костру, как два мертвяка, устроились с трудом… сидим, думаем. О жизни. Туманные промозглые утра очень мыслям о жизни способствуют, не замечали?

И явно выпадающая из этой идиллии довольная физиономия моего телохранителя, сюсюкающегося с собачкой.

Честное слово, так бы и удавила гада!

И что интересно: братишка, похоже, думал так же.

Неужели у нас всё-таки есть что-то общее?

* * *

Дорога в долину Беарка лежала через Тёмный лес. Он же колдовской, он же проклятый, он же ведьмачий. В общем, что только не придумает чернь, чтобы объяснить собственное невежество!

Впрочем, так благородные думали. Аристократы.

Айлинсфиль же ещё во дворце семь раз сверялся с картой, пытаясь найти окружной путь. Путь-то он нашёл, но успеть к дракону вовремя таким образом оказывалось совершенно невозможно.

По всему выходило, что Тёмный лес им не миновать.

Айлинсфиль объявил об этом высочествам только утром и, что странно, ни принц, ни его сестра никак не отреагировали.

Может, тоже не верили в россказни об этом месте?

* * *

Он называл собачку Вольфиком. С ума сойти можно! Со мной бы так возился! Я принцесса, в конце концов!

Вольфик… Эта козявка белобрысая и тоже — Вольфик!

Вот так, играя с Во-о-ольфиком, Ай соблаговолил нам сообщить, что мы едем прямо через Тёмный лес.

Да хоть к чертям в Бездну!

Слейрс тоже промолчал. Кажется, и у него проявились садистские наклонности по отношению к животным и некоторым людям.

Впрочем, они у него и не исчезали.

Так вот мы и встречали первое утро путешествия. Чувствую, оно же последнее.

* * *

Покачивая спящего Вольфика Айлинсфиль посматривал по сторонам.

Ни принцесса, ни её брат не разговаривали. Видимо, вчера наорались. Зато сейчас — тишь да гладь — ехали молча, только косились друг на друга.

Или на ехавшего в центре телохранителя?

Тёмный лес — нормальный, абсолютно обычный лес, ничем не отличающийся от той рощицы, где они ночевали — появился неожиданно, словно из-за горизонта выскочил.

А посреди дороги вдруг возникла развилка.

* * *

Слейрс нецензурно высказался, рассматривая указатели. Не удивлюсь, если он и читать не умеет.

Я так отлично всё поняла.

«Налево пойдёшь — богатым будешь. Направо пойдёшь — любовь обретёшь. Прямо пойдёшь — себя найдёшь».

То есть нам полагается дисциплинированно разъехаться в разные стороны?

Лес за развилкой выглядел абсолютно одинаково, так что я решилась — и направила коня прямо. А что — туда и ехала, пока тут эта гадость не образовалась. Людей с толку сбивает, невесть что обещает. Обязательно прикажу срыть, когда королевой стану.

Если стану.

Братик помялся немного, направил коня сначала за мной, потом резко — направо. Ха, ему во дворце любви мало?

Ну и пусть катится в бездну, вот!

Ай вместе с собачкой неожиданно потащились за мной. Удивительно чуть-чуть, но, честно говоря, приятно. Вместе оно веселее, да?

Хотя от собаки я бы всё равно избавилась.

* * *

Айлинсфиль поглядывал на принцессу, пока та гипнотизировала указатели.

А что, она госпожа, пусть и решает.

Ну а если честно — о богатстве Айлинсфиль никогда не мечтал, о любви тем более, а себя он и не терял.

Так где тут выбор?

Чего Айлинсфиль действительно хотел — так это дружбы. Не просто присутствия рядом кого-то — той же Илии. Дружба — это вон, как Вольфик, когда просыпается и щурит глазки в улыбке, видя Айлинсфиля. И носом потом в руку тыкается — прохладным, мокрым. И пищит.

Потому что боится без друга остаться. Это Айлинсфиль понимал.

А всё вроде богатства, любви — кому оно нужно?

Так что стоило Илие, наконец, выбрать, и Айлинсфиль, не раздумывая поехал следом.

Он же всё ещё её телохранитель.

* * *

Лес возвышался вокруг стеной — приятненький такой, светлый лес. Абсолютно ничего страшного. Наоборот, красиво — солнце сквозь мозаику листвы лучиками моргает, цветы-ягодки из подлеска выглядывают, темные пятна со светлыми забавно чередуются. И шорох приятный такой… лесной. Словно шёпот — только нестрашный совсем.

Не знаю, может в стороне Слейрса этот лес и впрямь ведьмачий, а у меня — благодатный.

Хорошо выбрала.

Ай ехал чуть позади, периодически тихонько напевая что-то своему Вольфику. Может, колыбельную? Забавный он, Ай, всё-таки. То угрюмо-равнодушный, то собаку на руках таскает, последний кусок ей отдать готов. Забавный.

Солнце плавно перекатилось за середину неба. Мы остановились пообедать — ненадолго, на симпатичной полянке с ручейком. Поехали дальше — и снова никаких ужасов.

Может, папа прав, и чернь — дураки поголовно? Такой красивый лес обозвать Тёмным, да ещё и колдовским…

На ночёвку мы остановились, чуть сойдя с тропы, в симпатичном закутке из кустов и одного поваленного дерева. Словно природная беседка, честнее слово! Ай всё на всякий случай тщательно осмотрел, но вроде бы опасности не нашёл. И хорошо, красивое место, уютное.

А потом я тщетно пыталась заснуть под несмолкающий лай этой мерзкой собаки, которой вздумалось поиграть именно сейчас.

Удавлю, честное слово — если дракон раньше меня не справится.

* * *

Вольфик устал и лежал в ногах Айлинсфиля, тихо посапывая. Юноша рассеянно гладил мягкую белую шёрстку, отчего щенок периодически сонно вилял хвостом — раз-два. Илия перестала ворочаться и тоже вроде бы заснула.

Айлинсфиль остался караулить.

Очень не нравилось ему это обманчивое-спокойное лесное марево.

Безопасное, приятное место просто так тёмным не назовут.

Где-то в вышине, невидимая за деревьями выкатилась луна. Айлинсфиль подкладывал сучья в костерок, вороша искры, и чутко прислушивался к окружающей тишине.

Но почему-то появление незнакомца всё-таки стало для него неожиданностью.

Старичок нарисовался в темноте внезапно. Удивительный — простая одежда, крестьянская даже, стоптанные лапти и огромная, широкополая шляпа.

Вылитый гриб!

— Ай-ай, кто это мой шалашик облюбовал? — прошамкал гриб, спокойно (а, главное, совершенно неслышно) подплывая к костру. — Ты, молодец, чьих будешь?

Айлинсфиль снова поворошил искры и молча кивнул на принцессу.

— Девицу провожаешь? — понял гриб. — Ай, умница… Да и красна же она у тебя, только чегой-то на сердце у неё неспокойно… Куды идёте-то?

— В долину Беарка, — флегматично откликнулся Айлинсфиль, следя за стариком. — А вы, дедушка, кто?

— Дык, — фыркнул дед. — Лесовик я, неужто не признал?

Айлинсфиль невозмутимо покивал — мол, да, оплошал, что это он, как можно не знать?

— А в гости ко мне не хотите? — вдруг, прищурив глазки, предложил гриб.

— Спасибо, дедушка лесовик, нам и тут неплохо, — в тон ему ответил Айлинсфиль.

— Ну, как знаете, — вздохнул дед. — Я, собственно, вот что…

«Что» Айлинсфиль так и не узнал.

Принцесса проснулась.

От визга заложило уши.

* * *

— Ох и громка ты, девица, — услышала я, отдышавшись.

Кошмар! Невесть кто в темноте подкрадывается, а мой телохранитель и в ус не дует! Ещё и собачка его меня облаяла.

Ужас!

— Ты кто?!

Старик покачал головой.

— Ай, девица, аль не проснулась? Лесовик я, хозяин местный. Ты успокойся, успокойся, — заявил он, тыкая в меня клюкой. — Я только у огонька посижу… раз уж вы ко мне не хотите.

Я переглянулась с Аем. Тот пожал плечами — как скажешь, мол.

Нет уж, я ещё не настолько сбрендила.

— А зачем вы в долину в Беарка? — вдруг поинтересовался старик.

Я опешила.

Этот… этот идиот-телохранитель уже всё ему разболтал?!

— К дракону, — невозмутимо откликнулся, между тем, Ай. — Ты, дедушка, не знаешь, кстати, как его убить?

— Зачем его убивать? — изумился дед.

— Он нашей стране угрожает, — вздохнул Ай.

Расширившиеся, было, глазёнки старичка мгновенно сузились.

— А-а-а, так это вы, ребятушки, к дракону? Знаю-знаю, ветер и деревья мне всё рассказали. Только где же третьего потеряли?

— А он за любовью подался, — хмуро вставила я, разглядывая подозрительного старикашку.

— К водяницам? — невесть отчего развеселился дед. — Да, любовь он там получит сполна, у них, неприкаянных, давно никого не было.

— Какие ещё водяницы? — буркнула я, размышляя — плюнуть на всё и заснуть или покараулить всё-таки этого… лесовика.

— Девицы, до срока умершие, — вздохнул старичок. — Да что я тебе рассказываю — лучше сама посмотри.

И ткнул в меня клюкой.

Ну и я отключилась мгновенно.

А самое противное — телохранитель, гад, даже не почесался! Ну дай только добраться до дракона — я тебя вслед за собачкой скормлю. Тоже, поди, девственник. За десерт сойдёшь.

* * *

Айлинсфиль дёрнулся, было, подхватить потерявшую сознание принцессу, но словно напоролся на невидимую стену.

— Не суетись, молодец, не суетись, — прошамкал старичок, довольно улыбаясь в бороду. — Пусть красавица поглядит… Пусть. Может, дрогнет сердечко, проснётся.

— Проснётся, дедушка? — переспросил телохранитель, внимательно наблюдая за неподвижной Илией. — Точно проснётся?

— Сердечко-то? — хмыкнул старичок. — Сердечко давненько у неё спит, а сама она… что ты, молодец, я не убивец. Убивец дальше будет.

— В смысле — дальше? — выдохнул Айлинсфиль.

Старичок лишь что-то хихикнул в бороду.

— Чёрствая она у тебя, как такой служишь? — продолжая улыбаться, прошамкал он минуту спустя. — Желчи много, ой, мно-о-ого, вот сердечко и не выдержало, заснуло…

Ничего не понимающий Айлинсфиль потянулся, потрепал спящего Вольфика за ухом. Тот уморительно дрыгнул задней лапкой и присвистнул.

— Неясно тебе, да, молодец? — фыркнул в бороду старичок.

Телохранитель кивнул.

Лесовичок тоже потянулся к болонке, осторожно потрепал мягкую шёрстку.

— Эх, молодёжь, да что ж тут непонятного! Сердечко, оно бьётся так: тук-тук. И трепещет иногда. У иных — аж заходится. А у неё, — старичок снова ткнул в неподвижную Илию клюкой, — ровненько бьётся. Всегда — ровненько. Значит — спит. Понимаешь?

Айлинсфиль неопределённо пожал плечами.

— Э-э-эх! — махнул на него рукой старичок. — Доброты она не видит, вот чего! Доброты, заботы и дружбы не понимает. А это — как с сердцем каменным жить. Тяжело-о-о!

Айлинсфилю вдруг вспомнилось, что болтают про Илию: чёрствая, жестокая… ледяная.

— Вот сердечко её и оттает, — улыбнулся старичок, словно прочитав его мысли. — Только не сразу. Но ты, главное, за неё не беспокойся. Лучше скажи, молодец, ты в карты — умеешь?

* * *

Водяницы оказались нагими, грудастыми и наглыми.

И всё это у них зашкаливало — просто гипер.

Нагие — не как во дворце: тряпками, пусть и прозрачными папины любовницы закрывались, когда я к нему в спальню врывалась. Тут дамочкам абсолютно параллельно было — кто рядом, с кем и сколько. А, и да — в каком состоянии.

Хуже — мне тут же предложили присоединиться!

С родным братом?!

С… этими?!

В общем, когда я, странно просвечивающая и вообще призрачная, возникла среди этой вакханалии, вечеринка у «дев, до срока умерших» была в самом разгаре.

Что б мне так умереть!

Утопиться что ли? Знать бы, что после смерти такая стану: бесстыдная, волосы до пяток и зелёные, словно водоросли, глаза громадные, и грудь… и бёдра… Как там папочка про таких говорит: «Сливки с сахаром»?

И похожи — словно близняшки.

Штук сто.

А в центре — братишка. Тоже — обнажённый… и глаза такие — навыкате. В общем, видок — как после новомодного наркотика.

Кажется, сто штук — даже для него много.

Девицы, поняв, что присоединяться я не желаю, решили не отвлекаться от процесса. И я-то думала они его… того… ну, что благонравной принцессе, пусть и наследнице, знать необязательно, даже нежелательно.

Щас! Они его… поили.

— Давай, касатик, ну ещё кубок… ну, за папу, — шептали они и вились вокруг братишки, как мальки вокруг куска хлеба. — А теперь за маму…

— Это… зачем? — вырвалось у меня.

Ближайшая водяница удивлённо обернулась.

— Как — зачем? Чтобы жабры выросли.

Гениально! И как я сама не догадалась, а?

— То есть жабры вырастут…

— Если сто кубков тины выпить, — отмахнулась водяница. — Неужто не знала?

Мда… А глазки у братика так и закатывались, так и закатывались. Слейрс дёргался, норовил вырваться, отплёвывался. Но как-то вяло. И не эффективно.

— А теперь за сестричку…

Интересно, всю родню начиная от легендарного Элия-основателя они уже перебрали?

На «сестричке» Слейрс дёрнулся особенно истово и на мгновение уставился на меня. Правда, быстро обвис и забулькал, захлёбываясь.

Я поёжилась, стряхивая оцепенение.

Отвернулась — сзади водяниц и нет совсем, а тропка ниточкой вьётся, манит.

Я пошла, было к ней, но тут перед глазами неожиданно возник отчаянный взгляд Слейрса. Не просящий — братишка ничего не ждал от любящей сестрёнки, это и так понятно. Но что-то там внутри него — не в голове, а сердце, наверное — молило: помоги!

И это тот же братик, который вечно задирал меня на балах. Братик, постоянно только и думающий о том, как бы устроить мне какую пакость. Братик, люто, до подкорки ненавидящий сестрёнку.

Но — помоги.

Не я послушалась — моё тело. Я думала ещё, поверить ли этому взгляду — единственному проблеску братишкиной души за годы и годы.

Тело не раздумывало: я очнуться не успела, а уже шагнула в клубок водяниц, настаивающих на ещё одном кубке, ну маленьком, ну ничего страшного же… Зато — навеки вместе.

Брат не хотел «вместе». Брат жаждал вырваться. И я стянула еле заметные на мне перчатки и ударила по извивающемуся клубку — тяжело это, без касания, без хоть сколько-нибудь маленького контакта. Тяжело — но я справилась.

Девицы, противно визжа, подались назад, проклиная меня, на чём свет стоит. Ну а я потащила мгновенно потерявшего сознания братишку к тропе.

Боги, я помогаю… Этому… Ничтожеству?!

Не верю!!!

Но я тащила его — и девицы туманом таяли у нас за спиной, крича что-то про жабры и «вместе — навек».

Тогда в голове впервые мелькнула мыслишка: «А не ошибалась ли я насчёт брата — всё это время?».

Ну, нет. Конечно, нет.

* * *

— Ох, утречко уже! — потянувшись, вздохнул старичок, скидывая карты. — Поздненько, домой пора. Ну, бывай, молодец!

Айлинсфиль потянулся, вернул лесовичку карты — тут же превратившиеся в сухие листья.

— Счастливого пути, дедушка.

Потянулась, забавно зевая, собачка. Вильнула хвостом, лизнула носик. Телохранитель перевёл взгляд на место у костра, где только что сидел старичок, но ничего, кроме сгустка тумана не разглядел.

— Я. Тебя. Уволю, — раздалось из-за спины.

Айлинсфиль рывком обернулся.

— Дай только вернуться, — прошипела Илия, — сначала уволю, потом казню.

«Сердечко-то не проснулось», — послышался Айлинсфилю голос старичка. Сам юноша только пожал плечами, с удивлением рассматривая лежащего рядом с принцессой Слейрса. Илия в объяснения пускаться не спешила, так что Айлинсфиль решил на время считать, что так оно и надо. Ну перенёсся принц из одного конца леса в другой — так с кем не бывает?

* * *

Братишка с утра чертыхался от любого звука — особенно от издаваемого мной. Какое… истинное наслаждение лицезреть Его Высочество в таком состоянии! Уже за одно это спасла бы. Особенно понравилось, как он, по-прежнему вздрагивая, тихонько дёрнул меня за рукав во время утреннего сбора, указывая в сторону — отойдём, мол?

Ну, отойдём.

— Это… ты была?

И взгляд. Живой. Без ненависти. Изумлённый, но не злой.

Так бы и смотрела…

Вместо этого я буркнула в ответ:

— Ну, я.

Брат почему-то вздрогнул и схватил меня за руку — я дёрнулась, и он тут же отпустил.

И шепнул, тихонько, словно сам себе не верил:

— Спасибо.

Мда, нагие грудастые девицы, оказывается, страшная сила. На раз перевоспитывают и вежливым словам учат.

Я хмыкнула и пошла прочь, к Аю и его собачке.

Спиной чувствуя изумлённый взгляд брата.

Прелесть!

* * *

День снова прошёл без приключений. Тропинка вилась и вилась, словно путеводная нить. Никаких ответвлений, развилок, указателей. Айлинсфилю это совсем не нравилось. Здесь что — одна тропа на весь лес? Или в эту часть просто никто не заходит? Если так — почему?

А с закатом не пришлось даже искать место для ночлега. Башня — одно слово: развалины — соткалась, словно из воздуха. Айлинсфилю она не понравилась просто до дрожи, но принцесса капризным тоном заявила, что «мы спим здесь, а в твоих услугах никто не нуждается». И гордо прошествовала к дыре, оставшейся от дверного проёма.

Пришлось идти следом, поминутно ожидая худшего.

Зря, в принципе. Развалины, как развалины. Не должно их тут быть, просто — вот и всё.

Айлинсфиль решил оставаться начеку — раз уж у принцессы временное помешательство, а её «сладкоречивый» братишка отчего-то даже не перечит.

Что, конечно, тоже странно.

* * *

— А-а-а-а!

— Да в… и на… вас всех! Спать хочу! — заорала я, не открывая глаз.

— А-а-а-а! Муа-ха-ха!

— Слейрс! Да заткнёшься ты уже или нет! — выдохнула я, уверенная, что балагурит братишка.

Только почему-то женским голосом.

— А-а-а-ау-у-у-у-у!

— Ну я тебе сейчас устрою!!

Слейрс, кстати, спал. Ай — тоже. Как это им в таком шуме удаётся — не знаю. Хотя… у меня тоже глаза слипаются.

А звуки, похоже, издаёт та прозрачная девица с могильным выражением лица и цепями.

— А-а-а-а! — завопила она что есть мочи.

— Да замолчишь ты или нет?! — рявкнула я, не в силах сдерживаться. — Достала уже! Я спать хочу! Спать, понимаешь?!

Девица не понимала. Она бряцала цепями, нагло просвечивала и дышала холодом. И всё возле меня.

Ну и, конечно, вопила:

— Муа-ха-ха!

Всё. Моё терпение кончилось.

— Я тебе сейчас покажу «муа-ха-ха»!

Девица впечатлилась и отплыла к выходу из залы, где мы заночевали — единственного помещения, где крыша ещё не обвалилась.

Вдохновлённая успехом, я рванула за ней, не замечая, что стены вокруг странно светятся, да и башня изнутри кажется новенькой и совсем не напоминает убогую развалюху…

Девица испарилась в каком-то странном помещении с весьма интересной акустикой: со всех сторон, многократно увеличиваемые эхом доносились крики, вопли и стоны. Словно рядом располагалась комната пыток.

Я огляделась и только сейчас сообразила: со стенами что-то неладно. Да, они сверкали, да они… просто были… но ещё — отсутствовала дверь. Совсем. Окна, впрочем, тоже.

Я оказалась в каменном мешке, в котором мерцают стены и это, кстати, единственный источник освещения.

— Ай, — дрожащим голосом невесть зачем позвала я. — Ай? Слейрс?

Рядом гулко захохотали.

— Хватит!

Смех повторился, но уже со всех сторон.

А перед глазами возникла та самая девица — близко, так, чтобы я смогла её рассмотреть.

Моя покойная матушка. С кровавым кульком пелёнок в руках.

Я закричала.

* * *

Айлинсфиль проснулся, словно от удара — подскочил, огляделся.

Илии не было. Принц был, а его сестрицы не было!

В застывшем воздухе проплыла тихая мелодия, резко оборвавшаяся…

Айлинсфиль выхватил меч и сразу же в проёме выхода увидел мерцающий силуэт.

— Илия?

Призрачная девушка, ничем не напоминающая принцессу, покачивалась в воздухе и призывная манила ручкой.

— Кто ты такая? Где Илия?! — крикнул Айлинсфиль, чувствуя, как заледенела рукоять меча.

Девушка подплыла ближе, и телохранитель услышал тихий, словно шёпот ветра, голос:

— Тебя не должно здесь быть… Идём.

Она развернулась и поплыла вниз по полуразвалившейся лестнице, несомненно, к выходу из башни.

— Где Илия?! — ещё раз потребовал Айлинсфиль, но в ответ услышал только тихое:

— Идём…

Он бы не пошёл, но тело само двигалось. Словно бы кто-то толкал в спину, заставляя спускаться по ступенькам… ниже… ещё ниже… к выходу…

Проход внутрь обрушился, стоило только Айлинсфилю оказаться снаружи.

Телохранитель застонал, судорожно стискивая рукоять, и метнулся обратно. Но перед бывшим входом мерцала та призрачная девушка — и грустно улыбалась.

— Тебя не должно здесь быть, — повторила она. Протянула руку и легко коснулась лба юноши — точно ледышка. — Спи…

Последнее, что слышал Айлинсфиль — собственный голос, бормочущий:

— Где… прин…цес…са…

Вроде бы ему снова не ответили.

* * *

— А-а-а-а! Муа-ха-ха-ха!

— Так, а ну-ка заткнулись все!! — заорала я, закрывая уши ладонями. — Хватит!

— Или-и-ия-а-а-а! — тут же завыли рядом.

— Довольно!

За прошедшее время — вечность, по-моему, — я успела пообщаться со всеми умершими родственничками, повозмущаться о невозможности найти дверь и потребовать тишины. Последнее — раз сто.

Ха! Вздумали напугать внучку некроманта привидениями!

В очередной раз, под аккомпанемент стонов и проклятий обшаривая стены, я крикнула:

— Да выпустят меня отсюда или нет?!

Родственнички затихли на мгновение. Я ожидала, что в ответ раздастся очередное «а-а-а-а!» и «муа-ха-ха!». Ошиблась.

Матушка поудобнее перехватила вопящий, окровавленный свёрток и прошелестела:

— Только если твой брат захочет помочь тебе.

Вот бездна!

Я вздохнула и бессильно привалилась к стене.

— Значит, никогда…

Стоны призраков стали мне ответом.

Мда… не так я представляла собственную смерть, не так… Но чтобы застрять — да ещё и по собственной глупости в каком-то каменном чулане?! Мда…

* * *

После такой ночки Айлинсфиль, просыпаясь, ожидал чего угодно. Но не того, что в трёх шагах от него, нежась в солнечных лучах, будет стоять на хвосте дракон, передними короткими лапами делая махи, имитирующие утреннюю зарядку.

Айлинсфиль судорожно схватился за рукоять меча, но дракон, поменяв положение лап, только скосил на него маленькие сощуренные глазки и пискляво поинтересовался:

— Ну чего, где моя собачка?

Вольфик как раз, как ни в чём небывало прошествовал откуда-то из-за башни, увидел Айлинсфиля, вильнул хвостиком. Заметил дракона — и залился визгливым лаем.

— А с каких это пор она твоя? — вырвалось у Айлинсфиля, за шкирку схватившего рвущуюся в бой болонку.

Дракон, перейдя к круговым махам передними лапами, только тоскливо пропищал:

— Да я уж понял, что мне и девственниц не достанется. Жмоты.

Айлинсфиль перехватил вырывающегося Вольфика и зачем-то спросил:

— А что у тебя с голосом?

Дракон оскалился.

— Сорвал. Прикинь, с такой высоты орать — полный… Ну, ты понял. И заметь, мне за это даже сверхурочные не заплатят!

— Сверхурочные? — эхом повторил ничего не понимающий Айлинсфиль.

— Да! За эту дуру коронованную! — пискнул дракон и закашлялся. — Слушай, чего она там в этой башне застряла, а? Братик её спасать не собирается?

— Братик? — изумился Айлинсфиль.

Дракон тяжко вздохнул и махнул лапой.

— Значит, ещё ночку ждём. Но с собачкой-то дашь поиграть, а?

* * *

— Ну не придёт он за мной! Ну, ребят? Дядь? Тёть? Ма-а-ам? Может, так отпустите? — канючила я, шагая по залу. — Слейрс, когда дрыхнет, ему всё нипочём. А он — дрыхнет!

Призраки в ответ стонали, кто-то — «а-а-а-!», кто-то — «муа-ха-ха!», кто-то — «мы не имеем права».

Интересно, давно я здесь?

Понятия не имею, но через какой-то время мы стонали уже вместе. Разговор — не получался. Даже мёртвого братика побаюкать не дали. Вот и приходится, смешавшись с призраками, горестно охать, да вопить.

Так что вопль «Сестра, которая из них ты?» застал меня врасплох.

— А-а-а-а! — простонала я в ответ. — Явился, своло-о-очь!

— Вот ты где! — зачем-то заулыбался братишка, на руках вытаскивая меня из толпы призраков. — Я уж думал…

Это я — думала!

— Только вы отсюда всё равно сейчас не выберетесь, — раздалось нам вслед.

Мы дружно обернулись.

— Что?!

— Выход из башни открыт только днём, — проинформировала нас матушка, баюкая маленького братишку. — Так что утра ждите.

Стена за ними закрылась, заглушая наши возмущённые вопли и проклятья.

* * *

— Красивая ночь, — вздохнул дракон, поглаживая прикорнувшую у ног Алинсфиля болонку. — Звёзды, вон, какие.

Телохранитель поёжился, снова покосился на башню, который раз проклял себя, что послушался принцессу и не объехал странное место стороной, как и хотел.

— Да ну, до завтра точно не выйдут, — пропищал дракон. И тут же быстро добавил: — Точно не отдашь собачку?

— Да зачем она тебе? — фыркнул Айлинсфиль. — Обедать нечем?

— Обижаешь! — пробурчал дракон. — Кто сегодня оленя ловил?

— А поймал зайцев, — вставил телохранитель.

— Зато четыре штуки, — похвастался дракон. — А тебе самому она зачем?

— Вольфик — мой друг, — очень серьёзно откликнулся Айлинсфиль.

Дракон вздохнул.

— Вот и я… тоже друга хочу. Знаешь, как скучно одному? Знаешь, вижу. Я-то думал — получу девственниц, собачку, заживём одной большой дружной семьёй… Я бы их развлекал…

Айлинсфиль представил, как бы дракон развлекал всю эту ораву, и поморщился.

— А что? — обиделся его собеседник. — Я, знаешь, какой спортивный? А как танцую? Хочешь, танец маленьких лебедей покажу?

Айлинсфиль покосился на башню и выдохнул:

— Показывай…

* * *

— Знаешь, сестра, я всю жизнь хотел тебе сказать…

Мы устроились на маленьком балкончике, выглядывая наружу — в тёмную, полную звёзд ночь.

— М-м-м? — откликнулась я, усаживаясь на перильца и принимаясь, как в детстве, болтать ногами. — Что?

— Что ты дура! — выдохнул братишка. — Да так, чтобы ты это услышала, поняла и осознала, наконец!

Крик души, надо же! Я обернулась, окатила брата внимательным взглядом.

— И на чём основано это… утверждение? Кстати, пока ты не начал — спасибо, что вытащил. Объяснишь, почему? Я от тебя, милый брат, такого просто не ожидала.

— Да ты, — Слейрс запнулся. — Ты… ты вообще! Стратег чёртов, дальше собственного носа не видишь!

Сейчас начнёт кричать, что он меня ненавидит.

Но братец отчего-то умолк и, мгновения спустя, тихо продолжил:

— Ты… ты хоть понимаешь… ты знаешь, как я сестру хотел? Думал, нормальная будет, играть со мной станет, цветы буду ей дарить, как матери все дарили, поговорить можно будет, когда хочется. А твоя милая матушка меня на километр к твоей колыбельке не подпускала! — он запнулся, глядя на меня. — Я же помню: ты сидишь, вся в бантах и розовом, карапуз, пыжишься и эта… вьётся вокруг, как курица. «Уйди! Не смей смотреть на моего ребёнка! Сглазишь!»

Я опустила голову. Разве было такое?

А Слейрс продолжал:

— Потом меня к тебе даже близко пускать перестали — до твоего пятилетия.

О-о-о, вот это помню!

— Как ты тогда на меня смотрела! — шмыгнул носом брат. — Словно с землёй ровняла. Помнишь, нет? «Ах, прошу, вас, сударь, не смейте ко мне прикасаться». Козявка малолетняя! Тебе тогда все кланялись — капризной малышке, то ей принеси, это! А помнишь, как плясать меня заставила, помнишь? — голос брата сорвался на визг.

Не-а. Не помню.

Слейрс опустил голову, понурился.

— Вот за что ты со мной так, а? И, позже, когда тактике тебя учить стали — я же мечтал об этом. С детства мечтал. На кой мне этот трон, я в армию хочу! Чтобы отец перестал, наконец, со мной сюсюкать, двор перестал, ты сторониться перестала! Дура! — подытожил он, всхлипнув.

Я покачала головой.

— А на балах сюрпризы устраивал — из-за этого? И покушения?

Брат пожал плечами.

А я-то думала, ему корона нужна. Считала, ненавидит, смерти моей хочет.

— А сейчас спас?

— Ты мне помогла, — сипло откликнулся Слейрс. — Там, у русалок. Что, забыла уже? Ты ведь у нас вся такая бла-а-а-агородная, великая и удачливая. К чему всякую мелочь помнить? Ну чего ты смеёшься, а? Чего смеёшься?!

— Дурак ты, Слейрс, — хихикнула я, слетая с перильца и кидаясь опешившему брату на шею. — Кто же нам так мозги-то запудрил, а братишка? Идиоты мы, да? Да?!

— Да, только отцепись от меня, — орал брат, отдирая меня, как кошку от дерева.

— Ни за что! Я теперь от тебя — ни на шаг. Чтобы больше мне брата никто не испортил! — вопила я, чувствуя, как легко-легко становится где-то там, в груди.

На сердце, что ли?

* * *

— А сальсу? Сальсу хочешь? А-а-а, я так латину исполняю — закачаешься! — вопил дракон, прыгая вокруг костра на хвосте. — Что, правда, не хочешь?

— Ты ещё танец живота исполни, — буркнул Айлинсфиль, наблюдая, как из-за гор на востоке встаёт солнце.

Вольфик согласно зевнул.

— А что? — напыжился дракон. — Легко! Да я…

— Нет, вы посмотрите на него! — завопили рядом. — Он уже и с дракон подружился!

Айлинсфиль только закутался поплотнее в плащ и прижал к себе собачку.

— Явилась? — в унисон с драконом буркнул он.

— Что, не ждали? — фыркнула необычайно довольная Илия, закрывая собой смущённого брата. И тут же повернулась к дракону. — И как это понимать?

— Да! — пискнул тот. — Как это понимать?! Где мои девственницы?

— Одной штукой не обойдёшься? — напористо поинтересовалась принцесса.

Дракон окинул её критичным взглядом и проблеял:

— Не-е-е!

— Вот и… тебе … в… и девственниц, и собачку, и сокровища! — на весь лес прокричала принцесса, неожиданно повисая на брате. — И телохранителя моего не забудь!

— Про телохранителя договора не было, — испугался дракон, вертясь на хвосте. — Некромант! Некромант! Забирай свою сумасшедшую внучку, я свою часть выполнил! Слышишь? Некрома-а-а-ант!

И тихий, на гране слуха, стон принцессы:

— Дедушка?!

* * *

— Верну-у-улась, — провыл папочка на манер привидения. — Дря-я-янь…

— Ваше Величество, госпожа Илия всё-таки наследница, — встрял лорд Веригий.

— Вот именно, — прошипел папочка, пришпиливая меня к стене взглядом. — Наследница… Всё ещё…Ты что с моим сыном сделала, ведьма?!

Я пожала плечами. Ну, братишка, вчера, конечно, отличился: прилюдно заявил, что он теперь меня защищать будет и если хоть одна тварь тронет… И цветы принёс — охапку.

Кажется, про нас что-то не то подумали.

— Ты…

— Да ладно, Ваше Величество, вопрос с наследованием успешно разрешился, — снова влез лорд Веригий. — Принцесса править будет, её брат — войском при ней командовать. Всем хорошо, все довольны.

— Я не доволен! — заорал отец. — Ты, ты, ты…

Я снова пожала плечами, встала и пошла к двери.

— Я тебя всё равно убью! — завопил вслед папочка.

— Ну-ну, — хмыкнула я.

Пусть кричит. Дед вчера по секрету сообщил, что папе недолго осталось — месяца три от силы. Он некромант, со смертью на «ты» — ему можно верить.

Но какую аферу провернул, а? Ну дед у меня! Подкупил дракона, тот пролетел, поорал и улетел. Подкупил лесную нечисть — в розницу. Даже родных с того света временно вернул — и всё, чтобы нам с братом глаза друг на друга открыть.

Торопился. Боялся, папа помрёт быстрее, чем мы с братом помиримся. И телохранителя для меня где-то откопал, испугался, что убьют наследницу раньше времени. Эти — могли. Ещё сказал, мне помощь нужна. Советовал оставить. От этого, от Ая — помощь? Ха!

Кстати, о телохранителе.

* * *

— Ты уволен!

Айлинсфиль, кидавший Вольфику оторванный от заколки принцессы золотой шарик, пожал плечами.

— Угу.

Илия помолчала.

Вольфик тявкнул, нападая на шарик.

— Ты ещё здесь?

— Угу.

— Вон! — рыкнула принцесса.

Айлинсфиль хмыкнул.

— Сейчас, за мной личный транспорт прилетит. Вы уж потерпите моё присутствие ещё немного, Ваше Высочество. — И тихо добавил: — А в казармах ты куда добрей была… Иля.

За спиной что-то с грохотом упало. Вольфик оторвался от шарика, пару раз тявкнул для приличия и снова вернулся к игрушке.

— Айл? — ахнула принцесса, хватая бывшего телохранителя за плечи. — Айл? Ты?

За окном захлопали громадными крыльями и запищали:

— Парень с собачкой! Прошу на выход! Посадка производится в течение пяти минут!

Айлинсфиль подхватил Вольфика и ухмыльнулся принцессе.

— Прав твой брат — дура.

Илия хлопала ресницами всё время, пока Айлинсфиль перелазил через подоконник и устраивался на драконьей шипастой спине.

Но всё-таки закричала:

— Айл! Айл, я же не знала! Останься!

Айлинсфиль фыркнул, успокаивая рычащую болонку.

— Да куда я от… твоего деда денусь! Вернусь, не переживай… высочество. Как понадоблюсь — так сразу и вернусь.

Илия смотрела ему вслед — всё время, пока дракон взлетал, пока ловил воздушный поток, пока планировал над дворцом.

Только что платочком не махала.

* * *

— Ну что?

Его Величество Иргий, дед принцессы Илии, ждал своего протеже Айлинсфиля, принца-наследника Фоландии, как раз в долине Беарка — день лёту от галорийского дворца.

— Как она?

— Не-е-е, — поморщился принц. — Вы, учитель, как хотите, но я на… э-э-э…на вашей внучке не женюсь. Другого идиота ищите.

— Ясно, — вздохнул Иргий, — Жаль. Собачку тогда верни.

— Почему это? — опешил Айлинсфиль.

— Потому что она галорийская. Реквизит то есть, — усмехнулся Иргий.

«Реквизит» протестующе тявкнул.

— Ничего себе реквизит! — фыркнул принц. — Я его, между прочим, честно отработал!

— А я? — пискнул дракон. — Я тоже отработал! Я тоже хочу собачку-у-у-у!

* * *

Король Галории безвременно почил, отравившись ядом, поданным из рук очередной фаворитки. Дамочка метила в королевы, но была безжалостно отодвинута в сторону наследницей Илией и её братом — акулы в этом пруду куда более крупные, чем она. А позже при невыясненных обстоятельствах с ума сошла.

Спустя месяц состоялась официальная коронация королевы Илии. Её брат занял неожиданно освободившийся пост советника. В столице сначала делали ставку то на одного, то на другого, гадая, сколько при таком раскладе проживёт новоиспечённая королева. Но брат и сестра неожиданно спелись. Так что…

Король умер, да здравствует королева.

* * *

— Иля? — послышался голос брата.

Я отбросила перо и потянулась.

— М-м-м?

— Тут к тебе какой-то Алинсфиль, оказывается, сватался, — сообщил брат.

— Да? — фыркнула я. — Пошли его к чёрту.

— Э-э-э, — замялся брат. — Дело в том, что… Он уже тебя послал.

— В смысле? — опешила я. — Куда послал? Что ещё за… Айл?

Брат только пожал плечами.

Content

Мария Сакрытина
ДОБРАЯ ФЕЯ, ПРЕКРАСНЫЙ РЫЦАРЬ
(сборник рассказов)

Она всегда рядом

Продам кота

Потому что ты со мной

Мальчик по вызову

Избушка-избушка!

Драконья песня

Добрая фея, прекрасный рыцарь

Трое к дракону, не считая собачки