Институт репродукции

Ольга Владимировна Фикс

© Ольга Владимировна Фикс, 2016

ISBN 978-5-4483-2661-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть первая. Время разбрасывать камни

*

Я шла по нашей приемной – бесконечному светлому коридору восемнадцатого этажа, со стенами, увитыми нарисованным виноградом, с кадками искусственных пальм по всем по углам – этакой хлорвиниловый мирок с кондиционированным воздухом и оптимально-комфортной температурой, и думала, что в мире, похоже, уже не осталось ничего невозможного.

Об этом весьма убедительно свидетельствовали красочные плакаты на стенах: «Деторождение сегодня не имеет границ!» « Каждый имеет право на счастливое материнство и отцовство!» Внизу, как водится, картинка – слева папа, справа – мама, у каждого на ручках по ребятишке и оба лыбятся от уха до уха. Папа – мужественный красавец, стройный и мускулистый мачо, герой мексиканского сериала. Мама – вылитая Барби из набора игрушек «Салон красоты для любимой куклы» Оба с плоскими, как доска, животами – явно сами никогда не рожали. Над всеми безоблачное небо, (по которому золотыми буквами идет соответствующая надпись) и сверкающее желтое, как цыпленок, солнце. Ну и на заднем фоне, как без этого, золотая колосящаяся нива и синеющая речка, и вдобавок тающая в прозрачной дымке белоснежная вариация на греческую тему – не то храм, не то санаторий – видимо, они там живут.

Коридорчик у нас не маленький, но эти, с позволенья сказать, произведенья массового искусства, занимают не меньше трети всей стены справа и что-то около половины пространства слева – правда, здесь им изрядно мешают двери бесчисленных кабинетов.

Цокая каблуками, и ни о чем еще не подозревая, я привычно шла на работу и вдруг увидала Его. Главную любовь всей своей жизни.

Я сразу поняла, что это Он, и у меня от этого понимания сладко заныло под ложечкой.

Он стоял у двери в кабинет доктора Левина, и первой мыслью, возникшей у меня в тот миг, было: «Таких не бывает! Это же… фотошоп!»

Но вот он стоял, живой и реальный. Высокий, смуглый, с умным породистым лицом и мелкими темными кудряшками, облачком вьющимися вокруг головы. В руках у него была книга, настоящая, печатная, из бумаги, и он читал ее, пристроив на сгибе локтя и слегка склонив голову к плечу. Зрачки его бегали по строчкам быстро-быстро, как в мультике. Солнечный луч из ближайшего окна широкой полосой лежал на его груди наискось, точно орденская лента. Он был величественен, естественен и абсолютно нездешен. Как из другого мира.

А между тем, был второй четверг месяца – традиционный мужской день в отделении ЭКО, и значит Он, как и все мужики, томящиеся сейчас в очереди у этого кабинета, по всей вероятности, пришел на процедуру искусственного оплодотворения.

Я работаю в Институте Репродукции Человека уже черти сколько – попала сюда по распределению сразу после училища – так что основная часть очереди давно и хорошо мне знакома. Необъятных размеров толстяк в дорогом костюме – это Федя, по прозвищу Три Медведя. Оперный контра-тенор, утверждающий, что с каждой беременностью голос его все лучшеет и лучшеет. Детей своих – у Феди два мальчика, толстенькие и мордастенькие, похожие на отца как две капли воды (наверняка клоны) – он обожает, привозит им из гастролей кучу игрушек, но конечно, по большей части они сидят дома с нянькой. Хотя Федя любит притаскивать их с собой на прием и хвастать, какие они у него здоровенькие и славные.

Чета Каменевых – серьезные и симпатичные, оба известные врачи – один кардиохирург, другой гинеколог, по слухам вместе еще со студенческой скамьи, а сейчас им под сорок. У них трое детей – все три девочки, умницы и красавицы – в родителей. Для старшей, Наташи, они нанимали суррогатную мать – тогда еще вынашивание детей мужчинами не вошло в общепринятую практику. Двух младших выносили по очереди. И ведь, между прочим, по ним не ни за что скажешь – оба высокие, подтянутые, мужики хоть куда. Фитнесом, небось, занимаются.

Впрочем, гомики они все такие.

Кричевские – муж развалился в кресле и смотрит в одну, ему только видимую, точку, жена стоит рядом, нервно теребя ремешок от сумочки. Бедная тетка, двадцать восемь лет, только замуж вышла – и вдруг на тебе – рак яичников! На коленях, говорят, перед мужем стояла, покуда уговорила.

С другой стороны, я бы на его месте вообще бы не согласилась – во-первых – на фига фигуру уродовать, во вторых – одна угроза, что попадешь после родов в несчастные 10 процентов необратимых импотентов чего стоит!

Хотя тут еще вопрос бизнеса – он у них семейный, но официальная владелица фирмы она, а он всего лишь зав отделом маркетинга.

Березин – ну это просто местный сумасшедший. Серый свитер мешком, джинсы в пятнах, редкая взлохмаченная бороденка торчком, сальные седые волосы собраны в щуплый хвост. Глаза красные, опухшие. Никого он, конечно, не родил и не родит – у него и башлей-то таких нет. Однако каждый месяц Березин с остервенением копит деньги на первичный визит – между прочим, сумма тоже вовсе не маленькая, терпеливо дожидается своей очереди – и все для того, чтобы войти в кабинет, и снова, в сотый уже, наверное, раз рассказать врачу свою горькую историю.

Как ехал вечером с семьей по шоссе, он сам за рулем, а жена и ихние двое детей с ним в машине, и как в темноте вывернул на них грузовик, и как.… В общем, один он на всем свете остался. Так доктор, имейте же сострадание! Женится он в другой раз не хочет – нет больше таких, как его покойная Нинка. Но – ребеночка! Чтоб хоть один на всей земле был родной человечек! Теперь, говорят, мужики рожают – так он готов, он хоть через жопу, он с радостью… Ну, подсадите ж ему кого-нибудь, хоть чужого, он не против, ну что вам, жалко, вон же ведь у вас сколько пробирок…

Довольно часто визит Березина заканчивается дикой истерикой, и вызовами секьюрити. Бывает, что он скрепляется и выходит сам, с залитым слезами лицом – так нельзя без денег? Никак? Ну что ж, что ж, я понимаю, дети-то, они верно, дороги, кому ж как не мне знать, пойду, значит, деньги копить….

Может, ему давно уже и не нужен никакой ребенок, может, он и приходит-то сюда именно за этим – выкричаться и выплакаться – ну, как иные ходят к психоаналитику.

Последним в очереди был Он – и я ума не могла приложить, какого черта он сюда затесался.

Молодые парни здесь при мне не появлялись – во всяком случае, на моей памяти – и прежде всего потому, что дело это и в самом деле невообразимо, ну просто до охрененья дорого, впору потянуть только о-очень крепко стоящему на ногах мужику. Молодому где такие деньги взять? Сам-то он еще не успел столько заработать, родители навряд ли дадут. Да и вообще – зачем нормальному человеку… Ну разве если он любовник кого-то супербогатого.

А Он, он выглядел таким абсолютно несомненно нормальным. Ни тени безумья в прекрасных глазах. На гомика тоже вроде не был похож – одет по-человечески, и вообще.

Я миновала коридор медленно-медленно, с трудом удерживаясь, чтобы не оглядываться на каждом шагу. Вошла в свою стекляшку, привычно уселась перед окошком. Включила перво-наперво комп – пока он еще загрузится. На столик перед дисплеем выложила из сумочки мобильный, пачку бумажных салфеток и книжку – настоящую, из бумаги, раскрытую на заложенной с вечера странице. Пока еще доктор Лева всех осмотрит, опросит, проверит анализы и все в компьютер внесет – сто лет пройдет. Процедуры раньше часу всяко не начнутся, так что наверняка успею урвать страницу-другую.

Вообще, второй четверг каждого месяца котируется в нашем графике как, можно сказать, полувыходной. Нас, акушерок, запускают сюда в порядке общей очереди – каждому ведь охота отдохнуть иногда от серых, привычных будней, тем более за двойной оклад. А как же, солдат спит – служба идет. Сиденье в стекляшке, и даже помощь врачу в процедурной, и даже последующее – тщательнейшим образом, девочки, тщательнейшим образом! – мытье инструментов перед сдачей в стерилизацию просто невозможно сравнить с обычной каждодневной работой в отделении, причем все равно в каком.

Я взглянула на часы. Вздохнула. Открыла окошку.

И начала вызывать по списку.

*

Его звали Костя Быковский. Простая такая фамилия. Подойдя к окошечку и дожидаясь пока я найду его в списке, он смешно скосил глаза, пытаясь заглянуть в мою книжку – как можно что-то прочесть на таком расстоянии, да еще вверх ногами?

– Это Хемингуэй – вежливо пояснила я.

– Де-вуш-ка, – протянул он. – Я что, похож на человека, который Хемингуэя не читал?

Я не нашлась что ответить. Если честно, то в моей практике парни, читавшие столь допотопного писателя, как Хемингуэй, да к тому же еще и вверх ногами вообще пока что не попадались. Леший их знает, на что они должны быть похожи. Мой последний бой-френд вообще ничего не читал, а предпоследний читал только современные фантастические боевики, типа Ланге, Мак-Робертса, ну, или на худой конец братьев Ляшенко. Сегодняшний среднестатистический парень – он либо играет на компе, либо занимался любовью – причем с женщиной или виртуально – им вроде как без разницы.

– Заполните, пожалуйста, опросный лист, – сказала я вежливо, и протянула ему увесистую пачку скрепленных листков А-четвертого формата.

Он взял и углубился в чтение, время от времени хмыкая или фыркая, изредка хмурясь. Пару раз даже рассмеялся. Что он там нашел смешного? Более иссушающего текста в жизни не видела. «С какого возраста живете половой жизнью? С кем впервые вступили в половой контакт? Когда в последний раз успешно совершали половой акт? Случалось ли вам испытывать трудности с осуществлением полового акта? С кем вы чаще всего совершаете половой акт: а) с мужчиной; б) с женщиной; в) с самим собой; г) разное. Нужное подчеркнуть…»

И так далее, и тому подобное. Этот вопросник у них стандартный, один и тот же, и для мужчин, женщин и трансгендеров. Ну правильно, не трудится же, составляя три разных – мало ль кто еще сюда забредет.

Я его не то что заполнить – дочитать бы до конца не смогла. Ну ладно, еще первую пару страниц можно почитать для прикола. Находясь в определенном настроении, можно даже и посмеяться – хорошо, допустим. Но – двадцать пять страниц?! И, уж поверьте мне, там чем дальше, тем скучнее и противнее. И все время про одно и то же.

Коcтя же заполнял вопросник на удивление добросовестно. Выражение лица его говорило, что каждый раз, перед тем как поставить галочку или крестик, он переспрашивает сам себя, что-то уточняет, выпытывает с дотошностью следователя. Видимо, ему было очень важно отвечать на всю эту галиматью со всевозможной искренностью и серьезностью.

А может, просто он по жизни такой – искренний и серьезный?

Он так старался, что мне сделалось его жалко. Захотелось высунуться из окошка и закричать:

– Прекрати! Ты что же думаешь – это все всерьез? Никто все равно не будет это читать – думаешь, им тут делать нечего?! Данные просто обрабатывает компьютер, их интересуют только психофизиологические характеристики. Ну, в смысле псих ты или не псих, и здоров ли физически – чтобы в случае возможных осложнений не подал на них потом в суд. Но, по большому счету, им даже это по фигу. Единственное, что для них важно по-настоящему – это сможешь ли ты вовремя сдать деньги в кассу.

Но я не закричала. Я молча сидела в своей стекляшке и пялила на него глаза. В конце концов, мне же лучше. Чем дольше пишет – тем дольше на него смотрю.

2

Мы с доктором Левой долго в тот день провозились – подсаживали дяде Феде очередной эмбрион, потом три часа разбирались с Кричевскими.

Муж очередной раз в последний момент передумал, и они с женой устроили разборку прямо у дверей малой операционной. Конечно, в очередной раз победили деньги, и драгоценный эмбрион злосчастному мужику был все-таки подсажен. И то сказать, зря он, что ли уже с месяц как в холодильнике обретался? У нас тут, между прочим, аренда холодильников тоже очень не дешевая.

Ох, не завидую я этому ребятеночку!

Честное слово, будь я на месте этой сучки-жены, давно бы уж наняла суррогатку. Не понимаю, как она может потом спать с человеком, которого прилюдно так унижает? Это что, тоже любовь называется – такие вот отношения?

И, между прочим, мужик-то не зря опасается – с его уровнем тестостерона импотенция еще как грозит!

И как можно на такое идти – и из-за чего? Из-за денег!

Или, может, он ее все-таки любит несмотря ни на что?

Черт их разберет, этих пациентов, с ихними любовями!

Я хмуро отмывала инструменты перед отправкой в стерилизацию, когда дверь в процедурку неожиданно отворилась, пропуская доктора Леву. Он вальяжно прошествовал к только что оттертому мной от крови железному столу, с легкостью, необычной для его грузного тела, запрыгнул и устроился на нем по-турецки. Уставился на меня огромными карими глазами, в коих застыла навек вся печаль страждущего человечества, и вопросил.

– Ну, и что ты, Настя, думаешь про этого вьюноша?

Ведь как в воду глядел – именно о нем-то я и думала! Но что именно думала, не рассказала бы доктору Леве и под пытками.

Поскольку я молчала, доктор Лева поскреб где-то там в зарослях волос намечающуюся лысину и ответил сам себе:

– Психиатра к нему надо было вызывать, а не деньги брать-контракт подписывать.

Спрыгнул со стола, легко, грациозно, по-кошачьи почти бесшумно, и пошел вносить данные в компьютер.

Доктор Лева – это явление, требующее отдельного описания. Впрочем, может достаточно будет просто сказать, что весу в нем девяносто пять килограмм при росте сто шестьдесят пять сантиметров? Что ходит он по отделению в распахнутом белоснежном халате, небрежно наброшенном на неизменную в любую погоду, ярко размалеванную гавайскую рубаху до колен? Что волосы свои – неукротимую гриву пегих черно-седых кудрей – стягивает в хвост бархатной черной резинкой?

Что резинки эти несчастные часто соскальзывают у него с хвоста, и теряются, и тогда доктор Лева идет к себе в кабинет и достает новую, из верхнего ящика стола, где полным-полно всего вперемешку: резинок, заколок, рецептурных бланков, ручек, карандашей, шоколадок и презервативов.

Наверное, стоит еще добавить, что именно доктор Лева был моим первым мужчиной.

Между прочим, не каждая девушка может похвастаться, что ее дефлорировал настоящий профессионал – доктор адролого-гениколог, врач высшей категории, и прочее, и прочее, и прочее.

Ясное дело, не каждая, а только работающая в нашем Институте, причем пришедшая сюда прямо из училища, молодой, незамужней и, разумеется, девственной.

Нет, то есть доктор Лева-то ебет все, что движется. Просто ведь недевственницу нельзя заново дефлорировать, правда?

Доктор Лева Левин – еврей, но родом из Самарканда. Так что, будучи человеком восточным, всех нас – своих многочисленных кратковременных пассий – считает чем-то вроде своего гарема. Чувствует за каждую в глубине души некоторую ответственность.

Это имеет свои хорошие стороны – он снисходителен (до определенной, конечно, степени) на работе. В трудных случаях всегда подскажет, посоветует, деньгами даже выручит, если надо.

И это имеет свою плохую сторону – доктор Лева вечно норовит всюду сунуть не только свой член, но и свой нос. Нет, он не ревнует, он просто не может относиться к судьбе своей девушки (а мы все для него свои, даже если это было всего лишь раз) равнодушно. Он вечно наблюдает, во все встревает, дает советы.

Общепринятой морали для доктора Левы не существует. Мораль у него есть, это факт, но только какая-то своя собственная.

Однажды, я заболела – кашель, насморк, глаза красные как у кролика. Температура поднялась прямо на работе, и меня заколотило так, что Дашка Золотова – мы с ней тогда вдвоем на смене были – позвонила в панике дежурному врачу, не зная что со мной делать, а главное – как ей одной управляться теперь в родзале, нельзя же было, согласитесь, меня туда запускать в таком виде.

Доктор Лева вызвал ей на помощь Милку Чернову из предродовой – там в ту ночь и была-то всего одна баба, и та без никакого раскрытия, так что двум акушеркам всяко делать было нечего, а меня сгреб в охапку, завернул в одеяло и повез – куда вы думаете? К себе домой. Мол, не тащиться же мне в таком состоянии полтора часа в свою Яхромку, да и ему, как дежурному врачу нельзя из больницы исчезать посреди смены так надолго.

И добрейшая Анна Даниловна, бывший фельдшер скорой помощи и законная Левина супруга, между прочим, вовсе еще не старая и, несмотря на троих детей, очень красивая, всю ночь выхаживала меня старинными прадедовскими способами – растирала уксусом, ставила горчичники, отпаивала малиной и липовым цветом, укутывала в теплый шерстяной плед…

Эх, мне бы к ним в дочки! Мама родная в жизни со мной так не возилась! Да и ни с кем другим из нас насколько я помню.

*

– Значит так, – произнесла мама, глядя, по обыкновению куда-то мне за плечо, вероятно, в светлое будущее. – Сейчас заберешь Гришку из садика. Посмотри, чтоб как следует оделся, и не забыл варежки в сушке. Отвезешь его на мат. кружок в Свиблово. Пока он там, зайди к Элине за анкетами для кабардинских беженцев, они мне сегодня будут нужны. Попроси Элину завернуть их в пакет и положи себе под кофточку. Как в прошлый раз – следи, чтобы не торчало! Поедете обратно, по дороге, на Ботаническом, захватите Марфу с хореографии. Приедете – поедите. Там, на полке макароны, в холодильнике сосиски. Покидаешь все в воду, пока разденетесь, оно уже и сварится. Поедите – проверь у Марфы уроки, а твои я проверю, когда приду. Спать не позже десяти. И обязательно поиграй! И Марфа чтоб поиграла. Ты же знаешь – музыка это как зубы чистить, каждый день обязательно. Ты все поняла?

Я киваю, восторженно глядя на нее, пытаясь, как всегда безуспешно поймать ее взгляд. Конечно, я все поняла. Конечно, я все сделаю. Конечно, я со всем справлюсь. А как же иначе? Я старшая. Я большая. Мама может на меня во всем положиться.

Мне восемь лет, и из-за ушей у меня торчат похожие на рожки белобрысые тугие косички. Я каждое утро заплетаю их сама. Сперва себе, а потом Марфе. Мама не может, ей некогда пустяками заниматься. А мы должны выглядеть аккуратно. И не выделятся из общей массы. Иначе у нас будут неприятности.

– Умница. И самое главное – ни с кем по дороге не разговаривай. Ни с какими чужими взрослыми, ни злыми, ни добрыми, ни в особенности, с теми, кто рвется помочь. Поняла? Это очень важно! Старайтесь, насколько это возможно, не привлекать к себе лишнего внимания, и тогда все будет хорошо. Ясно, Настя?

Мама засовывает мне руку под воротник куртки – проверяет на месте ли ключ, не порвалась ли веревочка, легонько привлекает к себе одной рукой – то ли обнимает, то ли благословляет на подвиги, и сразу чуть-чуть отталкивает, задает направление, подталкивает к двери, посылает в свободный полет. И я, маленький самолетик, послушно лечу – за братиком в сад, за сестрой на хореографию, за листовками для несанкционированного митинга к маминым друзьям. Пешком, на метро, на монорельсе, на автобусе, в дождь, в снег и ветер…

Сейчас мне иногда кажется, что в те времена почти каждый день шел дождь, и еще иногда со снегом.

*

Доктор Лева щелчком вырубил компьютер, подошел ко мне, крепко обнял, прижал к своему необъятному животу, так что я ясно ощутила твердую выпуклость снизу. Я привычно ткнулась носом ему в грудь, а он нежно поцеловал меня в макушку.

– Милка моя, – жарко зашептал мне на ухо, – а пойдем сейчас ко мне чай с коньяком пить? Такой день был тяжелый! Ну, мы ж заслужили? А потом я тебя до монорельсовой подвезу. А?

Я осторожно вывернулась из его медвежьих объятий и помотала головой.

– Нее, я сегодня на своих личных крылышках. Так что коньяк мне нельзя, а на монорельсовой я ничего не забывала.

Доктор Лева нисколечко не обиделся. Так только, посмеялся: «На крылышках, говоришь? Ну, лети, лети, птичка Б-жия!» Пошел в коридор, и уже оттуда, издалека, сквозь рев пылесоса до меня донеслось, как он зычно клеится к нашей санитарке, молоденькой студентке из медучилища,

– Эй, Лерка, глуши давай свою колымагу, полы до дыр протрешь, и айда ко мне в кабинет, перекур вместе устраивать.

Бедняжка Лерочка, то ли правда очарованная обаятельным нашим доктором, а может просто боявшаяся, что отказ заведующему отделением повлечет за собой немедленное увольнение, послушно выключила технику, и затопала в указанном направлении. Шаги ее глухо прозвучали в отдалении и стихли.

Интересно, ей хоть восемнадцать-то есть? Может, надо было все-таки вмешаться?

Впрочем, все равно уже поздно. А может это и не в первый раз уже у них – откуда мне знать, я ж не каждый день здесь бываю.

И потом, ну вмешайся я – и что? Скорей всего, Лерка просто бы смертельно обиделась. Она ж не поймет, что я это из лучших побуждений. Наверняка решит, дура, что это с моей стороны ревность.

И вообще, меня в свое время тоже никто не предупреждал, подозреваю, никому и в голову не пришло даже, и ничего, вроде живая осталась.

Хотя это, конечно, не аргумент. Я ведь живучая. Мы, Муравлины, все такие.

*

Домой я летела до краев переполненная всяческими мыслями и чувствами.

Разумеется, это не мешало мне нормально ориентироваться в воздухе и держать под контролем свою «Астрочку». Она у меня вообще умница, хорошая, надежная машинка. В управлении – проще и не придумаешь. Легкая, изящная, маленькая – игрушечка, а не самолетик.

«Астрочку» мне подарил отец, когда узнал, как поздно я иногда возвращаюсь. Он же оплатил курсы пилотирования. Поэтому она, конечно, совсем моя, хотя и по документам отцовская. Но доверенность-то выписана на мое имя!

Пользует «Астрочку» чаще всего моя мама. Ей нужнее, у нее вечно всякие срочности, вопросы жизни и смерти. А я и на монорельсе могу прокатиться, не барыня.

К тому же, в отличие от отца, мама за меня никогда не волнуется. Ей бы и в голову не пришло!

А я вот, да, за нее волнуюсь! Мама ведь частенько возвращается домой гораздо позже меня. То с родов, то с митингов, а случается, и со свиданий. А чего, она ведь у нас красавица.

Бывает, что и совсем не приходит. Такая уж у нас мама. Мы привыкли, но я все равно волнуюсь.

Пролетая над Москвой и глядя на топорщащиеся бесчисленными антеннами крыши, я вспоминала Костю. Лыбилась при этом как идиотка. Все утрешнее успело за день подернутся в воспоминаниях легкой дымкой. Изображение на всплывающих в памяти картинках было расплывчатым и нечетким. И Костино лицо казалось еще более прекрасным и неземным, чем в действительности.

Интересно, как бы мы смотрелись с ним вместе?

Этакая несбыточная мечта – взглянуть на себя со стороны. Скосить изо всех сил глаза и узреть смутную тень собственного носа.

Навязчивые мысли о запершихся сейчас в кабинете Лерке и Льве Давыдовиче я тоже изо всех сил гнала прочь, но они все время возвращались, поэтому приходилось быть на чеку. Управлять собственным сознанием иной раз куда труднее чем самолетом! «Забудь, забудь, ты тут ни при чем, тебя все это не касается, все равно ты ничего не сможешь поделать. Тем более, все уже сто раз произошло, и ничего уже не исправишь. Раз такая совестливая, надо было собой жертвовать и соглашаться. А может, в самом деле ревнуешь? Обидно, что так быстро нашлась замена?» Но это уж была полная чушь. В конце концов, у нас с доктором Левой давным-давно все закончилось, толком даже и не начавшись, и если порой и пробегала какая-то искра, то что ж тут поделаешь.… пробегала.

В общем, домой я добралась в этаком кисло-сладком настроении. Посадила машину в сад, на любимой плешечке между грушей и яблоней. Обняла бросившуюся мне навстречу родную псину – именно обняла – у Демыча, нашего сенбернара замечательная привычка с разбегу закидывать тебе лапы на плечи – без тренировки не устоишь.

По ступенькам поднялась на крыльцо, толкнула дверь на террасу, вошла…

И на меня навалился наш вечный Хаос.

*

Сразу за террасой, безо всякого намека на прихожую у нас начинается кухня.

У плиты, как все последние полгода, хозяйничает Марфуша – волосы забраны вверх, чтобы не мешались, на ногах мои любимые серебряные сандалии (жутко дорогие, отцовский подарок), и даже безразмерная футболка нашего брата Гриши уже не в силах скрыть выступающий животик. Вскинула на меня ясные васильковые глазки шестнадцатилетнего подростка и приветственно махнула рукой, не отрываясь от своего ответственного занятия.

Между прочим, если б Марфушка в этом году не бросила школу, мы бы так никогда и не узнали, что такое настоящая еда. Кто, кроме нее, так кормил бы нашу ораву? Не мама же! От нее кроме сосисок и макарон вряд ли чего дождешься, разве что гречки еще.

Под ногами у Марфуши вертятся близнецы – Василий и Варвара. Оба мелкие тощие и рыжие. Дальнозоркие зеленые глазища прячутся за толстыми стеклами очков. Похожи на маленьких красных стрекоз, что тучами зависают летом над Яхромскими прудами.

– А-а-а! – завизжали близнецы хором, бросаясь ко мне наперегонки. Стукнулись по дороге лбами, взвыли и с разбегу на мне повисли. – Настя пришла!

– Ась, есть будешь? – спросила, не оборачиваясь, Марфуша, – У меня суп с грибами намечается, и картофельная запеканка с мясом.

– Спрашиваешь! Я голодная как волк, и усталая, как собака, – отвечаю я, на ходу отдирая от себя малышню и плюхаясь в свое любимое раздолбанное кресло. Мелкие с визгом, отталкивая друг друга, норовят взобраться ко мне на колени, плечи и прочие незащищенные выпуклости.

– Варька! Васька! – рявкает на них сестра. – А ну, уймитесь! Не видите – Настя устала. И не визжите так – Таня проснется.

Но поздно – из дальней комнаты уже слышен басистый рев. Мгновение спустя в кухню на роликах вкатывает Гриня – наш единственный и неповторимый Большой Брат, с отчаянно верещащим и трепыхающимся комочком плоти в руках.

– Что, кроме меня уже к ребенку подойти некому? Полон дом бабья! – возмущается он и, сделав крутой разворот, перебрасывает нашу младшенькую в мои привычно вытянутые руки.

Реакция у меня, надо сказать, отменная, сама себе поражаюсь. Впрочем, Гришка ведь этот маневр со мной далеко не впервой проделывает.

– А где мама? – спрашиваю я, безуспешно пытаясь заставить Танюху если уж не перестать орать, то хотя бы сделать паузу.

– На родах, – откликаются мои дорогие сиблинги нестройным хором.

Не то чтобы я слишком удивлена.

Из дальней комнаты пошатываясь выходит Казбек, и сует мне колени тяжелую голову. Старенький он у нас, не сразу теперь реагирует, когда кто приходит. Раньше-то всегда первый выскакивал.

Но, пока он не подойдет, и не сунется мне вот так головой в колени, я до конца не чувствую себя дома. Для меня Казбек просто как один из родителей. И, хотя годами он чуть помладше меня, я не помню его щенком. Для меня Казбек всегда был той грозной, могучей, надежной силой, на которую можно было опереться, когда – что случалось довольно часто – никого из взрослых не было дома. К кому в случае чего всегда можно было прижаться, раз уж к маме нельзя, выплакаться, пожаловаться. Он был большой и теплый, и, обняв его, всегда можно было согреться.

Если вдуматься, то ведь именно Казбек всех нас вырастил.

*

Моя мама – натуропат, хиропрактик и домашняя акушерка. Руководитель движения «Естественность во всем», активист групп «За жизнь без лекарств» и «Натуральное материнство». Бессменный лидер общества «Вперед к истокам» – да, да, я не оговорилась, именно так эта херня и называется! Мама утверждает, что в парадоксальности названия таится неизмеримая философская глубина. Не знаю, не измеряла.

Ну, и, так сказать, до кучи она – многодетная мать-одиночка.

Всю жизнь, сколько я себя помню, моя мама была занята какими-то страшно важными и неотложными делами. Вечно в самой гуще чего-то боевого и кипучего, всегда кому-то срочно нужна, к нам в дом постоянно кто-то звонит, пишет, приезжает и прилетает.

Мама – всегда в центре – жизни, движения, Мироздания.

А мы – я, Гриша, потом еще и Марфуша, и близнецы, и теперь вот Татьяна, крутимся где-нибудь на орбите, на периферии маминой Галактики – этакий неизбежный и необходимый, но все же докучливый и изрядно обременяющий довесок.

Мы ей все время мешаем, ей, бедной, все время приходится как-то сорганизовывать свою жизнь с нашим присутствием в ней.

Одно из моих главных младенческих впечатлений – неизбывное чувство вины.

Как я ни старалась, никогда не могла ей угодить – не сидела достаточно тихо, не засыпала достаточно быстро, (а просыпалась всегда слишком рано), не была достаточно аккуратной…

Каждое слово, обращенное ко мне, звучало всегда резко отрицательно.

Чаще всего это были даже вовсе не слова, а восклицания и междометья, и все они начинались с «не»: «Не кричи, не мешай, не суйся, не лезь, не трогай…» – и прочее в том же духе.

На самом же деле, как я теперь понимаю, большую часть времени она просто меня не замечала, в особенности, если все было хорошо. Хорошо – это же нормально, не хвалить же меня за это?

Поэтому с раннего детства мамин голос запомнился в основном сердитыми, укоризненными интонациями, возгласами и вскриками. Я обожала ее и боялась. Я была уверена, что мама всегда права, и если ругается, значит за дело.

А я хотела быть хорошей девочкой, мучилась раскаянием и часто засыпала в слезах.

Но иногда, по ночам, без всякой связи с нашим предыдущим общением, мама вдруг будила меня поцелуями и бурными ласками, душила в объятиях, шептала: «Милушка мой, любушка, Настенька, доченька, солнышко, Асеныш мой родной…» ну и всякие прочие милые глупости, какие другие мамы без счету говорят своим маленьким дочкам и ночью, и днем, и тоже, наверняка, безо всякой причины.

Я в ответ обнимала ее в полусне изо всех сил, и чувствовала себя необыкновенно счастливой.

Вот только у меня никогда не получалось в такие моменты до конца проснутся и по-настоящему, полноценно воспользоваться этим ее порывом.

А мне столько всего нужно было рассказать ей, вот этой, нежной и любящей маме, столько всего надо было успеть за эти краткие мгновения, когда она – о чудо! – наконец-то на меня не сердится!

Но… Глаза слипались, и я безнадежно проваливалась обратно в сон – сладкий, счастливый, после которого особенно неприятно было потом, просыпаться, обнаруживая себя в привычной неприязненной яви.

Ведь утром мама неизменно возвращалась в свое обычное, раздраженно-сердитое состояние.

Наша мама ненавидит утра. На классическое утреннее приветствие неизменно отвечает: «Утро добрым не бывает».

Постепенно, по мере моего подрастания, наши с мамой отношения как-то сами собой устаканились. Годам к восьми – десяти она вообще перестала видеть во мне ребенка, ну и обращаться начала соответственно. Нас к тому времени было уже трое, потом, с рождением близнецов, сделалось сразу пятеро. Не успела я оглянуться, как все детские места в доме оказались давно и прочно заняты кем-то другим.

Место попреков заняли поручения и распоряжения, отдаваемые мне, а потом уже и Грише с Марфушей, всегда на бегу, раздраженным голосом:

– Еда в холодильнике! Погреть! Покормить! Переодеть! Отвезти! Привести! Сложить! Разложить! Уложить! Поднять! Позвонить! Перезвонить! Уточнить! Принести! Перенести! Заказать! Не перепутать!

В ту пору мама общалась с нами посредством отрывисто выкрикиваемых глаголов в повелительном наклонении, изредка останавливаясь, чтобы с помощью пантомимы изобразить требуемое действие.

Впрочем, поручения ее были, хоть и многочисленны, но однообразны и элементарны. Мама не требовала от нас невозможного, и была непритязательна к точности и качеству исполнения.

По сути, она просто хотела, чтобы во время ее частых отлучек мы продолжали как-то самостоятельно существовать и оставались – сами по себе, без ее личного участия, – живыми, здоровыми и сытыми. Вовремя уходили в школу и в детский сад, посещали всякие изобретенные ею кружки и секции. Благополучно возвращались оттуда и при этом, по возможности, не привлекали к себе излишнего внимания.

Как это ни странно, нам это удавалось.

Дети, ведь вообще в массе своей существа понятливые и сообразительные. Если, конечно, они не дебилы.

Сегодня, когда мы, трое старших, сделались уже окончательно и бесповоротно взрослыми, наши отношения перешли в качественно иную форму – мама стала в нас видеть людей!

То есть просто людей – каких на улице много, с какими она постоянно вынуждена так или иначе сталкиваться и взаимодействовать.

А наша мама убеждена, что все люди на свете, в том числе и собственные дети, ниспосланы ей не иначе, как самим Б-гом, причем единственно с целью наставления их на путь истинный.

Может показаться, что я стала акушеркой, желая сделаться как можно более похожей на маму. На самом же деле я поступила в училище как раз из духа противоречия. Ведь для мамы истинная акушерка, это кто угодно, но только не выпускница официального учебного заведения. Там, по ее мнению не столько учат, сколько калечат. Искажают мировоззрение, прививают противоестественные взгляды и вредные навыки.

Так что когда я пошла в училище, мама три недели со мной не разговаривала. Вообще не замечала, вела себя как со стенкой, даже распоряжений не отдавала.

Потом привыкла. Одно время даже экзамены мне устраивала: а это ты знаешь, а об этом слыхала? Страшно радовалась, если я не могла ответить – видишь, видишь, ничему толковому вас не учат! Хотела детей принимать, так и шла бы к нам в клуб «Мягкое Рождение», переняла бы все с рук, как приличные люди делают. А уж потом, при случае, став профессионалом, получила бы официальное образование.

Постепенно мама успокоилась и привыкла. Да и вообще – что у нее других дел, что ли, нет, кроме как о моей глупости думать? Повзрослею сама пойму. Нет, ну я ж умный человек, значит, пойму. Куда мне деваться, истина – на то и истина, чтоб торжествовать.

Кроме того, в разгар нашего конфликта мама забеременела Татьяной, и ей, по большому счету, стало вообще все до лампочки.

*

С Танькой на руках я отправляюсь в свою комнату, плюхаюсь на кровать и с наслаждением вытягиваюсь во всю свою роскошную длину.

Надо вам сказать, что я, будучи довольно-таки высокой девицей, к сожалению, вовсе не везде как следует помещаюсь. Скажем, в автобусе или в монорельсе мне частенько приходится поджимать под себя ноги. А то наступают.

И немало есть помещений, в том числе на работе, куда я вынуждена входить пригнувшись.

Иногда у меня такое чувство, что большую часть жизни я провожу как-то сжато и скрюченно.

К счастью дома, в нашей родной Яхромской развалюхе, у нас достаточно высокие потолки – и не беда, что местами они протекают.

Танюху я пристроила к себе на живот, и она, успокоившись и расслабившись, в свою очередь вытянулась на мне, и засосала большой палец правой руки, одновременно наматывая прядь волос на указательный палец левой. Это у нас семейное! Мама говорит – я тоже так делала, а про остальных я и сама помню. Или титьку в зубы, или так.

Волосы у Таньки мягкие, светлые, легкие как пух одуванчика – между прочим, очень похожи на мои.

Я лежу, наслаждаясь ее привычной и милой тяжестью и воображаю, как всегда в такие моменты, что вовсе она мне не сестра, а что она моя маленькая дочка. А что, по возрасту, между прочим, вполне подходит.

А отцом бы ее мог быть… ну, хоть, например, доктор Лева. Или Игорь, моя первая дурацкая девчоночья любовь. Или мой последний экс-бой-френд – компьютерщик Илюха. Или… может быть… Костя? В конце концов, мечтать-то я могу о чем угодно, кто мне запретит? И кому это мешает?

Иногда я жалею, что вот я такая умная и серьезная девушка, вечно просчитывающая наперед каждый шаг, по сто раз отмеряющая прежде чем отрезать, органически не способная на безумные поступки и внезапные резкие повороты.

Наверняка это во мне от отца. Он тоже такой… чересчур серьезный.

А мне бы хотелось походить в этом смысле больше на маму.

Она, впрочем, утверждает, что хоть нас у нее и много, и все мы были зачаты, как говорится, естественным путем, тем не менее, рожденье каждого из нас было для нее не слепой случайностью, а сознательным и хорошо продуманным поступком.

Что, впрочем, при ее способах мыслить и поступать, видится как раз вполне вероятным.

Но вот, например, Марфуша, моя горячо любимая и ближайшая по возрасту сестра (между нами четыре года разницы и нагло вклинившийся Гришка).

Так вот – кто мне объяснит, как мы с ней, прожив всю жизнь бок о бок, в одном и том же доме, с одною и той же мамой, получив одно и то же воспитание (если это можно назвать воспитанием!) и образование (аналогично), вскормленные одною и той же грудью (я не шучу, наша мама и в самом деле всех нас выкормила грудью), получились в результате настолько разными?

Причем я не о внешности сейчас говорю. Хотя Марфа смуглая невысокая толстушка, с черными смоляными кудряшками и неожиданно голубыми глазами, а я длинная белобрысая глиста, тощая и бледная, как та спирохета. Однажды училка в музыкалке сказала, что глядя на нас, сразу можно понять, что мы все от разных отцов. «Ну зачем вы так! – сурово попеняла ей коллега. – Нельзя сразу думать о человеке плохо. Мы же не знаем – вдруг они все просто от разных доноров спермы?».

Но я сейчас про другое. Как, почему, из одних и тех же предпосылок мы с ней сделали прямо противоположные выводы?

Мне никогда не забыть, как однажды войдя в нашу никогда не запирающуюся ванную, я застала там Марфу, всю залитую кровью, зубами выдирающую из предплечья свежевставленный имплант.

– Что ты делаешь?! – завопила я. – Это же специально, чтобы уберечь тебя, дурочка, от всяких случайностей, ну чтобы если ты чего, или там с тобой кто-нибудь, так вот чтобы ты тогда не… Ну ты что, совсем ничего не понимаешь?! Марфуш, ты что, совсем ненормальная?!

– Он мне не нужен – процедила сестра сквозь плотно стиснутые зубы, глядя мне прямо в глаза холодными голубыми ледышками. Конечно, все она понимала.

– Да как же… да ведь ты теперь… – у меня просто не укладывалось в голове.

Всегда всем девочкам вживляют имплант с наступлением первых месячных. Делает это школьная медсестра, наряду с прививками и ежегодными измерениями роста и веса. Все знают, зачем это делается, хотя вовсе не все норовят немедленно воспользоваться предоставленной возможностью. Зачем? Все понимают, что это… ну так просто, на всякий случай. Имплант вживляется сроком на семь лет. Потом (а иногда и раньше) его обычно меняют. Или убирают, если девушка должна в скором времени замуж и хочет завести ребенка.

Нормальная современная женщина никогда не пустит такое дело, как зачатие, на самотек. Многие решают в пользу искусственного оплодотворения – так легче избежать врожденных заболеваний. После подсадки эмбриона в матку врачи рекомендуют обождать с сексом пару недель, до завершения плацентации, чтобы убедится, что все в порядке и никакие отклонения от плана будущим родителям не грозят. А потом уж можно с легкой душой и на долгие месяцы забыть о всяком предохранении.

Конечно, наша мама и ее сподвижники, а также некоторые особо экзотические религиозные секты не придерживаются в этом вопросе общепринятых норм. Они, точно в каменном веке, размножаются, так сказать, естественным путем. Тем не менее, большинство из них люди женатые, взрослые, сознательно сделавшие свой выбор.

Но Марфа?! Я просто не понимала – как она могла? Да и больно же это наверняка зверски! Я тогда, помнится, украдкой потрогала свой имплантант – прочно и глубоко засевший под кожей. Если не знать точно где, в жизни не нащупаешь. И чем он ей помешал?

– Почему, Марфа? – простонала я. – Можешь ты мне объяснить, почему?

Покончив со своим немыслимым занятием, сестра наконец повернула ко мне с перекошенное от боли лицо с закушенною губой и бешено сверкающими, полными непролитых слез глазами. Зажимая пальцами сочащуюся кровью ранку и наступая, как на поверженного врага, на валяющиеся на полу окровавленные ошметки ненавистного устройства, Марфа отрывисто процедила сквозь зубы:

– Потому, что я не хочу, чтобы за меня решали. Ничего. Никогда. А в особенности – вот это.

Ей было всего четырнадцать лет. Подумать только! А мне сейчас девятнадцать. И я сильно сомневаюсь, что решилась бы когда-то на что-то подобное.

Разумеется, я ни слова не сказала маме – у нас в семье западло стучать друг друга. Хотя не факт, что она вообще как-нибудь бы отреагировала. Скорее всего, просто передернула бы молча плечами.

Но сама я тогда страшно переволновалась. Мне думалось, если человек устраивает над собою такое, наверняка же с какой-то целью!

Однако время шло, а ничего стремного с Марфушею не происходило. Сестра оставалась сама собой – ходила в школу, в бассейн, в клуб и на дискотеку. Убегала гулять на долгие часы (это теперь она заделалась домоседкой). Ясное дело, не одна, а с друзьями. Их у нее всегда был легион – девчонки, парни, Марфа вечно в центре, всегда во всем заводила. Это у нее от мамы. Прирожденный лидер, общее красно солнышко.

А теперь Марфа тихая, и большую часть времени погружена в себя.

Даже из летнего лагеря Марфа вернулась в последний раз такой же, как уезжала. Только что черная от загара, с матовым румянцем во всю щеку. Я готова поклясться, что ничего нового там с ней не произошло!

И я уж начала было думать, что, может, нет здесь ничего такого. Жили же раньше девушки безо всяких имплантов, и вовсе не все залетали еще в средней школе. Наверняка большинству достаточно просто головы на плечах. Вон, в книжках пишут – некоторые вообще умудрялись сохранять девственность до свадьбы. Сестрица моя не дура, вон математику взялась на повышенном уровне изучать, и геофизику, как предмет дополнительного курса по выбору.

Просто у нее натура такая – независимая. Бывает.

И вот, когда я совсем уже успокоилась и расслабилась, и даже стала обо всем забывать, в Марфушиной жизни возник Александр Семенович, наш дорогой дядя Саша.

И, как оно всегда случается, сразу все мои теории пошли под откос.

*

Осторожно, стараясь не потревожить малую, вытягиваю из-под кровати лэп-топ. Я его принципиально не беру с собой никуда – отвлекает, да и поломаться может. Один у меня так в метро сплющили – три часа его потом раскрыть не могла, а когда, наконец, эти судорожно сжатые челюсти разжала, из него дождем посыпались буквы и экрану был полный пипец. В дороге и на работе мне хватает планшета, а книги я и вовсе предпочитаю бумажные. Благо у нас дома этого добра завались, еще от прадедов и прабабок осталось.

Я поискала Его в сети. Как я и думала, этих Костей Быковских, оказалось, в Москве как бы не четыре с лишним сотни. Сузила поиск по приблизительному возрасту, тоже неслабое количество получилось, но на мое счастье Он обнаружился уже во втором десятке. Быковский Константин Евгеньевич, 202… года рождения, выпускник второго физико-математического лицея, проживает в Центральном районе, где-то на Пречистенке. Состоит в отношениях с выпускницей того же лицея Инной Яковлевной Козырник. Рядом фотка. Симпатичная такая девица, с тонким горбатым носиком. На породистую кобылу похожа. Между прочим, где-то я ее уже точно видела, не могу только вспомнить где. Фиг с ней.

На фотографии Костя был даже еще красивей, чем в жизни. Я скинула фотку на мобильник и сделала из нее фон. Вышло так, что теперь, под каким углом не смотри, Костя все время будет глядеть тебе в глаза. И взгляд такой упорный, пронзающий, типа: « В чем твой личный вклад в борьбу за мир во всем мире?» или» Ты записался добровольцем?». С другой стороны никто мне не мешает вообразить, что немой вопрос в его глазах озвучивается как: «Ты меня любишь?»

*

Дверь скрипит, и в образовавшуюся щель нагло влазит полоса света. Я так устаю за день от люминисцента, что возвращаясь, почти никогда не зажигаю у себя лампы. По крайней мере, пока совсем не стемнеет. Даю глазам отдохнуть.

– Настя, – горячо шепчет Марфа, всовываясь ко мне своей вечновсклокоченной головой. Так и кажется – свет идет прямо от ее волос, навроде нимба. – Ты где пропала на самом-то деле, ну иди же уже есть, в конце-то концов! Нет, ну где совесть, все давно на столе, все давно сидят, одну ее ждут, как королеву! Сама ж говорила, что голодная, и сама же разлеглась тут.

– Я ребенка укачивала, – не слишком убедительно возражаю я, тоже, разумеется, шепотом, внутренне послушно напрягаясь, готовясь встать. Все – это, конечно же, ее ненаглядный дядя Саша, но не расстраивать же ее, дуру беременную.

– Да ладно, иди уже, оправдываться будешь в полиции.

Я осторожно снимаю с себя спящую Таню. Устраиваю ее без себя поуютнее. Целое гнездо сооружаю из одеял и подушек. Сверху укрываю пледом, и, стараясь не скрипеть дверью, выбираюсь на свет.

Действительно, все, то есть дядя Саша, уже за столом, как впрочем и близнята, и даже Гриня.

Я люблю наш стол – огромный, овальный, длинный. Он как будто перекочевал к нам из какого-то зала заседаний.

На самом-то деле, его, как почти всю нашу мебель, маме отдали уезжавшие навсегда за границу знакомые. У них была дача в нашем поселке, огромная, богатая, как старинная усадьба, с камином и хрустальными люстрами.

Одна из этих люстр пылает сейчас над нами, а другая пылится теперь в нашей кладовке. Ну, точнее то, что от нее осталось. В детстве мы не знали лучших игрушек, чем ее бесчисленные переливающиеся висюльки – и какое нам было дело, что это настоящий горный хрусталь?

Дядя Саша, отец Марфиного ребенка, сидит во главе стола. Серьезный мужчина, рослый, с окладистой русой бородой и пшеничными усами. Русые с проседью волосы забраны в хвост. Ему уж за сорок, мамин ровесник. Кочующий ремонтник, из тех, что из года в год возникают в нашей Яхромке и окрестностях с первыми весенними паводками – вырастают из под земли, как грибы.

Кочующие ремонтники – это особое племя людей, живущих сегодняшним днем и полагающих, что день завтрашний вполне в состоянии сам о себе позаботится. А чего? Раз руки есть, то и работа для них завсегда найдется. В основном они откуда-то с Юга – Украины, Молдавии, Ставрополья. В их речи слышатся необычно мягкие согласные, вместо «г» они произносят «ха». Кажется, нет ничего такого, чего б они не умели делать. Движения их во время работы неторопливы, плавны и точны. Издалека они кажутся уютными и надежными, как большие медведи.

На дяде Саше красная клетчатая ковбойка с закатанными до локтей рукавами. Кисти рук обветренные, мозолистые – сразу видно, что их обладатель много и тяжело работает, причем не только в помещении, но и на открытом воздухе. Делает настоящую мужскую работу.

Дядя Саша мажет хлеб маслом – медленно, основательно, тщательно промазывая всю поверхность ломтя. Увидел меня, улыбнулся и, не прерывая своего занятия, приветливо кивнул головой. Потом обернулся к Марфе, по-прежнему не отлипающей от плиты. На что-то она там дует, что-то старательно помешивает. Убиться можно, в жизни мы не знали никаких разносолов, жрали себе макароны с картошкой и вроде казалось вкусно, а тут – откуда что взялось?!

Интересно, а я, если выйду замуж, тоже такая стану? И как это происходит – внезапно, сразу? Заснула одна – проснулась другая? Как пыльным мешком трахнутая.

– Ну, Марфа, все в сборе, разливай уже суп.

Она тут же вскинулась, еще больше засуетилась, зазвякала крышкой, тарелками, ложками…

Нет, ну чего он тут раскомандовался? Можно подумать, это его дом, а не наш.

Но я, как всегда, твердо себя сказала – вот именно, дом наш. Всехний. Хочется ему разыгрывать из себя хозяина – пусть. Чем бы дитя не тешилось… Но я-то ведь знаю!

Главное, самой бы не забыть, чей это на самом деле дом.

Гришке – тому, кажется, все по-фигу – вон сидит себе, уставившись в наладонник, хлебает не глядя суп. Мелкие сидят чинные, серьезные, едят аккуратно, стараясь не расплескать, являя очередной пример того, что детям на пользу когда их строят. О Марфе я уж не говорю – Марфа, конечно, не летает по кухне, как птичка – животик не позволяет. Марфа неуклюже шлепает по полу, переваливаясь, как щенок крупной собаки, спешащий выполнить команду обожаемого хозяина, а после ткнутся головой в хозяйские колени и, замирая от блаженства, ждать, когда потреплют по ушам.

– Мась, ну ты, я вижу, совершенствуешься – невнятно, с полным ртом, – проговорил дядя Саша. – На сей раз вроде бы съедобно вышло.

И он покровительственно треплет Марфушу по спине, отчего она вся прямо вспыхивает.

– Правда, я б лаврушечки еще добавил, перчику подсыпал, чесночку подстругал – а то малость пресновато. Ну ничего, учтешь ошибки – и, глядишь в другой раз совсем хорошо получится.

Сестренка тут же сникла – плечики опустились, глазки погасли.

– А по-моему очень вкусно, – с нажимом произношу я. – Гриш, тебе как?

– М-м-м? – отзывается брат с вопросительной интонацией.

Я изо всех сил пинаю его под столом ногой, благо сидит напротив меня. Брат дергается, но глаза по-прежнему устремлены в экран.

– Гриш, я кого спрашиваю?

– А-а? чего?

– Чегочка с хвостиком! Суп, говорю, вкусный?

– Ч-чего? А, ну да суп. Ну, ничего так суп, – Гришка подымает голову, ловит мой взгляд, осекается. – Ну, типа, очень вкусно.

– С тобой как с космосом разговаривать! Малышня, а вам нравится? – оборачиваюсь к близнецам

Оба дружно кивают в ответ, старательно выражая свое мнение хлюпаньем и чавканьем.

– А если нравится, то что нужно сказать? – продолжала наседать я.

– Спасибо Марфе за очень вкусный суп! – пищит Варька.

– Марфа, вари нам такой каждый день! – вторит Васька.

– Я тебя за него вот так люблю! – Варька спрыгивает со стула и бросается обнимать-целовать Марфу жирными от супа губами и руками. – И я, и я – присоединяется Васька. Марфа вскакивает, визжит, опрокидывает стул, в притворном ужасе уворачивается…

На секунду мне кажется, что вернулись прежние времена, когда радостные вопли и куча мала сопутствовали у нас едва ли не каждой трапезе, делая абсолютно неважным, что именно мы едим. Главное – мы все вместе и у нас есть Еда. Наелись – и давай резвиться, как здоровые щенки или котята!

Не тут-то было. Теперь у нас есть начальник.

– Ребятки, ребятки, вы это чего? Давайте-ка, сядьте назад по приличному! Ишь, расходились! Так ведь и на стол вырвать может. Вот поедите – тогда скажете спасибо, встанете из-за стола, и пойдете играть. А ты Марфа, куда же смотришь? Я тебе не понимаю!

.Пристыженные двойняшки послушно оставляют Марфу в покое, но уже не возвращаются на свои места. Молча, один за другим, они выскальзывают из кухни.

Я тоже встаю. У меня куда-то пропал аппетит.

– Настя, ну ты что, ну куда вы все, а запеканка еще, – кричит вслед сестра, но я не оборачиваюсь. Возвращаюсь к себе, закрываю дверь поплотнее. Сквозь стенку слышно, как бубнит что-то дядя Саша, скучно, словно осенний дождик, но слов, слава Б-гу, не разобрать.

Г-споди, как он меня достал!

Однажды я не выдержала, и прямо спросила у Марфы: «Как ты только с ним разговариваешь?! О чем?!»

– Да мы с ним и не разговариваем особо, – ответила сестренка, мечтательно уставившись в пространство бесстыжими синими глазами. – Понимаешь, Настя, есть ведь и другие способы общения.

Я благоразумно не стала уточнять какие.

*

Когда я была маленькой, я ужасно боялась что мама вдруг возьмет когда-нибудь, да и выйдет замуж. Не только я – мы все боялись, и я, и Гришка, и Марфа. И строили планы – как мы убежим из дома и будем жить сами по себе, и никогда-никогда не позволим чужому мужику нами командовать!

Почему-то в качестве этого гипотетического мужа нам всегда представлялся какой-то чрезвычайно стандартный и правильный типус с квадратной башкой – один в один Марфин дядя Саша!.

Нам почему-то ни разу не приходило в голову, что отчимом мог бы стать периодически появляющийся в доме рассеянный гитарист и математик Володя – отец Гриши, или рок-музыкант Ванька – отец близнецов, заваливающийся нам, как к себе домой, после каждых гастролей и зависающий по две-три недели.

Про Алешу, отца нашей Тани, – наивного студента филфака, старше меня всего на три года, с русыми кудрями и румянцем во всю щеку – я уж и не говорю. Нет, то есть он-то, конечно, женится, и даже может быть скоро, но только уж точно не нашей маме. Хотя мог бы и на ней – если бы она согласилась. Такой лопух! Впрочем, мы все его очень любим.

Как и остальных, наверное. Все они, каждый по-своему, люди неплохие.

Правда, марфиного отца никто из нас толком не помнит – он был кадровый военный, и исчез без следа в одной из тех бесчисленных мелких военных разборок, без которых не обходится наша каждодневная жизнь.

Мы читаем о них в газетах, смотрим и слушаем репортажи о них в новостях, но по-настоящему все это касается нас лишь тогда, когда и в самом деле коснется.

Я имею в виду физически. Например, если в одной из таких заварушек вдруг окажется твой брат – хотя бы и двоюродный, сосед или одноклассник.

Впрочем, вот ведь и мой отец поначалу тоже числился без вести.

Такая уж у меня семья.

*

Со своим отцом я познакомилась в довольно-таки зрелом возрасте – лет в девять, кажется.

Мой отец – дипломат, сотрудник российского посольства. Какой страны? Ну, видимо, той, в которой он в данный момент обретается.

Когда я была маленькой, папу, как молодого и не приобретшего еще достаточно опыта человека, часто и надолго посылали в малоразвитые и неприятные с точки зрения климата страны Азии и Африки. Оттуда он по нескольку лет не приезжал даже в отпуск.

Предпочитал проводить его где-нибудь, наоборот, в Америке и в Европе – не только по контрасту, но и по делу: мосты мостил в тамошних посольствах, знакомствами нужными обзаводился.

Сегодня местом его работы является небольшая солидная и благополучная европейская держава – не скажу какая, – далекая от кризисов и конфликтов. Мечта любого разумного дипломата. Там он проживает большую часть года, с женой и младшим сыном. Старший, Антошка, учится в Англии, в закрытой престижной школе.

У меня к отцу никаких претензий – он до нашей первой встречи вообще не знал о моем существовании, а с тех пор как узнал и получил результаты генетической экспертизы (каковую немедленно затребовал и оплатил) всегда был на высоте.

И я бы, наверное, если бы захотела, тоже могла бы учиться где-нибудь в Оксфорде или Кембридже, на худой конец в мед. колледже имени Флоренс Найтингейл, а вовсе не в Химкинском медучилище.

Только я не хочу. Тем более после того, что мне порассказал Антоша, мой сводный брат, когда приезжал на каникулы. Счастье еще, что незаконный ребенок, и у отца нет возможности настоять на моем правильном воспитании и образовании. Боюсь, наши взгляды расходятся кардинально.

И тем не менее, здорово, доложу я вам, быть единственной, пускай и незаконной, дочкой преуспевающего дипломата и его давней, юношеской любови. Совершенно очевидно, что при каждом взгляде на меня отец вспоминает невольно юность, и воспоминания эти ему приятны.

И потом, мы так редко видимся – как тут не побаловать меня чем-нибудь замечательным!

И, ясное дело, я люблю, когда меня балуют – а кто ж не любит!

Папин приезд – это всегда праздник, сказка, мгновения, когда невозможное делается возможным, а я из обыкновенной нищей медички превращаюсь в прекрасную принцессу, разодетую в модные заграничные туалеты и попивающую изысканные вина на застекленной террасе дорогого ресторана, посещающую далекие острова и проживающую там в роскошных пятизвездочных отелях.

Когда это происходит, я просто ныряю в эту сказку с головой и наслаждаюсь.

Но даже на самой неправдоподобно радужной глубине мне никогда не удается полностью отделаться от ощущения некоторой глобальной неправильности происходящего. От чувства, что все это – не более, чем сон, мираж, утренний туман, и лично ко мне никакого отношения не имеет.

Моя жизнь – тут, в Яхромке. С братьями, сестрами, мамой.

Стукнула калитка. Из окна мне видно, как мама торопится в дом. Бежит, оскальзываясь на размокшей глине тропинки.

Бледная, растрепанная, родная. Зеленая юбка в пятнах засохшей крови. Довольная до смерти! Глаза сверкают, на лице торжество победы, и вообще вся она еще там, где была.

– Настюха! – кричит она мне в окно, запрокинув голову.– Какой у меня пацан родился, ты б только видела! Такой рыжий-рыжий! Как солнышко! И без единого разрыва.

Уже у самого крыльца она оступается, и чуть не падает в лужу.

*

Хвала богам, что несмотря на обступившие нас со всех сторон высотки, крохотный, можно сказать супермикро-райончик – остатки подлинной, доисторической Яхромки, по-прежнему неизменен. Мы по-прежнему живем в нашем старом родовом гнезде – покосившемся ветхом доме, выстроенным во второй половине прошлого века нашим дедом, маминым отцом, дабы служить его семье летней дачей.

Впоследствии дом, ясное дело, тыщу раз достраивался и перестраивался, пока из временного летне-романтического обиталища не превратился в место постоянного проживания мамы, главной и единственной наследницы деда, и нас, ее многочисленных чад.

А также всех тех, кто к нам за эти годы прибивался, на временной ли, постоянной основе.

Спускаюсь с крыльца, и на меня радостно напрыгивают собаки. Их, кроме кавказца Казбека и сенбернара Демыча, еще две – скромная в сравнении с ними овчарочка Долли и совсем уж микроскопическая дворняжка Снукки – помесь цвергшнауцера и черт знает еще кого. Мрр! С лестницы на чердак свешивается кошка Мася – и меня, и меня почесать за ушком!.

Кошек у нас в доме много. Так много, что даже далеко не каждую из них как-то определенно зовут.

*

Я прижимаюсь к маме, и мы вместе смотрим на горизонт. Он находится где-то на краю поля, прямо через дорогу от нашего дома. Солнце уже низко спустилось, его апельсиново-красный шар ничуть не слепит глаза, и не мешает разглядывать желто-серый абрис луны в другом конце неба. Оглушительно стрекочут кузнечики. Воздух пахучий и теплый, как густой травяной настой.

Над горизонтом в воздухе носятся спортивные самолетики ребят из аэроклуба. В их беспорядочном мелькании с трудом можно различить систему: каждый выделывается, как может: бочки, иммельманы, мертвые петли. Но иногда они сговариваются между собой по мобиле, и вместе изображают в небе что-то крутое: звезду там, крест, или примутся вдруг выписывать ровные круги над поселком.

В девятом классе я дружила с Валеркой, мальчиком из аэроклуба – он был на два года старше, учился в техническом колледже, получал там стипендию и покупал мне на нее шоколадки. Так вот он утверждал, что каждый вечер выписывает в небе мое имя. Врал, небось, но звучало красиво.

А сам он был нескладный, прыщавый с длинными узловатыми руками и короткими кривыми ногами. В разговоре он немного заикался, да и вообще был немногословен – скажет что-нибудь, а потом час молчит и только смотрит пылающими от желанья глазами. Но мне, малолетке, льстило его полувзрослое внимание. И потом, он первым учил меня управлять самолетом – летать то есть, учил. И научил ведь! После Валеркиных уроков оставалось только придти и сдать экзамен, чисто формальная процедура.

Потом Валерку забрали в армию, и он через год погиб в какой-то очередной союзовосстановительной разборке. Им ведь, суперкрылатым, прямая дорога в десант какой-нибудь, вот и попадают первыми под раздачу.

Далеко-далеко, за горизонтом, за лесом видна Москва – высятся ярко-освещенные закатным солнцем высотные здания из стекла и бетона. Над Москвой вечно клубится розовато-серая шапка смога. А из нее, ровно как по линейке, через все небо над нашими головами тянется черная длинная линия монорельса.

– Такая была странная плацента, вроде как две дополнительные дольки, никогда раньше такой не видела, вот посмотри… Они, конечно, как водится, бросились сразу жарить и есть, но я все ж таки успела сфотографировать! – Мама торжествующе сует мне под нос мобильник.

– Да, интересно, – говорю я немного рассеянно, не глядя на экран – Мам, а скажи, вот тебе дядя Саша марфин нравится? Меня вот лично он жутко раздражает!

– Ну, он же человек, а не серебряный полтинник, не может же он всем нравится, – резонно говорит мама. – И потом, при чем тут мы с тобой, главное, чтобы он нравился Марфе. Ей с ним жить.

– Да, но пока что с ним приходится жить нам всем! И посмотри, во что он превращает наш дом! Казарма суворовская, мелкие скоро маршировать начнут!

– Настя, но ведь ему больше негде жить. Ты просто еще не знаешь, да и не дай тебе Б-г когда-нибудь узнать, что значит не иметь своего дома, своего угла! И подумай, ведь если я его выставлю – и поверь, мне тоже иногда очень хочется, я ведь не слепая – что тогда будет с Марфой? Она ведь уйдет за ним, и окажется вместе с ним на улице, причем не только она, но и малыш – ты этого хочешь? Я – нет.

– Мама, но я ведь и не говорю – выгнать. Я ж не дура, я все понимаю.

– А что тогда?

– Просто скажи ему! Ну, что это наш дом, твой дом, в конце концов, и ты не позволишь, чтобы.. Ой, ну я не знаю! Какого черта он чувствует себя здесь, как дома?!

– А потому, что он здесь теперь дома, Насть. Нет, тут уж ничего не поделаешь. Сказавши А, приходится говорить Б. Хотим мы или нет, придется как-нибудь приспосабливаться. Да ладно тебе, Аська, можно подумать, в первый раз! Ну, вспомни! Кого только здесь не перебывало! Не волнуйся, наш Дом и не таких обламывал. Дай срок, и этот обтешется, все опять вернется на круги своя.

Действительно, кто только у нас не жил! Подростки, конфликтующие с родителями, и случайно забредшие к маме на митинг, или даже просто встреченные ею на улице. Бывшие полит (и не только полит) заключенные, вышедшие из тюрьмы и не знающие куда податься. Беженцы из самых заковыристых краев. Люди радуги всевозможных цветов и оттенков, национальностей и возрастов, кочующие всю жизнь из конца в конец мира. Мужья, поссорившиеся с женами, жены, ушедшие от мужей, дети, ставшие из-за взрослых разборок временно никому не нужными. Семейные пары, в ожидании родов, во что бы то ни стало желающие родить дома, и ничуть не смущаемые столь мелким и несущественным обстоятельством, как отсутствие такового. И чудаки – чудаки всех мастей!

Для всех дом наш становился родным, всех принимал и обогревал. И всегда люди, жившие в доме, влияли на обстановку в нем – а как же без этого? Но, мама права, всегда и Дом сам влиял на всех. Атмосфера, ему присущая, воздух, которым в нем дышат – все это делало свою тихую и незаметную работу, подтачивая, обтесывая их, как жук древоточец

*

Солнце светило так ярко, что глаз не поднять. Поэтому он шел, ссутулившись, всматриваясь в трещинки на асфальте. Асфальт в их переулке старый, неровный, тротуары узкие, а кое-где их и вовсе нет

– «Она не могла так поступить, – упрямо твердил чей-то голос, бесконечно и тупо, повторял через равномерные промежутки, как заезженная пластинка. – Не могла так поступить. Не могла так поступить. Не могла…»

Потом он понял, что сам того не замечая, говорит вслух.

А почему, собственно не могла? А как еще она должна была поступить? Вообще, был ли у нее, другой какой-нибудь выход?

– Это недоразумение, Кость. – Инка слегка пожала плечами, не движение – намек на него. – Случайность, нелепая, и к тому же уже исправленная. Не бери к сердцу, не сходи с ума. Takе it easy! – тут она улыбнулась, немного неуверенно, но, как всегда, премило.

Вот улыбка эта его и доконала. Стоя на пороге ее квартиры, Костя все время морщился и вздрагивал, непроизвольно отзываясь на передвижения лифта, который лифт без конца все вызывали и вызывали. Кабина, дергаясь и лязгая, постоянно перемещалась вверх —вниз, прямо у него за спиной, мешая сосредоточиться и вникнуть в услышанное, хоть сколько-нибудь адекватно отреагировать…

Впрочем, главное-то он понял сразу: она избавилась от ребенка. От их с ним общего ребенка. О котором Костя – ну, так уж получилось – до сего мгновенья вообще ничего не знал. И потому в решении вопроса о ребенкиной жизни смерти не принимал никакого участия.

А мог бы и дальше ничего не знать. Мог бы и вообще ничего не узнать никогда…

А разве такое еще бывает? Значит, бывает. Врач, прописывая антибиотики, забыл предупредить, что одним из побочных эффектов может стать ослабление действие противозачаточного импланта.

Ну что скажешь, козел. От козлов никто ведь не застрахован!

Неважно! Она ведь уже сделала аборт. Собственно, даже мини-аборт. Ничего такого здесь нет, да можно сказать, и не было. Пустяки, как говориться, дело житейское. Ну, случилось, теперь чего уж. И вообще это не его дело!

Он должен был, он просто обязан был как-то отреагировать. Нет, даже и не как-то, а обязательно правильно. А-дек-ват-но.

Обнять, поцеловать. Погладить по волосам – как всегда, когда она говорила или делала какую-то глупость.

Он стоял и тупо молчал, как идиот, с руками, висящими по бокам, как снулые рыбы.

Стоя на пороге своей – такой знакомой и уютной! – квартиры, Инна тоже, наконец, замолчала. Она наматывала на указательный палец темную, вьющуюся прядь волос, отпускала ее на мгновение – прядь тут же взлетала вверх, к уху, закручиваясь тугой пружинкой, но Инка опять ее ловила, тянула вниз, выпрямляла, резко, почти что дергая, наверняка, делая себе больно…

О, Г- споди, Инка, тебе же наверняка было больно, и это же было опасно, все-таки операция, говорят после этого могут быть какие-то последствия, осложнения, ты же наверняка боялась, ты ж ведь вообще-то всегда боялась всякой там крови, боли…

Проблема в том, что, на самом деле, не было в нем ни капли сочувствия.

Нет, ну совсем то есть никаких чувств не было. Ни к ней, ни вообще. Один только мертвый металлический голос, равнодушно долбящий в голове всю одну и ту же тему. Как навязшую в зубах популярную песенку, которая уж как привяжется, как привяжется…

– Костя, да если б я знала, что ты так отреагируешь, ни за что б тебе не сказала! Кость, ну что ты молчишь, как неживой, ну скажи уже, наконец, что-нибудь! Кость, ну ты чего, в самом-то деле, можно подумать, мне самой это легко далось! Мне, Кость, может быть, тоже жалко!

Жалко… Из всех когда-либо изобретенных человечеством слов, это было бы последним из пришедших к нему на ум. Жалко.. Жалко у пчелки.. Однако, как прикажете называть ту гулкую, звенящую, давящую пустоту, образовавшуюся ни с того ни с сего внутри?

– Да, – произнес он в конце концов. – Да, наверное, ты права. Наверное, лучше бы я вообще ничего не знал. И мы бы себе жили, как жили. А действительно, зачем ты мне все это рассказала? И что именно ожидала от меня услышать?

– Понимаешь, – как всегда, когда Инна волновалась, кончик носа у нее побелел и на нем отчетливо проступили крохотные, обычно незаметные веснушки, – понимаешь, мне кажется, я бы просто не смогла бы… ну, держать это все время в себе. И потом, я думала, что так будет ну, честнее, правильнее, что ли. Ну, чтобы и ты тоже знал, ну, что он у нас был, ну, в смысле мог быть, этот ребенок…

– А зачем мне это знать? Что это меняет? – тупо спросил он, и тут уж Инна замолчала совсем, и дальше просто стояла молча, туго, до боли, до слез, натянув намотанную на палец прядку волос.

*

Это меняло все. Этот нерожденный, черт его знает какого пола ребенок снился ему по ночам, и будил Костю своим криком.

Это был абсолютный, непоправимый, необратимый, невооруженным глазом диагностируемый крышесъезд. И если бы родители, или хотя бы бабушка, были рядом, а не в Америке, они б наверняка затолкали Костю в психушку.

По счастью, никого рядом не было, и никто не мешал ему всласть тосковать.

Учиться он в таком состоянии он не мог, и, под изумленные восклицания директрисы и завуча забрал документы из их супер-пупер элитной школы и отнес в экстернат, что возле метро. Туда надо было являться примерно раз в месяц и, вежливо изрекать какие-нибудь междометья, или даже вовсе нечленораздельные звуки в ответ на дебильные вопросы тамошних преподов. За это они ставили какие-то ихние, непонятного значенья, зачеты. Он все сдал, и почувствовал себя на какое-то время от всего, кроме тоски, свободным.

Мать всхлипывала в телефон. Баба Лаура что-то вякала в трубку в обычной для нее изысканно-французской манере. Костя не вникал. Какая может быть загубленная будущность, если он пока что еще живой? Другое дело его ребенок…

Он дошел до того, что накупил всяких книжек по развитию мелких детей от зачатие до трех лет, и часами читал, и смотрел картинки, и все прикидывал: каким бы он мог быть сейчас, а потом обратно возвращаясь к тому, каким он был, когда его убили.

Костя даже скачал где-то документальный фильм об абортах под названием «Немой крик» и часами, не отрываясь, смотрел как «их» убивают, слушая бесстрастные комментарии диктора-переводчика. Фильм был штатский, снятый при помощи аппарата —УЗИ. «Так как плод в этом возрасте уже не может целиком пройти в шейку матки, ему сперва по очереди удаляют конечности, а затем при помощи щипцов размозжают голову и извлекают ее по частям. На экране мы видим, как плод мечется внутри плодного пузыря, пытаясь ускользнуть от кюретки. Рот его раскрывается в беззвучном крике…»

Он не отказывался от своей вины, нет, Костя точно знал, что сам виноват – не думал, не предполагал, не догадывался, а ведь должен был, должен!…

Он был обеими руками против абортов, да что толку! Преступление, совершенное посредством бездействия…

*

– Блиин, да как ты не поймешь-то, да вообще ж у человечества это в крови – детей своих убивать, изничтожать, уродовать. Блин, да вся история ведь об этом, хоть Мифы Древней Греции почитай, хоть Ветхий Завет! «Хронос, пожирающий детей своих», Аталия, переворачивающая вверх дном Иудею в поисках последнего внучка, сединой мыслью – как бы его ловчей пришибить… – бывший одноклассник раскачивался и прям-таки подпрыгивал на колченогой, одиноко стоящей посреди комнаты табуретке.

– Ага, для полноты картины ты сюда еще и Брема приплети— про крокодилицу, например, льющую слюну над своими яичками, дескать вот, вот, сейчас деточки-то повылупятся – и то-то я славно подзакушу! А уж что гуппи у меня в аквариуме вытворяют – ну я вообще молчу! Но мне-то что до этого?! По мне, пусть хоть весь мир с ума сойдет, я остаюсь при своем мнении. Меня все это не касается. Я – это я.

– Да как то есть не касается?! «Я человек, и ничто звериное мне не чуждо.»

– А если мне, например, как раз чуждо, тогда что?

– Ой ли? Че-то мне подсказывает, что ежели кому, например, звериное чуждо, от того абортов никто делать не станет. Поскольку он, видимо, и не человек даже, а типа как бы бесплотный ангел.. Не выпендривайся, такой же ты человек, как все.

Костя резко сел на своей раскладушке, – пружины взвизгнули, как обиженный щенок, потянулся всем телом, так что захрустели суставы. Согнул ноги в коленях, уперся в них подбородком..

– Понимаешь, Серый, тогда все вообще не имеет никакого смысла!

– Открытие сделал! Коперник, блин! Между прочим, музон иногда менять надо. Я сам тут у тебя за полчаса чуть не поседел! Это ж и вправду умом рехнуться можно – если гонять взад-вперед по сто часов допотопный «Гр. обешник» с Янкой!!!

На всю мансарду и на десять окрестных крыш проникновенно звенело Янкино «Печаль моя светла»:

– Я- аа повторяю вновь и вновь и снова-а, никто не знает как же мне хуево-о-о! И телевизор с потолка свисает, и как хуево мне никто не зна-ает!

Равнодушно, не отрывая глаз от постера на стене (засиженная мухами голая китаянка, цветастым веером прикрывающая область бикини. На веере ярко-красные маки с угольно-черными сердцевинами, в частую полосочку плиссе, на солнечно-желтом фоне) Костя процедил:

– Ну, выключи ее, что ли.

Во внезапно наступившей тишине стал отчетливо различим звон мух, роящихся под потолком вокруг голой стоваттной лампочки.

– Нет, ну ты попробуй хоть раз на минутку отвлечься от личных амбиций. А что ей по-твоему оставалось делать? Рожать в семнадцать лет, с недооконченной средней школой? Да еще девице из такой семьи, с таким не хило вырисовывающимся будущим. Это ж не то что девки из нашей дворовой девятилетки, которым ничего, кроме ПТУ не светит. Им-то можно за ради разнообразия и родить. Но она-то зачем должна была из-за этого твоего ребенка себе жизнь ломать?

– По-моему, ясно зачем. Онажемать.

– Какая еще мать к ебеням?! Сопливая девчонка, школьница! Да ты и сам, извини меня, не лучше. И вот из-за какого-то, никому из вас в сущности ненужного ребенка все бросать псу под хвост?! Не, ну ты нормальный человек иди где?…

– Серега-солнце, выгляни в оконце – скажи, сидят там старушки на лавочке?

– Ну, сидят. – Сергей недоуменно перегнулся через подоконник. Зажмурился – солнце, хоть и предзакатное уже, шибануло прямо по глазам.

– А как ты думаешь, нужны они кому-нибудь, или нет?

– В смысле?

– В прямом. Вот ты вдумайся: большинство этих околоподъездных бабушек давным-давно никому уже ни зачем не нужны. Ни детям, ни внукам, ни даже самим себе. Все ждут-не дождутся, когда ж они, наконец, помрут, и освободят жилплощадь. Однако тебе, Серж, вряд ли показалось бы моральным и нравственным начать регулярный отстрел таких вот абсолютно лишних старушек. И ведь даже технически это несложно – сажаешь где-нибудь неподалеку на крышу снайпера, и он тебе шлеп-шлеп по старушке в день. Тихо, гуманно и аккуратно

– Ну, ты и загнул!

– А что? Скажешь, плохая аналогия? И ведь согласись, старушки-то эти, прямо скажем, свое уже отжили, а у моего ребенка, никогда ничего не было и никогда уже ничего и не будет. Меня, – тут Костя резко развернулся на кровати к другу лицом, и вперив в него безумный какой-то, горящий фанатическим огнем взгляд, с надрывом, кошачьим мявом каким-то, провыл: – Меня это, если хочешь знать, бесит больше всего – ну, что ничего, никогда… Что я его не знал никогда, а теперь уж и не узнаю! Каким он был, мой ребенок, на кого был похож, какого цвета у него глаза были, ну, или там, волосы. Не узнаю даже мальчик он был, или девочка. И что он был… мог быть… за человек. Вообще ничего про него не узнаю! Ни даже поговорю с ним никогда! Словно началось что-то такое – и сразу вдруг обрыв, тьма, могила. И ничего ж не сделаешь, хоть башкою об стенку бейся… И к тому же я сам вроде как получаюсь во всем виноват. Ну, ясно тебе хоть что-нибудь?! – и, уже сникая, на полтона ниже – Ты прости, оно все как-то у меня… не до конца еще… вербализовалось.

И, уже отворачиваясь к стене, накрываясь с головой клетчатым одеялом, совсем еле слышно:

– Знаешь, у меня, с тех пор как она сказала, все время такое чувство, точно кто-то близкий умер. И ведь с одной стороны посмотреть – это в самом деле так и есть. А с другой стороны – смешно, конечно. И правда ведь, такое чуть ли не каждый день, и чуть не со всеми на свете случается. Но это никак почему-то не утешает.

– Хм. Честно тебе скажу, мне не смешно. Правда. Хотя сам я на такую силу и чистоту чувств явно не способен. Что и говорить глубокий подход! Снимаю шляпу, старик, сто раз снимаю шляпу! Но согласись, что с таким подходом… Ну, чтобы уж быть перед собой до самого конца честным… Надо, как бы тебе сказать либо вообще ни с кем никогда не трахаться, либо самому этих детей потом носить и рожать. А то, знаешь, как-то не совсем комильфо. Потомства жаждешь ты, носить девять месяцев, фигуру гробить и рожать потом в муках почему-то ей. Причем не испытывая ко всему этому никакой даже самомалейшей тяги. Этакое, типа, изнасилование в извращенной форме. А ты станешь рядышком похаживать, со стороны смотреть, сочувствовать да поддерживать. Ну ясно, не самому же тебе рожать? Ты ж все-таки у нас не совсем еще псих?! Хотя науке, отметим в скобках, такое нынче вполне по силам. Че молчишь-то, Костян? Прав я, или нет?

Клетчатое одеяло неожиданно резко сползло с головы. Костя сел, потянулся и сказал, вроде бы не совсем впопад:

– А знаешь, Серый, может быть, ты и прав! В смысле, я, может быть, совсем псих.

*

Оставшись один он подошел зачем-то к пыльному, заросшему зеленью, давно нечищеному аквариуму. Десяток гупяшек носились взад-вперед, помахивая разноцветными хвостами. Костя стукнул по стеклу, привлекая рыбье вниманье. Немедленно всей кучею сгрудились под кормушкой. Чтоб не разочаровывать, пришлось им сыпануть сухого корма.

Одна из самок плавала с трудом, тяжело переваливаясь толстым бочкообразным брюхом – вот-вот разродится. Будет тогда по всей поверхности мелюзга носится, а старшие их, так сказать, прореживать, пока не останется штук пять-шесть самых шустрых и крепких из сотни. Естественный отбор. Да остальные-то и не нужны – где бы он стал держать сто лишних гуппи, это ж им какой аквариум пришлось бы купить, да и не один еще, пожалуй. А так все само собой как-то регулируется… Н-да-а. Чистить пора аквариум, вот что.

Умом-то он понимал, что Серега правильно все сказал – выпускной класс, какие, к чертям, детишки?! И он ведь не собирался на ней прямо сейчас, с места в карьер, женится, не закончивши даже средней школы. Да и чтоб с ним было, если бы он и вправду на Инке женился. Об этом даже подумать страшно, особенно теперь, после всего, что произошло, да что он, дурак, что ли, в самом деле…

Выходило, однако, что да, определенно дурак. И жениться готов хоть сейчас, пожалуйста, сколько влезет!

Если б это хоть что-нибудь могло изменить!

Но… «Как в народе говорят – фарш невозможно провернуть назад!»

Кстати о старушках – так плохо на душе у него не было с тех пор, как умерла баба Иза.

Однако впереди внезапно чего-то забрезжило. Неясный какой-то светик наметился вдруг в конце туннеля.

Нет, правда, что может быть лучше и проще, чем родить самому своего ребенка? Чтобы этот ребенок был потом только его, и больше ничей на свете. Чтоб никто уже не смог сказать, что он, Костя, на чужом горбу в рай въехал. Чтоб самому все решать, самому за все отвечать. Чтоб никто никогда не посмел вмешаться!

А что? Ему уж полгода как восемнадцать. Имеет право избирать и быть избранным.

Вот только деньги… Он представлял, сколько это может стоить. Где нормальному пацану взять сразу столько денег? Разве что найти клад…

Костя подошел к распахнутому окну и облокотился на раму. За окном темнел острый скат крыши. Если вылезти, и залезть на конек (как в далеком детстве), то, съехавши по этому скату, можно въехать прямо сюда, обратно в собственное окно. Он так делал миллион раз, еще когда баба Иза была жива, и это была ее комната.

Там за окном, за ближним скатом все тоже крыши, крыши, метров на сто, наверное, сплошных крыш. Между ними случаются, конечно, иногда провалы и промежутки, но отсюда, издалека их не видно.

Покурил. Пригладил пятерней торчащие волосья – ну, типа, как причесался. Надо бы душ принять, что ли. Неохота только спускаться вниз, в «настоящую» то есть квартиру, жильцов этих беспокоить.

Предки перед выездом за бугор настоящую-то квартиру сдали. Косте оставили бывший бабушкин мезонин.

В мезонин поднимались по обычной, подъездной лестнице – мимо последнего этажа, как на чердак. Никаких «удобств», окромя микроскопического сортира с ржавой мойкой, в мезонине не было, «удобства» были в квартире., от которой, у Кости, само собой был свой ключ. Правда пользоваться им было стремно – жильцы их были молодожены, и у них в обычае было где и когда попало заниматься любовью.

Костина семья жила в этом доме почти двести лет. Собственно, его и построили Костин прапрадед со своим с младшим братом. «Доходный дом братьев Быковских, сдача в наем квартир и складских помещений». Вся Костина жизнь здесь прошла. Сюда его привезли из роддома, в одном из бывших складских помещений располагался его детский сад, в бывшей конюшне – школа-девятилетка, после которой он с блеском поступил в знаменитый на всю Москву физико-математический лицей. Здесь пережил первую любовь, здесь же, прямо в родном мезонине потерял, как говорится, невинность (родители на весь день тогда умотали на дачу, впрочем их и вообще не часто бывало дома, так что возможностей всегда было хоть отбавляй).

И здесь он теперь переживал смерть своего первого ребенка.

Впрочем, можно ли это назвать ребенком? И что есть смерть, если ей не предшествовало какой ни наесть жизни?

По инкиным словам выходило, что все это чушь, не стоящие внимания пустяки. И она, наверное, была права.

Инка вообще всегда бывала права.

В любом споре на любую животрепещущую тему – типа как ему одеться, или как им вдвоем лучше провести время – Инка всегда брала верх, и ни разу Костя не раскаивался потом, что послушался. Вообще ведь умная девка, даром что ни в математике, ни в физике ни в зуб ногой – как батя ее в лицей пропихнул, так все пять лет она у Кости сдувала на всех контрольных.

Он, собственно, и не возражал никогда, ему даже лестно было, все-таки почти самая красивая девчонка класса, и так на него запала.

Даже инициатором их первого раза была Инка. Дескать, мы с тобой уже не маленькие, сколько можно за ручки держаться, да и не могу я тебя больше мучить, я ж вижу, что тебе хочется, просто ты из порядочности молчишь… Мы ж с тобой не святоши какие-нибудь, и вместе мы уже так давно, что столько не живут.

Выходило вполне логично.

И конечно, ни слова о любви. К чему все эти пошлые банальности?

Он так и не узнал, был ли он у нее первым. Она говорила – да, и почему он должен был ей не верить? Да и не все ли равно?

А может, все дело именно в том, что он всегда был излишне покладистым? Но Косте и в самом деле казалось глупым спорить по пустякам – какая, в конце концов, разница, кто во что одет, и как именно развлекаться? И насчет секса – разве не правда, что он хотел? И, конечно, сам бы он еще сто лет с духом бы собирался (он, честно говоря, вовсе не считал что они «давным-давно должны были это сделать», он думал, что сделали они это как раз вовремя)

Но ведь им и в самом деле было хорошо вместе! Никакой ложной скромности или стыдливости ни он, ни она не испытывали с самого начала – да и откуда? Столько лет рядом, столько совместных поездок на пляж, в летние лагеря, друг к другу на дачу. Он знал ее наизусть, с закрытыми глазами мог сказать, где какая родинка, ямка, еле заметный шрамик от острого сучка, средний палец на ноге чуть длиннее большого…

Конечно, первые месяцы близости принесли немало открытий, но, пожалуй, открытия эти касались не столько Инки, сколько его самого. Он, Костя, столько нового открыл в себе, что, если честно, едва замечал ее рядом с собой. Этакий, немного извращенный, вариант онанизма.

Тогда, после первого, немного неловкого раза под Инкиным чутким руководством, в Косте неожиданно обнаружился прямо-таки талант к постельным делам, и он сам порой диву давался, где ж столько лет дремала в нем эта сила, да так крепко, что он и сам не подозревал о ее существовании. А какая в нем открылась страсть ко всяческому постельному экспериментаторству! И как Инка всегда его понимала, какой всегда была удивительно Его девушкой!

Он никогда не спрашивал, но внутри себя был совершенно уверен, что она все чувствует так же как он, что ей нравится тоже, что и ему.

Собственно, у него никогда не было повода в этом усомниться.

Нет, даже сейчас он не мог себя заставит жалеть о том, что у них было! Это было так потрясающе.

Ему так всего этого сейчас не хватало!

Нет, все-таки по-дурацки устроен человек. Мало ему неприятностей?

Что ж, за все хорошее надо платить.

И все-таки, вне математики и постели, он слишком часто с ней во всем соглашался.

А она из этого сделала вывод, что просто он несамостоятельный пацан, с которым можно ни в чем не считаться.

Вот как бы узнать – кто хоть у них был, девочка или мальчик? Инка и сама, похоже, не знает. Казалось бы, должно быть без разницы, но тайна эта, самой невозможностью своей быть разгаданной, манила его, звала за собой, точно дудочка крысолова, уговаривая заглянуть за край пропасти.

*

Постепенно главный вопрос решился для него сам собой. Он хотел ребенка, и, стало быть, рано или поздно, ребенок у него будет. Свой, только свой, собственный, и ничей больше. Это возможно, он узнавал. Денег и правда стоит целую кучу, но тут уж ничего не поделаешь. За все хорошее в жизни приходится платить. И хорошо, если только деньгами.

Короче, основное он для себя решил. А деньги – это мелочь, это уже детали.

Вот если бы найти клад! Где-то ведь он должен быть. Лежит, сволочь, дожидается, посверкивая в темноте золотом и брильянтами, ухмыляется, небось, про себя.

Прапрадед Кости – Константин Львович Быковский – был мужик неглупый, и еще в конце Первой Мировой, в первый же год унесший жизнь его брата, сообразив, что почем, наскоро распродал все, кроме этого, принадлежавшие им с братом дома, а выручку немедленно обратил в драгкамни и драгметаллы. Сложил все это в мешок и спрятал где-то здесь, в собственной квартире, в надежном месте.

Прапрадед погиб в тридцать седьмом, никому, конечно, не успев рассказать где.

Три поколения Быковских на протяжении долгих лет искали клад. Перекопали подвал, простучали стены, несколько раз сменили паркет. Это сделалось главной семейной легендой, сказкой, бережно рассказываемой и пересказываемой на ночь внукам и правнукам.

Костя тоже когда-то бегал, стучал по стенам молоточком.

– Зря стараешься, Костенька, – Посмеивалась над ним баба Иза. – Не суетись. Время придет – сам найдется.

– И когда, по-твоему, это будет?

– Откуда я знаю? Одному Б-гу известно. Увидишь. А не ты сам, так внуки твои. Пойдем лучше ко мне наверх, чай пить. С вареньем.

Баба Иза даже в старости превыше всего ценила свободу и независимость. Поэтому жила отдельно от всех, в этом вот мезонине. Раньше, до революции, тут была комната для прислуги, а по современным документам этой комнаты вообще как бы не было. Совсем.

*

Он спал. Ему снился сон. Они с ребенком, (во сне это был сын, с такими же, как у Инки темными и большими, всепонимающими глазами) сидели на берегу моря. Начинался прилив, и волны захлестывали берег, высокие, серо-зеленые, со спутанными гривами грязно-белой пены. Он объяснял сыну —ему было лет пять-шесть – теорию вероятности: «Вот видишь ли, сын, если эта волна серо-зеленая, и другая серо-зеленая, и третья серо-зеленая, и пятая, и десятая, то, стало быть, и все волны в море…»

Его разбудил телефон. Сергея шумно и возбужденно дышал в трубку, подвывал от еле сдерживаемого смеха:

_ Слышь, Костян, ко мне тут Оленьева заходила, Маринка. У меня вишь предки в уик-енд на дачу свинтили, ну я ее и припахал, типа до утра поджениться…

– Ну, – он еще не до конца проснулся и плоховато соображал. Оленьева? Ну да, толстуха такая, с задней парты, с тяжелой такой косой и румянцем во всю щеку, вроде русской матрешки..

– Ну, и в самый интересный момент она вдруг, представь себе, Костя, рыдать начала. Я говорит, Сереженька, такая плохая, кошмарная, отвратительная, не трогай меня, я сделала такое, ты просто не знаешь, я такая ужасная, я, я, я..» Ну я вижу, что конца этому не будет, и, главное, прикинь, слышится мне во всем этом реве что-то такое смутно знакомое. Короче, беру я значит с тумбочки недопитую банку пива, выплескиваю ей в морду, и, пока она там отфыркивалась, доканчиваю за нее: «Аборт, что ль, сделала?» Она: «Как ты догадался, как ты догадался?» Так удивилась, что даже рыдать перестала, лежит, икает, пиво по морде напополам с тушью течет – в общем, картина маслом, – Сергей залился смехом, который Костя зачем-то долго, вежливо пережидал. – Так что видишь, все леди делают это. А то развели тут, понимаешь, пургу. Аборт, чтоб ты знал, это ж легализованное детоубийство. Так что не упусти свой шанс!

– Серый, ты там пьян, что ли?

В трубке явственно прозвучал тяжкий вздох:

– Да не, я так только, слегонца. Я, слышь, знаешь чего звоню? Я вот думаю, как бы это мне тебя встряхнуть, дурака! Пивом что ли облить, тоже? Или покрепче чем, чтоб глаза наконец протер, и видеть что-нибудь вокруг себя начал! Не ну с чего ты убиваешься-то? Не учишься, не работаешь, грязью зарос по уши! Бери пример с Оленьевой, она хоть в школу иногда ходит и косу по утрам заплетает. Ну да, не срабатывают иногда импланты, такова селява. Как и любое средство – надежность девяносто восемь процентов. И чего теперь – всем рожать, кому не повезло? Нищих, несчастных, уродов, дебилов? Проще надо быть, понимаешь, проще. И жестче. Жизнь —она, знаешь, мягкотелых не любит..Она их на фарш прокручивает. Хотел бы я, чтоб ты как-то ну.. взглянул на это дело с другой стороны, что ли..

– Да? И чего я там, на другой стороне, не видел?

– Да ты ничего там не видел! Почему ты понять ничего не хочешь! Ни ты, ни Оленьева твоя!

– С чего это она вдруг моя?

– Да вы оба квадратноголовые какие-то! Видите все в одном черно-белом свете! Ты слыхал когда, что бывает, когда аборты эти запрещают совсем делать на фиг?

– Ну?

– Веревки гну! Они, ну бабы то есть начинают курочить друг друга чуть ли не вязальными спицами, и гибнут от этого пачками почем зря, поскольку это ж все-таки операция, и значит, только врач может так, ну, чтобы совсем безопасно.

– И чего?

– Чего—чего! Я тебе говорю – куча бабья перемерла когда-то ни за грош, из-за того, что аборты запрещали.

– А тебе не кажется, что это только справедливо? Они хотели убить – вот сами и гробанулись. Поднявший меч от меча и погибнет.

В трубке ошеломленное помолчали.

– Чего?! Какой еще меч? Нет, Кость, не обижайся, но тебе определенно лечиться надо. Хотя, знаешь, по-моему, ты это не всерьез. Всяко ж ты мне не хочешь сейчас сказать, что желал бы Инкиной смерти?

На сей раз помолчать пришлось ему. Мысленно Костя прокручивал это не приходившее ему до сей минуты в голову, однако, надо признать, действительно явное следствие, логически вытекающее из его предыдущего рассуждения.

– Нет, – смягчился он наконец. – Нет, пускай уж лучше живет.

– И на том спасибо, – Сергей рассмеялся. —И ты не думай, дуру эту, Оленьеву мне тоже, конечно, жалко. Но ты знаешь, я так старательно ее утешал, что, кажется, заделал ей нового.

– Ну, ты все-таки редкостная скотина!

– А что? Все может быть. С двухпроцентною вероятностью!

Из трубки неслось жизнерадостное ржанье. Костя немного послушал, потом нажал кнопку и отключился.

Разговор этот точно открыл в нем форточку. Жуткая, мертвящая тяжесть разом куда-то вдруг улетучилась. На душе сделалось легко и пусто.

«А ведь я, похоже, все это переживу, – сказал он сам себе, с чувством легкого удивления. – Переживу, и буду жить дальше, просто и спокойно. Как все.»

Тут он спохватился. Вздрогнул, встряхнулся по-собачьи всем телом, и мысленно дал себе очередной зарок: – «Ну, уж нет! Как все я никогда, ни за что не буду! Я ведь уже решил. Я накоплю денег, и тогда…

Решительно встал, достал из сортира пластиковое ведро, наполнил брызжущей во все стороны водой из-под крана, сыпанул стирального порошка. Из-за шкафа извлек покрывшуюся уже паутиной швабру. Как следует, как матрос палубу, отдраил полы. Вытер везде пыль, разогнал из-под потолка пауков. Взобравшись на стул, протер лампочку и она, освободившись от пыли, неожиданно, засверкала – как звездочка, как крохотное солнце.

Костя огляделся. Что-то будто мешало ему сполна насладится наведенным порядком. Что-то здесь было лишнее. Что-то маленькое, цепляющееся, как заноза.

Ах да, постер! Засиженная мухами китаянка. Что она вообще здесь делает? Старый, лохматого какого-то года календарь – ну да, 1978, повешенный на стену еще бабой Изой. Она любила на него смотреть, особенно перед смертью, когда уже не могла даже говорить, но если ее усаживали в подушки, как ребятенка, немедленно находила глазами календарь, и принималась ему подмигивать, гримасничать, точно делая японке какие-то знаки.

– Совсем, бедная, из ума выжила, – вздыхала, глядя на это, мама, и Костя не выдерживал, уходил, не в силах смотреть на то, что осталось от мудрого, прекрасного, самого главного в его жизни человека.

Пора, пора избавляться от этих воспоминаний.

Костя решительно дернул за край намертво сросшейся со стеной картинки. Она отошла вместе со штукатуркой. Обнажилась кладка, причем несколько кирпичей тотчас же вывалилось на пол. Открылась полость – ну да, конечно, здесь раньше проходил дымоход, от заложенного за ненадобностью камина. Между прочим, камин бы стоило попытаться восстановить – несмотря на центральное зимой здесь бывает изрядно холодно, что вовсе не подходит для ребенка. Надо бы посоветоваться с Серегой, он в таких вещах сечет, и руки у него откуда надо растут.

Костя машинально сунул ладонь в образовавшийся проем, пошарил, пытаясь сообразить, что там, как, куда и откуда идет, и в выемке между кирпичами нащупал жесткую, заскорузлую, рогожу мешка.

*

Наш Институт всем хорош, вот только находится он у черта на рогах. До ближайшего метро или там станции монорельса еще двадцать пять минут на автобусе.

Поэтому вставать в дни дежурства приходится ни свет, ни заря в полной, то есть, кромешной тьме. Будильника у меня нет – он мне собственно, и не нужен, я принадлежу к везучим людям, всегда точно знающим который час (+ – 10 минут).

Хотя никакое это не везение, скорее уж наказание или проклятье.

Вот представьте себе. Гуляешь ты вечером с мальчиком, вроде все путем и все на свете позабывала, и вдруг в голове сам собой возникает мамин голос: «Настя! Чтоб в десять часов как штык!». И обреченно осознаешь, что да, уже без четверти десять.

Или вот в дни дежурств, из глубин сладчайшего сна, в котором мы Костей, взявшись за руки, в ясный солнечный день шагаем по бескрайнему лугу в сторону горизонта, вдруг, как холодной водой в лицо: «Настя! Без четверти шесть, пора на работу!»

Кофе, уныло плещется о стенки желудка, норовя на крутых виражах, подъемах и спусках выплеснутся обратно. Через всю Москву и часть Подмосковья я трясусь то над землею, то под – до самой конечной. «Граждане пассажиры, станция Третье кольцо, поезд дальше не пойдет, просьба освободить вагоны!» Втискиваюсь в переполненный автобус. Выдираюсь из него на нужной мне остановке. Перебегаю, с риском для жизни, шоссе, вечно перед самым носом у длинной вереницы голубоватых фургонов с надписью «Хлеб», в которых возят – и все это знают! – на работу таджиков, узбеков и прочих лиц кавказской национальности из расположенного неподалеку лагеря для перемещенных лиц, так называемого сектора Д. Что ж поделать, если мы с ними вечно совпадаем во времени.

Наш Институт – двадцатиэтажная громада из стекла и бетона, высящаяся на холме в чистом поле. До ближайших жилых домов отсюда в любую сторону километра три. Институт окружен чугунной оградой и небольшим парком, состоящим в основном из недовырубленных в период стройки деревьев, густых зарослей кустов вкруг ограды, и широкой подъездной аллеи, засаженной тополями и липами. Чуть в стороне от подъездной аллеи, ближе к ограде темнеет пруд, неслабый такой, и с утками. Насколько я знаю, его не выкапывали специально, пруд был тут всегда, но при строительстве Института его изрядно облагородили и запустили уток.

Первые два этажа облицованы серым ноздреватым камнем. По фасаду, над рядом вертящихся стеклянных дверей, змеится золотыми буквами гордая надпись: «Институт Репродукции Человека».

Войдя под нее, и миновав сидящих при входе секьюрити, вы оказываетесь в огромном зеркальном вестибюле. Своими уходящими на два этажа ввысь потолками, свисающими с высот подстаринными люстрами, и тянущимися вдоль стен гардеробами с добрыми, улыбающимися гардеробщицами, он напоминает фойе консерватории или оперного театра. Большинство людей, сдав улыбающимся гардеробщицам пальто, проходят к лифтам, откуда, смеясь и переговариваясь, уносятся ввысь – в клиники, род. блок, отделенья, лаборатории.

Я же, не раздеваясь, топаю дальше, мимо гардероба, мимо лифтов, к едва заметной, почти сливающейся по цвету с окружающими стенами, двери с лаконичной надписью: «Обсервация.»

Обсервация есть в каждом роддоме. А наш Институт, как ни крути, все-таки тоже роддом, пусть хоть и навороченный.

Обсервация – это такое место, куда направляются пациентки со всевозможными отклонениями от нормы.

Например, те, кто не успел перед родами сдать последние анализы на наличие-отсутствие инфекционных заболеваний или вообще, отправляясь рожать, забыл в суматохе дома обменную карту, куда все эти анализы были в свое время вписаны.

Ну и, разумеется, тем, у кого результаты вовремя сделанных и вписанных в соответствующие графы анализов оказались далеки от идеала, прямая дорога в обсервационном отделении.

Роженицы, с температурой, явлениями простуды и гриппа, родившие дома или по дороге в роддом (на пороге роддома включительно), слишком сильно в родах порвавшиеся, родившие мертвого ребенка, или отказавшиеся от живого, а также желающие, чтобы ребенок в силу различных жизненных обстоятельств родился преждевременно и неживым, и еще многие-многие другие, всех и не перечислишь – все, все попадают к нам, в наш маленький роддом в роддоме.

За дверью находится крохотный предбанник, куда во время смены все то и дело выбегают покурить. Тут же в углу автоматы с кофе, газировкой и формой. Я запихиваю магнитную карточку со своим именем в прорезь последнего, и он выплевывает мне в руки запечатанный пакетик с лазоревым балахончиком моего размера, и такими же брюками.

В предбаннике тесновато. Несколько рядов шкафчиков для личных вещей, образуют проходы и закоулки. В закоулках в случайном порядке расставлены стулья, на некоторые можно присесть в случае чего, другие слишком шатучие, и на них можно лишь бросить вещи. Весьма важно научиться отличать одни от других.

Сегодня, как, собственно, и чаще всего, я пришла первая. Хотя иногда я опаздываю, и когда я вхожу, здесь уже дым коромыслом: шум, разговоры, смех, и над всем этим густой сизый табачный дым.

А сейчас полная тишина, и лишь в дальнем углу, в полумраке одиноко мерцает красный огонек сигареты.

– Здравствуй, Настя!

– Привет, Игорь!

*

Он сидит в дальнем углу за шкафчиками, и я почти не вижу его лица, но как же хорошо себе представляю! Серо-голубые глаза с набрякшими от вечного недосыпа веками, с красными прожилками на белках. Светло-русые волосы до плеч, чуть вьющиеся на концах. Аккуратно подстриженная бородка. Сегодняшний Игорь похож на сельского доктора из позапрошлого века – спокойный, неторопливый, улыбчивый. Успокаивающий тон его голоса сразу усыпляет любую боль и всевозможное недоверие. Кажется, за плечами у него вечность опыта.

А, между тем, Игорь всего лишь ординатор и до настоящего врача ему еще пахать и пахать. Вот почему мы с ним все еще на» ты» и по имени. Впрочем, не только поэтому.

Г-поди, полтора года, как все закончилось, так какого рожна при встрече с ним у меня по-прежнему екает сердце?

Помню, как он впервые появился на моем дежурстве – высокий, широкоплечий, с забранным в хвост хайером. Тогда он был на порядок худее. Ночные дежурства, чтоб вы знали, очень даже вредят фигуре. Игорь, впрочем, раздобрел в основном после женитьбы. Тоже не сильно полезная вещь – молодые жены вечно стараются раскормить мужей поскорее – во-первых, всем известно, через что пролегает путь к сердцу мужчины, во-вторых, лишняя гарантия, что не уведут.

Игорь появился, когда я уже проработала здесь полгода, и чувствовала себя страшно бывалой и опытной.

Его послали в мой бокс обследовать роженицу

.Игорь вошел уверенным, пружинистым шагом, в мятом зеленом халате, желтой, как цыпленок хирургической бандане, и красным рюкзаком с книжками за плечами, доброжелательно лыбясь от уха до уха. Такая улыбка надежно прилипает к лицу минимум на полгода после экзаменационных симуляций. Там приходится улыбаться всему и всем – от безголового и безрукого резинового торса с разверстой пиздой (простите, влагалищем), до усталых пожилых актрис, с потеками грима на морщинистых лицах, неправдоподобно громкими стонами изображающих родовые муки. В его левой брови сверкала горным хрусталиком маленькая серебряная сережка (сейчас-то от нее поди и дырочка уже заросла).

В боксе сразу повеяло свежим ветром, шумными перекрестками дорог и песнями у костра.

– Здравствуйте! – жизнерадостно потирая руки, обратился Игорь к моей подопечной. – На что жалуемся? Схваточки? Давно? Как часто? Воды не отходили? На низ не тянет? – и, не оборачиваясь, через плечо – Солнышко, перчаточки, пожалуйста.

Я сунула ему в протянутую руку длинный рулон одноразовых и стала наблюдать, как он отрывает одну, дует на горловину, вставляет и расправляет в ней пальцы, тщательно смазывает их антисептическим кремом, кладет одну руку женщине на живот, пальцы другой сует сами знаете куда и замирает. Замирает надолго. С тем бестолково-сосредоточенным выражением на лице, по которому сразу видно, что человек ни фига не может там разобрать, уж не говоря прощупать и отдиагностировать.

Женщина выдерживает недолго, и, как водится, начинает кричать, стонать и всячески изгибаться, пытаясь обеими руками вытолкнуть из себя его руку. Игорь, мужской железной хваткой свободной руки удерживая ее обе, бормоча: «Потерпите пожалуйста, еще чуть-чуть, ну должен же я разобраться..» Со стороны (моей) сцена явно начинает напоминать изнасилование. Я отчетливо сознаю, что нужно что-то немедленно предпринять, не то конца этому истязанию не будет. Но что? Если б моя рука вместе с его была сейчас там, я бы в два счета помогла бы ему найти шейку. Сейчас, в начале первого периода, она должна быть кзади, ему просто надо чуть завести пальцы назад, черт, как же ему подсказать, и бабу ж эту несчастную жалко, черт, черт, черт… И тут меня осеняет! Г-споди, только б он не оказался клиническим идиотом! Со стороны вроде непохоже..

– Антеверзио! – громко и отчетливо шепчу я.

– Чего? – - он взглядывает на меня ошеломленно, и слегка морщится, силясь понять.

– Утерус, – отчаянно шепчу я.– Утерус антеверзио и антефлексио. – Ну что-то же он делал на уроках анатомии и латыни, за что-то же ему ставили проходной балл!

– А-а, – выдыхает Игорь. До него дошло – понял, представил себе, и, судя по выражению глаз, нашел. По лицу его разливается бесконечное облегчение. Он, впрочем, немедленно берет себя в руки и уверенно произносит – Солнышко, занеси в компьютер: два сантиметра раскрытия, шейка полностью сглажена.

Меня дико злит, что я по-прежнему солнышко, но в то же время я так рада и горда, что у него наконец, получилось и женщина моя спасена. Рада, почти как за себя, почти что до слез.

– Всего два! – громко возмущается пациентка. – За столько времени – и всего только два! Доктор, сделайте же что-нибудь! Когда уже эпидураль ставить можно будет?

– Что ж я, солнышко, могу сделать? – ласково откликается Игорь, извлекая, наконец, руку. Сбрасывает в урну перчатку, и неловко гладит роженицу по щеке. – Сам вместо тебя родить, что ли?

Я тихо фыркаю, и вижу, что женщина моя тоже улыбается – видно, схватка прошла, и вообще им от шуток всегда легчает – проверено сотни раз. А что, может он и неплохой парень, глядишь, поднатаскается и цены ему не будет, и вообще… похоже, все мы у него солнышки.

А уж красивый!

*

Я только-только научилась твердо, но в то же время почтительно и дружелюбно говорить «нет» дяде Леве, и чувствовала себя свободной во всех отношениях женщиной. Захочу – скажу да, захочу пошлю куда подальше – что может быть лучше? И я только-только подсела на адреналин, полной мерой льющийся в кровь всех вольных и невольных соучастников всякой кровавой, прекрасной и неповторимой мистерии человеческих родов.

У каждой девчонки когда-нибудь начинается взрослая, женская жизнь. Она встречается с парнем, выходит за него замуж, беременеет, рожает ребенка.

А моя началась вот так – пришла в роддом, потеряла девственность с гинекологом, обследовала сотню-другую беременных, приняла с полсотни родов, и встретилась с парнем.

*

Он выходил из зеркальных дверей, одновременно выходя и отражаясь, так что какое-то мгновенье можно было наблюдать трех Игорей сразу, как бы в разных ракурсах и по частям.. Причем оба отраженных Игоря казались ярче и красочней настоящего, они прямо-таки сверкали – уборщица только что начисто отскребла стекла.

Игори – особенно отраженные – были свежи и румянны, прям как не после дежурства, только кожа под их невинными голубыми глазами слегка набрякла, да на белках самих глаз чуть виднелись, если приглядеться, красные прожилки.

Стоя чуть в стороне, за липой, я, как часто уже в эти дни, украдкой разглядывала его, посасывая незажженную еще сигарету. На душе было тошно и гадко – родов на то дежурство не пришлось, а зато была «заливка», прерывание на позднем сроке. Вынося из бокса завернутую с головой в пеленку мертвую девочку, я поймала себя на том, что тихонько покачиваю ее на руках, в то время как Нормальные люди несут Это небрежно, едва удерживая пальцами одной руки, брезгливо, как какой-нибудь сверток.

Неожиданно Игорь остановился, поднял голову и поймал мой взгляд. Я не успела отвернуться, и несколько секунд мы с ним поиграли в гляделки. Потом я отвела глаза, бросила так и неиспользованную сигарету, повернулась и пошла к воротам.

И тут он меня окликнул.

– Настя, постой! Ты чем-то расстроена?

– С чего Вы взяли? Вымоталась просто.

– А ведешь себя на тебя не похоже. Обычно ты, как бы не устала, не ходишь – летаешь. Прям каблучками из асфальта искорки высекаешь. Я знаешь, всегда на тебя любуюсь. А ты все проносишься мимо, как ветер. Я уж и не чаял догнать.

– А сейчас, выходит, догнали?

– Выходит, догнал. А чего ты все на «Вы» да на «Вы»? Вроде уже не на работе. Вряд ли я намного старше тебя. Так что у тебя стряслось-то?

Он так запросто спросил, а я, действительно, была в тот день сама не своя. Даже не заметила, как все ему выложила. Причем начала вроде как спокойно, отстраненно, выдержанно – типа, как большая. А потом сбилась, зазапиналась, завсхлипывала. Под конец и вовсе разревелась у него на плече самым позорным образом.

Слава Б-гу, к этому времени мы уже не торчали перед входом в Институт, на виду у всего многосотенного коллектива, а сидели себе в уголке в Стеклянном бистро, расположенном на последнем этаже высотки в Битцевском парке, куда Игорь затащил меня попить кофейку. Сюда многие ходят – здесь красиво и недорого. Интерьера почти никакого – столы, стулья, посередине барная стойка и окна со всех сторон.

– Понимаешь, у меня такое ощущение, что есть как бы две морали. Одна нормальная, общечеловеческая, где все понятно, что хорошо, а что плохо, и как поступать, чтоб самому себе в глаза смотреть не стыдно потом. И вторая, профессиональная, ну вот как у воров в законе – что типа, можно, конечно красть, но только чтоб по понятиям. Или вот у врачей – вообще-то, конечно, не убий, не навреди, но если по-другому не выходит, то что ж тогда, тогда вроде можно. Аборты, например, эти – скажи, ты ведь делал аборты?

Игорь кивнул, не перебивая.

– Ну, и вот как ты это себе объясняешь?

– Что помогаю людям справиться с нелегкой жизненной ситуацией.

Мы пили кофе с коньяком, ели взбитые сливки и разглядывали в окна копошащихся где-то далеко внизу маленьких людишек.

– Слушай, Настя, – произнес он. – Я одного не могу понять – тебе зачем все это надо?

Я недобро прищурилась.

– В смысле?

– В смысле – зачем ты подалась в акушерки? Тебе что, делать, больше в жизни нечего? Острых ощущений захотелось? Оказаться в средоточии жизни?

Опять – двадцать пять! Кто б знал, как я ненавижу такие разговоры.

Ладно, попробуем сыграть дурочку.

– Игорь, я что, в самом деле такая плохая? Что, не так инструменты тебе подаю? Свет не так ставлю?

– Да инструменты ты замечательно подаешь! Про свет уж и не говорю – с тобой вообще никакого света не надо, ты сама как изнутри светишься. Просто…, – он растеряно повертел в руках сигарету, глядя на нее с таким видом, точно и не знал, зачем вынул ее из пачки. – да пойми ты – ну не княжеское это дело – жопы от говна оттирать! (я поперхнулась недопитым кофеем, и Игорь слегка запнулся) – Ну, всякому ж видно, что ты интеллигентная, образованная девушка, из хорошей семьи (о! если б он только знал!), явно получившая хорошее воспитание (аналогично). Почему ты не пошла в мединститут? Баллов по ЕГЭ не хватало? Извини, не верю.

Да, дурочка из меня средненько получается. Прямо скажем, на троечку. Станиславский бы, небось, тоже сказал: «Не верю!»

А если я не хочу быть врачом, тогда что?

Если я вообще не люблю врачей?

Нет, этого я ему, пожалуй, говорить не буду.

– Я кажусь тебе неудачницей?

– Ты кажешься мне не на своем месте.

– Я как-то всегда думала, что не место красит человека…

– Ой, да включи мозги – во что его там можно окрасить, твое второе акушерское? Да его хоть розовой краской облей! С какой стороны не смотри – обсервация мерзкое место, даже в таком крутом Институте как наш. И работать там должна не рафинированная интеллигенточка в розовых очечках, а нормальная разбитная деваха, вроде вашей Лизки, или там Марь Федоровны, которым все всегда по барабану.

– Игорь, кончай мучить сигарету, дай ее лучше мне.

– Ты куришь?!

– Почему вдруг такое изумление?

– Да как-то у меня это с тобой не вязалось.

– По-моему, у тебя сложился какой-то не вполне соответствующий действительности образ меня. Игорь, ну правда, ну дай сигарету, а то я прямо здесь начну засыпать, а мне ведь еще домой ехать.

– А где ты живешь?

– В Яхромке.

– Где-где?! Это где такое?

– Поселок такой дачный, за Химками.

– Да это ж край света! И как ты оттуда сюда таскаешься?!

– Да ничего особенного, монорельс-метро-автобус. По московским меркам…

– Да, я все никак не привыкну, что это теперь тоже как бы Москва. Я еще помню, как мама где-то в тех местах дачу снимала, еще перед первым классом было, я там все лето прожил. Головастиков с пацанами в прудах ловили…

– You are welcome. Пруды на месте, головастики тоже. По крайней мере, по словам моих братиков и сестричек…

– А что, у тебя их много?

– Да хватает… Ну то есть не столько конечно, сколько в пруду головастиков.

– Ну а все-таки? Сколько братьев и сколько сестер?

И как это у меня вырвалось? Не иначе как с недосыпу.

– Ой, ну какая тебе разница? Ну, скажем, по паре и тех и этих. Хватит с тебя?

– Что, правда? Пятеро детей! Настя, ты врешь! В наши дни такого не бывает.

– Как врач, ты должен знать, что в наши дни бывает и не такое.

– Ну да конечно, только это либо у мамаши алкоголички, которая имплант по пьяни менять забывает, либо у каких-нибудь богатеньких буратин, которые таким странным образом развлекаются. А у нормальных людей, вроде нас с тобой…

Вот это-то меня к нему и влекло. Он был поразительно, восхитительно, непоколебимо нормален.

*

Ни в какую Яхромку я в тот день не поехала.

Он жил один – к окончанию мединститута родаки купили ему квартиру. Это он так говорил – родаки. Квартира была в Ясенево, на верхнем этаже, в высотке нового типа, с посадочной площадкой для ЛЛС (личных лет. средств) на крыше

– Я, – говорил Игорь, – типа, как Карлсон – живу в маленьком домике на крыше.

И действительно, именно так оно все и было – маленький домик с собственной остроконечной крышей. Крылечко, на котором можно сидеть и курить, посверкивая во тьме красными огоньками. Выцветший зеленый ковер с ворсом под траву, изображающий палисадник (по краям его стояли кадки с давно засохшими цветами – Игорь их вечно забывал поливать). Мы часто валялись на этом ковре длинными летними ночами, глядя на звезды и занимаясь любовью. От любопытных глаз нас защищал белый пластиковый штакетник. Было тепло, в воздухе чувствовался запах гари – на окраинах горели торфяники. Жильцы в квартирах на нижних этажах, у которых не хватало денег на кондиционер, задыхались от жары, причем некоторые в буквальном смысле. В Битцевском парке вовсю заливались соловьи. Я была влюблена, и мне казалось, что конца этому не будет. Бывает же любовь с первого взгляда. Бывает же любовь навсегда.

*

– Игорь, а у тебя дети есть?

– Хм, насколько я знаю, нет. А к чему вдруг такой вопрос? А у тебя есть?

– А я даже и не знаю.

– В смысле?!

– Ну, в смысле, когда мы только еще пришли из училища, дядь Лева нас всех так агитировал сдавать яйцеклетки, а я тогда так к нему относилась, так что, ну понимаешь…

– Понимаю – просто ни в чем не могла ему отказать!

Заморачиваться на эту тему я начала с тех пор, как однажды, заскочив в дядь Левин кабинет и никого там не застав, невзначай наступила на раскиданную вкруг стола американскую газету Reproduction News. На центральном развороте запечатлен был поросший зеленою травкой двор, уютный такой, с бассейном. Вокруг бассейна на травке в живописных позах располагалась группа молодых людей лет 25 +, активно занятых трепом и барбекью, которое тут же, в уголке, жарил для них невысокий пузатый дядечка в джинсах. Все дружно лыбились в объектив традиционной американской улыбкой.

В тексте под картинкой повествовалось о некоем докторе Q, каковой в молодости, будучи студентом медицинской школы, сдавал неоднократно сперму, с целью пополнения скудного студенческого бюджета. Сегодня многие из его детей выросли и, воспользовавшись принятом в их штате правом на получение информации о своих биологических родителях, отыскали своего отца. Фотография была сделана на ихней семейной встрече, где собралось 27 человек детей, всего же доктор Q. стал, по имеющимся у него данным отцом 69 отпрысков обоего пола.

«Г-ди!» – ужаснулась я. – «Да это ж прям анекдот какой-то! 69 детей! И вдруг все они – ну пусть не все, пусть как в этом случае чуть менее половины – начинают звонить, представляться, рассказывать о себе, просить помощи, поддержки, денег, любви, заботы…»

В тот злополучный день, 5-го октября 202..года из меня, по словам лаборантки Леночки, было извлечено шесть полноценных, пригодных для оплодотворения яйцеклеток – так что ж, на мне теперь в какой-то степени лежит ответственность за жизнь и благополучие шестерых детей?!

Но я как-то совсем не чувствовала себя матерью. Вот ни в малейшей степени! Может, я монстр какой-нибудь?

Тем не менее, недели три после прочтенья статьи я чувствовала себя как-то неуютно.

Не то чтоб меня пугало, что когда-нибудь, лет через 25, кто-нибудь позвонит, представиться сыном-дочкой и попросит помощи, материальной или еще там какой. Нет, меня страшила мысль, о том, что может быть кому-то из них плохо уже сейчас, сегодня, и ему действительно нужна помощь – сию секунду, немедленно – но он ведь не может мне позвонить. Потому, что не умеет еще звонить. Не умеет пока говорить. Не знает номера моего телефона. Не знает, да скорее всего и не узнает никогда, что именно я – его мама.

Ту ведь не Калифорния. У нас-то ведь другие законы.

Постепенно, как это всегда бывает с печатными материалами, острота ощущения от прочитанного сошла на нет, и я перестала слишком уж заморачиваться по этому поводу. Но нет-нет, вот как сейчас, например, оно вдруг всплывало.

– Ну, ты у меня просто сверхчувствительная барышня! Яйцеклетки она, видишь ли, сдавала! Дети у нее где-то там есть, мамку зовут, титьку просят! Ночами она из-за них не спит! Слушай, с такими тонкими чувствами не то что в роддоме акушеркой, на свете жить противопоказано! Он же все-тки, у нас, как ни крути, не белый, а так себе, разно-серенький, с отдельными радужными вкраплениями. Слышь, ты, кончай уже париться! Какие еще дети – простой биоматериал! Их, может, еще лет десять не разморозит никто! Не, это в тебе гормон бушует. Замуж тебе надо, за крепкого мужика, и детей чтобы нарожать. Залетишь, вот дурь-то и успокоится.

– Игорь, это что такое сейчас было? Предложение?

– Да ни Б-же мой! Я ж сказал – за крепкого мужика! Не, меня тут не стояло. Мне еще интернатуру добивать, в аспирантуру проталкиваться, диссер защищать…

– А я тебе что, помешаю?

– А ты мне спать не будешь давать! И дети твои – реальные и гипотетические.

*

Когда женская жизнь начинается сумбурно, как, например, моя, становится трудно определить, кто именно был твоим Первым Мужчиной. То есть фигура этого мифического Первого как бы разкадривается на отдельные эпизоды: в кого впервые влюбилась, с кем произошла дефлорация, с кем впервые испытала блаженство быть настоящей женщиной (и вовсе я не про оргазм, хотя и про него, тоже, конечно. То, что я имею в виду гораздо неосязаемей и огромней), и дальше, дальше, в перспективе – кто стал партнером по совместной жизни, отцом первого ребенка…

Лица вдруг начинают мельтешить и расплываться перед глазами, сливаясь в одно, идеальное и недостижимо- прекрасное, в коем есть что-то от всех, и что-то еще свое, загадочно-незнакомое. Черты людей, случайно встреченных в метро или где-нибудь на вокзале, своевольно дополняют образ, делая его пугающе-совершенным. Невозможно встретить в жизни кого-то, в ком есть абсолютно все, чего б ты хотела – невозможно, но очень хочется. И начинаешь вглядываться в прохожих, спрашивая себя: Он? Не Он?

В конце же концов, глаза устают, начинают слезиться, взгляд разфокусируется, и Он с готовностью начинает видеться в любом первом встречном.

*

Только тот, кто по-настоящему когда-нибудь уставал, знает какой это кайф, сказав:

– Принеси мне стакан воды! – быть уверенным, что тебе принесут, и не придется передвигать гудящие от усталости ноги, перемещаясь к раковине и обратно.

И тапочки к дверям. И кофе в постель на рассвете перед дежурством – хоть все равно не поможет, ночью ведь ни фига не спали!

И пиджак на плечи в холодный день. И встретить вечером у метро, потому, что не идти же тебе одной в темноте, поздно ведь, и мало ли что.

Только когда интимные отношения уже сложились, и сложились весьма удачно, рискуешь услышать в темноте, одновременно со звуком чужих шагов с той стороны забора по крыше, выдохнутое в ухо нежное: «Ты только не кричи!». Нет ведь, и не может быть никаких сомнений, в том, что через мгновенье у тебя возникнет непреодолимое желанье стонать и кричать. Вместо этого приходится вцеплятся ему зубами в плечо. Изо всей силы! Пусть знает!

Только, когда все уже налажено и отлажено, до запятой и курсива ясно в расписании друг друга, можно начинать смело спрашивать: «А ты сейчас куда? А потом ты что будешь делать?»

И – высший пилотаж! – «А какие у НАС планы на выходные?»

Конечно, отмечаешь иной раз с недоумением ответы вроде: «Есть кой-какие дела…», но все немедленно сглаживается умиротворяющим: «Но к пол-седьмого я уже точно освобожусь, так что ты подгребай, замутим чего-нибудь вместе!»

Конечно, западло, что так и не объяснился в любви, но кто, с другой стороны, кому сейчас объясняется? В кино если только.

Конечно, странно, что не знакомит с родителями, но с другой стороны, мне и самой не особо улыбается тащить его в Яхромку, и знакомить с мамой, детьми, и всеми случайно оказавшимися на тот момент в доме папами. В конце концов, какое мне дело до его родителей? Живут себе где-то там, и пускай живут. Придет время – все поперезнакомятся. Сказал же, что не женится, пока дисер не защитит (ну, или что-то в этом роде сказал, не будем придираться к словам), так чего париться раньше времени!

И время пришло. И показало.

*

Примерно раз в квартал мама устраивает в доме страшный переполох. Она влетает как метеор, и с порога кричит, чтобы все срочно умывались-одевались-причесывались, словом, приводили себя в порядок и готовились к большому официальному выходу в свет.

Объявляется пятнадцатиминутная готовность. Кто не успел, того мама выволочет как есть!

У дверей ванной сразу образуется давка, у раковины в кухне смертоубийство. Кто-то рвется помыться, кто-то, наоборот, отбивается и его приходится тащить силой. Срываются с вешалок парадные наряды – они у нас вечные, в отличии от повседневных, и, раз появившись, передаются потом из рук в руки годами. Платье, золотое с воланами, которое мне купил десять лет назад в Аргентине папа, носила я, потом Марфа, теперь его носит Варька, и дай Б-г, в свое время поносит Танька. Костюм с блестками, купленный Гришке его отцом когда-то в Италии, на международном математическом симпозиуме, год назад стал, наконец, впору Ваське. К счастью, детская мода меняется медленнее, чем взрослая.

Умытые, причесанные, одетые, сами на себя не похожие, мы выходим на улицу. Старшие держат младших, мама дирижирует всеми – только она одна знает, куда мы идем.

Это может быть Большой Театр, может быть Цирк на Вернадского, может быть рок-концерт, или, наоборот, концерт классической музыки в Консерватории, или выставка в Пушкинском Музее, или премьерный показ нашумевшего фильма. Но всегда это что-то страшно крутое, куда все рвутся, и трудно попасть, и приличные, хорошо одетые люди будут попадаться на каждом шагу, и глазеть на нас, как на клоунов (так, по крайней мере, мне всегда кажется).

Но когда начнется то, ради чего мы пришли – мы увидим картины, зазвучит музыка, возникнет действо на сцене – мы немедленно позабудем о существовании людей вокруг, вообще обо всем забудем, и не вспомним. Разве что во время антракта, или после, в фойе, когда будем уже совсем уходить, с задумчиво-погруженными в себя, все еще впечатленными лицами.

Где мама раздобывает контрамарки-билеты-пропуска для меня загадка. Но, в конце концов, человек она в своем роде общественный. Так сказать, широко известный в узком кругу.

Я повязывала Варьке шарфик. Только что закончился премьерный показ новой, авангардной постановки Лебединого Озера, и мы, как всегда шумной гурьбой готовились вывалиться из стеклянного вестибюля Дворца Съездов, и мама еще обещала потаскать малышей по Красной Площади, и навестить с ними Царь-Колокол, и Царь-Пушку. У нее неожиданно выдался абсолютно свободный день.

– Настя, а правда эта девушка как будто лебедь? – спросила Варька, непосредственно тыча пальцем в объект вопроса.

Я хлопнула ее по руке, но все же обернулась.

У соседней колонны очень прямо стояла очень стройная, чрезвычайно изящная девушка в маленьком черном платье с красивым тонким лицом и собранными в узел темными волосами. Она и впрямь напоминала балерину. Девушка нетерпеливо переминалась с ноги ногу и всматривалась куда-то вглубь кишащего в вестибюле человеческого месива – казалось, вся двадцатимиллионная Москва со всеми гостями явилась сегодня смотреть балет.

Неожиданно из толпы вынырнул Игорь – в длинном кожаном пальто, с норковой шубкой в руках. Он подскочил к девушке, и ловким движеньем набросил шубку на привычно подставленные плечи. У них так ловко это получилось, что сразу стало ясно – эти двое вместе давно и успели изучить малейшие движенья друг друга. Это и впрямь было похоже на танец. Я бросила Варькин шарф и уставилась на них, как завороженная.

Словно почувствовав на себе мой взгляд, Игорь обернулся, и вечная самодовольная усмешка на миг сбежала с его лица.

Но тут же вернулась.

– А, привет! – как ни в чем ни бывало, воскликнул он. – И ты тут! Знакомьтесь! Это Оля, моя невеста, – представил он. – А это Настя, мы с ней работаем.

– Очень приятно, – чуть низковатым голосом произнесла девушка, и протянула мне руку с длинными, тонкими пальцами с черными острыми ногтями.

Тут Варька очень кстати дернула меня за рукав: « Настя, шарф упал!» и я только беспомощно улыбнулась: «Очень приятно, но, дескать, сами видите», и нагнулась за шарфом, а когда выпрямилась, они уже исчезли в толпе.

– Настя, – щебетала Варька, – а правда ведь он ну совсем как принц, а она ну вот прямо как настоящий лебедь, ну правда ведь, да?

– Правда, Варь, – ответила я, сквозь стиснутые зубы – Только ты, пожалуйста, не вертись, а то я шарф твой так и не завяжу, и он упадет, и на фиг совсем потеряется.

*

Весь оставшийся день и часть ночи я силой удерживала себя, чтобы не позвонить, и не начать сходу выяснять отношения. Ведь ясно же, что нет никаких отношений, во всяком случае, в том виде, в каком я их себе представляла. Нечего, значит, и выяснять.

Но это легко сказать. Головой-то я все понимала. Но это ж голова у меня умная, а сама-то я дура-дурой, не лучше Варьки. Самой мне хотелось звонков, встреч, разговоров и объяснений. И продолжения – хоть какого ни на есть продолжения!

Приходилось, как Варьку, одергивать себя и шлепать по рукам.

Заснула я в ту ночь только под утро, а с утра мне было на смену. И это, в том числе, означало неизбежную встречу.

Игорь подошел ко мне в коридоре после общей пятиминутки, где главврач зачитывал сроки предстоящего закрытия на мойку.

Я еще подумала: как хорошо! Еще только две недели потерпеть! А потом целый месяц его не увижу. Успею совсем отвыкнуть.

– Настя! – поскольку я продолжала идти веред, и не останавливалась, он взял меня за плечо и силой развернул лицом к себе. – Послушай, я понимаю – ты ждешь от меня объяснений, но надо ли?

– Не надо, – легко согласилась я, без малейшего желания вырваться, наоборот, чувствуя, как наспех удовлетворяемая наконец неистовая тоска по его прикосновениям заставляет губы разъезжаться в блаженной улыбке. Хотелось уткнуться носом в его плечо, и немедленно обо всем позабыть.

– Ну вот, я так и знал, что ты у меня умница. Понимаешь, это не имеет к нам с тобой никакого отношения – на ком я там женюсь через полгода или год, как там у меня все потом сложится. У нас с тобой есть наше здесь и сейчас, и пока мы вместе, только это имеет значение. Верно, солнышко?

Проблемы у меня с головой! Вот здесь бы и послать ее на хуй, и со всем согласится, и жить счастливо. А там кто его действительно знает! Еще кто кого! Ведь сейчас же он здесь, со мной, а ночная кукушка дневную всегда… Так нет же, не получается!

– А ей ты тоже все объяснил?

– Ей? Нет, ну зачем же я буду зря огорчать хорошего человека. Я и тебе не стал бы ничего говорить, но раз уж так получилось…

Люди в коридоре оглядывались на нас. Гул голосов отталкивался от стен, заполняя уши, не даваясь вслушиваться в слова. Что-то он еще потом говорил. Я высвободилась, показала на часы, висящие на стене. Работа не ждет, пора бежать, принимать смену. Потом, мол, поговорим.

Но мы не поговорили – на смене все время что-то происходило, что-то требующее немедленных действий, медицинского и прочего вмешательства. Я носилась по отделению, как белка в колесе, стараясь не попадаться ему на глаза, на любое дело бросаясь, как грудью на амбразуру. Практически не присела за сутки, так, упала на каталку в коридоре где-то между двумя и тремя, потом опять были чьи-то роды…

Ехать к нему, как всегда после смены, я наотрез отказалась.

Тут он как бы слегка обиделся:

– Послушай, но я тебе ничего ведь не обещал!

– Ну так и я тебе тоже!

Это было легкое расставание – мы так ничего и не выясняли. Сперва мне удалось этого избежать, потом Игорю и самому, видимо, уже расхотелось.

Вначале было очень тяжело, все время тянуло к нему, особенно дома и по ночам, потом на работе ж все время сталкивались. Дядя Лева называл Игоря говнюком, зазывал к себе, предлагал коньячку, совал в карман шоколадки (они и вправду очень даже помогали, когда становилось и вовсе невмоготу, но я старалась не злоупотреблять). Девчонки наперебой давали советы. Пока у нас с Игорем было все хорошо, они завидовали и злились. Теперь же меня все жалели, утешали и с готовностью делились всем, что удалось разузнать про таинственную невесту. Она и в самом деле, оказывается, училась в балетном училище. Ее и Игоря родители были из одной компании, у них у обоих отцы – какие-то медицинские шишки.

Надо же, а я и не знала никогда, кто у него отец! Выходило, что с этой Олей Игорь вместе еще с детского сада, так что мне изначально ничего не светило.

Откуда девчонки все это знали, я не вникала. Я вообще, будь на то моя воля, с радостью отказалась бы от всей этой информации.

Обоим нам выпало дежурить в новогоднюю ночь – волшебное время, когда сословные перегородки в родовспомогательных учреждениях стираются. Ближе к полуночи в ординаторской, куда в обычное время акушерки и санитарки заглядывают разве что мусор вынести или полы протереть, сдвигаются воедино столы, заставляются выпивкой и закуской и возникает благостная атмосфера всеобщего братанья. Если, конечно, нам подфартит и кому-нибудь не приспичит рожать именно в последние мгновенья уходящего года.

Но нам повезло. Ночь была тихая, и родов было немного. Ближе к двум кто-то отыскал в нете подходящую музыку, начались танцы. Когда Игорь пригласил меня, я не нашла в себе сил отказаться. Хотя знала уже, что свадьба его назначена в конце января – мы всем отделением скидывались им на подарок.

Мы и еще две пары кружились на крошечном пятачке. От вина и усталости меня немного развезло. Было так уютно расслабиться в его привычных объятиях и, подчиняясь его движеньям, чувствовать, что он куда-то меня ведет, а от меня самой ничего не зависит…

– Ты дурочка, – прошептал он с упреком. – Мы потеряли целый год! Сама-то хоть иногда жалеешь?

– Иногда жалею, – послушно откликнулась я. – Но только иногда. И потом – уже все, проехали. Чего теперь вспоминать? Желаю тебе счастья. И Оле.

– Спасибо, – он чуть поморщился. – Настя я бы хотел, чтоб ты знала – для меня, все, что у нас с тобой было, ну… для меня все это тоже не просто так…. ну, то есть, я бы не хотел, чтобы ты думала…

– А чтобы ты хотел, чтоб я думала?

Он запнулся, подбирая слова, но тут, весьма кстати, затрезвонили из приемника, чтобы второе акушерское (представленное, в данном случае, в моем лице) шло скорей забирать свою роженицу. Новый год наступил, праздник кончился, всем было пора по своим местам.

*

– Ну как отдежурил?

– Роскошно! Два тазовых, потом мужика одного прокесарили – монитор у него какой-то стремный был, решили не рисковать, еще под утро кровотечение какое-то мерзопакостное у одной бабы – в общем, не скучно было! А ты не рановато сегодня? Случилось что?

– С поездом подфартило.

Складывая одежду в свой, самый дальний от входа локер, я слышу, как то и дело хлопает дверь, пропуская спешащий на работу народ, вздрагивают в воздухе клубы дыма, все в спешке раздеваются, пересмеиваются, перебрасываются словами.

– А мой-то, знаешь… (шепот, смешок) Насилу вырвалась!

– Да ты че? Грех-то какой! Перед самой сменой!

– Ну вот, если теперь что не так, сразу будем знать, кто виноват.

– Да ты что болтаешь, Дашка! Типун тебе на язык, прикуси три раза!

С утра в отделении вечно толчется масса народу: акушерки, процедурная сестра, детская, старшая, интерны, практиканты и ординаторы. С утра дядя Лева делает обход, а мы гуськом следуем за ним. Из палаты в палату, из бокса в бокс, каждый со своей ручкой и блокнотиком. Кто покруче – с планшетом, но я так не люблю. Планшет, на мой взгляд, плохо предсказуем, информация из него может в любое мгновенье исчезнуть. А в нашем случае это может привести к необратимым последствиям.

С утра проводятся плановые процедуры и операции. С утра готовятся выписки, принимаются на плановую госпитализацию пациентки. С утра читаются лекции, проводятся длинные собрания и короткие пятиминутки. Собираются консилиумы, ставятся зубодробительные и неудобопроизносимые диагнозы, выносятся заключения по поводу. Бесконечно распивается чай в сестринской – все время кто-то забегает, щелкает кнопкой, плещет кипяток в чашку с заваркой, и тут же зачастую отставляет стакан со свежезаваренным чаем в сторону – надо бежать, потом, потом, что-то еще до делать… Поэтому на столе всегда стынут три-четыре стакана – готовая декорация сцены безумного чаепития.

Часам к двум отделение постепенно стихает. Лишние удаляются, остается лишь необходимое для должного функционирования количество народа: две акушерки, детская сестра и дежурный врач. Иногда акушерка одна – вторая больна, и некем сегодня ее заменить. Иногда дежурный врач есть только в родблоке: «Ты позвони, если что, он спустится». Круглосуточный педиатр – вообще редкий, вымирающий вид. Он обитает в отделении детской интенсивной терапии, но иногда его и там не удается найти.

Иногда я одна на весь огромный этаж, и только где-то в самом конце слабо светится окошко детской палаты. Иногда мне кажется, что я осталась одна во всем мире.

Не считая, конечно, пациенток – беременных, рожениц и родильниц. Впрочем, по ночам они, как правило, спят. Если, конечно, не рожают. Да и потом – это же не они со мной. Это ж, наоборот, я с ними. Ну, в смысле, я ж за них отвечаю.

*

Кровь. Все время кровь. Потоки крови захлестывают колени, медленно с трудом, я иду по кровавой реке, против течения, и все время яркий свет в глаза, руки в подсыхающей крови, сухая корка брызг на лице, на носу, вокруг глаз, точно веснушки… Шум крови в ушах, металлический привкус во рту. Запах крови везде, на всем, к чему прикоснешься, на всем, что только есть на вокруг.

Столько крови не смыть, от нее уже не отчиститься никогда, она на одежде, на обуви, везде-везде. – темные, бурые пятна.

Нет смысла уже ни смывать, ни отстирывать, ведь все равно же завтра опять, и послезавтра, и вообще теперь всегда…

Алый отсвет на стенах туннеля, а впереди – розовый свет зари.

И – знакомый уже, дикий, звериный крик

– А-а-а! Помогите! Кто-нибудь, помогите!

– Поможем-поможем – автоматически отзываюсь я, еще не вынырнув до конца из кроваво-красной пучины сна.

И что за напасть! С тех пор как пришла сюда, все время снится кровь. Даже дома.

– Дыши. Медленно дыши – вдох-выдох, ну, вдох-выдох, вот молодец! А теперь потужься – так, так, еще разок… Ну вот и все!

– Все? – С надеждой обращенные ко мне глаза вновь затуманиваются паникой. – Ой, а почему оно… шевелится?

Да, кажется все пошло не совсем как задумано…

– Это? Это ничего. Не обращай внимания. Это так, рефлекторно.

*

– Боже, как все это скучно! – Хорошенькие кудряшки Маргариты Алексеевны выбились из-под шапочки, пунцовый ротик, как всегда, тщательно накрашенный, (точно сейчас не три часа ночи, а белый день на дворе), приоткрылся в маленьком зевочке. – Будто вы сами не знаете что делать, будто не видите, что он все равно максимум через час загнется. Что мне с ним делать, ведь не в реанимацию же отсюда тащить. Смешно!

– Что-что! – Марью Антоновну, врача-гинеколога, мощную, почти квадратную сорокалетнюю тетку, не так-то легко было сбить с толку. – Да что хотите, то и делайте! На то вы и педиатр. Нас-то это уж по любому никак не касается. – и она демонстративно сложила на груди руки.

– Да что вы как в первый раз! Ну заверните его в тряпочку, и пристройте где-нибудь в уголочке! Ну что, прям детский сад какой-то! Это ж заливка! Вы что, Марь Антонна, котят никогда не топили? Ну для чего его таскать взад-вперед, подумайте сами? Ну раз уж вы все тут такие гуманисты, так и дали бы человеку умереть спокойно, без суеты.

– Вот именно спокойно – в тепле и под кислородом. Я ж вам не интубировать его предлагаю, в конце-то концов!

– Г-споди, да было б что интубировать!

«Хоть бы она Б-га поменьше бы поминала, что ли!» – взмолилась я про себя. У меня на ладонях – вот уж буквально – на одну положу, а другой прихлопну! – лежал и еле дышал крохотный, чуть больше упомянутого котенка мальчик.. Сердечко билось прямо между большим и указательным пальцем.

Ему всего-то было пятнадцать минут отроду, а его уже успели измерить, взвесить (33 см, 1600 грамм) и признать негодным для жизни.

Больше всего на свете мне хотелось сунуть эту кроху к себе за пазуху и греть, греть его там своим собственным телом, как греет наседка цыпленка, дабы хоть таким способом возместить ему материнскую утробу, из которой он был так резко и безжалостно извергнут.

– Тем более мальчик! Мальчишки, они ж вообще не живучие! – педиатр так сильно поджала губы, что рот ее на миг превратился в какую-то щель в лице. – Да и не нужен ведь никому! Ну, вы-то уж, Марья Антонна, в самом-то деле! Взрослый человек, а ведете себя хуже Насти! – и она кинула на меня исполненный презрения взгляд.

Несмотря на трагичность момента, я тут же мысленно показала ей язык. Дура! Думаешь, если ты врач, а я всего-навсего акушерка, так уже можно в меня и пальцем тыкать! А вот я зато умею читать по-английски, по-немецки, по-французски, а если поднапрягусь то еще и по-итальянски, а у тебя, небось, в дипломе средний балл «три с половиной», гы-ы-ы.

– Знаете что, Маргарита Алексеевна, – повысила голос в конец разъяренная гинекологиня, – уж вы как хотите, а нет такого закону, чтобы плоды в род блоке по углам валялись.

– Ну хорошо, раз уж вам всем так хочется… Тоже мне, родблок, сказала б я вам! Вот что, Настя, отнеси это в вашу детскую, и кинь там на какой-нибудь пеленальник, к дверям поближе. Самой ведь через какой-нибудь час выносить придется, так чтоб уж тебе далеко не бегать, ноги свои поберечь… – И, уже выйдя за дверь, удаляясь по коридору – Делать вам больше нечего, устроили среди ночи беготню взад-вперед!

Проводив победоносным взглядом поверженного врага, и выждав, пока окончательно не смолк в гулкой тьме коридора отзвук цокакающих каблучков, Маргарита Антоновна набросилась, наконец, на меня:

– Настя, что это еще за фокусы?! Это что, первое в твоей жизни прерывание в позднем сроке?! Ты вчера родилась? Я тебе объяснять должна, что от тебя требовалось? Ведь она ж, по сути, права, эта стерва крашенная! Имей в виду, это первый и последний раз я из-за тебя в таком положении оказалась, больше я такого не потерплю! И ведь это еще только начало! А если он и впрямь доживет – ну хоть до утра, ведь придется еще, не дай Б-г, с родителями этой идиотки объясняться, И что мы им скажем?! И ты хоть представляешь, кто там родители?! Должна ж соображать, не просто же так она к нам попала. Да как вообще такое могло произойти не понимаю?! Ты что, не в курсе была, зачем она к нам поступила?

– В курсе.

– Тогда как это вышло?

– Но ведь по обменной там 25 недель, а по жизни как бы не все 30!

– И чего? В первый раз у тебя такое? Или ты первый день работаешь? Который год всем отделеньем натаскиваем, и ты до сих пор не знаешь, как действовать в таких случаях?

– Вообще-то нет, – честно говорю я. Нет, ну правда, за все четыре года училища нам ни разу как-то не объясняли, как именно надо действовать во время родов, чтобы не дать плоду выжить. К слову, что ли, как-то не приходилось. Все как то больше наоборот…

– О Г-споди! – вздыхает Марья Антонна. – И послал же Ты на мою голову! Чему вас там только учат, что вы все потом стерильные какие-то получаетесь. Ладно уж, отнеси это куда сказали.

И не вздумай роженице, как очнется, рассказывать, что у нас тут за накладка вышла…

*

Я несла его на руках по темному коридору, и чувствовала, как все тише и тише бьется под пальцами крохотное сердечко, все реже и реже поднимается крохотная грудка, чтобы сделать вдох. Или это мне так хотелось? «Сейчас… сейчас.. он просто заснет на моих руках, и может так даже лучше, конечно лучше, ведь все-таки я же люблю его, и наверняка он же это чувствует, наверняка ведь они все-все чувствуют, такие маленькие…»

Внезапно ребенок широко распахнул глаза, показавшиеся непомерно огромными на таком крохотном личике и серьезно, как будто совершенно осмысленно посмотрел на меня. Сквозь сизую младенческую дымку мне почудились какой-то совершенно недетский взгляд – темный, глубокий, все понимающий. Такой прям совершенно осмысленный взрослый взгляд – такой, какого у него никогда не будет, не успеет попросту быть.

Я тряхнула головой, отгоняя абсолютно лишние, непрошеные мысли. Нет, ну вот же уставился! Нормальные, жизнеспособные, доношенные младенцы так никогда не глядят! Мало что ли я их навидалась! А этот – ну правда, будто все понимает.

У нормальных младенцев глазки сизые, бессмысленные, чаще сонные, иногда перепуганные. И они никогда так не смотрят прямо на тебя – они вообще не умеют еще фокусировать взгляд. Они ведь и мир-то вокруг себя видят сперва малюсеньким и вниз головой перевернутым..

И какой же он все-таки длинный, этот наш коридорище, длинный и темный, и какой низкий здесь потолок, прям над головой нависает, точно вот-вот раздавит… А ведь со стороны, глядя на наш Институт, этакое чудо из стекла и бетона, одно слово – мечта Корбюзье, ни в жизнь не подумаешь, какие катакомбы скрываются в его недрах.

*

Вы себе просто не представляете, с каким облегчением я нырнула, наконец, в детскую! Даже темнота здесь другая какая-то – теплая, уютная, переполненная детским дыханьем Ох, как же здесь, наверное, ночью спится! Конечно, если дети не примутся все вместе наперебой орать.

И чего я, дура, не пошла в свое время в детские сестры?

– Люда, ау! Я тут тебе…. Хмм… подарочек принесла.

Вспыхнул ночник. Люда, – длинная, ширококостная, добродушная – сонно потянулась и уселась на своем топчане. С трудом разлепляя белесые ресницы, вопросительно уставилась на меня:

– Ну что там у вас? Неужель родил кто-нибудь? А с вечера ничего вроде не предвещало.

– Да как тебе сказать… Скорей уж скинул.

Вдвоем мы несколько минут молчаливо созерцаем крохотное, нелепое нечто, лежащее у меня на руках. Малыш, в свою очередь серьезно смотрит на нас, мудрым своим, тяжелым, сверхчеловеческим каким-то взглядом. Живой. Стучит у меня под пальцем сердцем. И дышит. Дышит сам. И катитесь вы все подальше со своей интубацией!

– Н-да… Уж, подарочек так подарочек! Кто ж это так расщедрился?

– Да ну, малолетка какая-то, школьница еще, семнадцать лет.

– Вот ведь шалава! А у родителей-то, небось, денег куры не клюют, раз сюда пристроили избавляться.. Ой, а смотрит-то, смотрит-то как! Прям, можно подумать, понимает! И сколько тут?

– Тебе чего – грамм или недель?

– Ну.. скажи уж и то, и то.

– По документам двадцать три —двадцать пять, а на вид… ну, сама видишь. А весу в нем кило шестьсот грамм с копейками.. Короче, Маргарита твоя велела кинуть где-нибудь у вас тут на пеленальник, и забыть.

– Добрая женщина. Пеленальника не пожалела.…

Уложенный на пеленальный стол, он слабо шевельнул ручками и едва слышно пискнул. Несколько минут я тупо стояла над ним.. Щелкнула выключателем инфракрасной лампы и наблюдала, как в тепле ее лучей младенец постепенно стал согреваться и слегка порозовел. Пристроила ему на лицо маску, повернула кислородный кран.

Я чувствовала себя не в силах так просто развернуться и уйти по своим делам, хоть и знала заранее, что все это бесполезно.

Было такое чувство, что бросить его здесь одного, вот так, вроде как предательство.

Однако и сделать вроде больше ничего нельзя, я свое уже сделала – приняла, принесла, положила, обогрела…

Возникла дикая мысль – а что если все-таки его за пазуху, и бегом с ним, домой, к мамке, уж мамка б моя наверняка что-нибудь придумала, она у меня такая… всем мамкам мамка!

Люда, сочувственно засопев, тронула меня за плечо.

– Ладно Настя, чего ты! Да ежели тут все так к сердцу брать, умом рехнуться можно… да ты чего, подруга, плакать собралась, что ли?!

Я самым что ни на есть позорным образом хлюпнула носом.

– А ну, сейчас же возьми себя в руки! У тебя почти вся ночь впереди, как ты работать будешь?! И вообще – мало ли еще что! Насть! Да может, он еще и выживет! Чем черт не шутит! Я тут, за столько-то лет, знаешь сколько чудес навидалась! Правда-правда! Рассказать кому – не поверишь! Раз случай был – труп в холодильнике оклемался и заорал! И вообще, Насть, мы с тобой давай сейчас – знаешь что? – мы его с тобой давай его сейчас окрестим.

– Чего?!

– А вот того! Надо ж, в конце концов чтоб все было по-людски! Чего ему, в самом деле нехристем-то помирать

Из крана над раковиной в углу детского бокса Люда набрала полную пригоршню воды и побрызгала ею на малыша и немного неуверенно, запинаясь, с чувством произнесла:

– Крещается во имя Отца и Сына и Духа Святого раб Б-жий Алексей! – и тут же, полуобернувшись ко мне выдохнула: – Ну как тебе, полегчало на душе? То-то!

– Люда… а почему вдруг Алексей?

– На Алексия, человека Б-жия, вчера день его был.

Люда у нас девушка серьезная, по выходным в церковь ходит.

Мы немного помолчали, действительно ощутив некое подобие умиротворения.

Ребенок спал. Не умирал, а нормально себе спал. Спокойно, просто, как все новорожденные.

Конечно, откуда ему было знать, что его не хотели, что его убивали…

– Уходить тебе отсюда надо, Настя, – с чувством произнесла Люда. – Ну, посуди сама, если ты так над каждым плодом убиваться будешь! Уходить. Ну, может, не из Института вообще, но уж с этажа нашего точно. Ты что ж думаешь, последняя это у тебя заливка? И что, ты их всех спасать собираешься? Может, еще и приют для бесхозных плодов где-нибудь тут, в закуточке организуешь? Нет уж, уходи, пока не поздно, от греха подальше – в послеродовое там, иль в патологию беременности. А то вообще – чем черт не шутит – переходи на пятый этаж, к мужикам! А что – ты молодая, красивая, образованная, на всяких языках иностранных чешешь, как на родном, там как раз такие нужны!

– Да ты что, Люда?! – я возмущенно оттерла снова набежавшие на глаза слезы. – Я же акушерка! Я же… роды хочу принимать!

– Эка загнула… Роды. Роды я понимаю. Но это ж в род. блоке. Туда разве пробьешься? А у нас-то – сама видишь. Обсервация. Если одни человеческие роды за сутки – уже, считай, праздник. Вот у меня тут пятеро сейчас спит, так и то из них один даун, а другой отказной. А так-то больше заливки блядские. Скажешь, нет?

Я промолчала.

*

Стремительно надвигалось утро. До пересменки предстояло провернуть столько дел, что ни на какие посторонние мысли и переживания времени просто не оставалось. Сделать уколы тем, кому назначено. Раздать всем градусники, потом отобрать и отметить температуру. Померить беременным давление. Взять, у кого надо, кровь, отнести в лабораторию. Сдать инструменты на стерилизацию, предварительно обеззаразив в дезрастворе и упаковав соответственно инструкции. Вымыть процедурку. Убраться на посту. В сестринской поставить чайник, чтоб был горячий к приходу смены. Умыться, причесаться и вообще привести себя в приличный вид, дабы выглядеть не хужее тех, кто пришел только что из дому.

В остававшиеся полминуты следовало наскоро обдумать, как я буду отчитываться за прошедшие сутки… Впереди маячили три утренние конференции, или, в просторечии «пятиминутки». На первой, своей, я рассказываю старшей акушерке и своей сегодняшней сменщице более-менее все как есть, и вместе мы договариваемся, что и как я буду говорить врачам отделения. На второй, общеотделенческой, врачи нашего отделения выслушивают мой отчет и все сообща решают, что и как говорить на третьей – общеинститутской.

В первое время я часто путалась и ошибалась, к общему ужасу выпаливая на общеинститутской «пятиминутке» как раз то, о чем следовало умолчать. Но это было давно. В конце концов, это не так уж и сложно – понять кому, что и как говорить.

Но вот в предбаннике глухо хлопает дверь, и раздаются деловитые шаги. Стало быть, появилась моя сегодняшняя сменщица Лизка. Она толстенькая, добродушная. Похожа на медвежонка – круглые щеки, маленькие, чуть припухшие глазки, пухлый рот бантиком. Вся такая уютная и домашняя. Мужики наши – что врачи, что ординаторы, вечно норовят зажать ее где-нибудь в уголке и потискать. Она при этом всегда так забавно попискивает – не поймешь, не то хихикает, не то вырывается.

Иногда я ей завидую – со мной вот в голову никогда никому не придет так обойтись. Да и вообще я мужчин, похоже, ни в каком смысле не привлекаю. На улице они никогда не оборачиваются мне вслед, на работе представители противоположного пола обращаются ко мне подчеркнуто безлично: типа прими-подай. Тот же Игорь…

Зимой, на улице, когда коса у меня под шапкой, издалека люди часто окликают меня: «Эй, мальчик!»

На работе, конечно, другое дело. Моя нахальная льняная копнища, толком не укрощаемая никаким лаком для волос, жутко раздражает нашу старшую. Только и слышишь: «Настя, причешись! Настя, пригладь волосы! Настя, акушерка должна выглядеть аккуратно!». Время от времени она прозрачно намекает, что, дескать, с такими волосами единственный выход- побриться налысо. Ага! Чтобы все увидели мои острые оттопыренные уши!

– Насть, привет, как сутки прошли?

– Если честно, Лизка, отвратно.

– А что так?

– Да кошмарный сон! Заливка эта ваша позавчерашняя типа, можно сказать, выкинула. Только вот там никакие не двадцать четыре, а все тридцать оказалось. Натуральный, можно сказать, живехонький младенец.

– Да ну! И чего ты сделала?

– Вот тебе и ну! Да ничего не сделала, в детскую отнесла. С педиатричкой из-за этого поругалась, Марья мне потом еще пистон вставила. До сих пор живой, кстати, хотя его даже в кювез не переложили.

Лизка смотрит на меня как-то странно, хмыкает, но молчит. Я перевожу дыханье, и продолжаю:

– Ну и по мелочи, так сказать. Одни домашние роды, один выкидыш после ЭКО. Тетку ужасно жалко, плачет —разливается. Вроде это у нее не первая уже попытка. В платном боксе вчера с утра роды были, но это не я принимала, свою кого-то позвали. Оплата там по высшей категории идет, предупреждаю – забегаешься на звонок скакать.

– По высшей категории? А чего тогда вдруг к нам.?

– А куда ее еще? Там и сифилис, и триппер.

– Шутишь! Все сразу. в одном флаконе?! Как это она так? Блядь, что ли, чья-нибудь?

Я не успела ответить. Кто-то резко схватил меня за плечо и развернул к себе.

– Настя! А ну быстро рассказывай, чего натворила?

Так. Кажется для меня на сей раз пятиминутка начнется прямо здесь и сейчас.

Вообще-то она хорошая, наша Старшая. И ко мне с самого начала относилась нормально, хотя и ругалась чуть что почем зря, и не особо цензурно, но всегда приговаривала, что это, мол, для моей же пользы, и что я, вообще-то неплохая, она, мол, чувствует что из меня еще выйдет толк. Поднатаскать бы только маленько, дак ведь времени ж нет никакого натаскивать, ладно уж, по ходу дела как-нибудь.

Когда она принимает роды, я могу хоть час простоять у нее за плечом, не дыша. Именно наблюдая за ней, я окончательно убедилась, что мама абсолютно неправа – акушерки они всегда акушерки, будь они хоть домашние, хоть дикие. Другое дело, что бывают хорошие, а бывают плохие. Но это уж как везде.

– Ну как же так, Настя, ну как же так?! Я считала, ты взрослая девочка, доверила тебе отделение (можно подумать – у нее был выбор, особенно когда повальный грипп и половина народу на бюллетене!) а ты, оказывается, совсем младенец, с простой заливкой справиться не смогла!

– В смысле как не смогла? По-моему все благополучно, все живы, все здоровы, какие ко мне могут быть претензии…

Я говорю это мысленно, ведь не такая уж я, в самом деле, идиотка, чтобы не понимать —то-то и оно, что все живы! На меня понадеялись, мне поручили серьезное дело – убить ребенка, а я вот так всех подставила…

– Нет, ну ты поставь себя на мое место, вот сейчас придут родители этой девицы – и что мы им скажем? Поздравляем, у вас родился внучек, прелестный мальчик, очень похож на дедушку, на Вас, то есть! Или что – мне самой сейчас пойти в детскую и как-нибудь по-тихому его придушить? Да уж правильнее было б тебя послать (я на секунду замираю от ужаса), твоя ведь недоработка!

Видимо ужас-таки нарисовался у меня на лице, потому что Старшая только рукой махнула – иди, мол, что с тебя взять… сама знаешь куда.

– Больше происшествий не было?

Я отчаянно мотаю головой.

– Ну хоть на том спасибо. Ладно, иди домой, как-нибудь попробуем тебя выгородить. Лучше тебе сейчас врачам на глаза не попадаться. – И, уже в сторону, с нескрываемым сожалением, – И ведь хорошая, в сущности, девка, толковая, учили-учили. Вечно так – учишь их, учишь – потом все коту под хвост.

Я похолодела. Похоже было, что моя работа здесь подошла к концу. На моей памяти такое уже бывало. Той давней осенью, три года тому назад, нас в отделение пришло четверо, но две мои товарки отсеялись как-то быстро, сами собой – одна просто сломалась, не выдержала работы сутками, другую ужасал сам процесс родов, и она через пару недель по-тихому свалила в ЭКО. А еще одну просто «ушли». На моих глазах, и я ничем не смогла помочь. Да, честно говоря, не очень-то и пыталась – боялась оказаться следующей. Но обошлось.

Лизка – она на год старше меня – рассказывала, что и с ними также было. Берут трех-четырех из выпуска, а остается в лучшем случае одна – кто сам уходит, кого просят по-хорошему.

Как видно, в нашем случае не останется ни одной.

Жалко. Столько уже отпахала, привыкла. И чего теперь делать? Проситься к мамке в клуб? Вообще-то она уж сколько раз предлагала…

Впрочем, до конца месяца можно особо не париться – все смены расписаны, все роли распределены, кого она вдруг, с бухты- барахты, сыщет мне на замену?

Как же меня достал этот коридор! Какой же он длинный, и какой же зеленый! И кто только придумал, что зеленый свет успокаивает?!

По дороге свернула в детскую. Виновник моих бед мирно спал, теперь уже как белый человек, в инкубаторе. Люда с утра покормила его через зонд и сменила ему подгузник. Она приобняла меня, похлопала по плечу – мол, не горюй, Настя. Ну что, ну даже если чего, да черт с ней, с этой работой, не по тебе она все равно! А так-то ты молодец, и Алеха твой еще, глядишь, выкарабкается, вырастет, придет к тебе, и скажет «спасибо»! А что, ты ж ему, можно сказать, вторая мамка, крестная!

*

– Не, ну я чего-то не догоняю!

Сергей сидел на подоконнике и болтал над Москвой ногами. Москва мигала ему снизу разноцветными огоньками, гудела гудками разной громкости и высоты, дышала смогом, сигаретным дымом и выхлопами, и при всем при этом казалась вполне дружелюбной.

– В чем-ты его носить-то станешь? У тебя ж матки нет? Или они донорскую какую на такой случай вшивают? От мертвой бабы, ну, или там добровольно отказавшейся?

– Серый, не пори чушь! Сам же когда-то предложил, и сам же теперь битый час сидишь на моем окне, в моей комнате и говоришь мне гадости. Как-то не комильфо, не находишь?

– Но кто ж знал, что ты в самом деле попрешься себе ребенка заделывать? Вот уж действительно, заставь дурака Б-гу молиться… Не, ну все равно, я не понимаю…

– Не понимаешь – открой ихний сайт и прочти. Там все очень даже доходчиво объяснено. Как раз для таких… умных и развитых людей, как ты.

– Да смотрел я там! Длинно, занудно, и такими словами, что никакого терпенья не хватит вникать. Ты мне лучше на пальцах объясни. Как не шибко продвинутому пользователю.

– Ну, что, что тут может быть непонятного! Ты ж биологию в школе учил? Вот, смотри, открываю, видишь, большими буквами, по-русски написано: « Основная идея базируется, на том, что отдельные клетки эндометрия, то есть внутреннего функционального слоя матки, при помощи специального сканирования визуализируются в любой части тела млекопитающего, независимо от пола. Выделенная культура данных клеток культивируется на питательной среде, и впоследствии используется для выстилки внутренней поверхности искусственно формируемого посредством эндоскопии так называемого перитониально-брызжеечного кармана. В эту искусственно созданную и выстланную эндометриальным слоем полость вводится эмбрион. Одновременно в организм как парентерально, так и пер ос, постоянно поступают и поддерживаются на должном уровне в кровотоке соответствующие гормоны, обеспечивающие пролиферацию клеток децидуальной оболочки. При наличии благоприятных условий далее естественным образом происходят: имплантация плодного яйца с последующей плацентацией, формирование плодных оболочек, созревание и развитие плода, практически ничем не отличимые от таковых в женском организме. Кровообеспечение плода осуществляется сосудами плаценты. Венозный отток происходит…»

– Все хватит, сейчас у меня башка лопнет! И это, по-твоему, русский? А мы с тобой тогда что, по-иностранному, что ли чешем? Я лично ниче не понял: карман тебе к животу пришьют? И будешь ты у нас, типа, не Костя, а кенгуру?

– Типа. Только не снаружи пришьют, а изнутри. Такую как бы матку искусственную соорудят.

– То есть в каждом, получается, мужике, если как следует покопаться, сидит своя собственная баба? И все мы, можно сказать, гермафродиты?

– Можно сказать. Только зачем?

– И верно. Такое если вслух кому сказать, можно ведь и огрести не хило. Да, теперь понятно, почему таким языком написано. Для конспирации. Чтоб дебилы всякие не читали.

*

Дебилы, к сожалению, все равно читали. Ну, или им кто-то переводил.

Подходя в очередной третий четверг к чугунным воротам Института, Костя был встречен небольшой – человек 20—30 группкой людей с плакатами типа: «Не позволим педерастам завладеть чистыми и невинными детскими душами!» «Не дадим гомосекам изгадить генофонд нации!» и даже: «Выбей ублюдка из поганого живота мужеложца!». В основном это были неопрятные, плохо одетые и не совсем трезвые на вид люди, мужчины и женщины средних лет и чуть старше.

Чуть поодаль стояли крепкие бритоголовые парни в кожаных куртках и с металлическими цепями в несколько рядов на шеях и на запястьях. При них было несколько стильных, вызывающе накрашенных девиц в мини юбках. Когда Костя проходил мимо, одна из них громко свистнула, а когда он, чисто рефлекторно, обернулся на свист, показала ему средний палец.

Руководил действом прилично одетый мужчина лет сорока. Он стоял на каменном основании ограды и с этого возвышения зычным, хорошо поставленным голосом толкал всякие зажигательные речи, типа:

– Россияне! Православные! Сколько можно терпеть это издевательство! При попустительстве государства, правительства, на наших с вами глазах, в этом псевдонаучном заведении под видом лечения ежедневно ставятся опыты на сотнях ничего не подозревающих людей! Растлеваются еще до рожденья невинные детские души! Пока мы с вами молчим, здесь, за запертыми дверьми секретных лабораторий, производят противоестественные кровосмесительные эксперименты, генное модифицирование человеческой ДНК, надругательство над душой и плотью русской нации! Конечной же целью этих экспериментов, о которой нам, конечно, не говорят, является не что иное, как искусственное выведение в пробирке Антихриста! Друзья! Задумайтесь! Не дайте отвести себе глаза наукообразной чушью, коей потчуют нас продажные СМИ и безответственные блоггеры! Нет, заручившись поддержкой мировой общественности, мы с вами, плечом к плечу…

Не вполне понимая, как вменяемые с виду люди могут слушать, а тем более произносить вслух такой явный бред, Костя, тем не менее, не стал рисковать, и сразу от остановки двинулся не к воротам, а к маленькой, отстоящей далеко от центрального входа боковой калиточке.

Он старался идти уверенными и не чересчур торопливыми шагами, но, тем не менее что-то в нем привлекло внимание скинхедов.

– Эй, пидор, ты куда это намылился?! – выкрикнул неожиданно высокий мальчишечий дискант. Костя инстинктивно втянул голову в плечи, и не оглядываясь продолжил движение. Что-то пронеслось по воздуху в его сторону и ульнуло в ближайший сугроб. Костя скосил глаза, и с облегченьем увидел, что это был всего лишь снежок.

– Оставь его, Санек, не видишь что ли, нормальный парень. Мать, может, проведать пришел, или там сеструху. Или девушку свою даже, – пробасили за спиной добродушно.

– А чего тогда с этого входа? – не унимался дискант.

– Да ладно, может ему так ближе. И вообще, что тебе за дело, главное, не пидор он, точно те говорю.

– А ты как знаешь?

– А ты поживи с мое, сам их будешь за километр чуять. Я те вот что скажу…

Голоса за спиной отдалились, сделались неразличимы. Костя шел к дверям, думая о том, что ладно, сейчас ведь еще ничего, но что ж он будет делать потом, через несколько месяцев, когда все станет заметно… Как будет ходить по улицам, заходить в магазины, ездить на автобусах и в метро? Как ходят другие?

Может, если подобрать какую-то свободную, скрывающую одежду… И вообще, может ему повезет, и живот окажется не слишком большим?

Отдавая секьюрити рюкзачок на досмотр, Костя спросил, как бы невзначай:

– А что, они тут часто бывают?

– Да кто они-то?

– Ну эти, с плакатами.

– А, эти. Не-е, нечасто. Хотя в последнее время вроде как активизировались. Ну это понятно – выборы ж на носу.

– А вы чего смотрите?

– Мы? А при чем тут мы? Они ж там, за воротами, а мы здесь, внутри. Да и вообще они безобидные, болтают только.

– Ага, безобидные. Особенно эти, с цепями которые. Прям на мордах у них безобидность эта прописана. Большими буквами.

– С цепями? – искренне удивился охранник. – С цепями вроде раньше не было. С плакатами только.

*

Она выписывалась. Боль и напряжения родов настолько искажают черты лица, что, случается, утром не сразу узнаешь тех, с кем накануне провозилась целую вечность. Через пару-тройку дней тем более. Другие люди. Невозможно поверить, что эта вот надменная ухоженная дама металась по кровати, кричала, ругалась, грозилась перебить всех мужиков, плакала от счастья, целовала мне руки…

Слаксы, тоненький трикотажный свитер нежного лазоревого оттенка. Тщательно уложенные феном волосы, чуть-чуть косметики на лице. Я помогала ей застегнуть молнию на большой кожаной, слишком туго набитой сумке.

– Спасибо, – сказала она, когда общие наши усилия наконец-то увенчались успехом. – Выпрямилась и улыбнулась. – Ой, я ж тебя знаю! Ты дочка Виктора Олеговича! Мы с тобой встречались в Эйлате, два года назад, отель Плаза, помнишь? А что ты здесь делаешь, неужели работаешь? Ты что, учишься на врача?

– Я… да, я здесь работаю. Отель Плаза… да, что-то такое припоминаю. Давно было, столько воды утекло… Поправляйся, всего тебе хорошего, вот твоя выписка…

– Нет, ну надо же, как забавно! Кого только не встречаешь, и в самых иногда неожиданных местах. Ты отцу только не рассказывай, что я здесь была, хорошо? А то мои с ним знакомы, а они и так ужасно переживают, ну, сама понимаешь, а если все это еще и выплывет…

– Ну что ты, конечно, это же врачебная тайна, не беспокойся.

Она улыбается, закладывает за ухо выпавший из прически тугой завиток. Еще немного бледная, но под косметикой этого не видно. Перед выходом из палаты, бросает последний взгляд в зеркало над раковиной. Подмигивает своему отражению, складывает губы в улыбку.

За порогом отделения ее встречают родители, обнимают, целуют, всматриваются в лицо. Они все знают. А она нет. Ей так и не сказали.

– Ну, до свидания!

– Счастливо тебе!

Я поворачиваюсь к ним спиной и, только закрыв за собой дверь, наконец, вспоминаю, где я могла ее видеть. Причем совсем недавно. Нет, отель Плаза здесь не при чем, это все было давно и не правда.

Точно, это она! Девочка с фотографии на странице у Кости.

*

Я возвращалась домой. Когда работаешь сутками, иногда перестаешь понимать, утро сейчас или вечер, восходит или заходит солнце на горизонте, и где вообще Запад, а где Восток. Сутки переворачиваются с ног на голову. Ложишься, когда пора вставать, просыпаешься с тяжелой головой, в сумерках.

Но сейчас вроде утро. Гришка собирается в универ, судя по времени, где-нибудь к третьей паре. Мама кормит Танюшку – вкладывает ей ложку в кулачок, а сама отворачивается к монитору. Танюшка зачерпывает кашу и бьет полной ложкой по краю стола. Брызги летят во все стороны, в том числе и на монитор. Мама, чертыхаясь, вытирает экран салфеткой. Танюшка запихивает ложку с остатками каши в рот и улыбается. Идиллия.

В детской несколько рыжих пушистых голов сгрудились вокруг компа. Все дружно смотрят мультики. Вроде, вчера, когда я уходила, голов было только две. Или это в глазах у меня пятирится?

– Мам, мне кажется, или у нас за сутки детей прибавилось? Марфа тройню родила?

– Тебе не кажется. Вчера Ваня заезжал, законных своих к нам забросил. Они с Благоверной в театр собрались, очередной медовый месяц у них.

Вот так у нас. Халявный детсад в действии. Братья и сестры моих детей – мои дети. Еще б она сама их пасла, а то ведь опять нам с Марфой придется.

Уже засыпая, слышу сквозь сон Васькин шепот: «Вы сюда не лезьте, тут Настя спит, она на работе устала» И Варькино, более решительное: «Кому сказано не лезь, а то каак дам!» И рев за дверью – кому-то, похоже, дали, но мне уже по фигу.

Спать. Только спать. И не видеть снов.

Меня будит саксофон. Это так красиво, что еще во сне на глаза мои наворачиваются слезы. Не знаю, как называется, но прям вот все, что внутри меня происходит, выпевается сейчас саксофоном! Полное соответствие – тембра, настроения, интонации, просто истина в каждой ноте! Словами б я так не передала!

Просыпаюсь в слезах. На веранду выхожу, вытирая глаза тыльной стороною руки.

Ваня стоит спиной ко мне, выпрямившись, чуть запрокинувши голову. Смотрит на заходящее солнце. От последних лучей на рыжих кудрях золотятся блики. На висках серебряные паутинки. Звуки уплывают в закат.

Стою, не дыша, боясь перебить музыку. С последней нотой он оборачивается, опускает руку с инструментом, улыбается устало. Лицо испещрено морщинами, крапинками, веснушками. Карие глаза глубоко посажены, посверкивают из глубины век. Взгляд, обращен в себя, но вот понемногу оживает, теплеет. Возвращенье с небес на землю.

– Вань, что это было, сейчас?

– Так, играл для себя. Понравилось?

– Слов нет! Ты давно приехал?

– Не то чтоб очень. А где все, где твоя мама?

– Х.з… Сама вот только проснулась. Гулять, наверное, пошли. Хочешь, я вот сейчас оденусь, и пойдем их искать?

– Давай.

Мы выходим к прудам.

Солнце уже зашло, небо розовое, воздух прозрачный. Запах весны. В мокром снегу проталины, быстро заполняющиеся водой. Птицы тенькают в уши.

Дети копошатся на берегу. Лед на пруду ноздреватый и грязно-серый. Когда кто-то из мелких подходит к самой кромке воды, склоняется вниз, мне хочется кричать от страха, бросаться, оттаскивать за шиворот. Но ничего такого не происходит.

Мамы, конечно, нет. Марфа ногой покачивает коляску. Танюшка не спит, следит глазами за облаками. Дети, наконец, замечают нас и с воплем «Папа!» облепляют Ванины колени. Он раскидывает руки, пытаясь обхватить всех пятерых зараз. Мы с Марфой смеемся.

– Вань, че-то у тебя слишком много детей, аж рук на всех не хватает!

– Ага. Некоторые прямо-таки просачиваются сквозь пальцы!

Мы возвращаемся домой. По дороге Марфа оправдывается, что она вовсе не собиралась идти гулять, тем более далеко, тем более зная, что Ваня вот-вот приедет, но только эти ведь оглоеды чуть дом весь не разнесли, вот и пришлось на улицу выволакивать. А то совсем невозможно стало.

У всей мелюзги, как водится, мокрые ноги, все шмыгают носами, довольные донельзя. Всем требуются сухие носки, теплое молоко и шлепок по заднице.

Наконец Ваня, не без труда запихнув законных в свою навороченную леталку, целует на прощанье Варьку и Ваську. Кивает нам:

– Пока, девчонки! Спасибо, что выручили! Я ваш должник, если что!

– Не за что, Вань! Появляйся.

В ночном небе медленно затихает рокот мотора.

– Насть, а Маша, Кирилл и Женя еще к нам приедут? А скоро они приедут?

– Откуда я знаю? Спать, всем спать!

Марфуша в кухне наскоро сооружает индивидуальный ужин для своего ненаглядного. Гремит кастрюлями, звякает чем-то об пол.

В своей комнате я, наконец, вытягиваюсь опять на кровати, пристроив под боком сопящую Таню. Достаю ноутбук, просматриваю новостную ленту. Несанкционированный митинг на Пушкинской площади. Ага, вот и мама. Ну кто б сомневался!

«Известная правозащитница Аглая Муравлина в очередной раз выступила против возмутительных условий проживания людей в так называемом «секторе Д». Аглая указала на то, что жители сектора Д зачастую лишены элементарных удобств, медицинской помощи и средств гигиены, что у них отнята свобода передвижения, причем не то чтобы в границах Шенгена или хотя бы России, но в границах одного, отдельно взятого, нашего с вами города… Абсолютно ни в чем не виноватые люди, при нашем общем попустительстве оказались в положении заключенных, хуже того – бесправных рабов… Аглая призывает каждого из нас задуматься…

Митинг был прерван появлением представителей правоохранительных органов….»

Извечное противостояние правозащитников и правоохранников.

Поскольку из ленты было не до конца ясно, кого взяли, а кого отпустили, у меня теперь был более чем уважительный повод для бессонницы.

Впрочем, я прекрасно выспалась днем, так что все равно б не уснула. Я смотрела очередной ужастик, время от времени прерываясь на то, чтоб заглянуть в ленту, но мамино имя больше не упоминалось.

А в шесть утра за окошком затарахтел мотор, на крыльце послышались шаги, гавканье собак, негромкие голоса: мамин, и еще чей-то, мужской, показавшийся мне голосом моего отца.

И я уже хотела встать, пойти посмотреть, поздороваться…

Но тут, как это часто бывает, когда тебя неожиданно отпускает длительное напряжение, я как-то сразу, резко, без перехода, окончательно и бесповоротно, провалилась в сон.

*

Мамины тетки из клуба сцеживали для него молоко. Я таскала с собой на работу полные сумки пластиковых бутылочек, содержимое которых детские сестры заливали ему через зонд.

Всякую свободную минутку я просиживала у его инкубатора, просунув руку в окошко, поглаживая Алешку по спинке и нашептывая ему ласковые слова.

А потом, однажды, я пришла, а инкубатор пустой.

Я дико перепугалась. Причем, надо полагать, изменилась в лице, потому что весь наличествующий в тот момент персонал интенсивки, в лице двух сестер и нянечки дружно рванул ко мне, и затараторил наперебой: « Ты че, ты че, и не думай даже! Все, наоборот, хорошо очень: на улучшение твой Алешка пошел, в больницу его перевели, в отделение недоношенных. А они ж там, в больнице – сама знаешь, только перспективных недоношенных принимают. Таких, которые больнице хорошую статистику не испортят, и наверняка не помрут в ближайшее время. Так что все теперь у твоего Алешки будет зашибись – выходят его там, и глядишь, передадут потом в приличную семью на усыновление.»

Вот как, значит. Мне полагалось бы радоваться. Все хорошо. Я, Настя, могу в данном конкретном случае праздновать полную и безоговорочную победу над системой. При моем более чем активном содействии обреченный изначально на смерть человеческий плод выжил, признан ребенком, и передан дальше, по инстанциям, для последующего выживания.

Но как же пусто и тоскливо было у меня на душе – словами не передать!

Впрочем, что делать? Ведь не могу ж я, действительно, подбирать их всех, как брошенных котят? Подхватывать – мокрых, скользких, в крови, еле шевелящихся, еле дышащих, совать за пазуху, под халат, отогревать на груди, бежать скорее домой, и там, дома, пытаться выходить, выкормить, чтобы потом пытаться пристроить в хорошие руки….

Хотя в данный момент меня заботило лишь одно: будет ли там, в больнице кто-нибудь гладить моего Лешку по спинке?

*

– Ну вот, – произнес старый, горбатый, сморщенный карлик – заведующий отделением ЭКО, указывая на широченный, во всю стену кабинета экран, куда были спроецированы многократно увеличенные, лежащие сейчас в соседней комнате-лаборатории на предметном стеклышке микроскопа две ягодки-малинки. – Любуйтесь, молодой человек. Один из них – ваш будущий ребенок. Все, как вы заказывали: генетическая информация двух ваших спермиев помещена в ядро предварительно лишенной собственной генетической информации яйцеклетки. Это, как вы и хотели, абсолютно ваши дети, обязанные своим происхождением только вам. Теперь, когда они уже есть, дело за малым – соответствующим образом подготовить ваш организм, и пересадить в него эмбрион.

– Один? – уточнил Костя, не отрывая взгляд от экрана.

– В вашем случае – один. Видите ли, мужской организм чрезвычайно плохо справляется с двойной нагрузкой, угроза развития осложнений возрастает в разы, и поэтому мы практически никогда не подсаживаем мужчинам за раз более одного эмбриона.

– А что будет со вторым?

– Заморозят. Собственно, их обоих сейчас поместят в жидкий азот, где они будут ждать момента, когда в вашем организме будут созданы благоприятные условия.

– И тогда?

– Тогда одного из них разморозят и поместят в вас, а другой эмбрион будет по-прежнему храниться в жидком азоте.

– И как долго?

– Практически вечно. Пока от вас не поступит на этот счет новых распоряжений. Ну, вдруг вы снова соберетесь рожать, или пожелаете распорядиться им как-то иначе. Например, передать в лабораторию для проведения каких-то исследований, или кому-либо другому лицу на усыновление. Вы также можете распорядиться его уничтожить. Любое ваше решение будет для нас немедленным руководством к действию.

Последняя перспектива Костю откровенно ужаснула. Он зажмурился и отчаянно замотал головой:

– Что вы, что вы, конечно нет! – Костя вдруг встревожился. Слово «вечно» пугало его и вгоняло в ступор. – Наоборот, я бы хотел быть уверен, что с ним, ну то есть, с эмбрионом моим, ну с тем, который у вас, здесь останется – с ним все точно будет в порядке? Разве ничего не может случиться? Ну, допустим, у вас здесь авария, или электричество отключат?

– Молодой человек! – загремел карлик, побагровев. – Я работаю тут, в отделении ЭКО, 45 лет! Еще с тех пор, как здесь был обычный родильный дом. И заверяю вас, что за все эти годы мы не потеряли ни одного эмбриона! Скажу больше – родителей некоторых из них уже нет в живых! Для нас это не важно, мы в таких случаях исходим из условий, оговоренных в завещании. Они все, все здесь, каждый в своем, отдельном, снабженном биркой контейнере, в вечной мерзлоте, ждут своего часа!

– Ну, хорошо, хорошо, не надо так кричать, я вам верю. Скажите только, – Костя снова перевел взгляд с лица собеседника на экран. – Скажите, который из них…

– А это уж, молодой человек, вам решать. Хотя я бы посоветовал того, что правее. На мой взгляд, он как-то поживей выглядит.

*

Непохоже было, что когда-нибудь удастся поспать. Ночка выдалась та еще. Приемное с вечера гудело как улей, скорая то подъезжала, то подлетала, от воя сирен уже свербило в ушах.

В редкую паузу я выскочила покурить.

На воздухе, под синим небом с нестерпимо яркими звездами, все происходящее в стенах Института сразу начинало казаться каким-то далеким, и немного нереальным.

В принципе, капли никотина вполне достаточно, чтобы убить во мне лошадь.

Я бросила в урну наполовину выкуренную сигарету, сладко потянулась и с наслаждением вдохнула свежий ночной воздух всей грудью. И еще. И еще. С каждым разом стараясь набрать в грудь побольше, словно желая надышаться впрок.

Вот вроде бы у нас и заведение, можно сказать, VIP-класса, и кондишены на каждом шагу, а все равно внутри здания всегда душно и воздух спертый, насыщенный мерзкими больничными запахами.

Квакнула больничная мобилка: «Настя, в приемное! Твой клиент!»

Я слегка удивилась. Вроде скорых, пока тут стою, замечено не было, ни с земли, ни с воздуха. Правда, по подъездной аллее прогрохотал только что весьма навороченный не то джип, не то бронетранспортер с тонированными стеклами, но это ж вряд ли ко мне?

Возле двери в приемную топтались, скучая, четверо парней в комуфляже. Они лениво скользнули по мне глазами, и отвернулись.

Внутри меня встретила испуганная рыжеволосая девушка с глазами загнанной лани, огромным животом и длинными красивыми ногами – готова поклясться, что в прошлом она была стриптизершей. Девушка молчала, и только время от времени страдальчески морщилась. А говорил стоящий рядом невысокий бритоголовый мужик в костюме и галстуке, брезгливо держащий двумя пальцами за красную корочку паспорт.

– А это вам не документ, что ли?

– Документ, конечно, – с готовностью закивала Ирочка, акушерка приемного. – Конечно, конечно, сейчас я его у вас возьму и перепишу данные, это очень важно. Но, понимаете, должна быть еще обменная карта, анализы… Ваша жена во время беременности где наблюдалась?

– Какая еще карта? У меня GPS! —Он коротко хохотнул, довольный собственной шуткой. – И она мне не жена, я покуда холостой. А ты девушка, мозги мне ни засирай, можешь на слово поверить, наблюдение за ней было самое хорошее, отличное, можно сказать наблюдение. Она у меня, как в хату взял – со двора ни ногой. У нас не забалуешь! Так что заразу подцепить ей просто неоткуда было.

– Да, но, – Ирочка беспомощно пожала плечами, и через его плечо бросила на меня страдальческий взгляд. – понимаете, у нас медучреждение, правила. Без обменной карты я не могу вашу ммм… подругу..принять на общих основаниях в родблок. Поймите, у нас ведь даже не обычный роддом…

– Понимаю, как не понять! Самый крутой в Москве! Потому сюда и приехали. Короче, хватит мне тут пургу гнать! Сколько?

Он сунул руку в карман, и вынул оттуда… пистолет.

Ирка побледнела как мел. Девушка охнула и согнулась от боли. Мужик, не обращая на нас внимания, положил пистолет на стол и, придерживая его одним пальцем, продолжал другой рукой шарить в кармане. Достал оттуда расческу, пачку клинекса, и, наконец, бумажник

– Так сколько? – повторил он, – по-прежнему небрежно придерживая пистолет на краю стола и презрительно глядя на нас.

Ирка была никакая. Девушка начала тихо, еле слышно, страдальчески подвывать.

Я мужественно сглотнула и обворожительно улыбнулась.

– Послушайте, – звонко, как на утреннике для детей, сказала я улыбаясь.– Не надо так нервничать! Это у вас, наверное, первый ребенок? Как вас зовут?

– Ну, Виктор Петрович… – Он несколько сбился с толку.

– Очень приятно! А я Настя, ваша акушерка! А девушку как зовут?

– Натальей ее зовут. И вот что, вы тут…

– Натальей? Ну и хорошо! Пойдемте со мной, Наташенька, сейчас вас доктор осмотрит, а Вы… Виктор Петрович, скажите нам до свиданья и пожелайте удачи, хорошо?

Я цепко ухватила девушку за локоть. Мужик, по-видимому, решив, что добился своего, вернул пушку, бумажник и прочее в карман и прогудел, обращаясь к девушке:

– Ну ты, в общем, короче, там, в порядке чтоб была! Кого рожать, сама знаешь, так чтоб мне без сюрпризов. И это… ну, с Б-гом, значит. Звони, когда чего сказать будет, на мобилу.

Он небрежно обнял ее одной рукой, и вышел, отчетливо хлопнув за собой дверью.

Ирка сидела на стуле, молча, в полной прострации. Я подтолкнула к ней забытый на столе девушкин паспорт

– Оформляй быстрей, а то вспомнит, что забыл, и вернется. Ладно, мы побежали, нам тут, похоже, некогда.

– Настя, не уходи, я боюсь одна!

– А я боюсь, что она родит прямо сейчас, на полу! Позвони охране.

– Ой, точно!

Вообще-то что наша охрана против таких бугаев с пиздолетами? Но Ирке я этого, конечно же, не сказала.

*

Ко всему она была еще и рыжая. Hу, не огненно-рыжая, а, скажем так, рыжеватая. Но все равно, хорошего мало. Любой дурак знает, что у рыжих повышенная склонность к кровотечениям.

Придя в отделение я, как положено, сразу позвонила дежурному врачу. Откликнулся заполошный голос:

– Ну что там у тебя? Первые роды, только поступила? Ну и что за пожар, ты что, первый год замужем? Да она, может, до послезавтра еще не родит, а у нас тут сама, небось, видишь, какой завал! Прям как вся Москва в одночасье рожать собралась, и все хотят непременно только у нас! Прими, осмотри, обмерь, взвесь – ну что я тебя учу, сама знаешь! А там, глядишь, у нас развиднеется, и кто-нибудь к тебе подойдет.

Мне ничего не оставалось, как начать следовать указаниям. Однако едва девушка оказалась на кушетке, где я пыталась пристегнуть к ней монитор, как ее сразу начало не по детски тужить, и я едва успела натянуть перчатки, как показалась головка. Трансформировать кровать в род. кресло было уже некогда, но это было не важно – головка оказалась на удивленье маленькая и изящная («это при таком-то брюхе!» – успела удивиться я), и вышла легко, безо всяких разрывов. Вслед за головкой легко выскользнули плечики, а за ними и весь ребенок. Маленькая, хорошенькая девочка.

– Поздравляю, Наташенька, у вас дочка! – сказала я, укладывая новорожденную матери на живот. Как всегда, после удачных родов, кровь пела у меня в ушах, и воздух вокруг наполнился волнами эйфорической радости.

– Как… девочка?! – побледнела роженица.– Он же меня.. убьет!

И тут ее скрутила новая схватка.

Вторую девочку, немножко побольше первой, я пристроила рядом с сестричкой, и прикрыла их обеих пеленкой. Плацента была одна и очень большая, но вышла довольно быстро и вся целиком.

Я набрала окситоцин в шприц, и на секунду обернулась к штативу, чтобы заполнить физраствором систему внутривенного вливания, и тут у меня за спиной отчетливо послышалось: кап, кап, кап, шлеп, шлеп, кап..

Вот оно! Не пронесло!

Я изо всех сил надавила на торчащую из стены красную кнопку срочного вызова, и стала искать спадающуюся на глазах вену. На полу под кроватью растекалась, быстро увеличиваясь в размерах, темно-красная лужа.

Я тревожно взглянула на девочек. Малышки не плакали: свободная от капельницы мамина рука по-прежнему крепко прижимала их к животу.

Тут, наконец, распахнулась дверь и с громкими воплями:

– Настя, еб твою мать, что тут у тебя происходит! – ввалилась долгожданная помощь.

*

Я сижу у компьютера к ней спиной, заканчиваю заполнять историю. «Поступила в таком-то часу с полным раскрытием, воды отошли в столько-то часов столько-то минут, головка первого плода в плоскости малого таза…. Первый ребенок живой, женского пола, родился весом, закричал сразу, крик громкий, цвет кожи и слизистых розовый, Апгар 9—10. Второй ребенок, живой, женского пола… Кровопотеря составила…

Она спит. Лицо бледное, спокойное до умиротворенности. Обе руки вытянуты поверх одеяла, с обеих сторон из вен торчат катетеры. Капает кровь – теперь уже не ее, теперь, наоборот, чужая, с целью восполнить потерю. Живот под одеялом плоский – втянулся, как не было. Одеяло натянуто до самого подбородка, чуть ли не на уши. С противоположного краю из-под него трогательно торчит узенькая, изящная пятка.

– Настя, это ты? – не открывая глаз, в полузабытьи.

– Я, я. Спи, Наташ, отдыхай.

– А ты… не уйдешь?

– Куда я ж уйду? Спи.

Действительно, куда ж я денусь, пока смена моя не закончится?

Девочки спят – обе рыженькие, большеглазые, с длинными кистями и стопами. Их положили в одну кроватку – пытались разделить, но они стали кричать, и персонал сдался.

Часу в седьмом, не дождавшись звонка, подъехал Виктор Петрович – на том же бронеджипе, опять с охраной. Беседовать с ним делегировали доктора Леву. Все-тки он две войны военврачом прошел: чеченскую и свою, местную, на родине у себя.

– Поздравляю Вас, у Вас близнецы. Две девочки. Крупные, здоровые, весом 2500 и 2880.

Надо сказать, Виктор Петрович перенес новость мужественно и можно сказать, достойно. Он лишь негромко свистнул, криво усмехнулся и смачно харкнул себе под ноги.

– Ну что ж… бывает.

И сразу перешел на деловой тон

– А это, Наталью когда можно забирать?

– Ну, знаете, роды были трудные, она потеряла много крови. Не раньше, чем дней через пять. И, кроме того, девочки…

– Они меня не интересуют. Домой к себе я их по любому не потащу. Так вы сообщите заранее, когда можно ее забирать, чтоб я мог сориентироваться по времени.

– Ну, разумеется, мы вам сообщим.

Часа через два какой-то парень в комуфляжных брюках и кожанке передал на имя Натальи корзину с экзотическими фруктами, килограммом икры и бутылкой красного вина, при виде которой все наши врачи мужского пола восхищенно зацокали языками. В принципе, роженицам все это было строго запрещено, о чем извещал висящий на стене в приемника: «Список продуктов, не допускающихся к передаче пациенткам послеродового отделения» но в данном случае возражать никто не посмел. Корзина была в полной неприкосновенности воодружена на стол в Наташиной палате, и, надо сказать, сыграла свою ключевую роль. Наташа, увидев корзину, слегка оживилась. Глаза ее загорелись, щеки окрасились слабым румянцем, губы растянулись в бледное подобие улыбки. Главный смысл месседжа был ясен: простил, стало быть, не убьет. Остальное, в том числе и содержимое корзины, мало интересовало ее, и она махнула нам всем рукой равнодушно: берите мол, угощайтесь. Мы, если честно, не заставили себя долго упрашивать.

К общей радости персонала, корзины с продуктами в ближайшие дни продолжали поступать регулярно. Как и к первой из них, так и к последующим, ни разу не было приложено ничего – ни цветка, ни записки. Наташин мобильный одиноко молчал на тумбочке, сама же она с той минуты как встала, беспрестанно двигалась – ходила, как маятник по палате, укачивая то одну, то другую девочку, кормила их, пеленала, напевала им вполголоса какие-то песенки с неразборчивыми словами. Она казалось, почти не спала – хоть ночью, хоть днем, заглянув в ее палату из коридора, взгляд натыкался на маячащую взад-вперед худенькую, почти бесплотную фигурку.

Накануне предполагаемой выписки Наташа попросила о встрече с юристом и в его присутствии подписала отказ от обеих девочек. Мы ждали чего-нибудь в этом роде: с утра в этот день ее мобила впервые подала голос. «Чив-чив-чив» – пропели лесные пташки, и Наташа немедленно схватила и судорожно притиснула аппарат к уху.

Но когда утром следующего дня я внесла завтрак, палата оказалась пуста. Окно, с осени плотно закрученное шурупами и заткнутое по щелям поролоном, было широко распахнуто. По комнате вовсю гулял свежий весенний ветер, шевеля простынки на одной взрослой и двух детских кроватках.

Я выглянула в окно. В принципе, у нас хоть и первый этаж, но все же высоковато. И с этой стороны здания ни дорожек нет, ни тропинок, одни кусты непролазные. В халате, в ночной рубашке, с двумя детьми на руках… Впрочем, у нее был мобильник.

Виктор Петрович, приехав, долго и горячо матерился, и обещал нам разнести Институт по кирпичику. Но мы были бессильны ему помочь. Могли только посочувствовать.

*

Его предупреждали, что первые инъекции гормонов в несколько раз повысят либидо. Но слова, они и есть слова. Пока с тобой что-нибудь не произойдет, все, что тебе о тебе говорят – звук пустой. И потом: что значит в несколько раз? От чего следует отталкиваться? Что следует измерять количественно? Количество мокрых снов, о которых толком не помнишь, когда проснулся? Количество девушек, на которых обратил внимание на улице, по дороге в магазин за хлебом? Количество мгновений среди дня, когда чем бы не занимался, вдруг все перекрывает яркая вспышка желания, и не можешь ничего уже толком делать и ни о чем отчетливо думать, кроме…?

Но, в конце концов, все это расплывчато, вторично и не конкретно.

Он достаточно цивилизован, и вполне может справиться с собой. Настолько, чтоб не бросаться на незнакомых девиц на улице.

Ему позвонила Инна.

Надо сказать, она звонила и раньше, тогда, в те дни, когда они только расстались. Но он тогда не брал трубку, он вообще почти не подходил к телефону, и, постепенно, она звонить перестала.

Пожалуй, он не видел этого номера на экране уже несколько месяцев.

Его бросило в жар, а кровь так загудела в ушах, что он еле разбирал, о чем она говорит.

– Привет? – Ну да, конечно, привет. – Как дела? —Ну да, дела, вот, а как же? Дела, они, конечно, нда… – Встретиться? Ну, можно, конечно, почему б и не…

При мысли, что она вот-вот, сейчас, минут через 15—20, будет тут, у него вдруг так ослабли колени, что он вынужден был сесть.

Его хватило ровно на те бесконечные мгновенья, пока закрывалась пропустившая ее в мансарду дверь.

Он набросился на нее в прихожей, сорвал плащ, стянул через голову свитер, рванул молнию на джинсах… Они сплелись в клубок прямо здесь, на полосатом вязаном коврике. И она ничуть не возражала, ей, кажется, даже нравилось, вот так, без слов, без разговоров, без вопросов.

Они кричали, рычали, вцеплялись друг другу в волосы, царапали и кусали друг друга до крови. Казалось, она разделяет его безумие, и у нее в крови бушует тот же пожар.

Когда все закончилось, они обнаружили себя на холодном полу – выброшенной на берег, слабо шевелящей щупальцами, застывающей морскою звездой.

Молча, не глядя, выпростались друг из-под друга, перебрались на притиснутую к стене раскладушку. Укутались в одеяло. Обоих трясло, у обоих стучали зубы. Теперь они жались друг к другу просто, чтобы согреться.

– У ть-тебя т-трава есть? – выговорила она наконец, нечетко и хрипло.

– Д-должна быть.

Искомое обнаружилось в верхнем ящике стола – очередной дар Сереги, а то откуда ж.

Они покурили, передавая косяк и постепенно приходя в себя, искоса, с интересом разглядывая друг друга.

Она похудела. Под глазами залегли круги, нос заострился. Грудь вроде увеличилась и стала чуть менее упругой, а впрочем, может он просто уже забыл. Хотя этой ложбинки на животе раньше точно не было.

– Ну, – сказал он, – приканчивая косяк, и затушивая бычок об край служившего пепельницей блюдца. – Так как все-таки дела?

– Да так, как-то все… К ЕГЭ вот готовлюсь… Ты, кстати, что сдаешь, кроме руссиша с математикой? Куда подавать-то в итоге будешь?

– Я? Да я как-то вообще пока что… не думал… – Он получил два месяца назад аттестат об окончании экстерната, и тут же запихнул куда-то эту бумаженцию с глаз долой. И без того дел хватало. Нет, он, конечно, собирался идти дальше учится, но ведь не сейчас же! Вот малыш подрастет, тогда и…

– Кость, ты что, с ума сошел?! Ты о чем вообще думаешь?! Тебя ж… тебя ж так в армию загребут, не понимаешь, что ли?!

О такой версии развития событий Костя как-то не задумывался. Он, однако, сильно сомневался, чтоб в армию, даже хотя б и в российскую, призывали кормящих отцов. Наверняка отсрочку дадут, а там видно будет. На худой конец, можно ведь и второго состругать, если что. Эмбрион-то ведь остался в загашнике. А с двумя детьми в армию не берут, это Костя знал точно.

– А ты? – спросил он, просто чтоб о чем-то спросить.

– На мат. лингвистику конечно! Ты что, забыл? Сколько уже об этом говорили! Буду растить искусственный интеллект в бутылочке!

«А я – естественный!» – захотелось ему пошутить, но он не стал. Ему как-то расхотелось шутить. Расхотелось с ней разговаривать. Расхотелось вообще когда-либо ее видеть.

Он как-то слыхал во дворе, о таком явлении, что, типа, переспал сегодня с девчонкой, а назавтра знать ее вообще не хочешь, ни в библейском, ни в каком ином смысле. А тут ведь даже завтра еще никакое не наступило…

Инна, словно почувствовав неладное, потянулась к нему. Костя неловко погладил ее по щеке. Рука, которой гладил, показалась чужой, механической, инкина щека какой-то слишком холодной, и целлулоидно-гладкой. Голова ее привычно скользнула к нему на плечо. Инка потерлась об него носом, коснулась губами ключицы. Точно и не было этих месяцев, Костиной депрессии, потери ребенка. Все возвращается на круги своя.

– Знаешь, – сказал он, отстраняясь и резко вставая. – Пойдем-ка, я тебя провожу. Дел еще сегодня до фигищи!

– Пойдем, – послушно откликнулась она, тоже вставая и начиная одеваться. Вещи, как бывало много раз назад, оказались рассыпаны по всей комнате. – У меня тоже еще курсы вечером подготовительные. Слушай, встретимся во вторник? У меня билеты на…

– Не-а, Инка, не встретимся. – Костя, наконец-то решился расставить точки над «и». Он просто не мог дальше терпеть! Желание, чтобы она немедленно куда-нибудь вдруг исчезла, сделалось неожиданно таким всемогущим и всеобъемлющим, как ранее желание… – Занят я буду во вторник. И в среду. И в четверг. И вообще я теперь буду занят. По жизни. – и, добивая ее окончательно, мстительно пояснил. – Ребенок у меня будет, Инка, понимаешь. Беременный я. Ну и вот. – и Костя театрально развел руками. – Сама понимаешь.

– Как… ребенок? – Она застыла, неловко согнувшись, с носком в руках. – Не понимаю. Костя, ты это так шутишь, что ли? Не смешно.

– Да какие тут шутки!

– Подожди, ты, что серьезно?

– Серьезнее не бывает! Ты же не захотела рожать, вот, пришлось самому как-то устраиваться!

С каждым сказанным словом он ощущал, как злая радость разливается по всему телу! Он все-таки сумел ее наказать за ту безмерную боль, которую она ему причинила!

Инна медленно, тщательно, аккуратно оделась, подошла к Косте и резко, со всей силы ударила его по щеке. И еще! И еще! По голове, по ушам!

– Ах ты гад! – бормотала она сквозь слезы, – Ах ты сволочь! Ты какого черта, сука, не подходил столько времени к телефону! Беременный, он, понимаешь! – Косте с трудом удалось перехватить ее руки.

Несколько секунд они постояли молча, разглядывая друг друга злыми, ненавидящими глазами. Потом Инна резко высвободилась, повернулась и вышла, не удосужившись даже закрыть за собою дверь.

Некоторое время Костя тупо разглядывал опустевший дверной проем. Потом наклонился, подобрал трусы с полу, машинально натянул их на себя. Сладкое чувство мести исчезло, осталась лишь оглушительная, звенящая в ушах пустота, и чувство большой, глобальной неправильности происшедшего.

Но, в конце концов, технически он ведь не был еще беременным! Он был лишь в самом начале гормонального курса! Еще оба эмбриона, и левый, и правый, мирно спали в своем холодильнике! Еще можно было сто раз все переиграть!

Но тут он, словно очнувшись, решительно тряхнул головой. Нет! Ничего переигрывать он не станет. Пусть все идет, как идет, и будь, что будет. Наверняка у Б-га для него заготовлено еще немало сюрпризов.

*

У меня вошло в привычку заглядывать Косте в глаза всякий раз, прежде чем набрать чей-то номер.

Я словно советовалась с ним: «Стоит? Не стоит?» Его умные, всепонимающие глаза светили мне с экрана мобильника, и на душе становилось легче, и я как-то начала даже забывать, что это вовсе не просто фоновая картинка, а где-то там существующий, реальный, живой человек.

Тем более сильным оказалось мое потрясение, когда однажды, завершив ничего особо не значащий разговор с мамой и нажав кнопку «Отбой», я подняла голову и встретилась взглядом с идущим навстречу …Костей.

Он шел в направлении процедурной, и так явно нервничал, что я немедленно ему улыбнулась.

У нас, медперсонала, это происходит на автомате – видишь, нервничает человек, испуган – улыбнись ободряюще. Даже если знаешь, что ему и впрямь что-то жуткое сейчас предстоит, даже тем более – если знаешь.

– Здравствуйте, Костя! Помните меня? – по глазам было видно, что нет, но какая, в сущности, разница, когда, может вообще, это мой единственный шанс? – Я вас оформляла, когда вы в первый раз к нам пришли. Ну что, как успехи?

– А-а-а… – какая-то тень промелькнула в его прекрасных глазах. – Вы еще читали. Какую-то бумажную книжку. Что-то из классики, верно? Я запомнил: сегодня ведь это так необычно – книжка, бумажная. Ну, разве что где-нибудь в читальном зале, в библиотеке… – машинально, не замечая того, он схватил меня за рукав халата, вцепился изо всех сил, всеми пятью пальцами, и заговорил безостановочно, бездумно, явно стараясь любой ценой задержать меня возле себя.

Видно было, что ему очень страшно, и поэтому он рад сейчас любому собеседнику, лишь бы не оставаться одному в холодном враждебном коридоре Института.

– А я, вот, знаете, на процедуру пришел, карман этот, ну, знаете, перитонеальный, делать. Не знаю, наверное больно будет? Живот разрежут? – Он нервно усмехнулся, безуспешно стараясь казаться крутым и ироничным.

– Ну что вы, это ж все под заморозкой, эндоскопически!

– И что, потом рубец поперек всего живота?

– Размечтался! Только четыре маленькие дырочки – и все! – я еще шире залыбилась, во все 32 зуба, и, стараясь казаться максимально убедительной, сама взяла его за руку, отечески (ну хорошо, матерински!) похлопала по плечу. – Ну, хотите, я здесь с вами посижу?

– Хочу! – у него было лицо обиженного ребенка, которому, наконец, дают желаемую игрушку. – Вдвоем не так страшно. А вам разве никуда сейчас не надо идти?

– У меня сейчас как раз перерыв.

Мы молча сидели, искоса разглядывая друг друга. Постепенно рука его, сжимавшая мой рукав, расслабилась и разжалась, соскользнула мне на колено, чтобы снова сжаться на нем, когда дверь процедурки распахнулась, и Лилечка Брыкина, которая сегодня дежурила по мужскому ЭКО, жестом не пригласила его заходить.

Тут я решилась на отчаянный шаг.

– Лиль, – заискивающим, и в же время легким, само собой разумеющимся тоном сказала я. – А ничего, если мы вдвоем? А то тут, понимаешь ли, товарищ немного боится.

– Да пожалуйста! – рассмеялась Лилька. – У нас тут завсегда жены мужей сопровождают, а мужья жен. А ты тем более персонал, в обморок, стало быть, не упадешь. – И она еще шире раскрыла дверь, чтобы нам было удобней вдвоем пройти.

Костя бросил на меня горячий, исполненный благодарности взгляд.

И я почувствовала, что отдам все на свете, лишь бы только он еще раз, когда-нибудь, так на меня посмотрел.

*

Контакты медика с пациентом куда интимней любых любовных. Зачастую, человек раскрывается тебе так, как никому и никогда до.

Правда, не то чтобы в порыве желания, просто выбора у него нет.

В тот день мне довелось видеть Костю не только раздетым, но даже отчасти изнутри – датчик исправно проецировал содержимое его брюшной полости на экран, дабы хирург-эндоскопист мог должным образом сориентироваться в своих действиях.

Не то чтобы я слишком пялилась на экран. Я по-прежнему смотрела Косте в прекрасные, затуманенные сильной дозой успокоительного глаза, крепко держала его за руку, и нашептывала ему всякие ободряющие слова и словечки.

Когда мы вышли, наконец, оттуда (точнее, вышла я, а Костя выехал на каталке), между нами успела установиться такая доверительная близость – ближе не бывает, хоть проживите вы вместе полсотни лет.

Перекладываясь в постель, Костя попросил меня переклеить ему на бедре пластырь, фиксирующий мочевой катетер.

*

Родов в тот день у меня как-то не случилось, и я смогла еще пару-тройку раз забежать в костину палату.

Он спал. На губах играла блаженная наркотическая улыбка. Захотелось поцеловать (все равно ведь потом не вспомнит!), но я удержалась.

Я почувствовала себя героиней сказки о девушке, которую после множества перепитий и взяток, типа золотого веретена и серебряного блюдечка с голубой каемочкой, впустили, наконец, ночью в комнату принца. Но принца-то перед этим опоили снотворным зельем!

Мужской этаж выглядел одновременно фешенебельным и заброшенным. Пол коридора устилал ковролин, стены были выкрашены в нежно-бежевый цвет, с пола до потолка их увивал нарисованный плющ, но почти все палаты, кроме Костиной, были пусты. Лишь в противоположном конце коридора, из-под закрытой двери выбивалась полоска света. Оттуда время от времени доносились длинные рулады вокализов, производившие странное впечатление в гулкой пустоте коридора: у тенора Феди были какие-то осложнения, и он уже третью неделю томился на сохранении.

Ни на посту, ни в настежь распахнутой ординаторской мне ни разу не встретилось ни души.

И только когда я в последний раз выходила от Кости, дверь сестринской неожиданно приоткрылась, и оттуда выглянул кто-то серьезный, мрачный, непонятного возраста и пола.

– Вы что тут у нас ходите? – спросил резкий, сердитый голос. – Что вам тут надо? Идите к себе в отделение! Ишь, повадились все ходить! Цирк им тут, зоопарк!

Дверь хлопнула на весь коридор, в ответ слабо дзынькнули окна в холле, и в мужском отделении вновь воцарилась полная тишина.

Я струхнула, и больше не возвращалась.

*

Под утро мне привезли цыганку – худую, бледную, в длинной цветастой юбке. Она сидела в ведре со льдом – ее так и внесли в приемное, прямо с ведром. Другая женщина, видимо сестра или мать, несла за ней на руках завернутого в тряпки ребенка.

Кровотечение. Задержка плаценты. Короче, люди пришли по делу.

Ей дали наркоз, вручную отделили плаценту, остановили кровотечение. К концу моей смены она, по-прежнему бледная как смерть, встала с койки и, пошатываясь, вышла в коридор. Тихо, но решительно, цыганка потребовала немедленно отдать ей ребенка и одежду, в которой пришла.

Я пробовала возражать, пробовала вернуть ее обратно в постель. Цыганка не слушала и не отвечала, а в какой-то момент просто сдвинула меня в сторону, с неожиданной, невесть откуда взявшейся силой – словно предмет мебели, некстати попавшийся на дороге.

Пришлось отступить. Это был человек, точно знающий, чего хочет, неуклонно движущийся к своей цели, способный, если понадобиться, все смести на своем пути.

Она вошла в детскую, и, также как минуту назад меня, сдвинула плечом мельтешащую в проходе детскую сестру.

Достав из кроватки ребенка, цыганка брезгливым жестом отбросила в сторону больничное тряпье, и вот так, голеньким, крепко прижимая к себе, понесла сына к выходу. Навстречу ей уже спешила Старшая, с большим целлофановым пакетом, из которого свисала длинная, цветастая, забрызганная кровью юбка.

– Возьмите, – вежливо-равнодушно сказала она. – Переоденьтесь. Ваши уже пришли.

На мой недоуменный взгляд, Старшая пожала плечами.

– Что ж, они ведь цыгане. Мы цыган не задерживаем.

И я подумала восхищенно: «Как будто это вообще возможно – ее сдержать! И что ж все-таки за люди, эти цыгане, и как они вообще умудряются, находясь внутри этой мерзкой системы, из года в год продолжать жить своею собственной жизнью? Их ведь и в секторе Д, говорят, нет совсем. Даром, что они все почти без прописки, и, казалось бы, подлежат в первую очередь. Нет. как им вообще это удается?!»

Мне стало жутко завидно, и тоже немедленно захотелось сбежать отсюда куда подальше. Куда-то на волю, в пампасы, где ветер и свежий воздух. Уйти, убежать, улететь!

И перестать, наконец, ощущать себя винтиком в колесе тупой, бессмысленной, подминающей все под себя машины.

Я наскоро отчиталась, и засобиралась домой, размышляя, заглянуть или не стоит напоследок еще раз к Косте. Возможно, он уже больше не спит. Возможно, злобное привидение сменил на посту кто-то более дружелюбный. Возможно он, очнувшись от лекарственного дурмана, вообще не узнает меня и не вспомнит.

И я уже стояла в своей одежде готовая к выходу, как вдруг Старшая неожиданно остановила меня резким взмахом руки.

– Постой-ка, Настя! А ну, поди сюда! Разговор к тебе есть.

У меня внутри все так и похолодело!

Вот ведь как иной раз опасно чего-то желать! Глазом моргнуть не успеешь, как все исполнится!

– Разговаривала мы тут вчера насчет тебя с главврачом. Появилося у нас с ним несколько новых соображений. Ой, да не бойся ты, не увольняют тебя, кому ты вообще нужна, прости Г-ди! Хотя, если на то пошло, успела ты наворотить дел, хоть и работаешь-то всего ничего. Вот ведь как бывает – другие десятками лет здесь служат, а про них никто и слова не скажет. А ты трех лет нету, как из училище к нам пришла, а уже у всех на слуху! И ведь со стороны посмотреть – девчушка как девчушка, соплей, можно сказать перешибешь, даром что длинная, как оглобля. Да ладно, не криви морду, я же это любя! Сядь-ка вот, чаю со мной выпей, – Старшая плеснула мне в чашку бурого кипятку. – Нет, справедливости ради, надо конечно сказать, что так-то ты девка, хорошая, аккуратная, и знания у тебя есть. И в род. зале неплохо справляешься, и травматизма у тебя вообще почти никакого. Но только, Настя, ты хочешь обижайся, хочешь не обижайся, а хватит уже с меня! Прости меня, конечно, – но на-до-е-ло! Знаешь, я ж в твои дежурства ночей не сплю. Все гадаю, что ты мне завтра подкинешь! То у тебя заливка воскресла, то двойня с кровотечением чуть коньки не отбросила, то из отделенья сбегают, то на кровати на четвереньках рожают, то вообще в сан. узле.…. Не думай, пожалуйста, что раз меня нет в отделении, так я уж и не знаю ничего – мне все-е рассказывают! Нет! Извини, голубушка, но так дальше продолжаться не может. А тут, кстати, и человек тебе на замену подвернулся – акушерочка одна из Молдавии. Только-только вид на жительство получила, нормальная, опытная, со стажем… Делать будет, все что положено, и я, наконец, посплю спокойно.. Да погоди ты расстраиваться, не на улицу ведь гоним. У Главного на тебя свой план есть. Вот он сам сейчас все расскажет.

*

Главврач у нас седой и усталый, и никакая бывшая военная выправка, никакая приобретенная за время американской стажировки голливудская улыбка не могут этой усталости скрыть. У него вечная складка между бровями, от которой он кажется суровее, чем на самом деле, и печальные глаза, почему-то кажущиеся мне смутно знакомыми. На институтских пятиминутках выступает он только по делу и редко. Там, где надо петь соловьем, вместо него обычно вступает зам. Говорят, наш Главный – хороший и знающий врач. Точнее был им, пока не сделался Главным.

До сих пор мы встречались с ним лишь однажды – почти три года назад, сразу как я пришла в Институт из училища. Он поздравил меня с поступлением на работу, и благословил на грядущие трудовые подвиги.

Не, ну с тех пор я его, конечно, тоже видела – издали, в коридоре там, или на трибуне в конференцзале, но только вряд ли про это можно сказать, что мы с ним встречались.

– Здравствуй, Настя, присаживайся, – сказал он, указывая рукой на стул, и я вдруг удивилась – почему это он говорит мне «ты». Не то чтоб мне это было важно, но просто с ним это как-то совсем не вязалось.

Аккуратно расправив юбку, я села на стул и выжидательно уставилась на него.

Он в ответ скорчил суровую мину, но не выдержал, фыркнул и отвернулся, скрывая усмешку. Чем-то я его очень забавляла. Ну, или, может не я, а сама ситуация.

– Ну что, Настя, жалуются на тебя.

– Роженицы?

– Нет, зачем роженицы? Персонал. Начальство твое непосредственное, в лице старшей акушерки отделения обсервации. Своевольничаешь ты много. Не слушаешь никого. Постановления Минздрава нарушаешь. Происшествий на твоих сменах много. Случайностей, непредвиденностей. Да ты и сама, небось, в курсе. – Он чуть помолчал, и неожиданно улыбнулся. Не по голливудски, а вполне так по человечески – глазами, губами, морщинками на лице. – А роженицы тебя, наоборот, хвалят. Письма вот благодарственные строчат.

И он потряс тоненькой стопочкой разрозненных, скрепленных скрепкой листочков.

– Это ведь, чтоб ты знала, редкость – акушерке – и персональную благодарность. Да еще и в письменном виде. Ценить надо!

Я ценю. Это верно – нас, роддомовских акушерок, и по именам-то часто не помнят. Нас едва замечают в пылу процесса. Врачей – да, им вся честь и слава. Мои роды принимал профессор такой-то, мои роды вел доцент кафедры имярек!

А то, что он по большей части в коридоре стоял, давая оттуда – безусловно, весьма ценные, кто ж спорит – руководящие указания, а рядом постоянно кто-то в халатике копошился, и в какой-то момент сказал: «Тужься! Сильней! А теперь не надо!» —кто ж это помнит, тем более, когда на руках уже кричит твой ребенок. Мало ли в роддоме всякого персонала. Всех не упомнишь, может, это медсестра была, а может, вообще, санитарка.

Нет, я ничего не хочу сказать, есть, есть, потрясающие врачи, как не быть! Вот хоть доктора Леву взять. Как он к ней на койку присядет, да как заведет: «Ой, вы мои красивые! Ой, да что ж вы так рожаете тяжело!» – сразу не то плакать, не то самой родить хочется. Видно же, что человек искренне переживает, это всегда действует.

А есть… Впрочем, конечно, и акушерки встречаются разные. Некоторых, вероятно, и вправду лучше сразу и навсегда забыть, с каковой целью многократно повторяя самой себе, а после и подрастающему ребенку, сказочку об аистах и капусте.

Спору нет, немало людей рвется в медицину из всяких там высоких и благородных побуждений. Хотя некоторые явно попали случайно, просто потому, что так легла фишка. Однако вовсе немалую часть медицинского сообщества составляют, по моим наблюдениям, люди с неудовлетворенным честолюбием. И даже просто откровенные садисты.

Это вовсе не мешает им всем быть одинаково знающими и искусными в своем деле профессионалами.

Одно с другим ведь не связано. Встречаются как прекраснодушные криворукие и безграмотные идиоты, так и всевозможная талантливая и многознающая сволочь.

Обо всем этом я думаю, стоя перед главврачом и покусывая губы.

– И чуткая ты, и внимательная, и заботливая, и чуть ли не от одного твоего прикосновения или взгляда боль проходит быстрей, чем от эпидурали. Вон слушай, – он дальнозорко отводит руку с листком подальше от глаз: «Всегда считала, что разговоры про позы и про дыхание – чушь, никогда не верила в то, что может как-то помочь. Но роды с замечательной акушеркой Настей Муравлиной заставили меня полностью изменить свое мнение!». Экий слог, прям хоть в рекламный журнал посылай. И тут ведь не одна такая записка, видишь, тут их вон сколько! – И главврач потряс листочками с таким видом, точно все это были жалобы. – Ты сама-то читала?

Я молча киваю. Книга жалоб и благодарностей хранится в открытом доступе на посту. Когда нечего делать, от скуки все ее перелистывают. Ну и Старшая, конечно, всегда на пятиминутке не преминет помянуть: «Ну вот, опять про нашу Настю, понаписали!» Причем сразу видно, что ее это нисколечко не радует, а лишь вызывает недоумение.

– Не очень понятно, что с тобой делать. С одной стороны, ясно, что акушерка ты, как говорится от Б-га. Оставим эти писульки! – небрежным жестом он откладывает стопочку в сторону. – Но в конце концов, есть же статистика – разрывов у тебя на порядок меньше, чем у других, я проверял. Детского травматизма вообще нет. А с другой стороны – никто тебя к себе в отделение не хочет, твои умоляют убрать, патология руками-ногами открещивается, о род. блоке, как понимаешь, и говорить не приходится. Никто твоим начальником быть не желает! – Главврач громко и откровенно смеется, на миг превращаясь в обычного человека. Вокруг повлажневших глаз разбегаются добрыми лучиками морщинки. Хочется улыбнуться ему в ответ, но боюсь, он сочтет за наглость. Вместо этого скромно опускаю глаза.

– Прям ты у нас Настя, как породистый конь – всеми статями хорош, только ни в телегу запрячь, ни верхом ездить, больно уж норовистый. Так что ничего не поделаешь. Придется тебе самой себе начальником быть.

Брови мои сами собой взлетают куда-то аж за край лба. К чему он клонит? Свой роддом что ли предлагает открыть?

Главврач напоследок еще разок улыбается – видно, моя непосредственная реакция его забавляет – и вновь становится серьезен.

– Мы тут посовещались, и решили поставить тебя старшей акушеркой третьего, оно же мужское, родильного отделения. Временно, пока, конечно, так сказать, в виде эксперимента. Но сам-то я уверен – ты справишься. Девушка ты умная, интеллигентная, волевая. Опять же, инициативная, энергичная, умеешь настоять на своем. Здесь это как раз уместно окажется. Образование у тебя пока средне-специальное – ну что ж, придется подучиться, направим тебя на заочные высшие сестринские курсы. Да ничего! Тут ведь что главное – кругозор у тебя широкий, девушка ты образованная, начитанная, иностранные языки знаешь… ты, кстати, на скольких языках говоришь?

– На пяти, – выпаливаю я по инерции, и сразу осекаюсь. – Ой, а откуда вы знаете?

Я ведь об этом ни разу, ни с кем, никогда. Разве что Люда – мы с ней частенько оставались по ночам на всем этаже одни, и она однажды заметила, что книжки, которые я по ночам в свободную минуту читаю и кины, что на планшете смотрю они, ну, скажем так, не всегда бывают по-русски. Но Людка – могила, знаю ее сто лет, она никому никогда ни о ком ничего не рассказывает. Сама она в свободное на работе время читает псалтырь – с трудом, шевеля от напряжения губами, и – я уверена – почти ни слова не понимая.

– От Игоря, – отвечает главврач. – Он мне о тебе, Настя, вообще много чего рассказывал. – И, видя мое быстро переходящее в панику изумление, пояснил. – Ну что ты Настя, не надо так пугаться. Дело в том, что Игорь – мой сын. Только – он заговорщицки подмигнул и приложил к губам палец – мы это, по возможности, не афишируем. С матерью его мы давно расстались, фамилии у нас разные. Кто знает – таких немного – тот не болтает. А остальные, понимают, конечно, что Игорь попал сюда не просто так – сама знаешь, диплом у него не ахти, но о деталях могут лишь строить предположения. Согласись, вовсе ни к чему людям знать лишнее. Они могут подумать, что Игорь здесь на особом счету, и поэтому ему можно позволить нечто большее, чем прочим интернам.

«Ой, – подумала я, – вот об этом можно не беспокоиться! Игорь и сам себе чего надо позволит! Нет, но надо же – столько провстречались – а я ни о чем даже не подозревала! Черт с ней с невестой – но это! И я еще имела наглость думать, что мы близки!»

– Ну, так что скажешь, Настя, на мое предложение? Согласна?

– Я, я это… должна подумать.

– Ну думай, думай, я тебя не тороплю. Только недолго. Там, конечно, тоже своя специфика, отделение, кто спорит, не простое. Но, – взгляд у него сделался жестким, от улыбки не осталось и следа. – Надеюсь, ситуацию свою ты вполне понимаешь. Как бы я лично хорошо к тебе не относился, на мое решение, поверь, это не повлияет… Или так – или по собственному. Третьего не дано.

*

Я никак не могла ни на что решиться. Посоветоваться с мамой? Не, на фиг. Ведь сразу начнется – ну вот, что я тебе говорила, вечно все сама-сама, самой умной хочешь быть. Просто уйти? Но куда? В какой-нибудь клуб, пусть даже и не мамкин? Но, опять же – государственная больница это, пусть небольшой, но стабильный заработок, а там кто его еще знает, как будет. Соглашаться? Но это значит – больше никаких родов, по крайней мере, на работе.

Ко всему еще гудела голова, и страшно хотелось спать. Я брела ногу за ногу, всматриваясь в трещинки на асфальте, и вдруг меня кто-то ухватил за рукав.

От неожиданности я резко дернулась вперед, качнулась, чуть не упала. Сильные руки крепко обхватили меня и удержали. Я подняла глаза и увидела Костю. Он смотрел на меня чуть встревоженно и улыбался. Вне всякого сомнения, он все помнил.

– Эй, – сказал он. – Ты чего? Не падай, пожалуйста.

– Не буду, – сказала я, и, неожиданно для самой себя, всхлипнула и разревелась.

Костя, за что я буду ему благодарна до конца дней, немедленно сгреб меня в охапку и потащил куда-то, в сторону, подальше от всех людей, от Института, даже, в каком-то смысле, от самой себя….

С самого раннего детства была у меня привычка – копить до поры, до времени все в себе. Боли, обиды, неудачи, несправедливости – все встречать смело, грудь вперед, плечи назад, на лице улыбка – что, взяли? Вот я какая – ничем меня не проймешь!

А по мере накопления, но только когда уже нет сил терпеть, и кажется, что вот-вот взорвешься, и разлетишься на мелкие кусочки, и тебя не будет совсем – выплакивать все свои горести разом. В удобном месте, в удобное время, там, где тебя никто не увидит и не услышит. А что? Я ж все-таки не железная.

Но я никогда не плачу на людях. Даже когда маленькою была. Присутствие другого человека – любого – меня сразу останавливает, приводит в себя и собирает в кулак.

Костя же действовал на меня в точности до наоборот. Одно его прикосновение – и во мне словно открылся кран. Разверзлись хляби небесные. Все, скопившееся за три года работы хлынуло из меня рекой. Я ревела белугой о том, что меня никто не понимает, я никому не нужна, я лишняя, чтобы я ни делала – не имеет смысла, у меня ничего не получается, из меня никогда ничего не выйдет, и как я устала от всего, и вообще…

Костя не возражал. Он отвел меня за угол, в начало лесопарка, усадил на бревнышко, сам сел рядышком, и терпеливо ждал, когда все это закончится. Достал из рюкзачка пачку «Клинекса», положил на колени, сделал приглашающий жест. Я благодарно кивнула, и, выдергивая из пачки все новые и новые листики, промакивала ими текущие по лицу слезы и сопли. Наверняка к концу процесса нос у меня был красный, глазки маленькие и распухшие, и вся я была страшная, как смертный грех. Но мне было все равно – чем хуже, тем лучше.

Постепенно я успокоилась, перестала шмыгать носом и всхлипывать. Мы просто сидели молча. Костя меня ни о чем не спрашивал, за что ему отдельное большое спасибо. Лес тихонько шумел, создавая звуковой фон – щебетал птичьими голосами, тренькал каплями капели и древесных соков из надломленных веток. По стволу рядом с нами спустилась белка и выжидательно уставилась на нас глазками-бусинками.

– Такое впечатление, – негромко произнес Костя, – что я знал тебя всегда. И даже не так. Как будто я – это в то же время немножко ты. Когда ты плакала, мне все время казалось, что это я сам плачу.

– А ты вообще.. ну, когда-нибудь.. плачешь?

– Я —да, – он усмехнулся. – конечно.

– Странно. Я как-то всегда думала, что большие мальчики…

– Как, собственно, и большие девочки.

Мы рассмеялись. Белка, поняв, что ничего толкового от нас не дождешься, обиженно зацокала, вильнула хвостом и скрылась где-то высоко-высоко в ветвях. Мы проводили ее глазами.

– Пошли, – решительно сказал Костя, вставая и отряхивая коленки.

– Куда? – не поняла я.

– Да какая разница – куда? Главное – отсюда!

*

– Понимаешь, – говорил Костя, – идя по поребрику, покачиваясь и чуть расставив для равновесия руки – причем было видно, что это он не рисуется, а просто ему так хочется идти, балансируя, по кромочке тротуара, весенний ветер в лицо, и словно бы немножко летишь. – Вот бывает такое, что все вдруг становится не важно – и что с тобой было, и что с тобой будет, и ты сам, каким ты представляешь себя – все неважно! Есть только здесь и сейчас, остальное – по барабану!

– Ага, – подхватывала я, стоило ему на миг замолчать, – даже вот не жизнь с чистого лица, а сам по себе чистый лист… жизни.

Я все выплакала, и, как всегда после таких бурных эмоциональных всплесков, жизнь казалась праздничной и прекрасной. Ощущению весьма способствовали ясное солнышко, чистый весенний воздух – да, весной даже в Москве бывает иногда чистый воздух! – и, конечно, наличие рядом Кости.

Что же до Кости, то в нем наверняка просто не до конца растворилась вчерашняя наркота.

Стоило мне об этом вспомнить, как я сразу слегка встревожилась:

– Послушай, а как ты вообще себя чувствуешь? Живот не болит?

– Не-а, – ответил он с идиотски-блаженной улыбкой, лишний раз укрепившей меня в моих подозрениях. Но тут же неожиданно посерьезнел: – А все-таки, почему ты плакала?

– Да так, – ответила я. – Из-за всего сразу.

Минуту назад все это не имело никакого значения – мой перевод в третье акушерское или же грядущее увольнение, Костина операция и его будущий ребенок. Мы выпали из времени и пространства. Имели значения только наши собственные отражения друг у друга в глазах, да солнечные блики, подрагивающие в них. А все остальное было где-то там, во вчера, за гранью.

Мы с размаху возвратились в сегодня. К которому, как водится, прилагались вчера, и завтра, и какие-то сложившиеся на данный момент мы. Мы застыли, как соляные столбы. Костя с одной ногой в воздухе, занесенной над тротуаром и нелепо раскинутыми, как для полета, руками.

На меня навалилась дикая усталость. Немедленно, нестерпимо захотелось спать.

Нельзя никогда оглядываться!

*

Дальше, обрывочно и глухо, как сквозь сон, вспоминается мне, как мы с Костей обменивались телефонами. Как я отговаривала его ехать меня провожать и обещала немедленно позвонить ему, вот только как следует отосплюсь. Как он тоже чего-то мне обещал, не помню точно чего. Как мы целовались на остановке (не помнить первого поцелуя! Ну, Муравлина, ты даешь!). Как я ехала долгий нескончаемый путь домой, и в животе у меня трепыхались бабочки. И постоянное чувство, что до фига всего важного произошло, и нужно будет со всем этим потом разобраться на свежую голову.

А дома мама огорошила меня сообщением, что ей надо немедленно уходить, а у Марфы со вчерашнего вечера схватки, и чтоб я тут побыла пока начеку, и немедленно свистнула ей, если что.

– Может, это вообще еще ложняки, – деланно-бодрым голосом говорила мама, пихая одновременно в сумку какие-то мелкие предметы первой необходимости.– Я ее часа два назад смотрела – там раскрытия никакого, шейка правда, мягкая, но ведь первые ж роды, кто петь знает, насколько это все затянется!

– Ма-ам, – жалобно протянула я, чувствуя, как тяжелая ответственность привычно валится мне на плечи. – Может, теть-Вере Красиной позвоним? Ну, так просто, на всякий пожарный.

Тетя Вера была маминой коллегой по клубу и ближайшей подругой. Собственно, тетя Вера принимала нас всех.

– Зачем? – мама изогнула домиком брови. – А то ты, можно подумать, не акушерка? Если что – я уверена, прекрасно справишься и без меня. И вообще, я скоро.

Перекинув сумку через плечо, мама быстрыми шагами подошла к Марфе, покачивающейся, как балерина, на носочках у подоконника, смотрящей куда-то вдаль, за линию горизонта, и никак не реагирующей на наш разговор – точно не о ней говорили, обняла ее, с несвойственной нежностью привлекла к себе, поцеловала в лоб. Повернулась, пошла к двери, на ходу приобняла и меня, клюнула как-то неловко, сухими губами в щеку.

– Пока, девчонки, не скучайте тут без меня!

Входная дверь хлопнула, по ступеньками крыльца простучали каблучки, звякнула в отдаление калитка.

– Му-у-у! – громко и протяжно пропела Марфа, вцепившись пальцами в подоконник и не переставая раскачиваться.

– Марфа, тебе больно? – встревоженно поинтересовалась Варька, высунувшись из детской.

– Не, малыш, это я так, для кайфа! – заверила ее Марфа, не отрывая взгляд от окна.

– А, ну тогда ладно. – Варькина голова исчезла. Через несколько минут из-за закрытой двери до меня донеслось, как Варька со знанием дела объясняет бестолковому брату:

– Вот видишь, Вась, а я тебе говорила! Женщины, они, когда рожают – поют. Мне мама рассказывала. Чем лучше поют, тем быстрей ребенок родится.

– Да-а? А если у кого слуха нет? Или голоса? Так ведь тоже бывает? – сомневался недоверчивый Васька, которого не так давно отказывались принимать в музыкальную школу.

– А тебе что мама сказала? Слух и голос развиваются!

– И потом – то женщины. А то – Марфа. Наша Марфа – она разве женщина?

– А кто тогда? Мужчина, что ли? Вот бестолковый!

Я заглянула в мамину комнату. Где-то там, посреди вечного бардака прятался доплер. Но сверху он нигде не торчал, а лазить по ящикам я постеснялась.

У меня в комнате тоже была своя маленькая акушерская укладка —на всякий пожарный случай. Ну, например, вдруг кто-то припрется ночью, в родах и без звонка, по чьей-то наводке, а маму опять куда-нибудь унесут черти, вот как сейчас, и придется мне за нее отдуваться. Доплера своего у меня, конечно, не было, а только старый, еще прабабушкин металлический фетоскоп, стерильные зажимы, ножницы, шелк нулевого нумера, шприцы и пара ампул окситоцина. Кусочек чистой пеленки.

Ладно, прорвемся, где наша не пропадала!

– Марфа! – я потрясла ее за плечо. – Ты вот чего мне скажи – ребенок у тебя шевелится?

– Что? – она как бы не совсем очнулась. – А, ну да, конечно. Шевелится, а как же иначе!

– Ну и хорошо. Тогда я пока пойду спать, а ты, если что, сразу меня разбудишь. Хорошо?

– Ммы-ы-ы – промычала Марфа, по прежнему не отрывая взгляд от окна, и я оставила ее в покое. Среди маминых подруг такое состояние роженицы называют окситоциновым кайфом. Вещь ценная, можно сказать, Б-жий дар. Причем поломать его очень просто, а вот вернуть назад почти невозможно.

И я провалилась в сон. Мне снился Костя, он вылезал из моего телефона, и гнал что-то философское о ценности и быстротечности человеческой жизни. Мне снились Главный и Старшая – они ругались на меня, и требовали, чтобы я срочно шла принимать роды у какого-то мужика, причем во сне этим мужиком почему-то оказывался Игорь. Мне снилось, что я опять маленькая, и должна вовремя уложить спать сестренку, но она почему-то не засыпает, а все время вскакивает и хихикает, как я не придавливаю ее к кровати, как не набрасываю на нее одеяло, и во сне я знала, что мама вот-вот вернется, и будет сердиться, что вот, поздно, а Марфа еще не спит.

Меня разбудила Варька. За окном были сумерки. На серо-голубом небе слабо проступал серебряный диск луны.

– Настя! – сказала Варька. – Подойди, пожалуйста, к Марфе. Она как-то очень уж громко поет. И как-то немножечко странно дышит. Вот послушай сама, тебе слышно?

Да, мне было слышно. Сквозь громкое и по-прежнему отчетливое протяжное «Мму-у-у-у» прорывались звуки быстрого, шумного, прерывистого дыхания, словно Марфа силилась поднять что-то очень тяжелое, и ей никак это не удавалось

Я кубарем скатилась с кровати.

Сестренка лежала на полу, свернувшись в тугой клубок, коленки подтянуты к животу, спина выгнулась дугой.

– Марфа! – ахнула я. – Что ж ты не разбудила меня, противная ты девчонка!

– Аа… что? – Марфа перевела дух, после очередной схватки. – Думаешь, пора?

– Давай посмотрим.

Пальцы моей руки немедленно наткнулись на пробивающуюся головку.

– Что-нибудь не так? – Марфа встревоженно изогнулась, безуспешно пытаясь разглядеть собственную промежность.

– Да так все, так, все даже лучше чем так!

Я рванула в комнату за укладкой, и еле успела вернуться назад.

Марина родилась белокурой, с огромными, в пол-лица серо-голубыми глазами. Как сумеречное небо. Или как море.

*

Когда мама пришла, Марфа и малышка уже благополучно лежали в кровати, укрытые одеялом, причем Маринка бульдожьей хваткой сжимала во рту сосок.

– Уфф! – выдохнула мама.– Быстро же вы управились!

– Ну, долго ли умеючи, – в тон ей ответила я, наблюдая, как с маминого лица медленно спадает многочасовое напряжение – сперва опустились уголки рта, потом разгладились складки на лбу, а под конец из глаз исчезло жесткое, отчаянное выражение.

– Похоже, не зря я за вас там молилась.

– Точно. Нам здесь это очень помогло. Мам, там плацента в ванной, в тазике голубом, вроде целая. Хочешь посмотреть?

– Мам, учти, я ее есть не буду! Категорически! – заявила с кровати Марфа.

– Я лучше вот на кого посмотрю!

Откинув краешек одеяла, мама рассматривала Маринку. Она была совершенна – с руками, ногами, перламутровыми ноготками на крошечных пальчиках, аккуратными шелковистыми ушками и носом-картошечкой. Свои изумительные глаза она щурила от удовольствия, и сосала во всю прыть. На слипшихся белых кудряшках темнела запекшаяся кровь – мы ж ее еще не купали.

Мама вынула Таню из рюкзака за спиной и поставила на пол.

– Вот, смотри! Ты теперь у нас тетя.

Танька немедленно сунулась нам показывать, где у младенца глазки. Еле перехватили.

– А ты, мам, теперь у нас бабушка.

– Не говори! Просто ужас и кошмар! Оглянутся не успела – вся жизнь позади!

И, добавила, совсем другим тоном, глядя в пространство, ни к кому лично не обращаясь, негромко:

– А нас вот сегодня не весть с какого переляку запустили в сектор Д. Позвонили ни свет, ни заря, сказали, всем быть, как штык, у главных ворот в одиннадцать, причем непременно чтоб всей группой, в полном составе. Дескать, коллективное разрешение – на меня, Оскара и еще двух журналистов. Не иначе медведь в лесу сдох, или к может, к Всеевропейскому маршу мира они так загодя готовятся – всет-ки до него меньше года осталось.

– Ну и… как там?

Мама высказалась лаконично и непечатно – причем настолько, что даже моя врожденная способность к восприятию нецензурной лексики зашкалила и засбоила.

– И заметь, нас еще не всюду пустили, и далеко не все показали! Просто в голове не укладывается – чтоб в середине двадцать первого века, в развитом, цивилизованном обществе, в двух шагах от Москвы! Бараки, буржуйки, сенники! Вши, блохи! Полчища тараканов на полу. Клопы гроздьями на стене! Зла не хватает! И ни в чем не повинные люди месяцами, годами, в таких вот условиях! Там ведь и дети есть – ты знала? И маленькие совсем… Мужчины, женщины, старики, больные, здоровые – все вперемешку! Одеты в какие-то лохмотья, варят себе что-то в котлах каких-то. Запах стоит – не продохнешь! А уж сортиры! Вода, ясное дело, только холодная… Но ничего, ничего… У Оскара тут по дороге возникли кое-какие идеи….

Жизнь возвращалась в свою колею.

На вешалке, в кармане моего пальто, запищал мобильник. Я глянула на экран – ух ты! Сто один пропущенный звонок – и все с одного номера!

Прежде, чем отвечать, я ушла в свою комнату и плотно закрыла за собой дверь.

– Хай!

– О Г-споди! Ну, наконец-то! Я уж решил, что никакой тебя нет, и просто ты мне привиделась! Где ж тебя носило так долго?!

– Не, я есть! И я – здесь. Просто я была занята.

– Ну? И можно поинтересоваться, чем? Это должно быть что-то адски важное! Ты сто часов к телефону не подходила!

– Сто разов. Прошло всего-то десять часов. Ну может, с мале-еньким таким хвостиком.

– Ну, может быть. Но все равно – что ты делала столько времени? Неужели столько спала?

– Принимала роды у своей сестренки. Ну и спала тоже, конечно, не без этого. Все вперемешку.

– Шутишь?! А кто родился?

– Девочка. Приезжай, покажу.

Неужели я это сказала?! Что ж со мной творится такое?! Как я всегда старалась, чтобы моя внешняя жизнь никогда не пересекалась со здешней! Как боялась, что кто-нибудь из них – Игорь, Илюха, да хоть даже дядя Лева – как-нибудь неожиданно нагрянет ко мне, увидит, в каком бардаке я живу, смекнет, как все это не похоже на нормальную всехнюю жизнь – и, конечно, тотчас же разочаруется во мне, станет совсем иначе ко мне относится…

А вот Кости я почему-то нисколечко не боялась. Откуда-то была совершенно уверена, что для него это все нисколько не важно.

– Знаешь, я бы хотел, но сегодня, к сожалению, ничего не получится. Мы тут с другом ремонт затеяли. Ну, понимаешь, пока я еще в состоянии и нормально себя чувствую, а то потом – кто его знает. И так меня все время мутит уже от этих гормонов. И вот он уже везет всякую фигню, кисти там, краску, шпатлевку… Неудобно… Слушай, а может, наоборот, ты ко мне? Ты там как, со всем этим, выспалась хоть сколько-нибудь?

– Выспалась. Но… ты не обижайся, но… я даже и не знаю… Как-то это немного… неожиданно. И мне ведь еще на работу завтра.

– Вот завтра от меня б и поехала. Ближе ведь, нет разве?

– И потом, ты ж сам сказал, у вас там ремонт, я же вам наверняка помешаю. Стану путаться под ногами.

– И нисколько не помешаешь! Наоборот, еще и дельное что-нибудь присоветуешь, ты ж, небось, лучше нашего понимаешь, как для ребенка лучше. Настя, – голос его сделался совсем уже умоляющим, – ну, пожалуйста, приезжай! Ведь кто его знает, сколько мне там еще нормальной жизни осталось! Или ты решила со мной не связываться? Или устала совсем? Скажи правду, я пойму.

– Костя, – я хотела, чтоб голос мой звучал твердо, а вышло как-то жалобно и неубедительно. – Кость, ну это запрещенный прием. Ты пользуешься своим положением, бьешь на жалость. Поверь мне, это совсем не нужно. Я… по-моему, я и так уже с тобою связалась. Так что весь этот напор вовсе необязателен. Скажи просто: «Настя, я хочу, чтобы ты приехала.»

– И что, сработает?

– Попробуй!

Последовала пауза. Мне все-таки удалось сбить его с толку.

– Приезжай! – выдохнул он, наконец.

*

Я выхожу из монорельса на Смоленской площади и шлепаю по Новому Арбату

Вечерняя Москва после Яхромки – как другая планета. Снующие во все стороны люди, пылающие фонари, полыхающие витрины. Высоченные небоскребы, сплошь стекло и бетон. Сталинские высотки, похожие на многократно увеличенные копии неприступных крепостей. И вдруг – промежуток между домами, а в нем голубовато-серый особняк с ротондой, французскими окнами, портик с кариатидами. Или из глубин какого-нибудь двора проглянет неожиданно грязно-желтый бесконечный барак с темно-коричневыми покосившимися дверями, изо всех окон свисает разноцветное белье, вывешенное для просушки. Останки балкона угрожающе покачиваются на последнем крючке. Торжество всемогущей эклектики.

Или так – сделаешь три шага с проспекта, свернешь за какой-нибудь фешенебельный дом, а там – пустырь, поросший одуванчиками, крапивой и лебедой, нежданно огромный, почти бескрайний, до самого сплошь заставленного домами горизонта. И думаешь: «Откуда ж тут взялось это пространство, как так вышло, что его еще не застроили? А может о нем просто не знает никто, может, и в планах города оно не обозначено?»

*

Я не смогла найти его дом!

Я час прокружила на одном пятачке! Определенно должно быть где-то здесь, но факты – вещь как говорится, упрямая. Дано – дом 98 б-3, квартира 105. Дом есть, вот он: старый, добротный доходный дом серо-желтого цвета, о шести этажах и пяти подъездах. Однако на подъезде ясно написано «кв. 82—104». И никаких больше в обозримом пространстве подъездов. И мобильник, как всегда в таких случаях, разрядился.

Не, ну ясно уже, что не судьба сегодня. Пора уходить.

Я с сожалением в последний раз оглядела двор. Уютный такой себе двор, хороший. Деревьев много, кустов. Почки везде уже набухли. Через пару недель тут все зазеленеет и зацветет. Качели возле подъезда.…

Я с раздражением пнула мощную железную штангу. В ответ та возмущенно зазвенела. Вообще, нормальные такие качели. Крепкие, высокие, без каких-то дурацких спинок. Сразу видно, рассчитаны не на трехлеток, а на серьезных взрослых людей. Вроде меня, например…

Миг, когда ноги отрываются от земли, ни с чем другим ни сравним! Всякие там механические леталки, даже моя Астрочки, нервно курят в сторонке. На качелях всем телом чувствуешь ветер, сопротивление воздуха, разгоняешься, взлетаешь, чувствуешь себя птицей… Кружится голова, забывается обо всем.

Жаль, нет вида спорта «качание на качелях»! А то б я былы чемпионкой.

А что, может, плюнуть на все, и пойти в цирковое училище? И раскачиваться день-деньской на трапеции, высоко-высоко, под куполом цирка… Еще и зарплату за это получать…

Из подъезда вышел тощий лохматый парень в заляпанных краской джинсах. Достал пачку сигарет, захлопал себя по карманам в поисках зажигалки. Не нашел, и заозирался по сторонам в поисках выхода. Меня увидел – обрадовался как родной!

– Девушка, огоньку не найдется? А то забыл, понимаешь, а наверх подниматься в лом! Тут ведь, в этой развалюхе – ты не поверишь, даже лифта нет.

Я нехотя затормозила ногами, и молча протянула ему зажигалку.

Улыбка у парня была хорошая, светлая такая, открытая.

– Спасибо, сестра! А ты чего, живешь, что ли, здесь где-то поблизости? Что-то я тебя раньше никогда не встречал.

– Не! Я живу далеко.

– А чего тут делаешь?

– Да так… это… гуляю. А ты здесь живешь? (Может, хоть он знает, где эта заколдованная, не существующая квартира)

– Шутишь? В высотке на Коломенском шоссе я живу. А тут я по делу просто – другу помочь подрядился. Ремонт с ним на пару мастрячим – а то у него скоро прибавление ожидается, а в квартире, прикинь, последние лет сто даже обои ни разу не сменили.

– Ремонт – дело серьезное.

Между прочим, у нас дома ремонта на моей памяти не делали никогда вообще. Мне кажется, маме такое и в голову не придет, разве что если потолок обвалится. Хотя теперь, когда у нас есть дядя Саша…

– Да не, фигня! У меня, видишь ли, отец по этому делу мастер, так что я с малых лет насобачился.

– Правда? Здорово, наверное, уметь самому делать всякие такие нужные в жизни вещи. Повезло тебе с отцом.

– С отцом-то повезло, это верно. А без отца – не очень.

– В смысле?

– Да они расстались с мамкой, когда я еще в пятом классе учился. С тех пор я в доме за главного мужика. Такие вот дела, сестра. Конец учебе, сплошная практика.

– Сергей, где ты? – послышалось откуда-то сверху, и у меня сразу резко забилось сердце. Кровь прилила к щекам, сделалось трудно дышать.

Мы оба с парнем синхронно задрали головы.

Верхом на коньке крыше, под самым стремительно темнеющим вечерним небом, сидел Костя, и махал нам оттуда двумя руками.

– Костя, привет! – выдохнула я громко и хрипло, вернее, каркнула как ворона.

Он увидел меня, пошатнулся, ухватился рукой за скат… И заорал на весь двор:

– Настя-а-а! Заходи-ии!

Захлопали оконные рамы, отовсюду высунулись любопытные лица: всем же интересно, кому это так истошно вопят?

– Так ты что ли и есть Настя? – изумился парень.

– Ну… вроде, я – и неуверенно пожала плечами, как бы сама уже слегка сомневаясь.

– Ах вот оно что! – он резким движением отбросил в сторону горящий окурок, ухватил меня за плечо, почти насильно стянул с качелей и потащил за собой в подъезд.

Красный огонек описал в воздухе дугу, рассыпая во все стороны искры, и приземлился где-то в кустах, продолжая потихоньку тлеть.

Между прочим, вот так и начинаются лесные пожары!

*

Я вот думаю, что Б-г все-таки есть. А то почему так бывает: живешь себе, живешь, шагаешь по жизни просто так, без цели и смысла, и вдруг попадаешь прямехонько туда, куда надо.

Мы сидим в крохотном мезонинчике (по сути, перестроенном чердаке) у настоящего, действующего камина и смотрим на пылающие дрова!

Как бесконечно забавно устроен мир! У нас, в захолустной Яхромке – газовое отопление и скучные чугунные батареи, а здесь, в центре Москвы – настоящий камин с дровами.

Это конечно Сергей с его всеумеющими руками вычистил дымоход и наладил тягу. А так же порубил на дрова засохшую липу в конце Рождественского бульвара. Говорит, рубил среди бела дня – никто и внимания не обратил. Ну, верно – в Москве ведь все равно, что в лесу. То есть вроде ты в толпе, и люди со всех сторон, но каждый занят своим и ни на что вокруг не обращает внимания. Тут не то что дерево срубить – голову человеку отрезать можно, никто и не обернется.

Вокруг везде валяются сорванные обои, и кисти, и банки с краской, и запах скипидара, такой резкий, что щиплет глаза и нос. Но мне хорошо, и я чуть ли не впервые в жизни ни на что не отвлекаюсь, не заморачиваюсь. Просто себе живу и дышу, наслаждаясь каждым мгновеньем..

Как Костя смотрит! По глазам видно, что ему со мной хорошо. И Сергей смотрит на меня, кажется, я ему нравлюсь тоже, и, кажется, это нравится Косте. Это немножко запутано, но все равно приятно.

До завтра еще целая вечность, и мне больше всего на свете хочется потратить ее именно так – сидя здесь, глядя друг другу в глаза, и трепясь ни о чем.

В руках у меня толстая, белая, изнутри совершенно бурая чашка с чаем – чистая черная заварка с маслянистым отливом. Чай горячий, я пью его маленькими глоточками, и внутри у меня разливается тепло, как от вина. Или это не от чая вовсе?

– Серый, где ж ты ее нашел? – в который раз спрашивает Костя.

– Да она сама нашлась! – машет рукой Сергей – Ты вот лучше скажи, как я ее не признал сразу по твоим рассказам? Он же, – это уже мне. – Он же мне все уши про тебя прожужжал – и глаза как небо, и коса до пояса, и ноги от ушей. Ну прям всю как есть обрисовал. Уверен был – увижу – не пропущу. И вот на тебе!

– И чего, не похожа оказалась? – я невинно скашиваю на Костю глаза, и мы все хохочем, громко, безостановочно, до колотья в боку

*

– Еще чаю? – спрашивает Сергей. – И вот, есть еще булка. И сыра кусок, но он черствый.

– Ничего, давай, у меня зубы крепкие, справлюсь. – Я страшно голодная – дома ведь так толком и не поела.

– Яблоки, – вспоминает вдруг Костя. – Еще ведь есть яблоки! Посмотри, Серый, на полу в кладовке.

Кладовка – крохотная, метр на метр, скорее не комната, а стенной шкаф при входе, и по всему периметру пола в ней рассыпаны яблоки – зеленые, с неровными бугристыми боками, с кислинкой, крепкие – раскусишь, и рот сразу заполняется вязкой слюной.

В кладовке этой нет ничего, кроме яблок.

– Родители, прежде чем отбыть, смотались напоследок на уже проданную дачу, и все яблони там обтрясли. От пола до потолка тут было. Дверь еле закрывалась. А приоткроешь – и береги голову! Сразу как дождем! Помнишь, Серый?

– Ага, – Сергей потирает затылок, точно его только что шмякнуло туда яблоком. – Ну так что, – говори, – ремонт, похоже, на сегодня по боку?

Костя разводит руками, молча кивает на меня, дескать, ничего не поделаешь.

– Тогда я погнал, – говорит Сергей преувеличенно деловым тоном.

Я пытаюсь возражать, уверяю, что совсем не буду мешать, тихонько посижу в уголочке, да что там, ведь договаривались же, ну что они, в самом деле, пускай продолжают, раз начали.

Хотя все это, ясное дело, липа. Мне страшно хочется, чтобы Сергей поскорей ушел, и мы с Костей остались, наконец, вдвоем.

Страшно хочется, и в то же время очень страшно. Я даже представить себе боюсь, как все будет.

*

Оказалось, начало – это вовсе не первый совместный секс. Начало, это когда вы взахлеб, вразнобой, без конца, перебивая и перекрикивая друг друга, рассказываете о себе все. Ведь столько времени прожито врозь! Нужно срочно, сейчас, немедленно наверстать упущенное!

И раньше люди знали об этом, а потом позабыли.

Дом, в котором ты рос, сад, школа, первые обиды и боли, первые радости и счастья. Мечты, которые пришли и ушли, сбывшись по ходу, или не сбывшись. Книжки, которые прочлись, и кины, которые посмотрелись. Собаки, кошки, мышки и хомячки. Выкормленный пинцетом скворец, орущий по утрам в окно «Настя дура!» – вместо будильника.

Все это наспех комкается и запихивается в разговор – точно он единственный в жизни, и нужно успеть втиснуть в него как можно больше, словно он не только первый, но и последний, как будто потом никаких разговоров уже никогда не будет. Точка ноль, с которой начинается все.

Потому, что нужно обязательно успеть все-все рассказать, до того, как…

Мы лежим, тесно переплетясь, как котята в лукошке, в старой-престарой, более чем столетней, провисающей брезентовой раскладушке. Нам холодно, потому что камин давно прогорел, а центральное отопление в Москве уже не работает. Мы – единственные источники тепла в квартире. Мы щедро делимся им друг с другом, и бережно храним под Костиным пуховым спальником.

По стенам пробегают яркие отблески рекламы с крыши соседнего дома. Поворачивая голову и скашивая глаза, я пытаюсь разглядеть стрелки на светящемся циферблате будильника на столике у кровати.

– Ого! Уже почти пять!

– А это важно?

– Мне вставать через час, пятнадцать минут, сорок пять секунд.

– Так скоро?!

Да, быстро она промелькнула, моя вечность. Впрочем, с вечностями оно всегда так.

Мне ужасно уютно на его плече. Мы вообще как-то потрясающе вписываемся друг в друга – не мешают ни руки, ни ноги, ни колени, ни локти.

Как я вообще могу думать о том, чтобы встать и куда-то уйти?!

Рассвет. По комнате разливается млечный, серовато-белый свет. Костя осторожно приподнимает одеяло и внимательно разглядывает меня. Вчера у нас не было на это времени. Я картинно переворачиваюсь и потягиваюсь как кошка.

– У тебя колени… округлые. И вообще, все линии плавные такие, перетекающие одна в другую.

– И что? Это плохо?

– Нет. Это красиво и гармонично.

– А у тебя подбородок..

– Что? Колется? – машинально проводит по подбородку тыльной стороной руки.

– Нет. Щекочется.

– Насть, а что вообще теперь будет? Вот я приду в четверг на прием и – что?

– Ну… стандартно. – Я чувствую себя профессором. Элементарно, Ватсон! – Гормоны, которые ты сейчас пьешь, заставляют клетки эндометрия внутри кармашка делиться как бешеные, и формировать децидуальную оболочку. Ну, они сперва на УЗИ проверят, достаточно ли она разрослась, и, если да, то эмбрион поместят в тебя. Он укоренится, начнет расти, развиваться, растить себе жабры, хвост, глаза, уши, нос, внутренние всякие органы… Костя, ты что спишь?

– Я… нет, что ты?! Я тебя слушаю. Только ты как-то так рассказываешь… убаюкивающе …. и не до конца понятно. И я ж вообще, не совсем о том спрашивал.

– А о чем тогда?

– Ну я хотел знать – что со мной будет? В смысле, ты все так хорошо рассказываешь, подробно – но я как-то во всем этом не вижу себя. Что я тогда буду чувствовать?

– Ну… холод от металлического стола… тошноту от колес, что дают для премедикации. Может. страх, что повредят что-нибудь во время подсадки, или что не привьется, – я старательно припоминаю все, слышанное в такие минуты от пациентов. Однажды кто-то закричал лаборантке, склонившейся над столом с драгоценным стеклянным цилиндриком, небрежно зажатым меж двух изящных, наманикюреных пальчиков: «Осторожней, уронишь!» Она тогда вздрогнула, и в самом деле едва не выронила.

– Так странно думать, что вот я сейчас… ну, что вот мы с тобой, ну, короче, ты меня понимаешь… А в то же самое время он, где-то там, в пробирке, в темноте, в термостате делится, развивается – совсем один, без никого, даже без меня. Как думаешь, ему там не страшно?

– Глупый, это же только клетки, ну сгусток плоти такой – как ему может быть страшно! Для страха мозги нужны, на худой конец нервная система какая-то примитивная.

– Ты точно знаешь?

– Кость, ну ты сам-то что, в школе не учился?

– Учился, конечно. Но все-таки.. Нет, но все-таки… С одной-то стороны, конечно, это только клетки и все такое, ясно, но с другой-то стороны – все-таки… ребенок. Нормальный-то ведь ребенок – он в этом возрасте не сидит один-одинешенек в каком-нибудь там шкафу. У нормального везде вокруг мама. Понимаешь, что я сказать хочу?

– Да, наверное, понимаю. Ну хорошо, а вот если бы ты сейчас, ночью, оказался бы перед этим самым термостатом – вот что бы ты стал делать? Спел бы ему колыбельную, что ли?

– Не знаю. Может и спел бы.

– Ой, Костя, ты чудо!

*

Поиски своих вещей на чужой территории. Лихорадочное отыскивание носков – один под раскладушкой, другой почему-то возле камина, хорошо, хоть в огонь не попал.

Костин телефон издает душераздирающий писк – Вам пришло важное сообщение! Срочное сообщение! Открыть и прочитать немедленно!

Ни хрена себе – шесть часов утра! Пожар там у них, что ли?

Костя сонно, не глядя, цапает со столика аппарат, читает, хмыкает, потягивается. Откладывает в сторонку. Тянется ко мне, так же сонно, не глядя, находит, притягивает к себе, утыкается носом в затылок.

– Кость, я так опоздаю!

– Опоздай! Вообще на фиг никуда не ходи! Ты теперь когда оттуда вернешься?

– Ни хрена себе заявочки! Это что, допрос, что ли? Ну, допустим, завтра.

– Кошмар! С кем я связался? Шляется по ночам, заваливается обратно под утро…

– Ну, что сделаешь? Работа такая.

– Во-во, все вы так говорите.

– Все?! Кто это «все»?! И вообще, надо еще разобраться, что это у тебя за смски ни свет ни заря!

– Вот это как раз действительно по работе.

– «Работе»?! Костя, ты что, где-то работаешь?

Костя чертыхается еле слышно. Похоже, он сболтнул ненароком что-то явно лишнее.

Я ведь почти наизусть помню его анкету. О работе там не было ни полслова. Окончил среднюю школу экстерном. В графе «источник дохода» совершенно точно указывались «семейные сбережения».

– Эй, да ладно тебе, колись уж, раз начал!

Костя кривится, как от боли. Видно, что отказывать мне в чем-то для него истинная мука.

– Не могу. Понимаешь, Насть, это тайна. Причем даже не моя.

– Костя! – может и не надо его так дожимать, но со сна у меня контроль стыда и совести слабнет, а любознательские и прочие инстинкты делаются абсолютно неуправляемы. Я подлезаю ему под руку, трусь головой о колючую щеку, прижимаюсь всем телом, трогаю за всякие места…

– Насть, ну не могу я!

Я резко отстраняюсь и делаю мрачно-обиженное лицо. Встаю и молча начинаю одеваться. Блин, что это еще за секреты полишинеля? В конце концов, я не только его девушка, я еще и его акушерка! Я видела его не только голым, но и изнутри. Что еще за на х…

– Насть, я скажу, конечно, но учти – это тайна. Причем не только моя, но и Серегина, и еще там… людей. Если когда-нибудь, кто-нибудь… Блин, даже не представляю себе, что тогда такое начнется!

– Могила! – я делаю торжественное лицо, изо всех сил стараясь не рассмеяться – уж больно у него грозный вид!

– Я – «Предсказатель».

Улыбка сама собой сползает с лица. Я застываю с недозастегнутым лифчиком.

– Ты – что?! Не может быть! Как?! Каким образом?!

*

Несколько лет назад в сети стали появляться краткие лаконичные сообщения, типа «В связи с ожидающейся на ближайшей неделе аварией на 22-м Молокозаводе в ближайшие месяцы исчезнут из продажи глазированные сырки „Смайлик“». «Завтра с семи пятнадцати до восьми тридцати движение поездов метро на перегоне Крымская – Яблоневый Сад будет остановлено по техническим причинам» «В воскресенье, седьмого мая, с семи тридцати до девяти семнадцати на съезде на четвертое кольцо с Ярославского шоссе ожидается пробка». Отправителем этих сообщений числился таинственный Предсказатель.

Под каждым предсказанием всегда стояло маленькое рекламное объявление: мол, желающие узнать свое личное, персональное будущее могут сегодня с такого-то по такой-то час перевести на счет (номер счета каждый раз указывался разный) означенную сумму, сообщив при этом о себе следующие данные: имя, отчество фамилия, год и место рождения, и адрес электронной почты, на который будет выслано готовое предсказание.

Народ читал, посмеиваясь и удивляясь неистощимым способностям одних людей дурить головы другим. (Костя, впрочем, утверждает, что единичные просьбы о персональных предсказаниях, подкрепляемые переводами требуемых сумм, начали поступать с самого начала.)

«В среду, 14 февраля, с восьми до десяти утра ожидается взрыв газа в доме номер 71 по Котельнической набережной. Приносим соболезнование семьям погибших»

Выглядело неприятно. Особенно когда 14 февраля в восемь часов тридцать минут по московскому времени взрыв действительно имел место быть. И погибшие действительно были.

Предсказания возникали в сети то тут, то там, с удручающей нерегулярностью. Иногда целый месяц или два, или три – ничего, иногда по два раза за одну неделю. Я, их честно говоря, не отслеживала, так, случайно, пару раз на глаза попалось, но шуму от них было много, особенно после того, как Предсказатель предсказал, что результаты очередных президентских выборов практического значения не имеют – избранник все равно скоропостижно скончается от инфаркта в ближайшие 48 часов после выборов. Или после теракта в Ново-Дмитриевском метро, когда вся Савеловская метроветка на долгие месяцы застыла в оцепенении.

Я, конечно, не раз слышала легенды и сказки о людях, получивших и выгодно использовавших свои предсказания. Надо сказать, не все, пославшие деньги и запрос, получали ответ. К некоторым деньги возвращались обратно – причем иногда просто в конверте, вложенным чьей-то рукою в почтовый ящик. Ни извинений, ни объяснений к этому не прилагалось. Процент этих неудачников определить было трудно, так как далеко не все предавали гласности факт, что посылали запрос, тем более – что получили ответ.

Ведь вовсе не все можно изменить, даже если заранее точно знать, что тебя ждет за поворотом. И вовсе не всегда, даже зная, что ничем хорошим это не кончится, человек может позволить себе не свернуть.

– Ты пойми, я тебе доверил такое… – Костины руки судорожно сжимают мои запястья, глаза не отрываются от моих. – Никто, никогда, ничего об этом не знал! Даже моя бывшая девушка!

– Тогда почему ты мне рассказал?

– Потому, что ты – это ты!

Мне все-таки не верится.

– И что, это всегда были вы? Простые пацаны, школьники?

– Не просто школьники, а ученики Второго Московского Физико-Математического Лицея.

– Г-споди, Второго! Интересно, чем тогда заняты ученики Первого?! Изобретают, небось, на досуге, нейтринную бомбу! Сколько ж вам было, когда все началось? Двенадцать? Тринадцать?

– Ну, где-то так.

– Да, теперь понятно почему так и не нашли, кто за этим стоит. Кому ж придет в голову…

И что, это просто такая программа?

– Не просто, а ТАКАЯ программа! Способная проникать во все области жизни – в медицинские файлы с момента начала родов, архивные записи школ, садов и яслей, записи видеокамер на светофорах, в офисах и кафе, прачечных самообслуживания, со всех предприятий, учреждений, фабрик, вокзалов, аэропортов, в любые архивы, банки, полицейские протоколы… да куда угодно! Потом собрать все сведения воедино и систематизировать. Хотя иногда и этого всего оказывается недостаточно. Мы ж все-таки не волшебники – и Костя шутливо разводит руками.

– Но ведь наверняка куча людей, и притом профессионалов занимается прогнозированием, и наверняка ведь есть множество программ..

– Есть. Просто наша лучше.

– Костя, но ведь если это правда, тогда… тогда ты должен быть очень богатым человеком! А это все… – я выразительно обвожу рукой убогую обстановку вокруг.

Он горько усмехается, и я неожиданно замечаю вовсе не детские морщинки в уголках его глаз.

– Сколько вопросов! Тебе разве не пора на работу?

– Пора.

Костя наклоняется и целует меня, и лифчик снова падает на пол, и я чувствую, что вот-вот опоздаю, а мне, в моем положении, нельзя опаздывать, ни капли, ни на секунду, нельзя опаздывать вообще…

*

Последние мои смены в обсервации. Остались всего две смены – эта, и еще одна в конце недели. А в расписании следующего месяца я уже не стою.

Неуверенные взгляды вокруг, полу-сочувственные, полу-вопросительные:

– Эй, а правда, что тебя хотят это… того?

– Правда. Только вот неясно пока, того или этого.

– Да ты что?! – и бочком, бочком так в сторонку – всем ведь известно, чужие неприятности заразительны.

Доктор Лева ловит за рукав в коридоре:

– Настя, если это правда, то, что я слышал, то ты это, имей в виду: так просто мы тебя им не отдадим! Ишь, чего удумали! Этак весь персонал толковый поразгоняют – а кому работать тогда! Ведь это если тебя, с твоими руками…

– Лев Самуилыч, я сама еще ничего толком не знаю!

Можно подумать, от него что-нибудь зависит!

Наш Институт, как собственно и любой роддом, состоит из трех, слабо связанных между собою звеньев. Врачи, акушерки и педиатры обитают в разных, не пересекающихся мирах, взирая друг на друга сквозь радужные прозрачные стенки каждый своего пузыря. А каждый такой пузырь, как отдельная планета, кружится по своей индивидуальной орбите. И внутри у каждого свой устав, распорядок, традиции, иерархия.

Короче, если старшая акушерка отделения что-то решила, то у врача, будь он хоть дважды зав. отделением, не много шансов повлиять на ее решения.

Разве что поговорить с нею по душам в курилке, да и то, если у них чисто по-человечески хорошие между собой отношения. Не наш случай.

Очень странно чувствовать себя наполовину чужою в родных стенах: не то гостьей, не то изгнанницей. Как-то рассредотачивает, что ли. Мешает собраться, взять верный темп, и бодро бегать по отделению, занимаясь привычной работой. Впрочем, и работы-то почти нет. Капельницы поставлены, мониторы подключены, антибиотики проколоты. Назначения после обхода выписала. В родзале покамест нет никого. Анализы, что ль в лабораторию отнести?

Обычно я в такие минуты забьюсь где-нибудь в уголок и читаю. Но сегодня строчки расплываются перед глазами – то видится Костя с его великими тайнами, то вспоминается наша ночь и сладко ноет низ живота, а то как представлю себе себя в роли старшей над пустынными коридорами мужского акушерского – и такая тоска берет!

Позвонила Марфа, рассказала, что мелкая сосет без продыху и не дает себя ни на секундочку никуда отложить так, что даже в туалет сходить невозможно. Что дядя Саша, радость наша, наконец возвратился со своих элитных особняков на Дубровке, кои строил последние две недели в режиме нон-стоп, но помощи от него все равно никакой, так как по его словам, таких махоньких он боится. А мама с Оскаром еще со вчера заперлись в ее комнате, и, судя по доносящимся оттуда крикам, бой у них там идет не на жизнь, а насмерть. Прочие мелкие, включая недавно освоившую ходьбу Татьяну, носятся по дому, как слоны, сокрушая все на своем пути. Короче, чтоб с утра я как штык была дома – до этого времени Марфа как-нибудь еще постарается продержаться.

Позвонил Костя, наговорил каких-то глупостей, от которых заныло сердце, и захотелось все немедленно бросить, наврать, что в доме пожар, потоп и все без меня помирают (что, судя по Марфиному звонку, вполне могло оказаться правдой) и бежать со всех ног к нему. Послала Костю на фиг, и велела не звонить больше на работу.

Черт, может дело все в том, что я просто не выспалась!

Возвращаясь с третьего этажа из лаборатории, я мрачно смотрела себе под ноги и не сразу услышала, что меня зовут. На площадке между этажами, на подоконнике сидел Игорь и смотрел куда-то вдаль, за верхушки растущих позади Института сосен. В руках он мял сигарету, конечно же не курил – не здесь же! – но видно, ощущение сигареты в руках очень его морально поддерживало.

На звук моих шагов он, не оборачиваясь, произнес:

– Настя, ты? Постой, поговорить надо.

Я не удивилась – мы всегда легко находили друг друга, хоть с закрытыми глазами, хоть в темноте.

– Привет, что нового?

Тут он, наконец, соизволил поворотится.

– Это у тебя «Что нового?» Довела, говорят, начальство, разглядели, наконец, твои тщательно скрываемые излишки культуры и образования?

– Ну, типа того, – помимо воли я усмехаюсь. В таком ракурсе на свое увольнение – или все-таки перевод? – я как-то еще не смотрела.

– Ну и правильно! Я ж всегда говорил – с самого начала тебе там делать не хрена было! Странно, что они только сейчас очухались! Ежу ведь ясно, где речь идет о заливках и прочем детоубийственном бизнесе, орудовать должна не сопливая рефлексирующая интеллигенточка, а нормальная разбитная деваха, вроде вашей Лизки, которой все всегда по барабану. Уж она-то не растерялась бы, не боись! Она б ему на раз свернула шею, твоему недоноску, как куренку, и поверь мне, совесть бы ее потом ни сколько ни мучила. Нам, врачам, оставалось бы только мертворожденность зафиксировать и спасибо сказать за проявленный профессионализм

– Ты и правда так думаешь?

Странно, но сама я как-то ни разу не задавалась этим вопросом: а что другие сделали бы на моем месте? Или, вернее, что они уже делали, и наверняка не раз, ведь не первая же я так попала?

Черт, а может Игорь и в самом деле прав, и как ни бейся, а просто все это не мое?

Или, окажись я этажом выше, в нормальной родилке, все могло бы сложится совсем иначе? Хотя вряд ли, там ведь все гораздо жестче и консервативнее, и нет почти никаких шансов остаться с роженицей совсем уж наедине. Оттуда я с моими, с материнским молоком всосанными, акушерскими навыками, наверняка бы вылетела гораздо раньше.

Игорь, между тем, продолжал, как обычно, не замечая, что я вовсе его не слушаю.

– Не, а согласись, толково придумано – тебя в Третье Акушерское! Они ж все от зависти полопаются теперь, как узнают! Ты только прикинь, какая у тебя будет зарплата – там ведь сплошной хозрассчет, все поголовно контрактники – ну, а как иначе, мужики ж естественным образом не залетают! Так что с каждого контракта тебе процент! Ну, пусть их там не много, зато цены-то какие! И плюс надбавка за руководящую должность! Насть, зарплата у тебя будет – ни одной акушерке в Институте не снилось! Короче, чаевых сможешь уже не брать!

– А ты подумал о том, что у меня там родов не будет? Никаких, никогда? Уже одно это…

– Подумаешь, роды! Ты что, не напринималась еще? Насть, может я тебя сейчас удивлю, но большинство людей ходят на работу не кайф с нее ловить, а деньги зарабатывать. Пора тебе уже взрослеть, наконец. И потом, ты ж хоть и не замужем, но тоже ведь не одна на свете. Матери немного поможешь, у вас же там, помнится, семеро по лавкам? Да ты никак еще отказаться думаешь?!

– Ох, не знаю, Игорь, ничего я еще не решила!

Он обхватил меня за голову, притянул к себе. Нос мой привычно уткнулся в изгиб между ключицей и шеей, ноздри вдохнули знакомый запах.

Я немедленно высвободилась, и отскочила в сторону чуть ли не на полметра.

– Ну, ты чего, дурочка? Я ж по-дружески!

– Знаю я твою дружбу!

– Правда, Настя, ну что ты? Я ж, чес-слово, ничего такого.

– Так ведь и я ничего.

– Ну, так подойди поближе, что я тебе, кричать, что ли, должен?

– Ой, Игорь, ничего ты мне не должен, и давай лучше разбежались уже по-хорошему. Меня работа ждет, тебя, небось, тоже. Пока-пока.

И я уже повернулась к нему спиной, но он сцапал меня за полу халата.

– Насть, постой секунду! Я ведь не к тому. Поговорить надо!

– Говори.

– Не здесь. У меня к тебе разговор… длинный. Давай встретимся завтра вечером? Позвони мне, как отоспишься.

– Игорь, ты что, совсем с ума спятил? Ничего я тебе не…

– Да не кипятись ты так! Говорю ж, дело у меня к тебе. Важное. Прям жизни и смерти. Позвони, хорошо?

Что-то у него в голосе было такое… на него самого непохожее. В общем, я кивнула, и побежала, а он остался сидеть на подоконнике, глядя мне вслед и посыпая все вокруг табаком из разломанной сигареты.

*

Смена тянулась бесконечно. Наконец, где-то ближе к семи вечера, привезли роженицу в платный бокс – с пятисантиметровым раскрытием, хламидиозом в анамнезе, и будущим отцом в костюме и галстуке.

Будущий отец пожелал при родах: «Ну, если и не в присутствовать, то, по крайней мере, быть где-то поблизости.» В соответствии с этим планом, он нежно поцеловал стонущую женщину в лоб, вышел из ее бокса, закрыл за собою дверь, и обосновался в пустовавшем соседнем. Плотно уселся в кресло для кормления, достал ноутбук и углубился в работу.

Я воспряла духом. Потому что пять сантиметров – это вам не хухры-мухры, а вполне солидно, вполне себе настоящие активные роды, а не какой-нибудь там жалкий прелиминарный период!

Значит, почти стопроцентно ребенок родится в мое дежурство. И я не буду зря бегать взад – вперед, мерить давление, отслеживать сердцебиение, смотреть раскрытие и менять в капельнице физ. раствор – все лишь для того, чтобы в восемь утра передать ее следующей смене – и привет! Кто-нибудь другой пожнет лавры, услышит первый крик малыша, и взволнованное задыхающееся: «Спасибо! Вы меня спасли! Без вас я бы ни за что не справилась!».

Хотя чем мы, собственно, им так уж помогаем? Не мешали бы – и на том спасибо! «Хорошая акушерка большую часть процесса сидит на своих руках и плотно прижимает их жопой к стулу!» – любимая поговорка тети Веры, маминой подруги и одноклубницы – я вам уже говорила, что она приняла нас всех?

Врач – дело другое. Врач – это человек, которого учили справляться с проблемами. Если роды протекают нормально – проблем нет, и врачу на них делать нечего.

Поэтому все врачи в роддомах подсознательно настроены на «Ну, что у нас плохого?», для них это даже и не шутка вовсе. Иной осматривает – у него аж руки дрожат: вот, вот, ща я что-нибудь такое нарою, и уж тогда…

Ясное дело, кто ищет, тот всегда найдет. Это уж как пить дать.

Так что я лично к нормально рожающей женщине врача не подпускала бы на пушечный выстрел!

А уж самой стать врачом! У нас некоторые девочки пошли после училища в медицинский. Но только не я. Хотя вполне могла бы, диплом-то все-таки красный. Но на фига? Я, если честно, совсем не люблю больных, вовсе меня не увлекают всякие там страдальцы и их патологии.

Что же до акушерства… да настоящая акушерка, если хотите знать, в своем деле умеет и знает куда больше иного врача! Особенно если он молодой и неопытный, а она пожилая и со стажем. И любой честный доктор, положа руку на сердце, вам это подтвердит.

И даже я – девятнадцать лет, стажу неполных три года, казалось бы, что с меня взять, а поставь нас рядом с интерном-первогодком – ого! Да я прям профессор!

Кстати, вон один такой как раз и нарисовался – Митей звать. Второй месяц у нас тут крутится, а все никак шейку у матки найти не может. На осмотре сделает умное лицо и спрашивает у акушерки: «Какое-какое по-вашему тут раскрытие? Ах, на четыре пальца? Да-да, вот и мне так же показалось.» С понтом дела советуется. Как же, как же, плавали – знаем.

– Настя, здравствуй! – говорит, улыбаясь, Митя. – Какая ты сегодня красивая! Шоколадки хочешь? Был, понимаешь, в патологии на обходе, и вот, понимаешь, угостили. Отказываться вроде неудобно, а одному-то мне целую плитку не уговорить. Поможешь? Или ты на диете?

А может, зря это я? Может из него еще выйдет толк?

– Привет, Мить, давай сюда скорей шоколадку, какая там, к черту, диета!

*

Женщина пророжала всю ночь. Тихо и мирно, с эпидуралью и всевозможным комфортом. Время от времени она вежливо спрашивала минеральной водички, или там поменять угол наклона экрана телевизора напротив кровати. Мужик ейный так к ней ни разу и не зашел. Впрочем, они иногда перезванивались. Его бокс был ближе к посту, поэтому время от времени до меня долетали его мужественно-нежные реплики: «Да, дорогая! Конечно! Все будет, как ты скажешь! И я тебя.» И громкие чмоки в телефонную трубку. А ее голос я слышала, только если она звала меня зачем-то, или начинала громко стонать.

Еще мне было слышно ребенка – сердцебиение монитор подавал прямо ко мне на пост, так что вся ночь у меня прошла под ровный и четкий стук, в ритме 140- 150 в минуту, чуть замедляющийся на схватках.

Часа в три оба будущих родителя одновременно стали терять терпение. Чем дальше, тем чаще задавались вопросы: «Ну, что? Скоро еще? Долго это еще будет продолжаться? Сделайте же, наконец, что-нибудь!»

Был бы тут кто из настоящих врачей, давно б сделал – пузырь бы плодной рванул, или окситоцину прокапал. Но все были заняты, так что мы с Митей просто по очереди заговаривали им зубы.

А ребеночек родился под утро, в четыре двадцать – сам, без никакой лишней помощи, выскользнул – мне только подхватить осталось и пуповину перевязать. Эпидураль к тому времени у матери отошла, до анестезиолога я так и не дозвонилась, так что стонала роженица под конец уже на весь коридор, зато и тужилась сама, абсолютно правильно, без каких-либо понуканий с моей стороны.

Мужик при каждом стоне страдальчески морщился – я видела, пробегая мимо – но так и не убрал рук с клавиатуры, не оторвал взгляда от экрана, и не зашел посмотреть, что там у нас и как.

Мальчик родился пухленький, щекастый, с белыми слипшимися кудряшками. Такое солнышко! Я вымыла его, завернула в пеленку и понесла показывать. Новоявленный отец молча выслушал мои поздравления, послушно взял ребенка из моих рук в свои, неловкие и трясущиеся. Некоторое время постоял с ним в руках, жадно всматриваясь в сморщенное, помятое, личико, и видимо, безуспешно пытаясь отыскать собственные черты. Ребеночек, однако, на данном этапе был еще вещь в себе – среднемладенцевый, ротик бантиком, бровки домиком, ни на кого конкретно пока не похожий…

Вернув мне дитя, мужик неожиданно поинтересовался:

– Сколько сейчас времени?

– Без десяти пять.

– Блин! Что ж я жене-то теперь скажу!

*

Смена сдалась легко, и с кружащейся от бессонницы головой я, жмурясь, выползла на утреннее солнце.

Как муха после зимы. Странно иногда выйти после суток из Института, и обнаружить, что где-то за его стенами тоже есть какая-то жизнь.

И вот, солнце, небо, весна. На деревьях клейкие листочки.

Я глянула вниз, и с высоты холма, на коем высится здание Института, отчетливо разглядела чернеющую у остановки за воротами маленькую фигурку. Фигурка была неподвижна, и не среагировала никак на подходящий автобус, что было странно, ибо автобусы у нас здесь не часты.

Так что я бодро полетела с холма вниз – мне-то упускать автобус уж никак не хотелось. Глупо, конечно. Успеть на него оттуда, где я была изначально, можно было лишь чудом.

Однако чудо произошло – завидев меня, фигурка мигом пришла в движение, замахала автобусу руками, вспрыгнула на подножку, и осталась висеть на ней, пока я не подоспела, не давая водителю возможности закрыть дверь и уехать. А едва я оказалась на расстоянии вытянутой руки, рука тут же вытянулась и втянула меня в автобус. Который немедля захлопнулся и покатился.

– Задницу в другой раз защемлю, кавалер недоделанный! – Рявкнуло матюгальником на весь салон, но мы с Костей не среагировали. Мы были заняты. Мы целовались. Шутка ли – целые сутки не виделись!

Голова у меня плыла от усталости, и было легче легкого потерять контроль над собой, и так, лежа на его плече, то засыпая, то просыпаясь, под убаюкивающее покачивание автобуса, а после лязганья на стыках поезда метро, поехать к прямо нему. В уютную мансарду с разбросанными на полу рулонами обоев, запахами краски и скипидара, потрескивающими в камине дровами. В мягкую, зовущую глубь продавленной раскладушки. Не заезжая домой, не встречаясь с Игорем, не принимая никаких животрепещущих решений.

Но это было невозможно. И, поцеловавшись в последний раз, мы расстались на станции монорельса, клятвенно пообещав друг другу созвониться как только, так сразу.

*

У меня на кровати окотилась кошка. Кошек, в отличие от собак, мама не отслеживает, не стерилизует и не прививает. Кошки живут сами по себе во дворе и доме. Они ловят мышей, лопают корм из широкой и низкой миски, всегда стоящей у нас на веранде, заходят и выходят, когда им вздумается, в общем, сами разбираются между собой. Время от времени большая часть поголовья вымирает от кошачьих вирусняков – мама называет это естественным отбором. Если больная кошка попадется кому-нибудь на глаза, ее, конечно, будут лечить – все-таки мама в прошлом ветеринар, в смысле, кончала местный ветеринарный техникум. Но обычно кошки умирают тихо, загодя исчезая с этой целью из нашего шумного дома.

Никто никогда точно не знает, сколько всего у нас кошек. У них даже имена не у всех есть – хотя эту, конкретную, мелкие зовут Масей, и вечно используют в своих играх – то спеленают, то бантик на шее навертят, то в коляске вместо куклы катают. Мася кроткая, терпит. Мурзей, например, большей частью обитающий во дворе, и в дом забегающий лишь пожрать или в сильные холода, глаза бы им за такое выцарапал. Ну, так они к нему и не лезут.

Как бы там ни было, а лечь-поспать сразу не получилось. Пришлось срочно перекладывать кошкиных детей, попутно сооружая им гнездо из картонки и тряпок, перестилать постель, забрасывать мокрое и грязное белье в стиралку.

Все это я делала одной левой рукой, поскольку правая была занята Маринкой. Ведь, стоило мне войти, как смертельно уставшая Марфа, немедленно протянула мне дочку со словами: – О! Ты наконец-то ты пришла! – и повалилась на кровать в беспробудном сне.

Накормив мелюзгу, и выпив сама заодно с ними чаю, я решительно затарабанила в мамину комнату. Плевать мне, хоть у них там атомная война, хоть любовь до гроба. Я тоже человек, и тоже спать хочу.

Открыли мне неожиданно быстро.

Мама с Оскаром сидели на ее кровати. Посередине между ними располагался большой, старый и потрескавшийся жостевский поднос, заполненный окурками, блюдечками и чашками из-под чая и кофе, огрызками сухариков и печенюшек, бокалами из-под вина и с ним, бутылками, открывалками, ручками, блокнотиками… На кровати вокруг живописными грудами располагались многочисленные бумажные книги, пара электронных и два планшета. Оскар, в одних джинсах, сидел на углу кровати, прислонившись к стенке, и курил трубку, привычно направляя кольца дыма в открытое окно над изголовьем кровати. Мама сидела в накинутой на голое тело длинной, до колен полосатой майке, и то маниакально стучала по клавишам ноут-бука, то прыгала с одного на другой по снимкам, сделанным, по всей видимости, в секторе Д, одновременно горячо убеждая в чем-то Оскара.

– Прошу прощения, господа, – сказала я, – не без труда боком втискиваясь в узкое пространство, между кроватью и стенкой, сплошь завешенной книжными и прочими полками. Одной рукой я прижимала к себе Маришку, в пальцы другой клещом впилась Татьяна.

– Мам, я, короче спать хочу, а Марфа, собственно, уже спит. Так что подключайся, пожалуйста, к процессу, – решительно проговорила я, складывая на кровать обеих малышек, и сама присаживаясь на край. Маринка, выпущенная из моих рук, немедленно завопила. Татьяна, подвывая басисто и глухо, быстро поползла через все препятствия в направлении мамы.

Мама, не переставая печатать, сдвинула с колен ноутбук, спустила с плеч растянутую у горловины майку и почти машинальным, синхронным движением рук подхватила обеих девок – все-тки не зря у нас предпоследними родились близнецы! – одну справа, другую слева – и пристроила их к груди. Обе немедленно деловито зачмокали.

Я остро позавидовала – у меня-то нет молока!

– Это ж представить только себе – люди не могут выйти, а врача к ним привозят раз в два-три месяца, и то если помрет у них там кто-нибудь мало-мальски снаружи известный, и активисты с Красного Креста Международного схватят кого-ни-то за жопу. А так ведь за все про все один фельдшер. Медпункт открыт с десяти до трех, и даже не каждый день. Да и не поняла я толком – есть там сейчас кто, или нет? Кажется, на сегодняшний день эта штатная единица вообще никем конкретно не занята. А если, допустим, посреди ночи кому-то плохо? Старику там, или ребенку? Или, вот, к примеру, женщина рожать начнет?

– В теории они могут подойти к КПП и попросить вертухая, вызвать скорую.

– Что особенно легко осуществимо, если, как мы с тобой поняли, бараки после отбоя в десять вечера закрываются на засов.

– Уверен, что предприимчивые люди давно проделали себе запасные выходы. Прорыли лазы какие-нибудь или норы. Поди, не первый год там торчат. И потом, наверняка есть такие, у кого телефоны, планшеты…

– За которыми постоянно ведется охота, которые у них отбирают. И у кого есть-то? У местных авторитетов? Так они не факт, что придут на помощь каким-нибудь мелким сошкам. И дети, Оскар, ты же сам видел, какие там дети! Ну надо ж для них хоть что-нибудь! Школу там организовать… медпункт круглосуточный… Наверняка ведь найдутся люди…

– Аглая, поверь, полумерами здесь не обойдешься. Хорошо, вот ты говоришь, школу. Запостить в сети фотки детей, с описанием их кошмарных условий жизни, добавить парочку интервью с какими-то 8—10 летками – я ж видел, как ты там строчила. Чтоб всем стало ясно, какие они там умненькие-способненькие, без образования пропадают. Ах-ах, люди добрые, помогите! И что, думаешь, из всего этого выйдет? Да к гадалке не ходи – зашлют туда десант соцработниов и попросту отберут всех наличествующих детей. Распределят их по усыновителям, детдомам и интернатам. Где будут у них, наконец, все условия, и школы, и детсады, и питание, и воспитание, а также, вполне вероятно, побои, унижения, и дедовщина. Не будет только мамы с папой, чтобы их защитить. То-то они тебе спасибо скажут за такую заботу – и дети, и родители!

– Ну, а что тогда, по-твоему, делать? Бикфордов шнур, и взорвать забор с проволокой по всему периметру?

– Думать, Аглая, думать! Скорей всего, нас затем туда и запустили, что надеются – сейчас мы глупостей с разгону наворотим, они по нашим глупостям свои умные меры примут – и, глядишь, все осталось по-старому, а зато пара на вершок выпущено, и в очередной раз избежали взрыва.

Оскар на секунду задумался, откинул темные, с проседью волосы со лба, зачесал их назад пятерней.

– Бикфордов шнур – это бы хорошо, да… Это б мы с превеликим удовольствием… Но только ведь не поможет.

– Но что ж тогда? Ведь, согласись, все это и происходит именно потому, что мы все – люди вокруг – просто стоим, смотрим и ничего не делаем.

– Хорошо, и как же ты предлагаешь поднять против этого всех? К каждому индивидуальный бикфордов шнур-то не проведешь!

Тут глаза у меня всерьез начали слипаться. Потихоньку, сама незаметно для себя, я сперва продвинулась дальше вперед по их необъятной кровати, потом повалилась на бок, уткнулась головой в какой-то теплый и мягкий ком – может подушку, может, смятое детское одеяльце, может даже чье-то колено, наконец, втащила на кровать свои длиннющие ноги, подтянула к подбородку коленки и отрубилась. Последнее, что помню – кто-то накинул на меня сверху плед, но мама это была, или Оскар, точно не знаю. Наверное, все-таки Оскар, у мамы-то обе руки были заняты.

*

Я проспала! Проснулась – за окном сумерки. Мамина постель пуста, если не считать забытую в ней меня. Ощущение, что пропустила нечто ужасно важное, преследовало меня, пока я шла, запинаясь, из комнаты в ванную, потом к себе – в постели опять кошка с котятами, видать, не понравилось им мое гнездо. Телефон отыскался на зарядке, под небрежно сброшенной на стул грудой одежды. Звонков было на удивление немного – два от Кости, один от Игоря, еще один с какого-то неизвестного номера. Собственно, всего только семь вечера. Но ведь вечера же! Вот так всегда, вчерашние сутки начисто сожрали день.

А между прочим, на новой должности суток у меня больше не будет. Ну, разве что заменить кого-то придется. Старшие сестры отделения работают с восьми и до трех. А еще чаще уходят в час.

Выпив кофе, я все-таки соизволила отзвонить Игорю. Косте не стала звонить вообще – какой смысл, я ж не знаю, сколько этот таинственный разговор с Игорем займет? Вот освобожусь – и звякну. Просто сказать что еду.

Мамы не было. Татьяну она, видимо, забрала с собой. В своей комнате Марфа мурлыкала малышке какую-то песенку, и дядя Саша что-то гудел, довольно и басовито. Варька и Васька, умытые и в пижамках, смотрели мультики, и вообще в доме чувствовался порядок – не в пример утреннему бардаку. Похоже, Марфа отоспалась и начала приходить в себя.

Игорь ждал меня в кафе, в маленьком переулочке, недалеко от Таганки. Там было уютно, полутемно, из динамиков вечно шуршала какая-то тихая, ненавязчивая музыка, и поили там чаем. Что тоже было неплохо, так как кофе у меня уже из ушей тек.

Мы сидели по разные стороны маленького стола, посередине которого на маленькой газовой горелке светился мягким, красноватым светом стеклянный чайник. Игорь подливал мне чаю, подкладывал на блюдечко печенюшки, чуть ли не рвался размешивать сахар ложечкой в моей чашке. Во всем поведении Игоря чувствовалась странная, непривычная неловкость – будто мы на первом свидании, и он не знает, о чем со мной говорить.

– Это… – произнес он наконец хриплым от волнения голосом. —А хорошая сегодня погода была, верно? Тепло. Прямо как будто лето уже настало, а?

– Не знаю, не заметила. Почти весь день проспала. Игорь, так ты что мне сказать- то хотел?

– Прямо так сразу? Чего ты такая нетерпеливая? Погоди, дай человеку с мыслями собраться. Разговор-то ведь не простой.

– Игорь, кончай ваньку валять, какие могут быть у нас непростые разговоры, у тебя семья, у меня тоже своя жизнь давно…

– Своя жизнь, говоришь? – Он прищурился и придирчиво оглядел меня с головы до ног. – Это тот, что ли, тощий компьютерный хмырь? Что-то я его давненько не видел.

– Слушай, какая тебе разница? – я уже начинала злиться. – Давай уже, говори! Можно подумать, у тебя времени вагон. Самого, небось, жена дома ждет.

– Я развожусь, – произнес Игорь, словно ныряя в холодную воду. – Все это изначально было чушь, бред и не по правде. Но я молодой был, глупый, не понимал. Родителей тоже слушался – ну а как иначе, они ж мне деньги дают, квартиру купили, на работу устроили. Вырастили, выучили, жену вот нашли – красавицу, умницу.

– Ага. И что теперь изменилось? Родители переставали давать? Выгнали с квартиры? Жена поглупела и подурнела?

– Настя, зачем ты издеваешься? Хотя да, я виноват, должен был с самого начала предупредить… Но я ведь и сам не знал, что так, как с тобой, ни с кем уже никогда не будет! Откуда мне было знать, что я всех потом начну сравнивать с тобой? Ты ведь у меня не первая даже была! Как, собственно, и я у тебя. Так какого ж черта!

Он горячился, и явно нес какую-то чушь, но мне было его жалко. Я положила руку ему на плечо. Он резко выдохнул и замолчал.

– Игорь, я чем-то могу помочь?

– Да! Выйти за меня замуж!

Это было так неожиданно и нелепо, что я не выдержала и рассмеялась.

– Что тут смешного?

– Игорь, ну согласись, после всего, что у нас с тобой было… Теперь, когда…

– Именно после всего, что было! Именно теперь!

– Но… послушай, – заговорила я, стараясь осторожно подбирать слова, как с больным. – может, не стоит так уж с плеча, сразу же ставить на всем крест… Все-таки вы еще не развелись. Может, это у вас просто… ну, знаешь, период такой. Бывают ведь в семейной жизни всякие периоды. А потом, глядишь, все наладится. И ведь у вас же ребенок…

– Ах да! – встрепенулся он вдруг. – Ребенок! В нем-то все и дело! Точнее, в ней. Ты же знаешь, у нас девочка, Светка.

Я как раз не знала. То есть, наверняка, слышала от кого-нибудь, но как-то не отложилось.

– Она, Оля то есть, короче, ушла, а девочку оставила мне. Ты, говорит, хотел – ты и воспитывай.

– Чушь какая-то! И давно?

– Да уже скоро три недели! И она не вернется, я знаю. Она уже и на развод подала, и контракт подписала. С американским театром каким-то… не помню… забыл название. С детьми этими все на фиг забывается! Детский сад, памперсы, игрушки… Спасибо мама согласилась забрать сегодня на вечер.

– Послушай, но это же не может быть навсегда! Она одумается и вернется! Никакая мать не согласится расстаться со своим ребенком…

– А это и не ее вовсе ребенок. Это… наш с тобою ребенок. Помнишь, ты тогда говорила про яйцеклетки? Ну и вот. Оля-то не могла рожать. Они там, в школе балетной, если у девицы какой перспективной начнет лет в двенадцать-четырнадцать ну, там, сиськи чересчур отрастать или задница, так сразу гормоны пихают, чтоб, значит, затормозить. Ну, кому-то ничего, вроде как с гуся вода, и рожают потом, и все. А у кого-то сразу кирдык, и ничего уже потом не фурычит. Калечат, в общем, детей. Во имя высокого искусства. А я, как узнал, подумал – ну, раз так складывается, и у нас с тобой все, и с ней вот такая петрушка, пусть хоть ребенок у нас будет общий. Ей, конечно, не сказал ничего. А тут вот случайно, по пьяни, проговорился. И все… не могу, говорит, ее больше видеть. Она к ней и с самого-то начала не очень… Ну ясно – не рожала, не носила, не кормила, и даже кровь не своя… А тут как услыхала, что от тебя… Она ведь, знаешь, имени твоего слышать не может. Наслушалась – я ж в первые месяцы все тебя по ночам звал, потом только перестал. Но девочка-то чем виновата? Насть, ты чего молчишь?

Я открыла рот, и сразу обратно закрыла. А что сказать? Оказывается, у меня есть ребенок. Дочка Света, полтора года. Детский сад, памперсы, игрушки…

– Г-ди! Что ж делать-то теперь…

– Как что? Я же сказал – выходи за меня замуж.

*

Это не укладывалось в голове. Ребенок, мой собственный, где-то там, без меня. Г-ди, полтора года, чуть старше Таньки! При нормальном раскладе я б ее еще грудью кормила. И у меня было бы молоко…

Г-ди, я ж ее даже ни разу не видела! Даже во сне, даже на фотографии! Даже не подозревала! Г-ди, Г-ди, Г-ди!

– Игорь, у тебя хоть фотографии с собой есть?

– Полно! – он протянул мне ай-фон.

– Вот, здесь с самого начала, с роддомовских. Я ж сам ее принимал! Ну, в родзале то есть присутствовал. А хочешь, УЗИ первое покажу?

– УЗИ, поди, тоже сам делал?

– А то!

Ощущение стремительно мотаемой назад кинопленки. Носатый профиль и пятипалая пятерня на УЗИ. Сморщенное красное личико новорожденной. Месячное дитя, осмысленно следящее взглядом за чем-то, оставшимся вне кадра. Пухлый пупс в розовом комбинезоне, втиснутый в автомобильное кресло. Светлые, почти белые волосы, серо-голубые, глубоко посаженные глаза, носик пуговкой, смешные, лопоухие уши. Уши явно мои.

– Я хочу ее видеть! Сегодня, сейчас, немедленно!

– Она же сейчас у моей мамы.

– Хорошо, поехали к твоей маме!

Игорь заметно смутился. Откинул со лба отросшие за последнюю пару недель волосы, потер пальцем переносицу.

– Гм. Боюсь, это будет не совсем удобно.

– Почему? Это ведь твоя мама!

– И что? Она ведь нас не ждет. У каждого есть право на свою личную жизнь. Я тоже был бы не рад, если б она чуть что вламывалась ко мне, просто на основание того, что мы с ней близкие родственники.

– Блин, какие там к черту родственники?! Мама – она же и есть мама! Или у вас не так?

Игорь чуть усмехнулся, самыми уголками губ.

– Не-а. У нас не так. Я думал, ты в курсе. За то время, что мы провстречались, ты сколько раз мою маму видела?

Я прикусываю губу. Что ж! Значит пришло время познакомиться.

– Не расстраивайся! Зато мы можем поехать сейчас ко мне, прекрасно провести остаток вечера. Ты ведь завтра выходная? Ну и вот! Отоспимся, устроим себе поздний завтрак, плавно переходящий в обед, и в пять поедем забирать Светку из садика. Годится тебе такое?

Я задумалась. Если я сейчас еду к Косте, во сколько, интересно, мне нужно встать, чтобы успеть доехать до дому, в темпе вальса разгрести образовавшийся к тому времени бардак, и в пять оказаться у дома Игоря?

– В пять, говоришь? Ну хорошо, в пять, так в пять. Тогда встречаемся у вашего гаража завтра без пяти пять, хорошо?

– Хм… Ладно, – Ничего не скажешь, держать удар он умел. Сделал попытку усмехнуться, но вышло кривовато. – Как хочешь. Наше дело предложить, ваше дело… – Игорь передернул плечами. Кивнул пробегавшей мимо официантке и щелкнул пальцами, прося счет.

– Сколько? Я заплачу за себя, – заволновалась я, видя, как он вскидывает брови. Ох, и дорогой же тут, наверное, чаек!

Игорь жестом велел мне замолчать.

– Ну, до этого я еще не дошел.

Мы вышли, и он, даже не глянув на свою авиетку, поплелся провожать меня до метро.

Двигались молча. К ночи поднялся ветер, я зябко поводила плечами, и старалась шагать быстрей, чтобы не слишком растягивать удовольствие от прогулки. Небо заволокло тучами, затянуло смогом, не видно было ни звездочки.

Остановившись под аркой у входа в метро, я повернулась лицом к Игорю.

– Как ты полетишь-то? Гляди, ветрила-то какой! Может, тоже со мной в метро?

– Заботишься? Беспокоишься? В роль, стало быть, входишь?

– Игорь, не лови на слове! Ты столько всего сказал – теперь дай обо всем этом подумать. С мамой посоветоваться, опять же.

– Остришь? Ну, давай, думай. Только не слишком долго.

– А ты меня не торопи! – я начала уже закипать. Сейчас как не выдержу, как выпалю ему в лицо всю правду! Что ни за что, никогда, ни при каких обстоятельствах, ни за какие коврижки не выйду за него замуж!

А с ним так нельзя. С ним надо осторожненько, как с больным.

Тем более, у него сейчас мой ребенок.

*

Обычно у людей бывают мама и папа. А у Кости были бабушки. Опять же, не две, как по норме человеку положено, а целых три. Даже и не бабушки по-настоящему, а прабабушки. Худенькие, хрупкие старушки, говорившие по-русски с легким французским акцентом. С молоком матери всосавшие идеи Великой Французской Революции. Свобода, Равенство, Братство! Вперед, к прекрасному, недосягаемому, всеобщему счастью! Да, через кровь! Да, через террор! Но к счастью же, к счастью!

И ведь в самом деле, долгие годы, не смотря ни на что, они как-то абсолютно не сомневались в досягаемости этого счастья. Пусть не сейчас, не сегодня, даже не завтра, но уж послезавтра-то оно непременно наступит – не может не наступить! Великое счастье, для всех, без исключения, никто не уйдет обиженным.

Толпы людей поднимутся в едином порыве, помчатся, размахивая кувалдами и цветами, к огромному зданию на Лубянке, и сроют его до основанья, разнесут по кирпичику, и пустятся на развалинах в пляс.

Восторженные, кудрявые, рано поседевшие девочки. Лаура, Роза, Луиза. Лаура – в честь Лауры Лафарг, Роза – в честь Розы Люксембург, и Луиза – в честь Луизы Мишель.

Их маму, Костину прапрабабушку, звали попросту – Мари-Клер, и была она потомком французских революционеров. Костин прапрадедушка познакомился с ней в Париже, куда успел смыться благополучно еще в самом начале неразберихи, но из-за нее потерял во всех смыслах голову. Жил бы себе и жил, не тужа, в Париже. Наверняка б тогда до старости дожил.

А он, как дурак, вернулся в Россию. Молодой инженер-строитель. Всю жизнь – недолгую, надо сказать – себя потом клял, всегда ж была голова на плечах, а тут вдруг бес попутал, идеалы увлекли. Вернулся в родной, бывший собственный дом, где родился и вырос. Чтобы вместе со своим народом строить прекрасное, волшебное, счастливое Завтра.

– Ты только представь себе – три крошечные девчушки, хорошенькие, как картинки, ни словечка по-русски. А их вдруг – раз! – и в советский детсад, да еще и на пятидневку…

Я морщусь. Мне все это совсем не так интересно. Мне хочется побольше узнать про Костю, и про его маму, а вовсе не про всех его прабабушек и прадедушек.

– Настя, но ведь это они меня вырастили! Ты же спрашивала про семью, про наши между собой отношения. Вот и терпи теперь! Потому что они и есть для меня семья. Ну, в смысле были. Сейчас-то уже одна только баба Лаура осталась, да и та вместе с родителями в Штатах живет. Ну, не совсем, то есть, с родителями. В доме престарелых она в каком-то их навороченном живет. Черт, знать бы заранее, уговорил бы ее не ехать. Уж как-нибудь мы бы с ней вместе вдвоем разобрались. И так ведь по большей части дома сижу. Но что уж теперь! Да, так вот, понимаешь, втроем они и сорганизовали мне детство, очень похожее на их собственное.

– Ты есть, ты в детстве тоже не говорил по-русски? Они что с тобой, по-французски всегда разговаривали?

– Ну почему всегда? Хотя, конечно, говорили немножко. Стишки, там, песенки. Они ведь из Парижа много книжек понавезли детских. Красивые такие, с картинками. Я тебе потом покажу.

– Картинки не выцвели?

– Не. Тогда как-то умели делать, чтобы не выцветало.

– Нет, конечно, разговаривали они по-русски, и со мной, и между собой. Ведь практически, вся их жизнь прошла тут. Но знаешь, это был… другой какой-то немножечко русский. Не тот, на котором все вокруг говорят. И вот когда я пошел в сад, ну и в школу потом в первый класс – все время чувствовал себя вроде как слегка иностранцем. Потом-то, в лицее, все это сгладилось как-то, да и немало нас таких «иностранцев» там оказалось. Но вот в начальной школе, в саду! Никто никогда сразу не понимал, что именно я хочу сказать, и, главное, зачем. Все время приходилось напрягаться, переводить со своего на общечеловеческий разговорный. С тобой такого никогда не было?

– Нет вроде бы. Но я вообще в детстве мало разговаривала. Тихая была такая, послушная девочка. Если, конечно, ко мне не лезли.

– Ого! А если лезли?

– Давала сдачи. Обычно одного раза хватало. Я хоть и тощая была, но длинная и угловатая – ну, собственно, как сейчас. Как заеду локтем под-дых, мало не покажется. Мне мама с самого начала сказала: прогнешься – затопчут.

– Ух ты какая! А я нюня был. Меня учили, что бить человека нехорошо. Особенно по лицу. Детсад весь промаялся мальчиком для битья. И в школе уже, в первом классе, как пришел первого сентября домой с фингалом, так оно и продолжалось, пока отчим сдачи давать не научил. Лет восемь мне уже было. Но он тогда круто за меня взялся, и карате, и борьба, и приемы всякие… Ко мне потом долго никто сунуться не смел. А вообще, скажи ведь – гадость, что приходится вот так, всю жизнь от всех отбиваться?

– И не говори! Не жизнь, а сплошные джунгли.

– Каменные. В настоящих-то хоть Закон был. У Киплинга, в смысле.

– Да и в этих есть. Кто сильный, тот и прав.

– Не-е, я не про такой закон. Я… про настоящий.

– Б-жеский, что ли?

– Да какая разница – Б-жеский, человеческий. Главное – настоящий.

– По-моему, не бывает. Даже у Киплинга – ну, если не Маугли, а что-нибудь повзрослее брать, Кима вот, например – все то же самое. Ты Кима читал?

– Читал, конечно. Я до фига всякого читал. Но мне-то какая польза с того, что я знаю, как оно в самом деле? Я ж от этого не перестану хотеть, чтоб стало по-другому.

*

– Когда я родился, бабушки хотели, чтоб меня назвали Винсентом. Слава Б-гу, мама не поддалась, пришлось им Костей удовлетворится. А что? Тоже семейное имя, в честь их же отца, нашего прародителя. Но они-то хотели Винсента.

Я сперва долго не мог понять – что за Винсент, почему Винсент? Хотя бабушки, конечно, сто раз мне объясняли – и вместе, и поврозь, и всегда со слезами на глазах, что это, мол, в честь дяди ихнего, младшего брата их мамы. Он у них был, кумир семьи, человек-легенда – ну знаешь, как это бывает с детьми, которые умерли, не успев толком повзрослеть. Родным в таких случаях почти всегда кажется, что это не человек был, а помесь ангела с гением, а уж если он до кучи еще и умел на скрипке…

– Он, что, умер ребенком?

– Да скорей уже тинейджейром. Понимаешь, он был намного младше сестры, и девочки – то есть я имею в виду прабабушек – хоть и мелкие были еще совсем, в него вроде как хором втрескались. Он приехал к ним погостить ненадолго, да так и застрял в России – пионерия, комсомол, новый мир, который строится на твоих глазах, твоими руками. Бабушки все уши мне прожужжали, какой, дескать, Винсент был красивый-умный-добрый-талантливый. Одно время, я его прям-таки возненавидел. Глупо конечно, он ведь все равно давным-давно помер. И помер-то он не просто так!

– В смысле? Как можно помереть сложно?

– А так вот. Самоубился. Первого мая, в собственный свой семнадцатый день рожденья. Эффектно, правда? Вернулись они с демонстрации – а он – пожалуйста! В коридоре висит, покачивается.

– Но почему?!

– Никто толком и не понял. Хотя он оставил записку – но уж больно путаную, всю практически из восклицаний и междометий. Типа он не видит смысла в жизни, ни в в своей, ни вообще. Типа, мир вокруг его не устраивает.

– Ха, кого б он когда устраивал! Хотя… довольно типичное на фоне пубертата явление.

– Ага. Ты только не забывай, что вокруг были тридцатые годы, прапрадедушку только арестовали, семья вся как на вулкане, а за окошком первое мая и сплошное «Ура – Да здравствует!». Такой себе общемировой пубертат. Да все б ничего, помер и помер, лишь бы был здоровенький. Вот только девочкам он успел всю душу разбередить. Вот чего я ему простить не могу. Понимаешь, им это помешало вовремя и естественно изжить эту свою детскую влюбленность. Уверен сто раз бы у них все прошло, не оборвись все тогда так резко и страшно. А в результате: две так замужем и не были – по их мнению, ни один встреченный мужик незабвенному Винсентику в подметки не годился. А бабушка, Лаура, исхитрилась-таки выйти, но тоже как-то криво и по-дурацки. Сестры так на нее за это обиделись – полтора года потом разговаривать с ней отказывались, до того возмущены были. И до конца жизни утверждали, что никакой там любви не было, а просто прадед мой внешне очень походил на покойного дядю, и это чисто внешнее сходство ввело бедную Лорочку в заблуждение, которое, по счастью, довольно быстро рассеялось. Хорошо, хоть дедушку моего родить успела. А то, прикинь, сейчас бы и меня на свете не было!

– Ужас какой! Не пугай меня так, пожалуйста, а то подумаю еще, что ты призрак.

Комната на моих глазах стремительно заполнялась призрачными серыми, тенями. Они двигались, разговаривали, заламывали в отчаянии руки, чего-то хотели, чего-то добивались, на чем-то настаивали… Стараясь избавится от этого наваждения, я привстала на раскладушке и энергично потрясла головой.

– Ну, и чем там у них все кончилось?

– Они расстались, не прожив вместе и полугода, так что дед мой вырос без отца, зато с тремя мамами.

– Ну, хорошо, семья в твоем понимании – это прабабушки, и сонм давно вымерших родственников. Но мать-то реальная у тебя есть? Ты с ней знаком хотя бы, вы как-то общаетесь?

– Знаком. Общаемся. Иногда, по скайпу. Но… понимаешь, мать – она ни на одну прабабушку ни капельки не похожа. Прям-таки до смешного! Они ведь все три точно близняшки были – маленькие, сухонькие, изящные. И дед мой, Винсент-третий…

– Тьфу, запуталась я! Ты хочешь сказать, второй?

– Да нет! Был еще самый первый Винсент – наш всехний предок. Помер давным-давно. Еще в позапрошлом веке. Большая семейная легенда. Тот еще был псих. Вечно в какие-то истории влипал, то любовные, то спасал кого-то. То в революции французской участвовал, то русских революционеров прятал. Типа, не то Робин Гуд, не то средневековый рыцарь.

– Я смотрю, у вас не семья, а одни сплошные психи.

– А то! Хотя мать-то у меня как раз нормальная, нормальнее не бывает. Ну ладно, вижу, совсем я тебя запутал. Ладно, постараюсь покороче.

– Да не, ничего. Мне даже уже интересно стало. Ты так здорово рассказываешь, прям все как перед глазами видишь.

Тени клубились, сгущались, обратно рассеивались, притворяясь небрежно брошенными в угол тряпками и скоплениями пыли.

– Правда, что ли? Тогда хорошо. Только ты укройся, как следует, а то смотри, одеяло-то совсем на пол сползло, замерзнешь тут у меня, как цуцик, чем я тебя отогревать стану? Дрова-то уж давно прогорели.

– Да уж найдешь чем!

– Думаешь? Ну, там поглядим. Ветер еще сегодня какой… Смотри, как форточка дребезжит. Да, так вот, дед. Не сбивай меня, а то я так никогда не закончу. Судя по фотографиям – живьем -то я его не застал, дед тоже был весь такой тонкий, звонкий, прозрачный. Но жилистый. Увлекался альпинизмом, и жена его тоже… В горах и остались. Самая романтическая смерть, какую только можно вообразить, что нет, скажешь? Ну, а мамуля моя не в отца пошла – настоящая гренадерша. Высокая, статная, рост под метр восемьдесят, ботинки сорок второго размера. Я рядом с ней – цыпленок. Она меня в детстве «французиком» звала – типа, слишком мелкий и деликатный. Таким, говорила, ротиком, только лягушечек поглощать, курьи ножки для тебя грубоваты будут.

– Думаешь, она тебя не любила?

– Да ну, что ты! Любила, конечно. Просто, видимо, я для нее слишком рано родился. Опять же, с отцом моим у них не срослось. Поженились студентами-второкурсниками, «по-залету» – тогда еще импланты платные были, не все себе позволить могли. Родили меня, спихнули бабкам, и разошлись, когда мне трех лет еще не исполнилось. Институт закончили, и разбежались. Я отца и не помню совсем – так, приходил пару раз в гости мужик какой-то, конфетами угощал. А когда мне пять стукнуло, мать снова замуж вышла.

– А с отчимом у тебя как?

– А чего нам с ним делить? Он там, с мамой, я тут, с бабушками. Мы друг другу не мешаем, наоборот, в случае чего оказываем посильную помощь. Ну вот драться он меня научил, потом еще грести, ну там, машину водить, авиетку – всякое такое, по мелочи.

– Но все-таки, особой близости между вами не наблюдается?

– Откуда бы? Но мужик он правильный, и с матерью они друг другу подходят – он тоже росточком, прямо скажем, не маленький.

– А свои дети у них есть?

– Да, дочка. Сестренка моя. И тоже, мелкая еще – а уже видно, что великанша растет. Не растолстеет если – возьмут в манекенщицы. А пока в баскетбол играет. За младшие классы школы. Мы с ней рядом – прям как из разных мультфильмов.

– А с ней у тебя какие отношения?

– Да никаких – она ж меня на семь лет младше.. Смешная… Да и потом, они все в Штатах живут, а я тут вот… остался.

– А чего ты остался-то? Или это они тебя тут… оставили?

– Нет, что ты, это я сам. Школу хотел здесь закончить, да и вообще, если подумать – чего я там позабыл?

– Давно они уехали?

– Да уж год скоро.

– И ты что, вообще не переживал, когда они все уехали? Ну, хоть поначалу? Все-таки мама…

– Честно? Нет. Я ведь и всегда как-то в основном при бабушках обретался. По бабе Лауре скучаю, да. Она тоже звонит иногда, говорит, скучает. Но лететь обратно боится – все-таки старенькая совсем, долгий перелет, тяжело. А я тоже… при всех этих обстоятельствах… вряд ли скоро к ним соберусь. Потом уже, когда все закончится, когда ребенок родится, съездим им показаться.

– А они знают, что ты задумал?

– Нет, что ты! Откуда?

– А как же ты им потом объяснишь, ну, про ребенка?

– Да никак! Мало ли откуда он взялся? Может, от девочки какой-нибудь. Да они и спрашивать ничего не станут, знаю я их.

– Кость! А откуда ты взял столько денег? Ну, там, на операцию, курсы гормональные эти, на все вообще..

– О! Это тоже семейная история. Ты еще не устала слушать? Нет? Тогда я тебе сейчас расскажу. Однажды мой пра-пра-дедушка….

*

Дома на удивление тихо. Марфа спит, мелкие втроем возятся с собаками на редкой и нежной, ярко-зеленой, свежей траве.

Гришка сегодня не пошел в универ. Он сидит на крыльце, откинувшись к стене дома, и дремлет. В слинге у него на груди дремлет Маринка, положив розовую щечку на жесткий, колючий свитер. Солнце стоит прямо над ними – не жаркое еще, ласковое весеннее солнце, веки под его лучами просвечивают, и видно как под ними беспокойно вращаются, ходят туда-сюда глазные яблоки. У обоих – и у Гриши, и у Марины – большие глаза и длинные пушистые ресницы.

Когда-то мы с Гришей на пару сиживали так с близнецами. А Марфа – вот как они сейчас – гоняла по саду вокруг с собаками и прочей живностью. У нас тогда и коза еще, по-моему, была.

Гришка ведь совсем не намного младше меня. Кто знает, может и у него где-нибудь скрыт ребенок?

Мама выходит на крыльцо, сонно потягивается, свистит собакам, кивает мне.

– Пройдемся?

Я радуюсь возможности побыть с ней наедине, без суеты, нервов и спешки. На мамином лице редкое выражение умиротворения и спокойствия. Видно, вчера им с Оскаром удалось-таки прийти к какому-то соглашению, и приступить к разработке планов по спасению мира не резко и в одночасье, а плавно и поэтапно.

Мы идем по мокрому, еще не до конца заросшему травой лугу. Грачи суетятся над обнаженной землей, ссорятся из-за выползших на поверхность полусонных червей. Еще пару дней назад здесь лежал снег, правда грязный и тающий. А сегодня от него одни только лужи да воспоминания остались.

– Мам, – внезапно говорю я. – Ты знаешь, у меня, оказывается, есть ребенок.

Мама резко останавливается.

– Что значит «оказывается»? Ты что, беременна?

Я мотаю головой.

– Не. И даже не была. У Игоря… ну, помнишь, врача, с которым мы встречались? – мама кивает, не прерывая меня. Ей важно, чтоб я закончила свои объяснения. – У них с женой не могло быть детей. Ну, он взял мою яйцеклетку и вот… А теперь они с женой разводятся. – Я беспомощно замолкаю. Мама некоторое время ждет, потом спрашивает осторожно.

– И… что?

– И ничего. То есть он хочет, чтобы я вышла за него замуж и вместе с ним воспитывала нашего ребенка. А я…

– А ты?

– Да не хочу я за него замуж! Тем более, если это только из-за ребенка! А ребенка хочу! Ведь он же мой, верно? Так пусть отдаст! Суд же всегда оставляет ребенка с матерью, так?

– Так, – мама кивает. – Но только если я правильно тебя поняла, юридически ты вовсе не мама этого ребенка. Юридически его мама по-прежнему жена Игоря.

– Да, но как я поняла, не нужен ей никакой ребенок, тем более чужой. А мне нужен! Ну, раз он мой… Как там, в законодательстве, насчет прав биологических матерей? Мам, ну ты чего молчишь, ты же ведь должна знать?

– Да никак, – грустно усмехается мама. – Права некоторые есть только у суррогатных. До тех пор, пока они не подписали отказ. А у тебя вообще никаких прав нет. По закону тебе просто неоткуда узнать, что это твой ребенок. И Игорю, собственно говоря, неоткуда. Поскольку тот, от кого он это узнал, не имел права ему это рассказывать. Ему – если все выплывет – за это полагаются крупные неприятности. Типа штрафа, увольнения, лишения лицензии и т.д… За разглашение врачебной тайны.

– Но как же тогда…

– Да никак. Поживем-увидим. Ты, кстати, видела уже ребенка? Кто это – мальчик, девочка? Как его зовут? Сколько ему лет?

– Сегодня увижу, – скрещивая пальцы в кармане на удачу. – Это девочка, Света. Ей полтора года.

– Почти как Тане! – восклицает мама, и обе мы, не сговариваясь, смотрим на мою грудь. Потому что это ужасно – моя девочка, мамина первая внучка, выросла искусственницей! Это ни в какие ворота не лезет! Но я ведь в этом не виновата.

Или все-таки виновата?

Легкий свист ветра за спиной и приглушенные удары копыт о мягкую землю заставляют нас обернутся. Мимо нас резво проносится пацан лет четырнадцати на гнедом жеребце.

Проносится? Не тут-то было. Мама выбрасывает руку в сторону и ловко перехватывает поводья. Конь резко, на всем скаку останавливается, пацана в седле отбрасывает назад, и он чуть не слетает от неожиданности на землю.

– Аглая Михеевна, ну вы чего!

– Я тебе дам «Михеевна»! Ты мне скажи, почему у тебя лошадь хромает, а ты на ней галопом рассекаешь, как так и надо!

– Ну, Аглая Михеевна, ну чего, земля же тут мягкая, я же не по асфальту…

– Еще не хватало, чтоб по асфальту! А как давно конь хромает? И почему ты ничего с этим не делаешь?

– Хромает дня два. Ветеринар дядь Рома обещал вечерком зайти.

– Дядь Рома-а! А у самого, что рук нет?

– Руки есть. Ножа копытного нет.

– Голова у тебя хоть есть? Слазь с коня, горе ты мое.

Пацан безропотно сползает по крупу вниз, мама, не глядя сует ему в руки повод.

– Ногу! – последнее уже относится к лошади. Та послушно приподнимает больную конечность. Мама пристраивает ее на коленке. Из бездонного кармана давно потерявшей первоначальный цвет куртки извлекается копытный нож. Вжик-вжик – разлетаются из под ножа дурно пахнущие обрезки. Наконец бывший внутри нарыв прорывается. Мама изо всех сил сдавливает копыто двумя руками. Из образовавшегося отверстия вытекает сливкообразный гной. Порывшись в кармане, мама достает аэрозольный баллончик, дезинфицирует рану, и осторожно опускает копыто на землю.

– Столбняк вы им хоть прививали?

– А то!

– Рома зайдет, скажешь, чтобы проверил. И привет ему передай.

– Ага, ага, обязательно!

Мама вытирает нож об траву. Прячет его в карман.

– Езжай уже, каквалерия! Только не быстро. Глаза б мои не смотрели.

Парень судорожно кивает, неуклюже, несколько раз подпрыгнув, взбирается на лошадь, и удаляется быстрым, местами переходящим в рысь шагом.

Мама провожает его завистливым взглядом.

– Черт, когда ж я сама-то верхом ездила? А ты, а малые? – глаза ее неожиданно загораются. – Нам бы надо лошадь свою завести! Столько лет уже собираемся! Аська, что молчишь? Заведем, говорю, наконец, свою лошадь.

– Ну, уж не раньше, чем ты засядешь дома и сама будешь за ней ухаживать. А то ты как исчезнешь на три дня – кто тогда с твоей лошадью возиться будет?

– Как кто? А вы все на что? А то, как ездить, так, небось, все, а как ухаживать так сразу – твоя лошадь, твоя лошадь. Ничего, как заведем – как миленькие будете ухаживать, никуда не денетесь.

– Мам, ты что! – меня охватывает панический ужас. С нее ведь станется – действительно заведет! – Какая лошадь?! Я сутками на работе, Гришка в универе, Марфа только что родила..

– Подумаешь! – легко отмахивается мама. – Да много ль ей надо, той лошади? Ну сыпануть ей овса с отрубями, напоить пару раз, почистить раза два в неделю. Будет себе гулять во дворе и щипать траву. А к зиме мы ей сена накосим…

– Кто это интересно будет ее поить, кормить и чистить, пока ты на родах зависаешь?

– Да хоть бы и ты. Что тут сложного?

– Я?! Мам, ты имей в виду, не знаю, как остальные, а я твоей лошадью заниматься не буду! Я к ней близко не подойду!

– Настя, да ты что?! Что она тебе сделала, моя лошадь?

– Ничего не сделала. А только не подойду, и все.

– Да знаю я тебя! Это ты сейчас так говоришь, а вот появится лошадь, и сама не заметишь, как полюбишь ее, привяжешься… И остальные также. Это ж живое существо, как к нему можно не привязаться?

Я в ужасе замолкаю. В голове моей проносятся мрачные картины, как я судорожно втискиваю в свое расписание косьбу сена и регулярную чистку лошади. А ну ее на фиг, чистку эту, и грязная походит, ничего с ней не сделается. Но кормить и поить-то ее всяко придется, она ведь, черт ее подери, и правда живая..

Обратно мы возвращаемся молча.

– Чего это вы обе такие смурные? – спрашивает нас Гришка. Они все сидят за столом в кухне, и пьют чай из громадного старинного самовара – а чего, у нас в семье тоже свои семейные реликвии есть, самовар например…

– Да Настя вот, не хочет кормить мою лошадь, – кивает на меня мама.

В кухне на секунду воцаряется изумленная тишина, после чего все начинают говорить разом:

– Лошадь?!

– Какая лошадь?!

– Где?!

– Ты завела нам лошадь?!

– Мать, ты с ума сошла?! – это, конечно, Гриша

– Мам, где лошадь, покажи, я сам ее покормлю! – громче всех вопит Васька.

– Да уймитесь вы! – мама устало машет рукой. – Нету пока еще никакой лошади. Я только собираюсь ее купить.

*

Без пяти пять я у гаража Игоря. Его машина стоит на минус пятом этаже дома. Там тихо, сумрачно, и вечно откуда-то слышно навязчивое капанье воды. Я стою у лифта, передо мной кажущийся бесконечным коридор, освещенный люминисцентом, с индивидуальными отсеками для машин. За спиной у меня маленькая железная дверь на лестницу.

Между этажами, на темных, почти неосвещенных пятачках меж лестничными пролетами, местные подростки курят кальян, передают друг другу косяки, пьянствуют и разговаривают о жизни. Эти бесконечные лестницы вниз – их государство, где они царят безраздельно. По этим лестницам никто почти никогда не ходит – машины съезжают по своим машинным спускам, жильцы пользуются лифтом. А если кто попробует спустится по лестнице, то пусть заранее запасется фонариком, потому что далеко не каждый пролет освещен. Лестницы узкие, скользкие и щербатые, перила липкие и шаткие. Номинально, конечно, кто-то должен здесь убираться, и даже наверняка этот кто-то получает за уборку деньги. Но реально здесь никто никогда не убирается.

Во всей Москве наберется не более десятка подобных домов, все – в более чем приличных районах, и, насколько я знаю, и на лестницах в них во всех творится примерно все то же самое. Добро пожаловать в наши местные флавелы.

Я стою долго, минут пятнадцать. Лифт ходит вверх-вниз, проезжая все время мимо моего этажа. Меня чуть знобит, и вообще становится как-то не по себе. А тут еще из-под плохо прикрытой двери на лестницу явственно доносится какой-то писк. Крысы тут завелись, что ли?

Не в силах сдержать любопытства, осторожненько заглядываю за дверь. Я не боюсь крыс. Я вообще никаких зверей не боюсь. Звери – они ведь мирные, им до людей, в сущности, и дела нет. Если их не трогать, сами они ни за что не полезут. Другое дело люди. Им вечно до всего дело.

Крошечная площадка, на которую я смотрю, кажется на удивление уютной. К перилам проволокой прикручен фонарь «летучая мышь», освещающий все вокруг мягким золотистым светом. На каменном полу пестрый коврик, связанный из скрученных разноцветных тряпок. У стены брошен матрас, на нем спальный мешок и какое-то пестрое шматье. В ногах – огромная пачка памперсов. На двух других пачках памперсов, как на подставке, стоит большой, глубокий, похоже, вынутый из комода ящик. Писк доносится из него.

На ступеньках лестницы, чуть выше площадки, сидит женщина. Голова ее опущена, она кормит грудью ребенка. Растрепанные рыжие волосы скрывают и ее, и младенца почти целиком, свисают ниже колен. Наружу торчат только две толстенькие розовые пяточки. Но вот женщина поднимает голову, откидывает пряди с лица. Смотрит на меня, щурится, узнает. Это Наташа!

На ступеньках чуть ниже стоит кальян, вкруг него уселось человек пять, по очереди припадая к гибкому носику. Сладковатый дым окутывает площадку.

В этот момент на нашем этаже с грохотом останавливается лифт. Я быстро прижимаю палец к губам, резко оборачиваюсь. Дверь глухо стукает моей спиной.

– Здравствуй, Игорь!

– И тебе не болеть! Чего там, опять пацаны, что ли, расшумелись?

– Да нет, просто скучно стало, решила заглянуть. Никого там нет.

– И слава Б-гу! А то недоросли эти совсем задрали. Прикинь, что ни вечер, у них сейшены и дым от травы стеной, аж отсюда на жилые этажи заползает.

– Можно подумать, ты сам таким не был!

– Можно подумать, был! Не, мы были культурные люди. Зависали исключительно в кабаках. Правда, чаще не в зале, а в туалетах или на лестницах.

– Не вижу разницы. Просто не у всех есть деньги на вход в кабак.

– Тоже верно. Бедность, как известно, не порок, но большое свинство.

Мы садимся в машину и долго едем по полутемному пандусу вверх. Когда, наконец, вдалеке вспыхивает солнечный свет, я с непривычки жмурюсь, и ловлю себя на мысли: «Интересно, сколько времени не видела уже его Наташа?»

Частный детский сад, куда сдают мою дочку, расположен в старинном особняке у Садового Кольца. Здесь заново перебранный царских времен паркет и густо замазанная побелкой лепнина на потолке. Стены расписаны зайчиками, белочками, и странными большеглазыми персонажами, видимо пришедшими из японских аниме. Воспитательница – ярко накрашенная девица в фиолетовой блузке встречает Игоря радостной улыбкой, которая, однако, при виде меня сменяется унылой гримасой.

– Что ж вы, Игорь Аркадьевич, опять опаздываете? Ребенок пятнадцать минут, как в группе один сидит. Ей же обидно – за другими пришли, а за ней нет. Она же переживает. Да и мы тоже живые люди – у меня рабочий день…

– Заканчивается через полчаса. – Ледяным тоном чеканит Игорь. Мы входим в группу, где теплые желтые стены, разноцветные деревянные кроватки, огромные, легкомоющиеся мягкие игрушки. Моя дочка лежит на ковре, положив голову на колени к плюшевому медведю. Она смотрит в потолок. Во рту у нее большой палец, пальцами другой руки она скручивает себе волосы на затылке в колтун и слегка потягивает себя за них назад.

– Свечечка! – окликает ее Игорь. – Смотри, кто пришел!

Не вынимая изо рта пальца, она встает и вразвалочку, как это принято у недавно начавших ходить детей, топает к нам. Но взгляд ее устремлен не нас. Взгляд ее погружен куда-то в себя.

Я не выдерживаю, делаю шаг вперед, хватаю ее на руки, теплую, мягкую, настоящую и живую. Утыкаюсь носом в спутанные волосики на затылке, вдыхаю запах – такой сразу родной, чувствую, что вот-вот не выдержу и расплачусь. И тут она резко, обеими ручонками, изо всех сил, толкает меня в грудь, вырываясь, и разражается ревом. Конечно, чужая тетка, незнакомая, схватила, начала тискать…

– Свечечка, ты что? Я же с тобой! – Игорь мягко забирает девочку у меня. Оказавшись у Игоря на руках, она крепко, по обезьяньи вцепляется всеми десятью пальчиками в его свитер и прячет личико у него на груди, продолжая при этом громко, отчаянно всхлипывать. – Ну все, все, – успокаивающе нашептывает Игорь, похлопывая ее по спинке.

Голос у Игоря сейчас такой мягкий и нежный, какого я от него отродясь не слышала. Заговори он как-нибудь со мной так… и не будь в моей жизни Кости…

– Игорь Аркадьевич, – вклинивается воспиталка. – Вы бы объяснили своей приятельнице, что нельзя так набрасываться на чужих детей. Так можно заикой на всю жизнь сделать. Взрослая женщина, должны бы уже, кажется, понимать.

Мне хочется заорать ей в лицо, что это не чужой ребенок, а мой, мой! Но, разумеется, я сдерживаюсь. Молча, глотая слезы, стою я возле Игоря, неотрывно глядя на свою девочку. Не смея прикоснутся, не смея заговорить, боясь еще больше напугать. В горле ком.

Не то чтоб я совсем не была готова к такому развитию раскладу. В качестве самой старшей в доме сестры я не хуже воспиталки знакома с психологией детей мелкого возраста. Просто я не предполагала, что будет так больно.

– Евгения Владиславовна, – по-прежнему подчеркнуто вежливо произнес Игорь. – Когда нам потребуется Ваш совет, я Вас извещу. Спасибо, что посидели с нашим ребенком. Извините, что Вам пришлось из-за нас задержаться. Вот Вам за беспокойство – Игорь, не глядя, сует ей бумажку. – Впредь мы постараемся быть более пунктуальными.

С «нашим» ребенком? С НАШИМ?! Он что, в самом деле так и сказал?! Мне не послышалось?!

Я чувствую прилив такой горячей благодарности к Игорю, что хочется броситься к нему на шею и расцеловать!

Не делаю я этого лишь потому, что боюсь еще сильней напугать нашу девочку.

Мы едем назад, в Игорев пентхауз. Сидя в своем детском кресле, Светочка всю дорогу продолжает сосать большой палец на правой руке и наматывать кудряшки на указательный левый. Она не смотрит ни в окошко, ни на меня, ни на Игоря. Взгляд ее по-прежнему устремлен в себя, голубые глазки полуприкрыты белесыми длинными ресницами, а в пяти минутах от дома она и совсем засыпает. Засыпает настолько крепко, что я рискую осторожно достать ее из кресла и несу на руках, пока Игорь ставит машину. Я даже осторожно целую ее в макушку. Она не просыпается.

Опять все как в сказке – я получила в полное свое распоряжение возлюбленного принца, (в данном случае принцессу), вот только она спит и никогда этого не узнает.

Я укладываю ее в кроватку – бело-розовую, деревянную, с пологом. Переодеваю в пижамку с мишками и страусятами (вы не поверите – у нас дома вообще никогда в заводе не было никаких пижамок!) Подтыкаю со всех сторон пуховое одеяльце в атласном пододеяльничке. Включаю над нею мобиль. Чувствую себя актрисой из рекламного ролика.«Twinkle, twinkle little star. How I wander what you are…» – выпевает металлический голос. А уж how I wander! Наклоняюсь, еще раз целую крепко закрытые глазки. Плюшевые, покрытые блестками звездочки проплывают над дочкиной головой. Она не просыпается.

Мы с Игорем пьем чай. С сушками и бисквитом из English Bakery.

– Она всегда так рано ложится? (На часах еще нет семи)

– Да, она жутко устает в этом садике. Зато и просыпается чуть не в пять. Тебе налить еще чаю?

Мне не хочется еще чаю. Мне хочется сидеть, склонившись к кроватке и слушать, как она дышит. Мне не хочется – не можется! – от нее уходить! Ну, хоть бы один раз, хотя бы только сегодня… Я же только что впервые ее увидела, только что прикоснулась…

Но я знаю, что существует лишь один способ остаться здесь, и он для меня не приемлем. Поэтому…

– Да, конечно, налей мне, пожалуйста, еще чаю!

Скоро он у меня из ушей потечет.

Игорь смотрит на меня с удивлением, и, на всякий случай, добавляет воды в электрический чайничек с незабудками.

*

Не помню, как я ушла вообще из этой квартиры. В прихожей Игорь обнял меня, склонился поцеловать. Я стояла как деревянная, не чувствовала ничего абсолютно. В голове билась одна только мысль: когда ж все это закончится?

Он, конечно, почувствовал – а кто б не почувствовал?! – и голосом обиженного мальчика спросил:

– Эй, ты чего такая?

Потерся об меня носом.

– Не знаю, устала очень.

– А чего ж тогда уходишь? Оставайся. Утром завтра на работу вместе поедем…

От одного лишь предположения меня сразу бросает в дрожь. Осторожно, но твердо и решительно высвобождаюсь из его рук.

– Нет, Игорь, никак не могу! У меня сестра родила недавно, надо ей ночью с ребенком помочь…

– Ну, если сестра…

Открывает дверь, чмокает меня в нос.

– Эй, ты там береги себя! Улицу переходи осторожно, и вообще… Жаль, я не могу тебя проводить. Не хочется оставлять Светку одну, сама понимаешь.

– Конечно, что ты, даже и не думай!

Лифт, ритмично потряхивая, медленно спускает меня с заоблачной верхотуры вниз. Я настолько погружена в свои мысли, что не обращаю внимания, как он останавливается на каком-то там этаже, и кто-то входит в услужливо разъехавшиеся двери.

Лифт продолжает было прерванное движение вниз, но вдруг – рывок. Толчок. Остановка. И немедленно гаснет свет.

Оказавшись в кромешной тьме, я с ужасом ощущаю, как к горлу моему прикасается острие ножа. Пытаюсь вскрикнуть – и тут же чья-то жесткая, пахнущая машинным маслом ладонь зажимает мне рот.

– Тихо ты! Не вздумай орать, повитуха гребанная! А то ща поднажму чуток – враз вторая улыбка появится.

Голос хриплый, мальчишеский – явно только-только начал ломаться.

– Слышь, ты лепила! Натка говорит – узнала ты ее. Так поимей в виду – стукнешь кому-нить – хана тебе! И ты, и мужик твой, и пацанка его – считай, все покойники.

Я не столько пугаюсь – а надо бы, между прочим, ясно ведь, что он не шутит, и лезвие у моего горла, пусть это даже не настоящая финка, на ощупь вполне себе острое – сколько жутко злюсь на Наташу. И это после всего, через что мы с ней вместе прошли, в ночь, когда родились близнецы!

Я резко вскидываю руку к горлу, хватаюсь за лезвие, дергаю нож на себя, и, не обращая внимания не то, что по руке течет кровь, вырываю и отбрасываю его куда подальше. Одновременно бью изо всей силы ногой – куда-то вниз, наугад, надеясь, что заехала по лодыжке. И сразу же отскакиваю в угол лифта – пусть-ка теперь поищет меня в темноте.

– У-у! – разносится по всем этажам мальчишеским дискантом.– Я тебя бил, да? Не, ну скажи, я тебя бил?

Не, а он что думал, я буду тихо стоять, пока мне тут горло режут?

По стенке шахты начинается перестук – сперва на одном этаже, потом на другом, потом на нескольких сразу.

– Эй! – орут на разные глаза – Прекратите немедленно хулиганить! Я сейчас милицию вызову!

Мой похититель вполголоса матерится, щелкает самодельным дистанционным пультом (по идее такой должен быть только один, у бригадира лифто-ремонтной бригады, с какими-то индивидуальными для каждого лифта кодами доступа, но вот поди ж ты). В лифте послушно загорается свет и он, как ни в чем не бывало, продолжает плавное движенье вниз. Парень, косясь на меня, наклоняется, подбирает окровавленный нож, вытирает о полу куртки с внутренней стороны, прячет в карман.

– Слышь, ты, крутая! Как там тебя, Настя, что ли? Ну, ты, это, короче, на не меня обижайся.

Я молчу. Лифт постепенно приближается к пункту назначения.

– Ну, я че сказать-то хотел вооще. Там тебя, Натка, это, зайти просила. С девочкой у нее с одной не все ладно. Так ты как, зайдешь, а?

Ну вот, теперь все понятно. Это, типа, был такой вызов на дом. Задание – во что бы то ни стало привести врача, живого или мертвого.

Только много ли вам проку от мертвого?

– А тебя как зовут? – неожиданно для самой себя спрашиваю я.

– Ну, Степан.

– Ну вот что, Степа. Приятно, так сказать, познакомиться. Сейчас, когда лифт остановится, ты из него сразу выйдешь. И – бегом, чтобы духа твоего больше здесь не было! Имей в виду – у меня в кармане баллон с черемухой, и палец уже на кнопочке, а если что, то мне и одной зубочистки хватит тебе оба глаза выколоть, и перепонку в ухе проткнуть, я смогу, я анатомию изучала!

Когда лифт, наконец, останавливается, Степа одним прыжком выпрыгивает из не успевших до конца раскрыться дверей, и, не оглядываясь, чешет куда-то вдаль. А я еду дальше вниз – на минус пятый.

*

У Наташиной девочки – второй, которую она назвала Женей, сыпь и температура. У старшей, Ани, сыпь тоже есть, но температуры нету. Сыпь мелкая, красная, похожая на потничку. Мы обсуждаем, как Наташа кормит девочек, как одевает, как умудряется здесь купать, что она ест сама. На вид обе малышки подросли, чистенькие и опрятные. Я говорю Наташе, что она молодец, искренне восхищаюсь тем, как у нее все тут организовано, сетую, что девочки столько времени совсем без света и воздуха, ставлю маленькой Жене свечку от температуры с парацетомолом. Болтаю без умолку, предлагаю все же вызвать врача, вызываюсь сама его притащить – хорошего, своего, надежного. Наташа слушает, улыбается, покачивает головой.

На полу, на ступеньках, вокруг матраса сидят мальчишки, лет от пятнадцати до двадцати. Тоже слушают, покачивают головами. Нет, не надо сюда никого приводить. Слишком уж это стремно.

Но ведь и здесь тоже стремно – настаиваю я. Вас вон сколько знает, где прячется Наташа.

Это ничего, говорят они, мы здесь все свои. С восемнадцатого детдома.

Слыхала я про этот детдом.

Московский детский дом интернат для детей сирот и лишенных родительского попечения №18 был обычным казенным учреждением с серыми каменными стенами, большими спальнями с разбивкой по классам, и длинными зелеными коридорами.

Когда я в детстве пыталась представить себе детский дом, у меня выходило что-то между детсадом и летним лагерем, с той лишь разницей, что мама никогда не придет и не заберет домой. Такое себе место меж временем и пространством, где нет никакого домой, а чей-то рабочий день, мелкая деталь которого ты, неделя, месяц и год все длятся и длятся, растянутые в бесконечность.

Дети в детском учреждении живут от еды к еде, от сна к сну, постепенно замирая и засыпая, просыпаясь лишь для того, чтобы опять поесть. Они спят на прогулках, спят на уроках, спят ночью и в тихий час, изредка оживляясь на вспышки агрессии, – и снова сон, сон, сон.

Это – идеальный детдом, где еды, воды, тепла и туалетов хватает на всех. Попадая туда извне, ты сперва по инерции ждешь, что когда-нибудь это кончится – придут мама, папа, тетя, дядя – и заберут, наконец, домой. Но постепенно до тебя доходит, что дома больше нет, что дом – это просто какая-то абстракция, а был ли дом когда-то вообще? Наверное, это просто такая сказочка для детей. Никаких таких домов в реальной жизни и не бывает.

Есть только ряд кроватей, среди которых одна – твоя, и ряд тумбочек между ними. В тумбочке у твоей кровати – все твои вещи. Если их, конечно, еще не сперли.

Ты все время на виду и среди людей, но, если тебе повезет, и у тебя нет слишком красивых глаз или чересчур лопоухих ушей, то, значит, никто на тебя по-настоящему никогда и не смотрит.

Этот сон без особенных сновидений. Довольно чуткий, ведь тебе всегда надо быть начеку – чтобы что-нибудь не украли, чтоб не попасть под раздачу, когда кому-то захочется поиздеваться над тем, кто поближе – не со зла, а просто со скуки. Чтоб вовремя услыхать и выполнить чье-то исходящее свыше распоряжение, и не получить нагоняй.

Потом ты узнаешь, что есть более глубокие и яркие сны. Сны, в которых настоящая жизнь и яркие краски. Чтобы попасть в них, надо что-то выпить, съесть или покурить. А еще, если тебе повезло, и у тебя есть друг – человек, которому ты по-настоящему доверяешь, то ты можешь попросить его слегка тебя придушить – не сильно, не до конца, сдавить шею вафельным полотенцем, которое, в отличие от чего другого, всегда под рукой. И тогда, отрубаясь, ты увидишь такое!

Вот такая жизнь бывает в детдоме, и 18-й не был никаким исключением, пока туда не пришел работать Александр Менделевич.

При одном звуке этого имени у всех у них загораются глаза. Все начинают, перебивая друг друга, объяснять мне, что это для них было – Александр Менделевич.

– Он нас собирал всех по вечерам в спальнях, и заставлял разговаривать.

– Ну, рассказывать, чего с кем за день было.

– Тебе что-то в руку давали – ну там карандаш, щетку зубную, подшипник, и вот ты, пока держишь, должен был рассказать, что-нибудь. Что-то самое главное.

– А потом передать это другому.

– А молчать просто нельзя было, обязательно сказать что-нибудь.

– Он прям из тебя душу тянул глазищами своими – как уставится: что, совсем ничего? За весь день? Даже облако никакое мимо не проплывало?

– И мы тогда начали смотреть вокруг, думать заранее, готовиться – ну, чего вечером скажем.

– И столько вдруг всего сразу вокруг оказалось!

– Все тогда будто проснулись – солнце светит, ура! Трамвай звенит, вода с крыши капает, весна пришла!

– Точно ничего этого сперва не было, а теперь вдруг все появилось.

Ежевечерний этот ритуал, по неизвестной причине, именовался «Свечечкой». Якобы, передаваемый из рук в руки, неважно какой, предмет символизировал зажженную свечу.

Александр Менделевич сперва их разговорил, потом «расчитал». Начал вытаскивать за город, в походы, пел для них под гитару, организовал в детдоме гитарный кружок, так что постепенно запели все, даже безголосые и бесслухие. Переформировал палаты – в спальнях теперь жили не строго по возрасту, а вперемешку. Натащил краски, и все вместе разрисовали стены, каждый рисовал, кто во что горазд, все спальни теперь отличались одна от другой. У каждого над кроватью было то, что он хотел видеть, и бесконечный тускло-зеленый коридор неожиданно заиграл всеми цветами радуги.

Они теперь были заняты под завязку, с подъема и до отбоя. Им стало некогда спать, ни в прямом, ни в переносном смысле.

До сих пор вечно закрытая компьютерная комната при библиотеке раскрыла двери и вместила в себя всех. Против всяческих опасений, никто ничего не украл – это ж все было теперь свое, не у своих же шакалить! 18-й интернат в полном составе вышел сеть, и начал на равных общаться с окружающим миром.

Старшие стали общаться друг с другом по сети. Тогда же возникла идея Тайного Кода – способа, если что, подачи сигнала SOS. В какой-нибудь соцсети, ну которую читают буквально все, типа Российский ежедневник или там Юный Великоросс, вдруг появляется странный, полубессмысленный пост, о, скажем так, погоде на Южном Урале. Свой, кто прочтет, немедленно бросит все и рванет на помощь. Неважно, выпущен ли ты по возрасту в мир, или там переведен в другой интернат – став однажды своим, ты делался им навсегда.

Для подачи сообщения, требовалась, разумеется, возможность выхода в сеть, но официально всем детдомовцам старше 12 разрешались кратковременные одиночные выходы в город и, одновременно с таким разрешением человеку обычно выдавался мобильник. Кроме того, многие копили выдаваемые им карманные деньги, с тем, чтобы купить планшет. Существовали, разумеется, и менее законные способы стать обладателем средства связи – их, правда, особо не афишировали. При Менделиче каждый старался быть – ну или хоть казаться – хорошим, лучше, чем на самом деле.

Менделич был одержим странноватой идеей таинственного превосходства коллективного над индивидуальным. «Судьба собрала вас всех вместе не просто так, – вещал он. – Вы здесь чтобы научиться понимать друг друга, прощать друг друга, проникаться друг другом. Научиться взаимодействовать друг с другом так, как детям, живущим по отдельности с их родителями в домах, и не снилось даже. Вам дана уникальная возможность сделаться единым целым, стать СИЛОЙ. Только вместе, только действуя заодно, сможете вы противостоять системе.»

То, что детдомовцы стали, наконец, силой, быстро поняла и заценила вся местная шпана. Вышедших погулять детдомовцев стали обходить за версту. Тыщу раз думали, стоит ли задирать самого мелкого и слабого пацана – ибо возмездие бывало ужасным, и, как правило, не заставляло себя долго ждать.

Александр Менделевич жил один. Незадолго до прихода в интернат он расстался с женой, та продала квартиру, и, забрав их единственного сына Семочку, уехала в Штаты. В интернате имелась комнатка под лестницей для инвентаря, там Менделич и спал на привезенном им старом кожаном диване. Вещи его – весьма, надо сказать немногочисленные – хранились тут же, в подсобке, в паре картонных ящиков, и на стене, на самодельных полках. Вперемешку вместе со спортивным и игровым инвентарем.

Сюда повадились стекаться по вечерам, после официальной «свечечки». Трепались за жизнь, задавали любые, от балды, вопросы, приходили посоветоваться о личном. Менделич всех выслушивал, судил, рядил и советовал. Хлопал по плечу, ерошил волосы, дул в глаза, дышал в ухо. Читал стихи, показывал на гитаре аккорды. Тут решались конфликты и строились далеко идущие планы по организации общей совместной жизни после выпуска. Здесь вместе пели перед сном, жарко ощущая свою личную причастность и общее нерушимое единство.

Коммуна, созданная Александром Менделевичем, просуществовала полтора года.

Столько потребовалась, чтоб на них обратили внимание, о них заговорили, на них стали показывать пальцами.

Их работы разительно отличались от других на конкурсах детдомовских детских рисунков. Их выступление на конкурсе художественной самодеятельности вызвало скандал и последующее обвинения в клевете. (Ребята разыграли сценку о том, как к ним интернат приезжает комиссия, что она видит и как увиденное оценивает).

Комиссия действительно приехала. С особым тщанием рассмотрела результаты деятельности Александра Менделевича. С особым пристрастием отнеслась к его личности и образу жизни.

Менделич был обвинен в педерастии и растлении малолетних, осужден, сослан, куда следует, где и сгинул. Было в самом деле что, или не было, навсегда и осталось за кадром.

А восемнадцатый от греха подальше расформировали.

Но, раз проснувшихся ребят, особо тех, кто постарше, так и не удалось усыпить обратно. Для большинства родной интернат просто перешел в виртуальную форму существования.

– Ну, не только виртуальное!

– Созваниваемся, сговариваемся по интернету, ну, шифром нашим, а потом-то уже все вживую.

– Ну, или, если фишка выпадет, в мертвую.

– Да, тут уж как выйдет – или мы их, или они нас.

– Да к нам уже особо и не суются. Дотумкали.

Действительно, довольно скоро воспитанники 18-го детдома, бывшие и настоящие, сделались довольно заметной в Москве группировкой. Со своими повадками, своим несколько робин-гудовским почерком и главное – готовностью, если надо, до смерти постоять друг за друга. Они не без боя выгрызли себе район обитания, под их влиянием оказалось сразу несколько мелких рынков, за ними числилось сколько-то удачных (для них) нападений на сбербанки и мелкие магазины.

– Ты не думай, у нас вовсе не все такие. Есть кого в армию, позабирали, есть кто сам в училища военные пошел – у детдомовских в такие места квота. Есть кто ЕГЭ посдавали и в институтах учатся – а чего, Менделич нас знаешь как к учебе приохотил? При нем и двоек-то почти не было.

– Он приемы всякие знал – как чего запоминать, как на экзаменах правильно ответить, даже если толком не знаешь.

– Но у нас, знаешь, даже если нормальный кто, и жизнь у него давно своя – все равно – в интернете SOS увидит – сразу придет. И от ментов отмажет, и спрячет у себя, и из обезьянника выручит.

– А как же ты у своего Виктор Петровича оказалась? – спрашиваю я у Наташи.

– Да дуреха была, – она задумчиво вглядывается в свет ночника, щурится, но так и не отводит глаз. – Он взрослый мужик, солидный. Наши-то все еще пацаны, даже кто школу уже окончил. Мы познакомились… ну в одном таком месте. Там простых людей не бывает. Все такие.. ну, с прошлым. Сама понимаешь. И женщины там… ну бляди, конечно, но красивые, ухоженные. А я кто? Крысеныш детдомовский. Но вот чем-то понравилась я ему, увез к себе – все по согласию, ты не думай. Ночь у нас с ним была – прям как в кино или там в романах. А утром он мне сказал: «Знаешь, женится я не женюсь, сама знаешь, у нас не женятся. Но вот если родишь мне сына, поверь мне – у него будет все! И дом свой, и лошадка, и кроватка, и нянька, и прислуга всякая. И комп навороченный, когда подрастет, и парусник, и самолет, и ездить он сможет куда захочет, и в какой хочет институт поступить – ну все, понимаешь все…» Я говорю – подумаю. А сама думаю – все, понимаешь, все, ну это ж даже в мозгу никак не укладывается. Ладно б еще конкретное что – а тут ВСЁ! Ну, я вытащила имплант, и осталась.

– И на что, спрашивается, позарилась? Можно подумать, мы б, для твоего пацана коня не смогли угнать, или там самолет?

– Да говорю, ж, дуреха! – Наташа досадливо пожимает плечами, посмеивается над собой. – А он теперь меня ищет. Говорит, должна я ему. Он, видите ли, в меня вложился.

– А если найдет?

– А если найдет, то у нас тут у всех стволы есть!

– И не только!

– Да не найдет он вообще!

– Мы ж ее не все время здесь прячем.

– Мы – сегодня здесь, завтра там.

– Все время перемещаемся!

– Да все будет нормально!

– Завтра ты нас здесь уже не увидишь!

На всякий случай, я оставляю Наташе номер своего телефона. Прошу обязательно звонить если что. Мы тепло прощаемся, крепко обнимаемся на прощанье, и я, не без трепета, захожу в лифт. На всякий случай весь подъем нащупываю в кармане кнопку газового баллончика, и чуть не нажимаю на нее случайно, услышав резкую телефонную трель.

– Настя, где ты? Ты не могла бы сейчас ко мне прийти? Понимаешь, с утра я был в Институте – они позвонили, как только ты от меня ушла. Все анализы у меня зашибись, толщина децидуального слоя в кармашке тоже уже достаточная. В общем, они при мне извлекли из морозильной камеры эмбрион и переложили его в термостат размораживаться. Так что завтра, получается, у меня того, день икс. Настя, ты далеко? Ты придешь?

*

Мы сидим, обнявшись, на полу у камина, и в который раз уже глядим вместе на огонь, на пляшущие в глубине очага голубоватые искры. Нам не холодно, но по рукам все равно разбегаются мурашки. Нас обоих трясет от сознания важности наступающего момента.

И я, которая видела уже это все столько раз, участвовала во всем этом столько раз, впервые чувствую свою сопричастность к происходящему.

У нас… ой, нет, конечно же, не у нас, а у Кости, БУДЕТ РЕБЕНОК!

– Ты будешь держать меня за руку? Как в тот раз?

– Торжественно обещаю – я буду держать тебя за руку. Но как в тот раз не выйдет. Завтрашняя процедура займет не больше 15 минут. Потом ты с полчасика для верности полежишь, и пойдешь по своим делам. Это ж не операция!

У Кости растерянный и немного испуганный вид.

– Кажется, я, наконец, собрался сотворить с собою что-то непоправимое.

– Почему обязательно непоправимое? Вдруг все, ради разнообразия, пройдет хорошо?

Ты просто походишь девять месяцев в чуть более свободной одежде, а потом у тебя на руках окажется лялька, и все вернется в свою колею.

– Тебе б все шутить! А скажи, если мне ничего не подсаживать, что тогда будет с кармашком?

– Ничего не будет. Он просто зарастет.

– А могу я после этой беременности навсегда остаться бесплодным? Эти гормоны, которые я сейчас без конца пью, они как-то влияют на сперму?

– На сперму, насколько я знаю, никак. Импотентом сделаться можешь. Тебя же предупреждали, небось.

– В это мне как раз почему-то меньше всего верится.

Костя привлекает меня к себе, мы целуемся, скатываемся постепенно на пол, ближе к камину, из которого, между прочим, искры. Секс – лучшее средство от страха и нервного напряжения.

– А вдруг это в последний раз?

– Не пугай!

Почему-то абсолютно не верится, что вообще что-нибудь может измениться. Нет никакого такого завтра! Стрелка на часах не движется, время остановилось. Существует только здесь и сейчас. Вне этой мансарды нет, и не может быть ничего существенного для нас. Мы достигли того, к чему шли всю жизнь. Мы друг друга нашли, мы друг у друга есть, и теперь делаем друг с другом то, чего хочется.

Зачем нам вся дальнейшая жизнь, если все и так хорошо? Уберите ее, она лишняя.

*

Я держала Костю за руку всю дорогу, как обещала. К утру на лице его не осталось и тени ночных сомнений и колебаний. Он был молчалив, сосредоточен и собран. Зашел, разделся, лег и послушно выполнял все медицинские указания. Процедура протекала штатно, без сучка и задоринки. И только когда изображение с предметного стекла микроскопа в последний раз вывели на экран, Костя жестом попросил обождать. Хотел минутку еще посмотреть на него, пока он снаружи, запомнить, как он сейчас выглядит. «Не волнуйтесь, – привычно успокоила его лаборантка – мы дадим вам снимок на память»

– Странно, – растерянно сказал Костя, когда все уже было позади, и мы, наконец-то, оказались за воротами Института, – Я как-то совсем ничего не чувствую. Обыкновенная медицинская процедура. Как думаешь, он действительно там? Может, они просто надо мной подшутили?

– И не надейся! У нас тут люди серьезные работают, фирма веников не вяжет. Не боись, скоро все проявится – и головокруженье, и тошнота, и на солененькое потянет. На моей памяти, ни у одного мужика еще без токсикоза не обошлось. Вот пару недель обожди – сам увидишь. Зато теперь сможешь хоть всю ночь напролет петь ребеночку колыбельные, и перестанешь, наконец, волноваться, что ему где-то там одиноко и страшно.

– Ну да, – сказал Костя. – Наверное.

Но, кажется, я его так и не убедила.

*

Первое, что я делаю, придя утром на работу, это захожу в отделение ЭКО и пишу заявление, что отныне и навсегда запрещаю какое-либо использование генетической информации, заключенной в моих яйцеклетках. Эта светлая мысль посетила меня вчера, когда мы были здесь с Костей. Теперь мои яйцеклетки не более, чем сосуд для чьей-то чужой генетической информации – например, мужская гомосексуальная пара может начинить мою яйцеклетку ДНК двух своих спермиев, или какой-нибудь одинокий хрен с горы, типа дяди Феди, может поселить в ней своего клона. Ее также мог бы использовать прекраснодушный идеалист, вроде моего Кости, но таких ведь и на свете-то нет, Костя мой экземпляр штучный. За то и люблю.

Нет! Конечно же, люблю просто так! А это, ну, вроде как бесплатное приложение, типа вишенки на торте.

Ладно. Теперь, я, по крайней мере, уверена, что точка поставлена, и Светка навсегда останется моим последним внебрачным, то есть, тьфу, внематочным ребенком.

При воспоминание о дочке у меня сами собой увлажняются глаза. Г-ди, когда ж я ее увижу-то теперь? Игорь сказал – созвонимся на неделе. Видимо, на следующей, эта-то уже, можно сказать, прошла.

Я принимаю отделение у Даши. В последний раз обхожу его вслед за ней, привычно отмечая краешком мозга: здесь укол через два часа, здесь и здесь выписка после двух, здесь обработать швы или поменять в капельнице раствор.

На подходе к родзалу слышен громкий протяжный стон. Довольно-таки непривычно в стенах Института.

– Там что, без эпидурали? – спрашиваю я с оттенком уважения.

Дашка слегка кривится.

– Там сектор Д. Привезли под утро, по скорой. Дежурный врач сказал – неча ее баловать, пускай чурка сама рожает. Да она вроде и не просила. Она вообще молчит, только глазами зыркает, и вот на схватках стонет. Может, не понимает по-русски.

– А какое раскрытие? Какие по счету роды?

– Роды вроде бы первые. В приемном, врач когда проверял – было на три пальца, а я с тех пор не смотрела. Да не заморачивайся ты! Небось, как всерьез зарожает – услышишь! Перчатки только длинные, до локтя надеть не забудь, когда принимать пойдешь – я их тебе там приготовила, на столике справа.

– Спасибо, – рассеянно благодарю я, осмысливая полученную информацию. Мне не хочется спорить с Дашкой. В восемь часов утра после бессонной ночи глупо пытаться изменить чью-то жизненную позицию. Ладно, все равно она сейчас уйдет, и я, как всегда, поступлю по-своему.

Прощаясь, Дашка неожиданно обнимает меня за плечи, целует воздух где-то в районе уха.

– Жалко все-таки, что тебя переводят! Вроде мы неплохо сработались!

– Мне тоже жалко. Да ладно, не переживай, еще увидимся!

Мне уже не терпится в родзал. Лошадка внутри меня бьет копытом.

Женское лицо на подушке немыслимой красоты – огромные влажные глаза, оливковая матовая кожа, искусанные, чуть припухшие губы. Все в обрамлении пышных черных кудрей.

Я надеваю улыбку, аккуратно растягиваю ее между ушами, и представляюсь: отчетливо, громко, выделяя слова. Как на утреннике в детсадике. Это должно помочь, если она и вправду плохо понимает по-русски.

– Здравствуйте! Я Настя, ваша акушерка! Как вы себя чувствуете – косой взгляд на титул Истории родов – Анджела Мкртчяновна?

Она собирает все силы, и тоже улыбается мне в ответ:

– Здравствуйте. Можно просто Анджела. Я знаю, у меня очень трудно произносимое отчество. Когда нет схваток, я чувствую себя хорошо. А когда есть… видимо, как полагается? – она полу-спрашивает, полу-утверждает. У нее милый, абсолютно московский выговор и манера говорить интеллигентного человека.

Мне вдруг становится непереносимо стыдно. Я чувствую, как краска заливает мне все лицо и скрытые волосами уши.

После всяческих извинений в возможно причиняемых неудобствах, осматриваю ее. Четыре сантиметра, и шейка кзади. Воды целы. Впереди еще долгий путь.

– Хотите какое-нибудь обезболивание?

Она молча мотает головой. На лбу блестят бисеринки пота.

Я не настаиваю. Вношу в компьютер результаты моего осмотра, смотрю предыдущие. Монитора нет. Вообще ничего нет про сердцебиение. Не, ну вот же козлы!

– Хотите пить? Может быть, лед пососать?

– Да, пожалуйста.

Я приношу ей стакан со льдом. Подсоединяю монитор. При этом, как всегда, поясняю:

– Это минут на двадцать. Потом сможете встать, походить.

– Это не опасно?

– Нисколько. И на ходу легче переносить схватки. А еще лучше пойти в душ.

– О! Душ!

Я вспоминаю мамины фотографии. Действительно, при таком раскладе душ – это «О!». Меня охватывает злость. Черт с ним, с монитором! Пока что, в первые пять минут, все окей, потом опять подсоединю.

– А хотите джакузи? У нас есть!

Взгляд ребенка, увидевшего елку с игрушками. Помогаю ей встать, и мы идем в номер для ВИП-персон. Где есть джакузи, мягкие кресла, минибар для сопровождающих, телевизор с широким, во всю стенку, экраном и постельное белье с розовыми ушастыми зайчиками. Минут через сорок – Анжела счастливо плещется в навороченной ванне, откуда время от времени долетают невнятные звуки, по которым невозможно определить – то ли они от боли, то ли от счастья – появляется Митя.

– Привет, – несколько растерянно произносит он. – А мне сказали, у вас в родзале роженица. Вот, пришел посмотреть. А там никого. Неужели родить успела?

– Да нет еще. – как можно беспечнее отзываюсь я. – Я ее это… в джакузи пока запустила – там раскрытие небольшое, воды целые…

– Куда?! – Митя так сильно бледнеет, что на кончике проступают веснушки. – Насть, ты соображаешь, что делаешь? Она ж, это… ну… необследованная ж совсем! А вдруг там сифилис? Или триппер? Или вообще, на фиг, СПИД?

Ясно, он бедный, отвечает сегодня за обсервацию. За мое самоуправство сиречь.

Но Митя – все-тки не Даша. Наверняка что-то человеческое еще в нем осталось.

– Дмитрий Николаич, – как можно спокойнее говорю я. – Ты сядь. Успокойся. Водички выпей. Там, если помнишь, двух недель не прошло, как были и триппер, и сифилис в одном флаконе. Ничего, пережили, как видишь. А СПИДом сейчас вообще никого не напугаешь, чай, не прошлый век. Обработаем потом, хлорки не пожалеем. А человек впервые за год вымоется по-людски. Ты представляешь, какие у них там условия? Душ один на барак, с водою холодной, и тот не работает. Ну, войди в положение, рожает женщина, больно ей, понимаешь? Ты клятву Гиппократа давал или где? И вообще, что тебе, жалко, что ли?

Смущенный моим напором, Митя вынужден отступить. Ну да, хорошо, конечно, он все понимает, но только вот если… А вдруг кто по контракту поступит?

– Блин, да я там все вымою в пять минут, вылижу языком, вот те святой истинный крест!

– Не божись, отец Геннадий услышит! – фыркает несколько успокоенный Митя. – Сегодня же воскресенье, я на него уже успел пару раз наткнуться. Че-то он грозен нынче, брови насупленные, не подступись. Ладно, а так, вообще у вас все в порядке? – спохватывается он.

Я заверяю его, что в полном.

Митя уходит, обещая вскоре вернуться: «А ты все-тки вылови ее поскорей от греха подальше, и подключи к монитору».

Я послушно киваю. Из ванны слышно постанывание, мурлыканье, обрывки песенок на неведомых мне языках…

Пожалуй, у меня духу не хватит сказать ей, чтоб выходила скорее.

*

Отец Геннадий – наш институтский священник. На него можно невзначай наткнуться в любом месте Института. Он умеет беспрепятственно просачиваться в любые щели и закоулки. Бритоголовый и бородатый, в мешковатой серой рясе, из-под которой вечно торчат потертые джинсы, больше всего он напоминает переодетого уголовника. Впечатление усиливают крупная угловатая фигура, и резкие черты широкого низколобого лица. И уж совсем неожиданными на этом фоне кажутся огромные, широко расставленные серо-зеленые пронзительные глаза, глядящие вам прямо в душу из-под тяжелых набрякших век.

Отец Геннадий представитель АНРПЦ – Абсолютно Независимой Русской Православной Церкви. С точки зрения официального российского духовенства АНРПЦ – это что-то среднее между ересью и вероотступничеством. Вчуже может быть непонятно, что вообще такая одиозная личность делает в стенах нашего фешенебельного заведения. Но фишка в том, что в обычных православных церквях искусственно зачатых младенцев не крестят и даже не отпевают. Церковь учит, что то, чему не должно родиться, пусть значит и не рождается – ну, раз нет на то воли Б-жьей.

С другой стороны, подавляющее большинство наших пациентов – люди солидные и респектабельные, которым западло или даже просто не выгодно выглядеть в глазах клиентов и партнеров по бизнесу нехристями. Да и вообще – допустим, у тебя дите родилось, а ты крестины зажал. Или там жениться собрался – и кому какое дело на ком, но разве можно приличных людей не пригласить на венчание?! Не по-людски как-то получается, верно?

А некоторые еще говорят – знаешь, какая у нас жизнь? Как на душе иной раз мерзко бывает? А помолишься, и вроде как отпустило. А кто уж там и чего отпускает – какая, в сущности, разница?

Лозунг АНРПЦ – «Пустите детей приходить ко мне». Здесь принимают всех, не спрашивая, как происходило зачатие, и какого ты сам был пола в позапрошлом году. Кого это волнует, если Б-г любит всех? Кстати, это единственная в России Церковь, где венчают гомосексуалистов.

У Института своя часовня – пристройка позади здания, с фасада ее не видно. Я заглядывала туда пару раз – чисто из любопытства. Там красиво – ну ясно, прихожане у нас люди не бедные. Она невысокая – купол с маковкой где-то на уровне третьего этажа. По стенам фрески – работа известного мастера, тоже, кстати, нетрадиционной ориентации. Его дочку Ксюшу, рожденную в результате искусственного оплодотворения без памяти влюбленной в него ученицей, я когда-то принимала, и оба они тогда долго уговаривали меня стать ее крестной матерью. Я, разумеется, наотрез отказалась – ведь для этого мне, как минимум, пришлось бы сначала самой креститься.

Да, как и все дети моей мамы, я нехристь. Сама наша мама из тех, кто полагает, что Б-г должен быть прежде всего в душе, и на всякие публичные обращения к Нему, типа совместных молитв и крестных ходов смотрит как на духовную порнографию. Максимум – тихая молитва про себя, типа: «Дай, Г-ди, чтобы пронесло!». Кроме того, Гришин отец еврей, Марфин был, по слухам, католиком, Ваня, отец близнецов – наполовину татарин. Танечку Алеша сперва очень рвался крестить, но мама уговорила его подождать неделю-другую, пока девочка окрепнет – на улице стояла зима – а потом порыв у Алеши прошел, и он вроде как позабыл об этом.

Мой отец тоже несколько раз поднимал эту тему. Маленькой я отговаривалась тем, что не хочу огорчать маму, а когда недавно он опять пристал с этим, как банный лист, сказала, что я, так и быть, согласна, но, поскольку работа моя включает в себя ЭКО, то, чтобы не лицемерить, только в АНРПЦ. А это уже отца самого не устроило, чем так, он сказал, то лучше вовсе не надо.

*

За длинный день, проведенный в совместной борьбе со схватками, мы с Анджелой успели подружиться, да что там, сделаться почти сестрами. Я узнала, что они с сестренкой Сусанной родились и выросли в Москве, куда их родители переехали много лет назад из Баку. В детстве им и в голову не приходило, что съемная квартира и временная регистрация чем-то отличают их от других детей во дворе. По утрам они убегали в школу, после уроков спешили в музыкалку, по вечерам играли с другими девчонками в резиночку и в вышибалы, качались во дворе на больших качелях. У них была собачка – маленький апельсиновый пудель с розовым носом, похожий на плюшевую игрушку, но на самом деле очень умный. Потом его забрала соседка. Потом – это когда временные регистрации отменили.

Родители решили ехать в Азербайджан, и оттуда хлопотать о визах в Америку. По слухам, в последнее время там стало сравнительно безопасно. Они уехали, и не вернулись. Только одно письмо оттуда пришло – остановились, мол, у друзей детства, завтра идут в посольство. Дата на штемпеле была полугодичной давности. С тех прошло десять лет.

Год девочки прожили в прежней съемной квартире – ровно столько, за сколько родители уплатили перед отъездом. Ходили каждый день в школу, а больше никуда, ни ногой. В конце года Анжела получила аттестат – со всеми пятерками, и с медалью. Раньше хотела учиться на врача, но что толку теперь было от аттестата – ни один ВУЗ, даже техникум не взял бы ее без прописки. Она устроился санитаркой в больницу – по чужим документам, в больнице очень были нужны санитарки. Читала учебники за первый курс – так просто для себя, записывала в тетрадку разные больничные случаи, пыталась их анализировать, исходя из выученного и того, что слышала от врачей, пока мыла пол в ординаторской.

Жили они с сестренкой у Анжелиной школьной подруги – ее родители очень сочувствовали девочкам, даже оформили над Сусанной опеку – хоть это было и непросто, ведь почти все документы уехали с родителями.

Анжела надеялась, что у сестры все сложилось хорошо, но точно ей это было неизвестно. Последнее, что она слышала – опекуны, евреи по национальности, уехали из страны вроде как погостить, и увезли Сусанну с собой (эмигрировать с чужим ребенком им вряд ли бы разрешили). Сама Анжела к тому времени уже год находилась в секторе Д. Ее забрали прямо на улице, когда она шла с работы – остановили, попросили предъявить паспорт. Довольно долго ее в таких случаях выручал чисто московский выговор. Но в тот раз не срослось.

– Там совсем ужасно? – спрашиваю осторожно, потому что схватка, оборвавшая последнее предложение давно прошла, а Анжела все еще молчит. И тут же спохватываюсь – Прости! Не говори, конечно, если не хочешь.

– Там… по-разному, – задумчиво говорит она. – Ты ж понимаешь, условия – ну, это, в конце концов, не самое главное. Главное – это люди. А люди там… разные. Как везде, собственно. Есть очень хорошие, есть похуже. Есть сильные, есть слабые, а тон, конечно, задают сильные. И потом – для вас-то, москвичей, мы может и все на одно лицо, но на самом-то деле общего между нами мало – разве что общие несчастья. Даже религии у всех разные. Ну, люди кучкуются по общинам, пытаются по возможности отделяться одни от других. Свои пытаются защитить своих. Все это на маленьком пятачке. Ну, короче, можешь себе представить. Очень трудно при таких обстоятельствах сохранять цивилизованность. Но… мы пытаемся. По мере возможности, – она улыбается, и ее тут же скручивает очередная схватка, которую мы старательно продыхиваем. К счастью, отделение сегодня полупустое, и я могу посвятить ей все свое время.

*

Ближе к вечеру Анджела родила чудесного мальчика, смуглого и темноглазого, как она сама. Мы еще были в родзале – Митя как раз заканчивал зашивать небольшой разрыв – когда неожиданно – цок-цок-цок – в облаке сладких духов нарисовалась педиатор. Мы ее не вызывали – с ребенком ведь все хорошо было.

– Давитян Анжела, двадцать пять лет, не замужем, правильно? Гражданка Азербайджана, и российской регистрации у вас нет? Временно проживаете в секторе Д? У врача во время беременности не наблюдались? А ребеночек-то желанный?

– Желанный, – Анжела едва шевельнула в ответ губами. Все тело ее напряглось, бедро и колено, которых я, подавая инструмент, случайно коснулась рукой, казались деревянными. Я выронила зажим, и он громко звякнув, ударился о керамические плитки пола. Пришлось срочно распаковывать резервный набор.

– Настя, будь повнимательнее! – прошипел Митя. – Держи зеркало вот так, как я показал, ясно?

Ну, гнида, я тебе еще покажу! Небось, не забыл еще, как сам другим врачам зеркала держал? У самого, можно подумать, пальцы не немели! Особенно если некоторые один шовчик по два с лишним часа накладывают!

– Ну, и где же наш ребеночек? – весело щебетала педиатричка. – Ух ты, какой славненький мальчик! Три с половиной килограмма – толстенький-то какой! А глазки-то какие у нас черненькие! Женщина, вы уже решили насчет ребенка? А то б я его сразу на второй этаж, на усыновление унесла. Как раз есть у меня на примете одна подходящая мамочка. «И на наследственность, говорит мне плевать, лишь бы здоровенький был!» Так я его сразу и заберу, чего ему тут, болтаться? Еще заразу какую-нибудь подцепит. А завтра с утречка как юрист подойдет, сразу все и оформим. И послезавтра он у нас домой пойдет, как все нормальные детки. Хорошо, женщина? Вы мне только вот здесь и здесь прямо сейчас распишитесь.

– Маргарита Алексеевна, вы мешаете нам работать! – Не выдерживает, наконец, Митя.

– Извини, Митюша, одну минутку, я уже ухожу. Женщина, но вы же понимаете, что вам не дадут его взять с собой? Решайте скорее, мне некогда. Вам кажется, ему будет лучше в Доме Малютки? Да что ж вы молчите? Вы вообще слышите меня? Вы хорошо понимаете по-русски?

– Да, я хорошо понимаю по-русски, – безжизненным голосом отвечает Анжела. Протянутая ей ручка повисает в воздухе. Анжела не делает ни малейшего движения ей навстречу.

– Тьфу, черт! – чертыхается сквозь стиснутые зубы Митя. Иголка снова протыкает кожу в неверном месте.

*

Часа в два ночи меня будит телефонный звонок. С трудом отрываю голову от стола, где она лежит, потираю одной рукой затекшую от неудобного положения шею. Другой рукой неуклюже подцепляю трубку.

– Отделение обсервации. Слушаю вас.

Приятный мужской голос с еле различимым акцентом. Говорит чуть с придыханием, явно очень волнуясь.

– У вас сейчас находится женщина, Анжела Давитян, можно узнать, как ее состояние?

В таких случаях положено отвечать, что справочная с 9 до 15 по телефону 9751 и так далее. Но я, конечно, говорю вовсе не это. Я говорю:

– Подождите.

С трубкой в руках я иду в палату, трясу за плечо спящую Анжелу и прикладываю ей трубку к уху.

– Але, але! Вы слушаете меня?! Почему вы молчите! – Нетерпеливо взрывается трубка в этот момент. Акцент в раздраженном голосе слышится гораздо сильнее.

– Давид! – восклицает Анжела. После чего следует поток незнакомых мне слов.

Ребенок спит рядом с ней в кроватке – черные загнутые ресницы на смуглых щечках, ручки сжатые в кулачки.

Сама не зная еще зачем, я снимаю на телефон крохотное двухминутное видео – мама, спящий ребенок, голос отца в телефонной трубке. Скорее всего, этой записи суждено остаться их единственным семейным видео. Единственным свидетельством того, что семья эта вообще когда-то существовала. Единственным, что останется от нее на потом.

*

В Москве тучи, а у нас в раю – солнышко. Я спрыгиваю с Астрочки, сдвигаю на лоб темные очки, и оно слепит мне глаза. Я сонно и сладко жмурюсь, предвкушая отдых и сон.

Я показываю видео маме – она сидит в кухне, качает ногой спящую в коляске Маринку, время от времени сует сидящей в высоком стульчике Таньке не глядя ложку-другую каши, а сама уткнулась в свой ноутбук, просматривает новостной сайт.

Марфа спит, близнецы бегают во дворе. Дядя Саша пристроился у сарая, и мастерит из уворованных на какой-то стройке обрезков красного дерева маленький шкаф-комод- пеленальник для дочки. Выходит что-то жутко изысканное и одновременно удобное. Мастеря, дядя Саша насвистывает. Иногда в этом свисте удается различить обрывки популярных песен, а иной раз даже арии из классических опер. У дяди Саши очень неплохой слух и весьма богатый репертуар.

Сдвинув со всей бесцеремонностью ноутбук, я сую маме под нос мобильник с отснятыми мною кадрами, естественно сопровождая их пояснениями. Рассказ мой весьма пространен, эмоционален и местами абсолютно нецензурен.

Мама, мне кажется, слушает меня вполуха, продолжая думать о чем-то своем. Но неожиданно она резко поднимает голову и встряхивается, как собака, вышедшая из реки.

– А знаешь, Аська, тут может и удастся что-нибудь сделать! Скинь-ка этот фильмец на мою страничку, а я к нему пару слов покрепче по-англицки присобачу. Привлечем, так сказать, к этому сугубо частному случаю, внимание мировой общественности. Глядишь, что и выйдет. Пусть не всему сектору Д, пусть хоть паре людей удастся помочь – тоже ведь хлеб.

– Трем людям, мам, – я оглушительно зеваю, гоняя по экрану послушную миниатюрную мышку.

Потом я топаю спать. Даже уже не пытаюсь сгонять кошку с котятами, просто сдвигаю их чуть в сторонку, чтобы и мне стало можно хоть как-то вытянуть ноги. В конце концов, может кошка и права – не так уж часто я здесь ночую, чтоб настаивать на единоличном владении этой кроватью.

*

Мне снится, что была война. Вокруг сплошной хаос и разрушение. Сквозь этот бедлам мы ищем своих детей. Их куда-то вывезли в самом начале всеобщего бардака, упрятали в какие-то щели и бункеры, и теперь мы медленно объезжаем многочисленные детдома, приюты и детприемники. Дети выросли, похудели, сделались едва узнаваемы, и сами не узнают нас. Тем не менее, мы последовательно находим Свету, Таню, Марину, Лешку, Ваську и Варьку, костиного еще нерожденного малыша. Мы, кажется, уже всех нашли, но почему-то все продолжаем и продолжаем искать.

Я просыпаюсь, как всегда, уже на закате, с чувством, что необходимо немедленно вспомнить что-то ужасно важное. Ощущение знакомое, я часто с ним просыпаюсь, и обычно на поверку оно не несет в себе никакой информации.

Звоню Игорю – там, медленные гудки, после чего автоответчик голосом Игоря сообщает,

что в ближайшие сутки он на дежурстве, просьба оставить сообщение или перезвонить завтра после шести. Значит, до завтрашнего вечера Светка у бабушки.

Звоню Косте – в трубке слышится бодрый голос, на заднем плане Серегин смех – они доклеивают обои. Как насчет приехать к ним? У них весело!

Несмотря на долгий сон, а может и благодаря ему, руки и ноги у меня все еще свинцовые. А как насчет приехать сюда, когда они там все закончат? Веселье я им и здесь гарантирую.

На заднем плане оживленное совещание, но окончательное решение так и не принято – зависит от того, когда они все закончат. Я не настаиваю, чмокаю трубку, медленно потягиваюсь, с трудом разгибаюсь, и вяло перетекаю в кухню. В голове все еще туман и дым от едва отгремевших взрывов.

– А у тебя гости! – встречает меня Марфа с дочкой на руках. Мама, как всегда, куда-то уже упорхнула.

Я всматриваюсь, тру глаза, и всматриваюсь вновь. Не, это точно, мне не показалось – за нашим родным круглым столом сидит Степа с ножом из лифта. Ну да, тот самый, из восемнадцатого детдома. И неловко, двумя руками, прижимает к груди двух хныкающих рыженьких зеленоглазых близняшек. А где же их мама? Неужели…

– А где Наташа? – я не столько спрашиваю, сколько испуганно взвизгиваю.

– Да здесь она, здесь, – хором спешат меня успокоить сразу все присутствующие. – В тубзик отлучилась, сейчас вернется.

Я так испугалась, что как-то сразу проснулась.

– А они тоже близнецы, да? И тоже рыжие, да? А правда, что близнецы почти всегда рыжие?

– Неправда. Вась, ты мне сейчас руку оторвешь, отцепись!

– Васька у нас будет аналитиком, закономерности во всем ищет, – это, конечно, Гришка. Он аккуратно вынимает из Степкиных клешней малышек. Девчонки в его опытных руках сразу же успокаиваются. Марфа тем временем ставит перед гостем стакан с чаем.

– А это как «аналитиком» – анализы у всех брать, да?

Наташа – прекрасная и величественная, как всегда, в Марфиной длинной, до колен, драной майке с Микки-Маусом и с мокрыми, рассыпавшимися по плечам, рыжими волосами, выходит из нашего совмещенного санузла и склоняятся над Гришей, забирая у него малышей. Брови у Григория ползут вверх – мой брат явно впечатлен.

– Э-э-э, – бормочет он, слегка запинаясь. – Собственно, одного ты вполне можешь оставить. Даже двух, если хочешь. Правда-правда! Они вовсе мне не мешают! Я э-э-э, и не к такому привык.

– Им есть пора, – Наташа улыбается в ответ. – Вряд ли ты сумеешь их покормить.

– Ну, тогда потом. Тебе же самой тоже надо будет поесть.

– Потом, я надеюсь, они уснут. Но, если нет, я воспользуюсь твоим предложением.

Забавно наблюдать Гришку с девушкой, и убеждаться, что вот, ничто человеческое ему, ботану, не чуждо.

Вошедший со двора дядя Саша, с грохотом отодвинул стул от стола, уселся и молча махнул Марфе рукой – давай, дескать, подавай! Она, как всегда, засуетилась, сунула мне не глядя в руки Маришку, заметалась, как угорелая по кухне, рванулась разогревать разом суп и жаркое, доставать тарелки – мелкую и глубокую, вилку, нож, ложку, резать салат – все вместе, стараясь все разом успеть в одну единицу времени. И выражение лица у нее сменилось с уверенного хозяйски-гостеприимного на сосредоточенно-виноватое.

Мне сразу сделалось неприятно, хуже того – я почувствовала себя за собственным столом лишней. Когда ж все это закончится, когда ж она поумнеет, наконец?!

С Маришкой на руках я вышла из кухни, прошла по коридору в детскую. Наташа, сидя на коврике, прислонившись спиной к громадному белому медведю (склонный к гиперболам, Алеша принес его на первый день рождения Тани), кормила девочек.

– Привет! – сказала она. – мы ж вроде, еще не здоровались? А классный у тебя брат! Он по жизни чего делает?

– В универе учится.

– Как бы его в армию не загребли. Знаешь, как у них: «В связи с очередным межтерриториальным конфликтом отменяются временные отсрочки для студентов следующих специальностей…» процитировала она.

– Не загребут. Он отличник, именной московский стипендиат.

– Круто! Впрочем, по нему видно, что шибко умный. А у него девушка есть?

– Без понятия. Он мне о таком не рассказывает. Может, мама знает? А ты по жизни что делаешь? Ну в смысле, что делала… раньше?

– Раньше —это когда? В детдоме Менделич меня и еще двух девок в кружок худ. гимнастики при дворце районном определил. Потом оттуда в спортшколу отобрали. Потом школа кончилась – в клуб пошла танцевать. Теперь вот – сама видишь.

Наташа чуть помолчала.

– Слышь, Насть, а ты ж наверное знаешь – растяжки эти по бокам, и вот на груди – они теперь на всю жизнь останутся?

– Ну… наверное да. Но их ведь, наверное, можно кремом тональным замазывать?

– Ага. Но, всяко, уже не то будет. В приличное место, пожалуй что, и не возьмут теперь.

Опять помолчали. В тишине было слышно, как громко чавкают девочки – молока у Наташи явно было завались.

– Слышь, Насть, мы это, чего думали… а нельзя мне тут с малыми перекантоваться немного?

Чего-то в этом роде я ожидала с тех пор, как их здесь увидела. И, честно говоря, не думала, что это такая уж классная идея. У нас же такой проходной двор всегда, а учитывая, что Наташа девушка довольно заметная… А с другой стороны – не на улицу ж их выкидывать? Раз сюда добрались, значит, все другие варианты уже перебраны.

– Пока, – осторожно говорю я, – точно можешь. День-два, а дальше мама наверняка что-нибудь получше придумает. Ты уже видела мою маму?

– Нет еще. Но я про нее …. слышала. Аглая Муравлина, верно?

– Слышала? От кого, где?! – не в жисть не поверю, чтоб Наташа увлекалась политикой!

– От Менделича. Он нам про нее все уши прожужжал во время той, ну помнишь, Славяно-Великоросской бодяги, статьи ее из интернета по вечерам читал вместо сказок. Он вообще, по-моему, дышал к ней неровно. Мне, кажется, я до сих пор помню, погоди, погоди..: «Славяно-великоросскому конфликту ужасно не хватает своего Киплинга, который воспел бы возложенное на себя нелегкое бремя великороссов насильно, за волосья, тащить за собой непокорных мало- и белороссов к единственной, с точки зрения России, истинной версии прогресса и процветания»

– О Г-споди! Ты действительно помнишь этот бред наизусть! Мама будет в восторге.

– Да ничего тут особенного. Просто у меня память хорошая. Один-два раза услышу – и все, запомнила.

– Ты, наверное, в школе отличницей была? – спрашиваю я с завистью.

– Не. Это – нет. Для этого я слишком плохо пишу и читаю – у меня эта, как ее, дислексИя. Меня из-за этого в конце первого класса чуть в интернат для дебилов не упекли. Менделич отстоял – прикинь, прочел со мной ночью накануне вслух все ихние тесты, ну, и потом мы их пометили – типа, как крапленые карты. Утром я на комиссии всех потрясла – читать за ночь научилась! Подумали – наверное, я в первый раз испугалась. Мне услышать надо, вот если на слух, тогда да, тогда само все как-то запоминается.

Наконец все три малышки тихо спят в расставленном для такого случая старом деревянном манеже, и мы с Наташей налегке возвращаемся в кухню – нам бы тоже неплохо чем-нибудь закусить.

К моему неудовольствию, дядя Саша все еще там – поел, попил, и теперь лениво покачивается на стуле, ковыряя в зубах зубочисткой. Увидев Наташу, он так и подскакивает на месте – причем не то, чтоб сражен наповал ее красотой, а явно он уже ее где-то видел. Час от часу нелегче! Если учесть, где его подчас носит с этими ремонтами… Ладно, будем надеяться, что ко всем прочим своим мужским качествам он еще и умеет держать язык за зубами.

Поставив чайник, выскакиваю на крыльцо покурить. Дядя Саша немедленно увязывается за мной:

– Нас-тась-я! – потрясенно произносит он полушепотом. – Ты хоть знаешь, чья это краля?!

Я молча киваю.

– И ведь он ее везде с фонарями ищет! Уж я-то знаю, как раз проводку на той неделе в берлоге его менял, вся охрана об этом трындела. При мне кто-то звякнул в телефон, что вроде видели ее, в сторожке в каком-то парке. Так часу не прошло – в новостях передали, что по всем четырем углам того парка четыре сторожки синим пламенем заполыхали и девицу какую-то рыжую в кустах всю переломанную нашли. У-у, медведь, а не человек! Если он ее здесь найдет, нам всем копец. Ты, давай-ка, налаживай ее отсюда от греха подальше, у нас тут дети, не дай Г-дь…

– И у нее дети, – негромко говорю я.

– Ну да, ну да, я ничего и не говорю, дети. Но ведь одно дело – наши дети, а другое еще чьи-нибудь. Сама-то своей головой подумай!

– Дядь Саша, – я задумчиво разглядываю прислоненный к крыльцу пахнущий свежим лаком шкаф-комод-пеленальник. – Вот как так получается: руки у тебя умные, а сам ты дурак?

*

Костя перезванивает практически уже ночью. У него нежный, нетерпеливый голос, и жаркое, даже сквозь трубку обжигающее ухо дыхание – я слушаю и, забывая обо всем, даже не сразу вникаю в смысл произносимых слов.

– Так ты все-таки приедешь?

– Ну, Серега обещается меня подкинуть, в случае, если у вас отыщется, где ему переночевать.

– Да, конечно, пусть приезжает! Дом большой, что-нибудь придумаем!

Я абсолютно убеждена, что у нас дом резиновый – случая не было, чтоб кому-нибудь не хватило в нем места!

Они действительно появляются – где-то около часа.

Сперва я слышу низкий рык незнакомого мне мотора, потом заливистый лай всех наших собак сразу, потом глухо стукает наша никогда не запираемая входная дверь, потом сразу что-то с грохотом падает и катится по полу – похоже, жестяное ведро, кто-то громко чертыхается – и вот он, мой Костя, я с радостным визгом повисаю у него на шее!

Бессовестная откровенность моего поведения объясняется тем, что я уверена – наши все уже спят, а Сереги я давно не стесняюсь.

Тем больше потрясение, когда за спиной моей вдруг слышатся тяжелые шаги и отчетливый лязг передергиваемого затвора. Тонкие брови Сергея изумленно влетают вверх:

– Батя! Ты еще откуда тут взялся, и чего нах… делаешь?!

Осторожно отцепляюсь от Кости и медленно оборачиваюсь. Посреди кухни стоит дядя Саша, заспанный, в одних трусах, и с наставленным прямо на нас ружьем в руках. Секунду спустя за его плечом возникает сонное лицо Марфы с хнычущим ребенком, рот которого немедленно затыкается титькой.

Немая сцена.

Марфа соображает первая – быстро и аккуратно она опускает дуло ружья вниз, в пол – и делает это как раз вовремя, поскольку дяди Сашин палец, все еще пляшущий на спусковом крючке, неожиданно дергается, и ружье, соответственно стреляет. Хлоп! В нашем многострадальном полу появилась свежая, черная, чуть дымящаяся дырочка.

На шум выстрела сбегаются все: взъерошенный Гришка, вернувшаяся недавно с родов и едва успевшая задремать мама, бледная до синеватых прожилок на висках Наташа, визжащая не то от испуга, не то от восторга Татьяна. Не хватает только Васьки и Варьки – этих, если уж уснули, ничем, кроме пушки не разбудить, да Степки, на последней электричке неожиданно подавшегося в Москву, (и хорошо, от греха подальше, а то кто знает, что б он сейчас учудил).

Да, ничего себе, у меня нарисовался романтический вечер! И уж веселья хоть отбавляй!

*

В два часа ночи мы все еще сидим в кухне вокруг стола. Пьем пиво, которое Костя с Сережкой привезли с собой из Москвы, жуем бутерброды со всем, что только есть в холодильнике, и болтаем обо всём на свете. Мне ужасно хорошо – я выспалась днем, спать мне больше совершенно не хочется. У остальных, похоже, в башке гуляет адреналин. Мне лично все равно кто здесь кому кто. Лично я сейчас всех люблю, и мне кажется, что и все сидящие, вокруг меня за столом, друг друга любят. Мы будто одна большая семья.

То, что он, придя в незнакомый дом, неожиданно наткнулся на своего, давно оставившего семью отца, для Сережки оказалось вполне в порядке вещей. По его словам, это происходит с ним регулярно, минимум дважды в год. Ведь недаром отец его не просто бродяга-ремонтник, а один из лучших в Москве. Человек-легенда, коему подвластно все – электрика, электроника и сантехника. Которому хоть дерево дай, хоть бетон, хоть самый что ни на есть благородный мрамор, не говоря уж о пластмассе и силиконе – и он из этого сотворит все, что вы ему закажете, и вдобавок еще то, что вам даже в голову никогда не придет.

Дядя Саша, сообразив наконец, что он только что чуть не наделал, начал каяться и бить себя в грудь: «Да же я! Да что же! Дак ведь сынка! Да я ж думал, за рыжей этой пришли! А так бы я никогда! Да я разве не понимаю, что дети!» Но ружье у него все равно отобрали.

Марфа с Серегой наперебой успокаивают его, отпаивая попеременно то водкой, то валерьянкой но все это пока что безрезультатно.

То, что мачеха – ну да, не побоимся этого слова – младше его на три года, Серегу похоже, нисколько не впечатлило.

Но его по-настоящему удивили Маринкины глаза. Такие же, как у него самого, темно-синие. Как грозовое небо, как море. «Подумать только, – потрясенно говорит он. – Прям как самому себе в глаза заглянул!» И он снова и снова заглядывает ей в глаза – и опять, и опять изумляется.

Несмотря на протесты и покаяния, мама уносит дяди Сашино ружье от греха подальше, не сообщая куда. Подумаешь! Будто мы не знаем про большой кованный сундук в дальнем углу чердака, и где мама хранит от него ключи! Впрочем, дядю Сашу мы в это посвящать не станем.

– Аглая Михевна! Да зачем вы так! Я ж ведь, как шум услышал – подумал, что за ней – кивает на Наташу – пришли! Ну что греха таить, испугался! Так не за себя ж – за детей испугался! Ну что ж вы – не понимаете разве!

– Александр Дементьевич, – свешивается с лестницы на чердак мама. – Это вы поймите, пожалуйста, одну простую вещь. Мы здесь, у себя дома, позволяем себе одну, возможно, совершенно непростительную по нынешним временам, роскошь – никогда никого не бояться.

На мгновенье в кухне воцаряется тишина, точно каждый переспрашивает сам себя: «Боюсь? Не боюсь?» И, словно услыхав ответ, улыбается с облечением. И опять начинает болтать всякую чепуху.

Извлекается из чехла гитара, мама перебирая струны, мурлычет, как бы про себя: «Поднявший меч на наш союз…». Мы все – кто во что горазд, на разные голоса, подхватываем, подпеваем.

Я смотрю: и Костя знает слова, и Наташа, и даже Серый. Хотя это очень старая, еще из прошлого века, песня.

*

Утром следующего рабочего дня я ужасно спешу – сегодня я впервые буду работать на новом месте и в новом качестве!

Поэтому просыпаюсь раньше обычного – за десять минут до звонка будильника, и первым делом отключаю этот будущий, не нужный уже никому звонок – чтобы не разбудить Костю.

Костя спит, поджав под себя ноги, спиной к окну. Длинные ресницы на матово-смуглых щеках. Резкие, напряженные черты лица во сне разгладились, линии расслабились и слегка провисают – лицо, словно нарисовано не острым, как обычно, грифелем, а мягким пастельным карандашом. Занавеску на окне чуть колышет весенний ветер. Я лежу с краюшку. Между нами в центре кровати мурлычет кошка, вылизывая и без того уже, на мой взгляд, безупречно чистых котят.

Потихоньку, стараясь никого не потревожить, встаю, одеваюсь и выскальзываю за дверь. Душ, кофе, овсянка с яблоками и корицей. Все спят, и только собаки бьют себя по бокам хвостами, когда я закрываю за собой на щеколду калитку.

Подходя к дверям Института, слышу за спиной восхищенный свист, и абсолютно правильно отношу его на свой счет – да, я сегодня пришла в мини-юбке, а что, нельзя, что ли? Тем более, все равно я ее сейчас сменю на безликую медицинскую форму.

Свистом, однако, дело не ограничивается – меня бесцеремонно цапают за плечо, заставляя развернутся. Ну, Митька, ты, как я погляжу, совсем уже обнаглел! Сейчас я тебе все скажу!

Но я не успеваю ничего сказать: он прижимает палец к губам и утаскивает меня за угол здания.

– Слушай, чего здесь у нас вчера было! Ухохочешься!

Я – брезгливо разглаживая рукав куртки, высвобожденный, наконец, из его цепких пальцев – Ну и чего?

Но он пока не может отвечать – давится потому что от смеха.

– Ты себе не представляешь! Ну, с утра, как водится, юристка и социалка наехали на твою Анжелу, требуя, чтоб она подписала отказ от ребенка. Ее ж уже выписывать вроде пора, койку освобождать, у нас же без страховки экстренная только помощь бесплатная. Она – ни в какую! Хотите – берите силой в детдом. А сама в ребенка вцепилась, аж пальчики побелели! Такая, я тебе скажу женщина – я прям проникся! И то сказать – природа, материнский инстинкт. Пришлось им ни солона хлебавши идти. Вот, значит, сидят они у нас в ординаторской с Маргаритой, и типа как совещаются. А я типа так рядом сижу, к ним спиной, с понтом дела кофейком балуюсь. И вот пока они решали, то ли им в опечную комиссию звонить, то ли в МВД, смотрю, открывается дверь – и прям, как в кино, типичный такой дядечка в сером, с маленькой такой трехцветной книжечкою в руках. Я грит, разрешите представиться, сотрудник такой-то такого-то отделения. Сигнал, грит, к нам поступил, что здесь, мол, наблюдается отдельный случай нарушения прав человека и расово-национальной дискриминации. Без всяких на то оснований пытаются разлучить мать с ее ребенком.

Они туда, сюда, хвостом завиляли, что ведь он сам должен знать, что ведь есть правило, что ведь было распоряжение, что ведь матери сами обычно просят! Да ведь ему ж самому, наверное, известно, что там, в секторе Д, за бытовые условия! Разве можно туда с грудным ребенком?

Да нет, пожимает плечами серый, ничего такого ему не известно. А вот данная конкретная мать, Давитян Анджела, 25-ти лет, уроженка Москвы, временно проживающая в вышеупомянутом секторе Д, подобное желание изъявляла? Ах, нет? А как там ее и ребенка здоровьичко на сегодня, нельзя ли их, если все путем, как-нибудь побыстрее выписать? Он бы тогда сразу их и забрал, чтоб машину лишний раз не гонять.

В общем, не прошло и полчаса – да что там, двадцати минут не прошло, как Анжелка твоя, в новехоньком платье – оно ей, мягко скажем, великовато было, и широковато в плечах, да и вообще, на мой взгляд, не ее фасон, ей бы юбка твоя вот эта больше пошла б по-моему, с дитем в синем кружевном конвертике на руках, стояла у главного выхода на ступеньках. И тут – слушай, слушай, последний штрих! Смотрю, с обеих сторон у наших ворот штативы с камерами – да не хухры-мухры, а сразу видать, что профи снимают, и лампы-вспышки, и утварь всякая, а один, ну вот точно тебе говорю, вообще не русский был. А к крыльцу по аллее подкатывает машина – не лимузин конечно, но и не черный ворон, приличный такой цвета мокрого асфальта джип, и оттуда два кента в сером выталкивают насмерть перепуганного, обалделого азера – тоже во всем с иголочки, аж сзади бирки из-под воротника торчат. Ну, азер видит Анжелку, отталкивает кентов, в два прыжка взлетает по ступенькам и тут все трое – мать, отец и спеленутое дите сливаются в едином объятии! Хеппи енд, бля!

Ну, кенты дали этим, с камерами поснимать в свое удовольствие, потом загрузили святое семейство в машину – аккуратно так, вежливо, чтоб нечаянно никого не помять, и увезли. Очень надеюсь, их вежливости хватило аж до самого пункта назначения.

Ну, что скажешь? Хороша вышла сказочка со счастливым концом?

У меня нет слов. Молча закуриваю предложенную Митькой сигарету. Опасливо смотрю на часы – нет, вроде еще не опаздываю. Митя пускает колечко дыма, и продолжает рассказ.

– Ну, а часика через полтора, стали всех из отделения на ковер вызывать, мобильники и планшеты курочить, допрашивать, кто мог снимать, да кто мог скачать. Даже из дому всех сотрудников повытаскивали – ну кто был вчера выходной.

– А я-то как проскочила?

– Так ты ж вроде со вчерашнего дня в нашем отделеньи не числишься.

*

Да, уж тут мне явно не светило никакого акушерского экшена.

Светлана Юрьевна, главная акушерка института (должность высокая и чисто административная), торжественно представила меня персоналу – акушерке предпенсионного возраста Прасковье Андреевне и фельдшеру Вале Ивушкину, недавнему выпускнику училища, с застенчивыми голубыми глазами. Он слегка прихрамывал при ходьбе – видимо, поэтому находился сейчас здесь, а не в армии.

– В случАе, если число пациентов у тебя перевалит аж за пять человек, – Светлана Юрьевна закатила глаза, в знак того, что она даже в мыслях не допускает такую возможность, – получишь подмогу из других отделений. Если же с утра у вас никого, и в дальнейшем вроде как не предвидится – направишь свой персонал туда, где будет в тот день народу нехватка.

Она объяснила мне, как заполнять табели и ведомости, показала, где ключ от наркоты, где – от сильнодействующих средств группы В, заставила расписаться в куче бумажек, выдала кипу циркуляров санэпидстанции, с коими следовало не откладывая, сегодня же ознакомиться, и, бросив напоследок: «Ну, Настя, ты уж не подведи нас!» – с достоинством удалилась. Вслед за ней откланялся голубоглазый Валя, торопившийся домой после дежурства. Мы остались один на один с Прасковьей Андреевной, которая велела звать ее тетей Пашей, и обещала показать и рассказать мне, что здесь к чему.

Отделение, как в тот день, когда я сидела здесь с насмерть перепуганным Костей, казалось заброшенным и пустынным.

Впрочем, один пациент у нас сегодня все-таки был. Дядя Федя опять кантовался на сохранении.

– Ты с ним поосторожней, – предупредила меня тетя Паша. – Нынче он не в духе, завтрак вон отослал, сказал – помоями кормим. А какие помои, когда для этого отделения вообще все по спец заказу из ресторану привозят, а у нас на кухне разогревают только! Невозможно с ним вообще, и когда только выпишут! Вот же еще напасть на нашу голову! Бывают бабы беременные капризные, но этот… ни в какие ворота! Ну вот ты только…

Где-то на середине этой важной, образной, богато-информативной и высоко-эмоциональной фразы я абстрагировалась и перестала воспринимать.

Из-за неплотно прикрытой двери палаты звучал высокий и чистый голос. Не мужской, и не женский – - вообще неземной какой-то, в смысле не от мира сего, может, так поют ангелы – они ж вроде как бесполые. Это была не какая-то ария или песня, а просто набор звуков, совсем, на мой неискушенный слух, случайный, такое себе «ля-ля-ля», но от которого почему-то хотелось плакать.

Раньше я никогда не слышала, как поет дядя Федя. На процедурах знаменитый голос звучал пискляво, с оттенком суетливой нервозности, не возбуждая к себе ни приязни, ни интереса.

Нет, я, конечно, знала, что он – наша национальная гордость. Но выступает-то все чаще за рубежом, да и я, если честно, не великий поклонник оперы. Мама, конечно, таскала нас всех в Большой – на «Русалку», «Золотого петушка» и «Сказание о Граде Китеже». В Геликон – Опера на «Елку» под Новый год. В общем, на что-нибудь, адекватное для младенского возраста.

Хотя один раз, это была «Иоланта». Какое-то чрезвычайно редкое исполнение, на которое мама, как всегда, чудом раздобыла билеты. Ла Скала, что ли, к нам приезжала. Во Дворце Съездов. Помню, что было очень классно – прекрасная музыка, море огней, поздний вечер, и жуткий холод по которому мы возвращались домой в полупустой электричке.

Дождавшись паузы, я осторожно стучусь – краем глаза замечая, что тетя-Паша недовольно поджала губы: больница же, к чему эти китайские церемонии?

– Ну, кто там еще? Не слышно, что ли – я занят! Да входите уж скорей, раз пришли!

– Здравствуйте, – произношу я, старательно и привычно оттягивая губы к ушам. – Я Настя, старшая акушерка вашего отделения. Как вы себя сегодня чувствуете? Нет ли у вас каких-нибудь жалоб и пожеланий?

– Здрасте-здрасте! Замечательно я себя чувствую, особенно, когда никто непрошенный в дверь не ломится. Вообще, надеюсь, скоро уже Лев появится, сделает очередное УЗИ, убедится, что все там в порядке, и отпустит меня, наконец, на все четыре! Задолбали уже эти уколы и капельницы, почему нельзя было все на дому провернуть, не понимаю? Любые деньги готов отдать, лишь бы оказаться, наконец, подальше от этих стен!

– Федор Евдокимович, но вам же объясняли – этот препарат чреват большим количеством побочных эффектов, поэтому его можно вводить только в стационаре. А чем наши стены перед вами так провинились? (Старательно удерживая улыбку. Лопни, но улыбку, хоть на кончиках губ, сумей удержать!)

– Полным отсутствием уважения к индивидуальным потребностям человека! Стакан воды у вас не допросишься!

– ???

– Вот-вот! – вступает, наконец, тетя Паша. – Весь день вчера приставал с водой этой самой! Какая-то вода ему особенная занадобилась – ни сырая, ни кипяченая, ни простая, ни минеральная, ни горячая, ни холодная… да тьфу на него, прости Г-ди!

Вежливо любопытствую – о чем все-таки идет речь? Дядя Федя с готовностью поясняет: во время репетиций ему необходимо каждые 10—15 минут делать глоток воды. Рекомендация фониатора. Вода нужна питьевая, бутылированная, желательно, «Святой источник». Подогретая до температуры 37.5 градуса. Что тут сложного? Саму воду ему вчера привезли – теперь ее хоть залейся, вон, в углу палаты запас бутылок, на месяц хватит. А вот добиться, чтоб каждый раз ко времени репетиций ее подогревали до нужной температуры, оказалось почему-то задачей, в больничных условиях невыполнимой.

– Что ж я ему ее, в чайнике греть буду? Может, еще и термометр в чайник засунуть? Да где такое видано, из-за ерунды всякой над людьми измываться?

– Да поймите ж вы, что это не ерунда, не прихоть моя! Мне действительно необходимо, каждые 10—15 минут, в течение репетиции. У меня горло, связки, да что ж вы здесь за медики, в конце концов!

– Вот именно, что медики! Здесь нормальное медицинское учреждение, а не сумасшедший дом, хотя иной раз и впрямь согрешишь тут с вами, подумаешь, что..

– Ну вот, слышите? Да кому же это понравится, если его сумасшедшим обзовут, еще и за свои деньги…

– Ну, за свои деньги у нас чего только не огребешь! – слышится за моей спиной знакомый насмешливый голос.

Доктор Лева! И как же вовремя!

– Ну? – потирая руки, интересуется он. – Что за шум, а драки нету?

Наперебой вводят его в курс дела. Доктор Лева кивает, щелкает языком, разводит руками, наконец, насмешливо поблескивая глазами, оборачивается к молчащей мне:

– Ну вот, Настя, задача, достойная твоего организаторского таланта. По-твоему, сможем мы, своевременно обеспечивать Федора Евдокимовича водой необходимой температуры?

– Сможем! – твердо говорю я. – Прасковья Андреевна, спуститесь, пожалуйста, в детское отделение и попросите их временно одолжить нам подогреватель для бутылочек.

Тетя Паша бросает на меня уничижительный взгляд, поджимает губы совсем уж до состояния ниточки и резко разворачивается к нам спиной.

Так. Кажется, я с первого дня нажила себе врага.

*

До конца дня тетя Паша со мной принципиально больше не разговаривала. Самой пришлось выяснять, где в отделении хранятся стратегические запасы хлорки (хлорка – это наше все!), где что находится в процедурной, одновременно отслеживая уровень раствора в фединой капельнице. Количество лекарства рассчитано соответственно весу, а вес у пациента не маленький – процедура заняла часа три. Все это время пациент должен лежать, а лежать ему было скучно. То и дело звякал звонок – дядя Федя просил подать ему то планшет, то ай-фон, то бутылку с колой. Поднять головной конец кровати повыше. Опустить ножной чуть пониже. Изменить угол наклона подлокотников. Поднять жалюзи. Опустить жалюзи. Поднять жалюзи до половины окна.

Короче, к концу дня я всерьез обдумывала, сколько будет стоить в УЕ пластическая операции, сделанная герою романа В. Гюго «Человек, который всегда смеется».

Наконец капельница закончилась, мы оба с дядей Федей выдохнули с облегчением, я убралась в процедурной, заперла свой кабинет, и отправилась навещать Игоря, весь день почему-то игнорировавшего мои звонки.

Выходя, я снова услышала за спиной знакомое «ля-ля-ля», и слезы опять навернулись сами собой на глаза.

Ординаторская в послеродовом была заперта, хотя внутри явно кто-то был – слышались шаги, шорохи, вроде даже чьи-то постанывания. Ладно, в конце концов, какое мне дело!

Я уже повернулась, чтобы уйти, как вдруг замок щелкнул и из ординаторской, застегивая на ходу пуговицы форменной блузы, вылетела санитарка Лера. Увидев меня, она резко затормозила, выпрямилась, и медленным шагом, с достоинством пошла дальше по коридору. Я пожала плечами, открыла дверь и вошла.

На койке в ординаторской сидел слегка взъерошенный Игорь.

*

Ну что тут скажешь? И надо ли вообще что-нибудь говорить? Да кто он мне, в конце концов – муж, любовник? Он просто отец моего ребенка.

– Привет! – сказала я. – Ты чего трубку весь день не берешь?

– Да я… это – он провел рукой ото лба к затылку, приглаживая волосы. – Замотался, короче. Сама-то как?

– Да нормально.

– Слышал, местечко тебе непыльное досталось?

– Твоими молитвами.

Мы помолчали, Игорь – явно скучая, я – собираясь с силами.

– Так ты чего хотела-то?

– В смысле? Ну, мы ж договаривались – на этой неделе вместе забрать Светку из садика.

– А-а-а… Не, на этой, наверно, не получится.

– Как, почему?! Ты же обещал! – как я ни старалась держаться по возможности бесстрастно и пофигистки, но, похоже, возможности мои кончились. И в голосе явственно прозвучали слезы.

Игорь с опаскою покосился на меня.

– Эй, ну ты это …полегче на поворотах! Во-первых, ничего я не обещал. А во-вторых, дорогая, ты что-то слишком долго думаешь.

– И…и что?

– Ну и я тоже начал продумывать. Разные варианты.

– Но ведь это же мой ребенок!

– Ой, да какой он твой! Мой это ребенок – и ничей больше! Тебя тут и не стояло! Я ее можно сказать, создал. Только что сам в животе носил, а так – все, и беременность, и роды, и соски, и пеленки, и колики, и потничка – всего хлебнул, все с первого дня, своими руками! Да я ж ее сотворил, как этот… Пигмалион Галатею. Что в ней твоего после этого?!

– Ну… наверное, это отчасти верно. Вот только ты сотворил ее… из меня.

– Да Г-ди! Ведь ты ж сама сдала эти клетки! Считай, ты от них отказалась!

Я почувствовала, что еще секунда – и все! Разревусь, прямо тут! Ну, уж этого никак нельзя допускать. Что угодно, только не это!

Я резко развернулась, и выбежала из ординаторской.

Я бежала, ловя краешком сознания, как за мной захлопнулась дверь, как что-то вслед крикнул Игорь, как свистел в ушах ветер из множества распахнутых настежь окон. В конце коридора пожарная дверь, за ней лестница, и по ней вниз, мимо всех площадок и этажей, до самого что ни на есть подвала. И там уже, наконец, можно будет, заплакать.

*

Добежать до подвала мне не удалось. На первом этаже, у самых дверей в обсервацию меня словил доктор Лева. Просто вытянул руку и цапанул за плечо. Руки у него, как клещи, фиг вырвешься.

– Куда бежишь, случилось чего?

Я только молча помотала головой. По щекам моим текли слезы.

Больше он меня ни о чем не спрашивал. Не выпуская моего плеча, доктор Лева втащил меня в свой кабинет и зашвырнул на диван. Сам брякнулся рядом.

– Ну? Чего ревешь? Кто тебя обидел? Кому я должен морду набить?

Губы мои невольно раздвинулись в улыбке, хотя слезы продолжали по-прежнему лить ручьем. Я ж говорила, если я плачу, так плачу! Долго, всласть, и за все беды сразу.

Доктор Лева обнял меня за плечи, привлек к себе, я уткнулась ему в грудь и выплакала все-все. Как мне было больно, когда мы с Игорем расстались. Как он использовал, чтобы стать отцом, мою яйцеклетку. Как он недавно все мне это рассказал, и показал впервые моего ребенка. И как с тех пор я ежедневно схожу с ума от тоски по своей девочке. Живу, можно сказать, как в тюрьме, от свиданья к свиданию. И вот сегодня, сейчас…

– Нда-а, – протянул доктор Лева. – История! Досталось тебе. Валерьяночки выпьешь?

– Не. Спасибо.

Он усмехнулся. Пригладил мне волосы. Вытер большим пальцем слезы со щек. Оторвал от рулона на столе бумажное полотенце. Кивнул на раковину в углу.

– Умойся пойди, горе мое! Нос распух, глаза красные, щеки от слез полосатые. Глаза б мои не глядели! До чего вы, девки, себя допускаете, пороть вас некому!

Я послушно умылась. Мне стало гораздо легче.

– Значит, замуж за него ты не хочешь? Даже несмотря на ребенка?

Я категорически замотала головой. Ни за что! Тем более после сегодняшнего!

– Нет, ну надо же! А какая любовь была! И куда все делось! Хотя я самого начала считал – нечего тебе с таким козлом связываться. Я и Аркадию всю дорогу твержу – слишком вы ему во всем потакаете! Захотел медицину – на, захотел квартиру – на, балерину в жены – пожалуйста, ребенка – ну, ты ж не думаешь, что он сам платил за ЭКО и за суррогат! Но ведь они ж в этом видят свой родительский долг!

И вот что толку, скажи мне, от этих подарков, если вы с сыном годами не разговариваете?! Только: «Как дела Игорек?» – «Да все нормально!» или там «Проблема есть, помоги решить.» Они ж, по-моему, с рожденья так в глаза ему ни разу и не посмотрели – что мать, что отец!

– Лев Самуилович, по-моему, вы преувеличиваете!

– Да точно тебе говорю!

Он потирает залысину на темени, затягивает потуже резинку в хвосте. Скашивает глаза, смотрит на стоящие на столе часы – крылатый бронзовый ангел, локоны по плечам, вместо живота циферблат. Беременность временем.

– Ну что, мать-одиночка, ты свое на сегодня уже отработала?

Я киваю.

– Коньяк пить будешь?

Я снова киваю.

– Ну что ты, как китайский болванчик? Трудно сказать: « Да, спасибо Лев Самуилович?»

– Да, спасибо, Лев Самуилович.

Он наклоняется, стискивает мне лицо ладонями, прижимает с обеих сторон щеки к носу, так что губы сами приоткрываются. Чмокает меня в кончик носа.

– Вот ведь дурища, прости Г-ди! И откуда он узнал, что в хранилище есть твои яйцеклетки? Сама, небось, растрепала? Говорю, пороть вас некому!

Мы пьем коньяк из крохотных граненых стаканчиков темно-синего с золотисто-зеленым рисунком стекла. Если смотреть сквозь такое стекло на свет, то сперва все кажется мутным и темным, а потом, по мере вращения бокала в руке, то здесь, то там вспыхивают неожиданно звездочки.

– Хватит уже его рассматривать, хороший коньяк. Пей давай!

Но мне что-то уже расхотелось. Потихоньку ставлю стаканчик на стол, в надежде, что доктор Лева не заметит. Но разве от него что укроется?

– Брезгуешь?

– Что-то не хочется. И так голова кружится чего-то весь день.

– Голова кружится? У тебя месячные когда в последний раз были? Имплант, случаем, не выпадал из руки?

– Ну вы уж скажете, Лев Самуилович!

В результате мы пьем чай – зеленый, присланный ему родственниками из Самарканда, из настоящих пиал. Он рассказывает мне о своем детстве – он всегда вспоминает детство, стоит ему чуть выпить. Как в шесть лет его учили играть на скрипке.

А в конце разговора неожиданно поизносит:

– Ты это, расслабься пока, не гони. Дай ему после развода в себя прийти. Успокойся, соберись с силами, и поговори с ним по-человечески. Без слез, без истерик. Скажи ему прямо, честно, что замуж ты за него не пойдешь. Что просто, раз уж так получилось, ты бы очень хотела воспитывать вместе с ним ребенка. В конце концов, никто его за язык не тянул, мог бы и не говорить тебе ничего, но раз уж сказал. Вот увидишь, он согласится. Ну, может, повыпендривается сперва, куда ж без этого. Но потом сам же к тебе придет, и прощенья будет просить. Поверь мне, я эту семейку знаю! Очень скоро Игорю надоест делать все самому, еще раньше мамочке его надоест ему помогать, и вот тогда он с благодарностью примет любое твое предложение.

– Думаете?

– Уверен!

Часть вторая. И время их собирать

*

Я стою за забором, и корчу рожи, пытаясь привлечь внимание маленького существа, трудолюбиво роющего совком песок по ту сторону сетки. У существа светлые голубовато-зеленые глаза и острые, чуть оттопыренные, ушки эльфа. Это моя дочь. Я смотрю на нее и не могу насмотреться. Время от времени я тихонько посвистываю ей, как щенку, и она, как щенок, реагирует на свист – замирает, поворачивает головку, смотрит в мою сторону, пытается разглядеть меня за кустами, где я прячусь от воспитательницы. Когда воспитательница отворачивается, я высовываюсь, и корчу смешные рожицы. Дочка смотрит и нерешительно улыбается. Иногда встает и делает несколько шагов в сторону забора.

С каждым разом она подходит все ближе.

Я приручаю ее, как дикого зверька, как Лиса в «Маленьком Принце».

Я отловила Игоря в ихней ординаторской одного, и честно все ему выложила. Ну, может не так связно и бесстрастно, как мне бы хотелось, и может, голосом недостаточно твердым или там слишком тихим. Ну, так и он мне ничего не ответил – молча выслушал, отвернулся и вышел. С тех пор тщательно избегает на лестницах и в коридорах, а на общих институтских пятиминутках, где я еженедельно обязана появляться по долгу службы, сперва заглядывает, проверяет, что я уже где-то села, а потом сам садится в противоположном углу по диагонали. Лерка ходит с победным видом – но это как раз из разряда смешного.

Что ж, поживем-увидим. А пока приходится действовать на свой страх и риск. Так что я уже третью неделю прихожу сюда, к садику, во время прогулки. Стою у забора за кустами, посвистываю и корчу смешные рожицы. Приручаю своего ребенка.

*

На работе у меня все хорошо, хоть малость и скучновато. Дядю Федю так пока и не выписали, так что по утрам я привычно наслаждаюсь вокализами – от них всегда теплеет на сердце, и хочется самой запеть, и жить, и вообще как-то двигаться дальше.

Я вполне освоилась на новом рабочем месте, и даже постепенно прибираю к рукам тетю Пашу. Разговаривать она пока не начала, но хоть распоряжения мои выполняет. С Валькой же никаких проблем, разве что он слишком явно влюблен в дядю Федю, а тому это по фигу, он вообще не по этому делу, и Валька страдает.

Впрочем, пока любовные страдания не мешают Вальке добросовестно справляться со своими обязанностями – что мне за дело?

Кроме дяди Феди, который, похоже, застрял у нас тут надолго, бывают эпизодически пациенты на один день или там на сутки – на всякие там обследования и процедуры. Иногда их скапливается аж до трех человек. Это создает видимость плодотворной деятельности.

Поскольку сотрудников мало, по графику, примерно в неделю раз, я остаюсь дежурить, так что совсем без ночей, как рассчитывала вначале, не получилось. Делать по ночам здесь нечего, так что иногда меня даже зовут на помощь в приемное или в смотровую – когда рук не хватает.

В настенном календаре в ординаторской красным отмечены плановые госпитализации на кесарево, согласно срокам беременности, но пока что при мне ни одной такой красной даты еще не выпало.

Мы переселили Наташу с детьми в нашу московскую квартиру – очередные жильцы оттуда как раз съехали. Ваня отвез ее туда, закутанную до бровей в платок, как монашку, на своей Стрекозе. А мы с Гришкой по одному, с интервалом в час, подвезли на монорельсе детей. Мы здраво рассудили, что раз все ищут рыжую девушку с близнецами – так ни рыжей, ни близнецов, ни тем более их всех вместе никто нигде увидеть не должен.

Наша московская квартира недалеко от Костиной мансарды, так что мы с Гришкой по очереди навещаем теперь Наташу – приносим продукты, одежки для быстро растущих детей, всякую хозяйственную мелочевку.

Время от времени приходя к ней, натыкаешься на кого-нибудь из «восемнадцатых». Они трутся на кухне, выбегают на лестничную площадку покурить, травят байки и притаскивают дикие, немыслимые подарки малышам – качели с музыкой, которые можно вешать в дверной проем, крохотные заводные леталочки с сиденьем, похожие на разноцветных змеев. У них даже катушки похожие, со шнурами – родитель, допустим, держит в руке катушку, шнур разматывается, и ребенок взмывает ввысь, визжа от восторга. Сейчас, по весне, часто видишь во дворах таких летающих малышей. Но конечно, это игрушка для детей куда старше Наташиных девочек. Им пока куда нужней погремушки и колечки для прорезывания зубов.

Однажды Степка, уходя, сунул мне в карман какой-то маленький плоский предмет.

– Вот, держи подарочек, не дай Б-г пригодится.

– Что это?

– Хренька. Умелец наш один смастерил. Такой, типа, в общем, сигнал тревоги. Чтоб не искать в случае чего, всякие там сайты, не набирать нигде никаких сообщений – а просто жмешь на вот эту кнопку – можно даже в слепую, пальцем в кармане нашарить – и всё, через минуту все, кому надо, знают, что, где и с кем стряслось. Прямая трансляция на своих. Сможешь ее из кармана хоть на вот столечко вытащить – все всё увидят, а нет – хотя бы услышат. Мы своим уже всем раздали. А я смекаю – ты ж теперь тоже вроде как бы своя.

– Спасибо! Надеюсь, что не понадобится.

– А то ж! И все также надеются! – Степка трижды сплевывает через левое плечо, и буквально растворяется в ближайших кустах. Не человек, а призрак! Впрочем, все они из своего восемнадцатого такие.

*

Воровато оглядываясь на громадное, прямо-таки подавляющее свой громоздкостью здание Института – особенно сейчас, ночью, когда все линии расплываются и как бы визуально растягиваются в полутьме – я торопливо сбегаю по ступенькам крыльца и, крадучись, проскальзываю за угол.

Сад, раскинувшийся на десятки метров позади Института, давно превратился в дикие, непроходимые заросли. Никто за ними здесь не следит, не расчищает, не подстригает – не то что с фасада. А в ста метрах от здания вообще уже лесопарк. От Института он отделен высокой бетонной стеной, но птицам и семенам растений на нее, ясный фиг, плевать. Ни дорожек, тут нет, ни тропинок. Затерянный мир.

Я всегда чувствую себя здесь этаким путешественником-первопроходцем: отважно продираюсь через кусты, высохшие прошлогодние травы цепляются за ноги, ветки деревьев дергают за волосы, щиколотки обжигает крапива. Но мне все это нипочем – у меня есть цель, и несмотря ни на что, я продвигаюсь к ней!

Добравшись до одичавшей яблони, я усаживаюсь на свою любимую толстую низко растущую ветку. Достаю сигарету из пачки, закуриваю, пускаю кольцами дым, снисходительно поглядывая на мир сверху вниз. Отсюда хорошо видно вьющуюся вокруг холма дорогу, где без конца снуют взад-вперед разноцветные огоньки машин. Там, далеко внизу, кипит жизнь.

А я здесь сижу себе, надежно укрывшись от всех, и никто меня ни в жизнь никогда не сыщет.

Хотя, конечно, все это совершенно неправильно, и я все-таки на работе, и там, снаружи, прошло как-никак, целых восемь минут. Пора мне уже двигаться, назад, в отделение, а ну, давай-ка голубушка, вставай, шевелись, расселась, понимаешь ли…

Воровка. Украла у мира целых восемь минут!

И, словно в подтверждение этим мыслям, в кармане настойчиво запищал телефон.

– Настя! Где тебя черти носят! У тебя тут срочные роды!

Где «у меня?!» В мужском отделении?! Роды?! Они тут все, что, с ума посходили?!

В смотровой Игорь, уже натягивал не спеша перчатки.. Увидел меня, подмигнул, и тут же насупился:

– Почему так долго? Где тебя черти носят!

На каталке, привезенной из приемника, лежит женщина – смуглая, темноглазая, и такая худая, прямо как мальчишка подросток. Губы белые, в лице ни кровинки. Все ее тело едва-едва пол-каталки занимает. На женщине линялая мужская рубаха, в синюю клетку подол которой весь в засохшей крови..

Рядом с ней, утирая слезы, тетка постарше – видимо мать ее, будущая бабушка.

– Доктор, скажите, – лепечет тетка, неразборчиво, едва слышно, – вы правда думаете, – сможет родить?

– Я пока ничего не думаю! – важно откликается Игорь. – Сперва я должен посмотреть.

Интересно, каким ветром к нам занесло эту птичку? И какое она отношение имеет ко мне? Мест, что ли в других отделениях не осталось?

– А-а-а! – стонет пациентка низким и хрипловатым мальчишеским голосом, немыслимым каким-то узлом завязываясь на каталке.– А-а-а! – и тоненьким, высоким поскуливает, – Ну не могу ж я больше! Мама, ну скажи же им! Пусть сделают что-нибудь! Как угодно пусть, через жопу! Я ж сейчас умру! Мама-а!

– Малыш, потерпи немножко, – склоняется над каталкой мать. – Сейчас, сейчас, доктор посмотрит тебя – и что-нибудь сделает.

Сколько раз мне уже приходилось это слышать!

Ладно, потом разберемся. Меня, в конце концов, все эти формальности ихние вообще не касаются. Женщину нужно сейчас же переодеть в рубашку – и в кресло, не на каталке ж он будет ее осматривать!

Я достаю из шкафа куцую роддомовскую рубашонку с завязками на спине, осторожно расстегиваю пуговицы рубашки, приподнимаю ее – и замираю в немом изумлении.

Под подолом оказывается большой, эрегированный мужской член, по бокам от него свисают, каждый в своем мешочке, яички, а прямо под основаним члена – бордовые от засохшей крови, вспухшие половые губы. И над всем этим нависает, огромный, непомерно раздувшийся, весь в багровых полосах от растяжек живот.

– Ну, что уставилась? – ехидно интересуется существо на каталке мальчишечьим дискантом. Страдальческое выражение на лице сменилось откровенной насмешкой – видимо схватка прошла. – Не видела никогда такого? Любуйся! Сегодня бесплатно.

– Андрус, – укоризненно шепчет усталым голосом мать. – Ну ты хотя бы сейчас веди себя поприличней!

Игорь между тем собирает анамнез.

– В каком возрасте начались месячные? Через сколько дней и по сколько? Когда начали вести половую жизнь?

– В каком смысле? – невинно интересуется Андрус.

– От беременности предохранялись?

– Я-нет. Про других не знаю.

– Андрус, кончай хамить!

– Послушайте, – говорю я, отводя ее в сторонку, пододвигая к ней стул- на который она брякается без сил, почти не глядя, едва не мимо. – и наливая стакан воды из под крана. У нее такой вид, словно она сама вот-вот родит. – Наверняка ведь когда он… когда ваш ребенок родился, вам предлагали выбрать один желаемый пол, сделать пластическую операцию? Всегда же ведь предлагают, я знаю.

– Да, предлагали, – женщина жадно пьет, и зубы ее постукивают о стакан. – Но, знаете, мы подумали… что это… слишком большая ответственность… решать за человека, какого ему быть пола. Мы подумали… будет лучше, если он… когда вырастет, сам решит. Понимаете, операция – это ж практически необратимо. И потом, вы знаете, какие они ужасно дорогие эти операции?! Участие государства здесь минимально. Это ведь не вопрос жизни и смерти. Денег больших у нас никогда не было. И вот мы подумали…. Нет, ну мы старались, конечно, консультировались у психолога, делали все, как он нам сказал. Воспитывали как мальчика – имя, одежда, игрушки. Да ведь и невозможно иначе – не говорить же про человека «оно». Хотя, может, лучше было как девочку? Он вот в спорте гимнастику полюбил, и вот когда в 12 лет месячные у него начались, пришлось ему объяснять… Но мы думали, понимаете, что мужчинам все-таки как-то полегче пробиваться в жизни. И что, когда придет время определяться, Андрус и сам поймет. Он ведь такой был хороший мальчик, послушный, тихий…

– И что же изменилось?

– А вот с год назад пришли эти, из ночного клуба. Им про Андруса тренер по спортивной гимнастике рассказал – тот еще пройдоха оказался, ведь знал Андруса с самого детства, и мы так ему доверяли. Ну, и задурили ему совсем голову – ты такой, ты сякой, единственный, уникальный, таких больше нет, ты такой гимнаст, ты такой артист… А он что? Ребенок еще, много ли ему надо? Позвали к себе работать, наобещали большие деньги… Главное, все вроде бы вполне законно.

– Но Андрус ведь еще несовершеннолетний?

– Ну да. Они потому к нам с отцом и пришли. Чтобы мы подписали свое согласие.

– И вы подписали?!

– Понимаете, это ведь очень приличный, очень дорогой клуб. И там такие гонорары за выход! Мы с отцом за полгода вместе столько не зарабатываем, сколько Андрусу платят за один вечер! И мы подписывались только на выступления, вы не думайте!

– Я и не думаю. По-моему, это вы должны были думать, – против воли вырывается у меня.

Лицо женщины сморщивается, она начинает тихонько всхлипывать.

Лежащий на кресле Андрус, изворачивается всем торсом, как угорь, и показывает кулак:

– Слышь, ты! Если еще раз матери моей что скажешь! И вообще, … – откидываясь назад, сквозь судорожно стискиваемые зубы. – Она тут не при чем, ясно? Это все я, я сам, ой бля….

И через все это бесстрастный, как метроном, голос Игоря, продолжающий задавать скучные, как осенний дождик вопросы:

– Дата начала последней менструации? Когда в первый раз почувствовал шевеление плода?

В этот момент раздается звук, словно резко опрокинули на пол ведро воды. Игорь резво отскакивает от кресла в сторону, подхватывая полы халата.

У Андруса отошли воды.

– Настя, швабру скорей! – громко командует Игорь. И шепотом добавляет: – Захвати там длинные перчатки до локтя – он, небось, совсем необследованный.

– Чего это я вдруг необследованный? – громко возмущается Андрус. – У нас все-таки предприятия общепита. Каждые три месяца анализы все сдаем. Мам, покажи им мою медкнижку.

Тут у него перехватывает дыхание, лицо из бледного делается багровым, он приподымается на локтях, напрягается изо всех сил…

Черт с ней, со шваброй, и с перчатками тоже! Я подскакиваю к креслу, накрываю ладонью прорезывающуюся головку, начинаю ее сгибать, другой рукой давлю на промежность, одновременно командуя, приказывая, почти умоляя:

– Андрус, дыши! Дыши, тебе говорю, не тужься пока, потерпи немножко, пожалуйста! Ведь вот сейчас все основанье хуя к чертям разнесет, как ты потом ссать стоя будешь? Дыши, дыши по-собачьи, вот так, вот так, осторожненько, вот, вот, сейчас, погоди, умница, умница, есть! Андрус, у тебя девочка!

Осторожно перекладываю скользкого от слизи младенца к родителю на живот. Он инстинктивно обхватывает ее рукой, прижимает к себе, держит крепко, чтоб не упала. Малышка чуть-чуть приподнимает головку, они смотрят друг на друга – знакомятся. Андрус неуверенно улыбается:

– А она точно девочка? Не как я?

– Абсолютно точно! – уверяю я, отделяя плаценту и шлепая ее в раковину для мытья рук, за неименьем других вариантов.

– Три часа восемнадцать минут! – констатирует Игорь, делая соответствующую запись в компьютере. – Родился ребенок, живой, женского пола, закричал сразу, Апгар – он скашивает глаза в нашу сторону – 9—10.

– Девочка! – растроганно шепчет женщина. – Настоящая девочка! Можно мне посмотреть?

*

Андрус лежит в кровати на спине, согнув тощие, жилистые ноги в коленях. На нем нелепая больничная пижама в паровозиках и мячах. На животе у него ребенок, как бы сидит, спинкой опирается на колени, руки Андруса крепко держат его под мышки. Ее – ведь это же девочка. На тумбочке у кровати бутылка с соской.

– Ты кормишь ее из бутылочки? Зачем, у тебя ведь есть молоко!

– Уже нет. Я таблетки выпил, чтоб не было.

– Почему?!

– Менеджер велел. Сказал – иначе ты у нас всю сцену молоком заливать будешь. Не прикольно как-то получится.

– Они тебе что, и отпуска декретного не дадут?

– Хм. Ну вот сейчас у меня типа отпуск. Уже четыре месяца отпуск. Они ж не могли меня с таким брюхом на людИ выпускать, верно? Так сколько им еще, по-твоему, ждать? И так уже сплошные убытки. Люди приезжают издалека, платят черти какие бабки, только чтоб на меня посмотреть, а в итоге получают шиш. Тоже ведь не прикольно.

– Андрус, это твоего менеджера ребенок?

– Откуда я знаю? Ну и вопросики у тебя!

– Но можно ведь сделать экспертизу.

– Зачем? Кому это, по большому счету, надо? Она дочка моих мамы и папы, они уже и документы все сделали. Счастливы оба до усрачки. Наконец-то, после стольких лет, нормальный ребенок, такой, как хотели, не мальчик, правда, но ладно, переживут. Я им больше на фиг не нужен, могу хоть сейчас идти куда угодно, можно больше не притворятся, что у них есть как бы сын, и они его как бы любят. Не, ты не думай, я на них не в обиде. Я знаю, они старались.

– Что же ты теперь, и домой не вернешься?

– Смотря что считать домом. Буду жить в квартире при клубе. Она у меня уже два года есть. Я, правда, в ней практически не ночевал еще, но жить там можно. Стены звукоизолированы, музыки не слышно, две комнаты с кухней, все удобства. В одной спальня, в другой всякие тренажеры стоят – что мне еще нужно? Буду жить на работе. Руководству удобно – если что, я всегда под рукой. Они с самого начала так предлагали. Мама не захотела.

– А как же девочка? Твоя дочка?

– А чего дочка? Они все равно не дадут мне ее воспитать, как я хочу. Да ладно! Буду приходить к ней иногда в гости.

– А как бы ты хотел ее воспитать?

– Знаешь.. вопросы ты задаешь.. совсем даже не прикольные. Откуда я знаю? Не как меня, это точно!

Дверь распахивается без стука. Входит мама Андруса и высокий, лысый и сутулый мужчина – видимо отец. Женщина сразу бросается к ребенку:

– Андрус! Ну что ж ты делаешь! Она же маленькая! Ее же еще нельзя присаживать!

Они с отцом вдвоем склоняются над малышкой. Принимаются ворковать и сюсюкать. Андрус отворачивается лицом к окну, молча смотрит на проплывающие за окном облака – впрочем, может он их и не видит совсем, откуда я знаю? Я забираю с тумбочки градусник, отмечаю в графике на стенке температуру, и выхожу. За спиной громко шепчутся:

– Нет, зачем Снежанной, Снежанной не надо, еще вдруг волосы потемнеют, совсем тогда глупо будет. Давай лучше Вероникой, как думаешь?

Время половина третьего. Пора мне уже собираться. Минут через пятьдесят полдник закончится, и их выведут на прогулку.

Уж я-то знаю, как бы я воспитала свою дочь, если б мне ее дали!

*

Её не было на прогулке! Ее вообще не было в саду!

Укрывшись за раскидистым дубом, я снова и снова пересчитывала разноцветные курточки и комбинезончики, да, все точно, их шестнадцать, а не семнадцать! Сперва я решила, что просто на ней сегодня куртка другого цвета.

Что с ней случилось? Заболела? Проспали, и не повели? Хотя нет, Игорь сегодня точно был в Институте, я видела его на пятиминутке.

Мне казалось, я уже приспособилась. 15 минут клоунады в день – убедиться, что она есть, что с ней все в порядке, она сыта, здорова и благополучна. Убедиться, что она реальна – моя девочка, живая, теплая, настоящая, и вовсе не плод больного воображения.

На самом деле, это все, что, мне надо, я не жадная, вы не думайте. Увидела – и можно жить дальше, бежать по своим делам, встречаться с Костей, расчерчивать графики дежурства. 15 минут в день – это вовсе не мало, это даже очень много, учитывая, что это еще час туда и полтора – два потом до дома. Минимум три часа в день у меня отведено дочери – мыслям о ней, мечтам, любованию, бесконечному пережевыванию увиденного.

Когда я успела стать такой наркоманкой?! Оказывается, все мое душевное равновесие покоилось на этих минутах, на этом видении – зыбком, издалека, – девочки со смешно торчащими остренькими ушами?! Которая мне ни разу даже не улыбнулась. Которая, скорее всего, подойди я к ней слишком близко, попросту расплакалась бы от страха.

Почему, почему, ее сегодня не привели?! Где она, с кем, что с ней?! И что мне делать, если завтра ее опять здесь не будет? А если Игорь перевел ее в другой какой-нибудь, хрен знает где расположенный сад? А если… от одной только мысли у меня чуть не выскакивает сердце… если с ней что-нибудь случилось? Если я вообще ее никогда больше не увижу?

На глаза у меня наворачиваются слезы. Я дергаю изо всей силы рычаг, резко, чуть ли не входя в штопор, разворачиваю машину в воздухе, и гоню на всех порах назад, в Институт.

Вихрем пролетаю мимо обалдело провожающих меня взглядом охранников. Не бросив и взгляда в сторону лифтов, скачу через две ступеньки вверх на третий этаж. Рывком распахиваю дверь ординаторской. Думаю, была б она заперта, я б сейчас выломала замок.

Игорь просматривает в компьютере чьи-то анализы. Краем глаза замечаю, что у кого-то гемоглобин нынче семь – стало быть, перельют чью-то кровь.

– Где она, что с ней?! Почему сегодня не пошла в сад?

– У нее обычное ОРЗ, она дома, с ней моя мама… постой, откуда ты знаешь?!

– Считай, мне сердце материнское подсказало! Какая температура? Что ты ей даешь? Она пьет? При ОРЗ надо все время пить, мама твоя ее поит? Что сказал врач? Вы к ней вызывали врача?

– Я сам, между прочим, врач, ты еще не забыла? Нет у нее температуры. Вчера была, а сейчас уже нет. Так, сопливится. Да с чего ты так разошлась? Настя, что с тобой? Ты плачешь? Успокойся, ничего же ведь не случилось, Настя перестань! Ну, хочешь, мы сейчас поедем ко мне, и ты сама убедишься, что все в порядке? И, слушай, ты не смогла бы завтра с ней посидеть? Хотя бы полдня? А то мама моя завтра никак не сможет, а у меня плановое кесарево.

– Я… да, хорошо, конечно же, с удовольствием!

Я плюхаюсь на кушетку, по щекам моим текут слезы. Просто никак не могут сразу остановиться. Игорь щелчком посылает мне через стол пачку клинекса.

Что-то я стала чересчур часто и легко плакать. Раньше я вовсе не была такой ревой. Интересно, с чем это связано?

*

Мы со Светкой провели чудный вечер. Я держала ее на руках – тяжелую, теплую, и живую, с пыхтящим сопливым носом. Поила ее из чашки с резиновой крышечкой собственноручно приготовленным клюквенным морсом. Переодевала на ночь в розовую фланелевую пижамку. Пела ей какие-то детские песенки, невесть откуда всплывшие в памяти – вроде мама нам никогда такого не пела, а разве что Окуджаву, или Корнея Рушника. Дочка долга не засыпала, все требовала то Игоря, то меня, то обоих вместе и рядом.

На ночь все-таки удалось улизнуть, хоть и не без труда. Я вышла в полную темь, и, конечно, не могла допустить, чтобы Игорь меня шел меня провожать – как бы он бросил больного ребенка? Он, правда, и сам не так уж рвался. Договорились, что завтра утром я у него, как только, так сразу.

Ничего, как-нибудь дойду, ничего со мной не случится. Не в первый раз!

Астрочку я бросила на стоянке у Института – так боялась, что Игорь вдруг передумает, что не рискнула о ней даже заикнуться.

Я пошла напрямик, дворами и переулками – так гораздо быстрее, хоть и более стремно.

Да, на центральных улицах и площадях вечно толпятся люди, и глаза слепит от огней. Но стоит тебе свернуть в проулок – и дома стремительно уменьшаются в размерах, плазменные яркие факелы сменяются обычными фонарями, да и те горят не везде. Поэтому в переулочках и дворах вечно полутемно. Конечно, шум толпы долетает сюда с площадей и проспектов, особенно если праздник, какой-нибудь там День Города или Всеобщего Примирения, но всегда приглушенно. Особенно если ветер, как вот сегодня, и шумят во дворах деревья.

Я прохожу один такой двор, и вдруг останавливаюсь на минутку. Стою, смотрю на редкие освещенные окна, начинаю воображать, что вот, если бы, например, я – это вовсе даже не я, а какая-то другая девушка, которую может быть, и зовут даже вовсе не Настя, а как-то иначе. И у нее вполне нормальная семья – муж, ребенок. Может, даже двое детей, мальчик и девочка, например, погодки. Тихая и спокойная работа, в каком-нибудь офисе, с девяти до шести. Сейчас, конечно, все они дома, поужинали и легли спать. Ели что-нибудь простое и вкусное, сырники, например, со сметаной. Пили чай, обсуждая сегодняшние новости – ничего слишком волнующего или неожиданного, так обычная текучка: «Зенит» опять проиграл, с первого числа снова вздуют цены на водку. Посидели у телевизора, посмотрели вместе какой-нибудь бесконечный, глупый и сентиментальный сериал, рекомендуемый для семейного просмотра – без кровавых и сексуальных сцен, так, сладкая тепленькая водичка, от который, впрочем, иногда нет-нет да и наворачиваются на глаза слезы.

Потом пошли спать – с поцелуями и пожеланиями друг другу спокойной ночи. В комнатах гаснет свет, и через некоторое время слышится ровное дыхание спящих людей.

Вещи стоят на своих местах, механизмы работают – кондиционер, стиралка, посудомойка, подмигивает голубым глазком широкий экран на стене. Вся обстановка излучает покой и уверенность в завтрашнем дне.

Все просто, обыденно, ничего тут нет особенного, тысячи и тысячи людей так живут – ну почему ж у меня одной все так по-идиотски?

Чуть не заревела опять, на сей раз от жалости к себе. Так расчувствовалась, что не услыхала шагов. Опомнилась только, когда чья-то железная клешня сцапала меня за плечо, и хриплый голос в самое ухо гаркнул:

– Документы? Что несешь в рюкзаке?

Я, конечно, дернулась, да куда там!

Блин, вот ведь влипла! Любые хулиганы были бы в сто раз лучше! Закричала бы что есть силы, и глядишь, хоть это и не мой дом, все равно нашелся в нем хоть один смельчак, вышел бы мне на помощь…

Но кто в здравом уме рискнет связываться с полицией?!

Леший знает, откуда они берутся. Всем известно, что коренные москвичи в полицию служить не идут, это им западло. Из каких-то пакостных медвежьих углов, где большинство к двадцати либо спилось, либо скололось, либо зарезали в пьяной драке, либо сидит, за то, что в драке сам кого-то пырнул. А самые живучие подаются в Москву в менты. Этих уже ничем не проймешь, не удивишь, не смутишь, и не напугаешь. Глаза у них оловянные и пустые. Они хозяева мира, хозяева улицы. Пожалуй, крепкая какая-нибудь группировка или там мафия в чем-то будут покруче их, но и полиция ведь сама себе мафия. Когда их много, они еще поглядывают друг на друга, косятся на начальство – действуют, с какой-никакой оглядкою на закон. Но когда он такой один – чего и кого ему тут стеснятся?

Я послушно сбрасываю с плеча рюкзак, дергаю молнию, роюсь, нащупываю лихорадочно паспорт, даже не задумываясь, как он станет проверять его в темноте. Да кто их знает, может они и вправду не умеют читать?

Он дергает меня, придавливает к стене дома, задирает свитер, шарит под юбкой, я задыхаюсь от отвращения, изо рта у него разит перегаром и гнилыми зубищами – серый волк над красною шапочкой в московских каменных джунглях.

– Ну че, че ты жмешьси, – бормочет он, – че ты целку из себя строишь? Целки – они, небось, ночью по дворам, как кошки, не шастают. Целки-то небось в такое время по домам все сидят…

И тут я концом мизинца нащупываю сквозь карман Степкину «тревожную кнопку». Жму, конечно, изо всех сил, хотя сама понимаю, что глупо, что нет никакой надежды. Что даже если кто-то там, где-то, увидит, поймет, и рванет на помощь – все равно уже не успеет.

Тоненько свистит в воздухе острый камушек, пущенный невесть чьей рукою непонятно откуда. Небольшой такой, он лишь слегка, по касательной ударяет по голове насильника, так что тот охает, на миг отпускает меня, ощупывает рукою затылок. В глазах не столько боль, сколько недоумение: чем же это таким меня припечатало?

Но я, ясное дело, не жду, пока он опомнится, резко дергаюсь, отскакиваю на полметра, разворачиваюсь, и бегу, бегу что есть сил.

Вслед мне несется заливистая трель полицейского свистка.

До самого метро я бегу, не решаясь остановиться. Влетаю в ярко освещенный мраморный вестибюль, прикладываю карточку к турникету, и дальше, дальше. Вниз по бесконечному эскалатору, на безлюдную в такой час почти что платформу. И сразу, с разбегу в распахнутые призывно двери вагона, с немедленно сошедшимися у меня за спиною створками. Только теперь я, наконец, перевожу дух.

И понимаю, что рюкзачок мой так и остался там, во дворе. С паспортом, телефоном, планшетом. Хорошо хоть кошелек был в кармане.

Хрен с ним! Зато я живая, и со мной все в порядке. Кажется, с час назад мне разонравилась моя жизнь? Извините, ошиблась.

*

Рюкзак возник рано утром сам собой у нас на крыльце, также неожиданно и таинственно, как прилетевший вчера ниоткуда камешек. И одновременно с ним пришло ко мне, наконец, осознание того, что именно со мной происходит.

Имплант вовсе не выпадал у меня из руки. У него просто кончился срок годности. Я узнала это из бумажки, выпавшей из какого-то шва или совсем уж потайного кармана, когда перетряхивала рюкзак, проверяя все ли на месте. Бумажка была выдана мне миллион лет назад в мед кабинете моей родной школы – закатанная в пластик памятка, где печатным текстом объяснялось, в каких случаях имплант может подвести, и внизу, от руки, было вписано число, когда он подлежал изъятию с последующей заменой.

Вот что я так тщетно пыталась припомнить каждый раз, просыпаясь. Ну да семь лет пролетело, как один день. Тогда, в детстве, мне казалось, что семь лет – все равно, что вечность.

Не то чтоб я испугалась. Но и нельзя однозначно сказать, что обрадовалась.

Примерно так бывает, если из поездки за собачьим кормом на Птичий рынок неожиданно притаскиваешь домой нового щенка. Причем когда еще стоишь там, в собачьем ряду у прилавка, и смотришь, на это трогательное мохнатое чудо с влажными доверчивыми глазами и мокрым носом, и чувство такое, что без него совершенно невозможно уйти, ясно же, что это собака твоей мечты!

А потом ты едешь домой в маршрутке, прижимая его к себе – теплый, пушистый комок, он ерзает и поскуливает, пытаясь устроится на тебе поудобней, – и тут вдруг до тебя доходит! Начинаешь ломать голову, как теперь его разместить, как соотнести свое и без того плотное расписание с необходимостью кормить его шесть раз в день. С тоской представляешь, сколько луж будет теперь на полу, плюс еще погрызенные ботинки и книжки. И понимаешь, как просто, приятно и незатейливо протекала твоя жизнь до сих пор.

Причем это не сожаление, нет. Это, ну, просто процесс принятия на себя ответственности, что ли.

И еще надо бы рассказать обо всем Косте, который неизвестно как это воспримет. И потом уже вместе с ним думать, как нам теперь быть дальше. То есть, оставлять или нет, – так вопрос, конечно, для меня не стоит. Но вот вместе или порознь будем мы теперь ждать наших детей… А здорово было б потом говорить всем, что у нас близнецы!

*

Открыл мне вовсе не Игорь, а приятная девушка в шелковом коротком халатике и тапках на босу ногу.

– Ты Настя? Здорово, что пришла, а то мне уже убегать пора. Голодная? Игорь велел напоить тебя чаем с плюшками. Сказал, что едешь издалека, и наверняка позавтракать не успеешь.

– Плюшки – это здорово, – слегка обалдело сказала я, медленно стягивая через голову свитер. – У тебя с чем?

– С корицей, изюмом, и так, пустые. Тебе каких больше? Я Лика, если что.

– Я – Настя. Очень приятно.

– Я знаю! Игорь мне говорил.

Я вошла в кухню и сразу перестала что-либо вокруг замечать.

Она сидела у стола на высоком стульчике, и сосала баранку. Под носом у нее было чисто, и лихорадочный румянец, так напугавший меня вчера, тоже совсем исчез. Глазки светились, волосики были расчесаны и собраны в аккуратный поросячий хвостик. Нормальный, здоровый ребенок! Узнала меня и заулыбалась. Бросила баранку, потянулась на ручки. Я подхватила ее, прижала к себе, ткнулась в нее носом. Ухх, какой родной запах! Солнышко мое, никому тебя не отдам!

И вообще! Что здесь делает эта Лика? Если только с Игорем спит, тогда ладно, а дочку мою пусть не трогает! И я сразу, чтоб расставить все точки над и, выпалила:

– Вообще-то я Светина мама.

– Я знаю, – сказала Лика, лучезарно улыбаясь. – Я тоже. В смысле, я ее родила. И даже грудью первый месяц кормила.

И, видя мое полное смятение, поспешно добавила:

– Не бойся, не отберу! Хотя люблю ее тоже очень. Я ведь всегда знала, что это не мой ребенок. А классная получилась, верно?

– Верно, – несколько настороженно отзываюсь я. И, поскольку самое главное было уже сказано, рискую перейти к вопросам второстепенным: – А с Игорем у вас что? Он что, теперь на тебе женится?

– Игорь?! На мне! – она даже руками всплеснула, и прямо-таки зашлась от смеха. – Ну ты сказала! Ты меня лучше спроси, пойду ли я за него! Нет уж, на фиг, пусть такое счастье кому другому достанется! Замуж за Игоря! Ну, ты даешь! – казалась, она сейчас лопнет, так я ее насмешила. Два маленьких карих глаза буквально утопли в щеках, превратившись от смеха в две узенькие щелочки. Отсмеявшись, она вытерла мокрое от слез лицо тыльной стороною руки, и чопорно добавила. – И вообще, я не по этому делу.

– А по какому? – спросила я, сама уже еле удерживаясь, чтобы не рассмеяться.

– Я врач, – сказала она. – Детский невропатолог. Работаю с отказными детьми в детской психоневрологии на улице Красина. Поверь мне, таких, как Игорь, я ем на завтрак. После особо удачной ночи. Гам – и нету! – и она прищелкнула для убедительности зубами.

– Вра-ач, – недоверчиво протянула я. – Сколько же тебе лет?

– Столько не живут. – отрезала она, смешно выпятив губу. – Мне тридцать два с половиной. Так что вы оба с Игорем против меня салаги.

Что-то щелкнуло у меня в голове. Психоневрология для отказных на Красина… Туда, если все сложилось благоприятно (я сложила под столом крестиком пальцы) скорей всего должен был угодить Алеша. Глубоконедоношенные – их профиль. Если, конечно, его не забрали домой раскаявшиеся родители Инны, или, за недостатком мест, не отфутболили в областную. Дом малютки, даже с инвалидным уклоном, таких не берет до года – на фиг им портить себе статистику ранней детской смертностью?

– Скажи, – осторожно начала я, – У вас там нет сейчас случайно… одного мальчика.

– У нас там полным-полно разных мальчиков! Тебе какого – с Дауном или с Литтлем?

– Слушай, я серьезно! Я понимаешь, ищу одного мальчика. Ему сейчас должно быть четыре, нет, уже пять почти месяцев. Он родился где-то на тридцатой неделе, хотя в документах может быть написано, что недель было двадцать пять. Зовут Леша, темненький такой, сероглазый, и мне, понимаешь ли, очень-очень важно его найти.

– Если это тот, про кого я думаю, – сказала Лика, откидывая челку со лба и забрасывая тонкую, гдадковыбритую ногу на ногу. – То глаза у него сейчас уже абсолютно черные. Прям как ночь, зрачок еле разглядишь. А тебе он зачем? Или тоже скажешь твой сын? Сколько ж ты успела сдать яйцеклеток?

– Нет, он мне конечно не сын. Во всяком случае, не биологически. Просто, понимаешь, это была заливка, ну, позднее прерывание. И вот я сперва его не убила, а потом… ну короче, не дала ему умереть. Ну, и теперь мне очень важно знать, где он и что с ним. Потому что, хотя я ему и не мать, но… Послушай, если ты мне не веришь – посмотри сама в документах, там же должна быть моя подпись – в выписке из истории родов и в первичном свидетельстве о рождении. Акушерка Муравлина Анастасия. Проверь, хорошо?

– Хорошо, успокойся, я все проверю! И если это он, тогда что? Хочешь его забрать себе? Усыновить, или под опеку? Там вроде родственники какие-то есть… Ладно, не волнуйся, я все узнаю. И все тебе расскажу. Только… не многовато ли тебе детей сразу будет? Светка наша, Алеша этот, и… скажи, а ты сейчас не беременна?

Это она еще про Костиного не знает.

– Что, разве уже заметно? – вслух изумилась я. Нет, врачи люди, конечно, наблюдательные, но чтоб с самых первых недель…

– Нет, ничего еще не видно, не бойся. Просто, ты сейчас такая, как бы это тебе объяснить,… ну вот словно корнями вся проросла. И еще – как будто чуточку светишься.

*

Мы не виделись целых несколько дней. Даже точно могу сказать – целых пять с половиной. В смысле, пять суток и еще двенадцать часов, и сколько-то минут, и сколько-то секунд. Нет, я не считаю. И вообще это даже не очень-то для меня важно. Потому что, даже не видя, я Костю всегда кожей чувствую – что с ним, все ли в порядке. И он меня тоже. Стоит мне заскучать, как он сразу звонит: «привет, как дела, я что-то соскучился!». Такая, типа, у нас ментальная связь.

И я привыкла, что здесь, в мансарде, тоже вроде как мой дом, и у меня есть свой ключ, и можно приходить без звонка.

Но сегодня, когда я сюда шла, на душе у меня скребли кошки. Я все себе представляла, и как я ему все скажу, и что он мне на это ответит, и что из всего этого выйдет дальше.

Открыв дверь своим ключом, я первым делом ставлю чайник и забрасываю картошку в кастрюлю – вариться в мундире. Потом собираю раскиданное по углам белье, трусы, майки, носки, свой собственный под кровать закинутый лифчик. Забрасываю все это в костину микроскопическую стиралку. Споласкиваю валявшиеся в раковине тарелки и чашки. После этого остается лишь слегка подмести пол. За этим занятием меня застает возвратившийся Костя.

– Привет! Бесчинствуешь тут понемногу? Пользуешься, что меня нет, и бесчинствуешь?

Я отбрасываю веник, каждый из нас делает шаг вперед, и мы словно вливаемся друг в друга, сразу и навсегда превращаясь в единое целое, без зазоров и зазубрин, и становится непонятно, как мы могли столько времени существовать порознь, не чувствуя, как в оставшихся в каждом из нас пустотах гуляет ветер. Но сейчас уже все в порядке!

Мы мирно ужинаем картошкой и колбасой. Костя рассказывает об аварии, которую им с ребятами удалось предотвратить на каком-то заводе: хозяин прислушался к их прогнозу и вовремя подсуетился. Это был не частный прогноз, а, как у них иногда бывает, случайный и анонимный. Побочный продукт чьего-то еще, заказного. Так что денег за него они, конечно, не получили, и не получат – одну лишь чистую радость от сознания собственной нужности. Костя сейчас весь так и светится.

– Знаешь, – осторожно говорю я. – мне нужно тебе кое-что сказать.

Он вскидывает голову и смотрит на меня вопросительно.

– У нас с тобой будет ребенок.

– Ну да, – говорит он, – Я знаю, – и похлопывает себя по плоскому еще животу. Думает, это я так шучу.

– Да нет же! Я не твоего ребенка имею в виду! Нашего с тобой общего.

– В смысле? Ты хочешь сказать, что у тебя, здесь… – Костя неуверенно касается теперь уже моего живота. – Ну, то есть, что ты… тоже? – Он замолкает, и смотрит на меня вопросительно.

Я молча киваю. Недоверие на Костином лице сменяется изумлением. Несколько минут мы оба молчим. Неожиданно Костя разражается смехом. Обнимает меня, целует, крепко прижимает к себе, кружит по комнате и все это не переставая смеяться. Я заражаюсь от него, тоже начинаю вдруг хохотать,

– Ну, ты даешь, – с трудом выговаривает он сквозь смех. – Я думал, они у нас с тобой хоть погодки будут! А, ладно! Так будет даже проще! Станем всем говорить, что у нас близнецы!

– Ага! – отвечаю я. Одни и те же мысли приходят нам в голову. Одни и те же сумасшедшие чувства. Как вообще мы такие друг друга нашли? Не иначе, это был Б-жий промысел.

И так вот, давясь и задыхаясь от смеха, мы перебираемся из-за стола в постель, и там мы тоже какое-то время еще смеемся, пока нас не подхватывает волна, и тогда смех постепенно стихает, его сменяют иные звуки, и мир вокруг перестает для нас обоих существовать.

*

– А, знаешь, я так боялась тебе говорить.

– Боялась? Меня? Я что, такой страшный?

– Нет. Ты – нет. Но, понимаешь, я же не знала, как ты это воспримешь. Ты ведь так хотел своего ребенка, а тут я..

– А этот, по-твоему, чей? Не мой разве? Или возможны варианты?

– Кость, я тебя убью!

– Эй, осторожно! Меня нельзя! Я беременный!

– Я тоже!

– Погоди, ты что, в самом деле боялась, что я могу тебе предложить… теперь, когда он уже фактически есть?! Ты что же, совсем меня не знаешь?!

– Ну, мы же не планировали…

– И что, ты бы послушалась?

– Нет, конечно, что ты! Это же твой ребенок! Но… я бы постаралась тебя понять.

– Кого? Нет, кого Настя? Того, кто мог бы тебе такое сказать? Потому, что я-то уж точно такого бы никогда не сказал! Да мне и в голову не могло прийти, разве что в страшном сне! И поимей в виду, что если ты сама когда-нибудь, хотя бы раз, заикнешься… Да пусть их у нас будет хоть миллион! Как-нибудь разберемся.

– Костя! Насколько это от меня зависит, миллиона не будет!

– Обещаешь? Нет, вот прямо сейчас поклянись мне, что бы ни было, никогда даже и в мыслях… Потому что, понимаешь ли, второй раз я такого не переживу!

– Это с тобой уже было, да? – спрашиваю я осторожно. – Ну, ребенок, который у тебя мог быть, а потом не родился? И поэтому ты решил завести своего? Чтобы уж наверняка?

– Ну да! Понимаешь, я ведь тогда даже не знал, что он был! Инка мне только потом, после всего уже рассказала. Нет, ну нормально, да? Я, знаешь, вообще, не понимаю, вот как так можно! Ни слова, ни полслова, даже не посоветовалась, просто поставила перед фактом – вот, дескать, было, и вот, дескать, нет! Как будто меня здесь и не стояло, точно я – нечто несущественное, точно меня самого как бы тоже нет, и никогда не было,…

– Эй, не сходи с ума! Ты был, есть, и, надеюсь, какое-то время еще пробудешь. А это все, наоборот, давным-давно прошло, и закончилось, и пора бы тебе уже, наконец, забыть, и начинать жить дальше…

– Ну, на самом деле не так уж и давно. В начале этого сентября.

Мне вдруг становится трудно дышать. Потому, что я вдруг понимаю, о какой Инне идет речь. О той, чья фотография давным-давно уже исчезла с Костиной странички, и в графе «отношения» остался пустой квадрат – я терпеть не могу фотографироваться. Но если в сентябре она сказала Косте о своей беременности, то ребенок, которого я принимала у нее зимой, он… ну то есть, Лешка мой… то есть…

– Костя, – негромко говорю я. – У нас с тобой коньячка нигде не завалялось?

– Какой еще коньяк, что ты?! Нам же с тобой обоим нельзя теперь пить!

– А, затем, что я тебе сейчас такое скажу… Короче, нельзя такое на трезвую голову.

*

Коньяка не было, да он нам и не понадобился. Обошлось без истерик. Мы сидели и молча передавали друг другу последний завалявшийся в Костиной квартире косяк.

– Сюр какой-то, – изрек наконец Костя. – И ты все это время молчала?

– Вообще-то есть такое понятие – врачебная тайна. Да, я знала, что Инна раньше была твоей девушкой. Ты сам об этом объявил на весь свет по сети, ни для кого не тайна. Но ее бы вряд ли обрадовало, начни я с тобой обсуждать подробности ее личной жизни. Согласен?

– Да, но ребенок…

– До последнего получаса я и не догадывалась, да что там, у меня и в мыслях не было, что Иннин ребенок – твой. Иначе, клянусь, я давно бы уже тебе все рассказала.

– А Инка… нет, ну как же она могла! Сказать мне, что никакого ребенка нет! Ведь получается, что он тогда вполне еще был! И теперь… есть… Нет, я не верю! Это какая-то ошибка! Я сейчас же позвоню Инне, и пусть она немедленно придет сюда и все объяснит! Это ж ужас какой-то! Убить совсем уже живого ребенка! И если все так, как ты говоришь…

– Да, но имей в виду – Инна-то ведь не знает, что он жив. Родители ей ничего не сказали.

– А так разве можно?

– Официально – конечно нет. Но, ты ведь понимаешь, за деньги у нас можно все. Ей тогда было еще семнадцать, несовершеннолетняя, стало быть, они официальные опекуны и ее, и ребенка. Ну, подмахнули там что-нибудь пару раз вместо нее, так все равно на всех официальных документах их подписи идут первыми. Я тебе советую – не говори ей сразу. Просто спроси еще раз, на каком сроке она делала аборт. И вообще – будь с ней поосторожней! Для матери узнать, что где-то там, без нее, на свете ее ребенок, это такое может быть потрясение…

– Да какая она мать после всего этого!

– И все-таки…

Он вышел в кухню, и уже оттуда стал набирать ее номер. Я слышала, как тихонько попискивают циферки в телефоне. Потом невнятно зазвучали слова. Я старалась не вслушиваться, твердила себе, что это мерзко с моей стороны. Но у меня просто не получалось. Даже заткнув уши, я все равно слышала, ну, или воображала себе, что слышу. У Кости был такой голос, какой бывает у мужчины, когда он разговаривает с женщиной, с которой был близок. Ни с чем не спутаешь, стоит хоть раз услышать.

*

Она была уверена, что он когда-нибудь позвонит! Не может после стольких лет всё просто так взять и кончиться!

Все эти долгие, гулкие месяцы пустоты, когда Кости рядом с ней не было. Когда некому было позвонить или скинуть смску с мгновенным снимком, увидевши бабочку, или смешно ковыляющего щенка, или редкостной красоты закат. Не с кем поделиться неожиданным успехом на экзамене, некому пожаловаться, как почему-то дико, смертельно устала за какой-нибудь бесконечный день, ничем абсолютно не выделившийся из череды точно таких же.

– Привет! – голос так и звенел явно деланной беззаботностью. – Не могла бы ты забежать? Да. Вот прямо сейчас, если можно? Я тебя кое о чем расспросить хотел.

Да. Конечно, могла бы. Вот прямо сейчас. И вчера. И завтра. Конечно, им давным-давно пора бы серьезно поговорить.

*

– Слушай, – сказал мне Костя. – А ты не могла бы посидеть немного в кладовке? Понимаешь, будет лучше, если я сам сперва с ней поговорю. Один на один, понимаешь?

– Конечно, – ответила я, немного обиженно. – Но, может, я тогда лучше, совсем уйду? А вы тут свободно пообщаетесь, поговорите. У меня, если честно, еще куча дел запланирована на сегодня.

Вообще-то я планировала весь этот день провести у Кости под боком, изредка трогая его рукой, проверяя, все ли он здесь, на месте, а то, вдруг приснился. Такой бесконечный выходной, в горизонтальном положении. С Костей, книжкой, и может еще какой кин хороший посмотреть с ним вдвоем с планшета, прижимаясь щекой к щеке, одновременно смаргивая в патетических местах набегающие на глаза слезы. Но человек, как известно, предполагает…

Мне, конечно, вовсе не улыбалось оставлять их наедине. Но я понимала, что так будет правильнее, честнее.

– Нет, – без тени улыбки ответил Костя. – Посиди, все-таки, лучше в кладовке. На всякий случай. Вдруг мне понадобится что-нибудь спросить или уточнить.

По мне, так это выглядело, по меньшей мере, идиотизмом. И попросту непорядочно. Она будет думать, что они одни, а тут я в кладовой… Предложи мне такое кто другой, а не Костя, сказала бы я ему… А тут… А тут я просто послушалась.

В кладовке было душно, и по-прежнему пахло яблоками. Запах их впитался в полы и стены и, похоже, останется здесь навсегда, несмотря на сложенные в углу краски и обои. О, хлороформ души моей! Я почувствовала, что засыпаю.

Меня разбудили голоса. Настойчивый и жесткий Костин, всхлипывающий и жалкий Иннин.

– Послушай, ну какая теперь-то разница, сколько у меня было недель! Тебе не кажется, что это просто бесчеловечно – вот так меня сейчас мучить?

– Инка, уверяю тебя, мне это очень важно! Было б не важно, стал бы я тогда. Успокойся, и перестань плакать! Тьфу! Да прекрати ты реветь, наконец, и просто ответь на простой вопрос: сколько у тебя было недель, когда ты делала аборт? Что, неужель, так сложно ответить?

– Костя, зачем ты меня сейчас мучаешь? Я тогда звонила тебе всю осень, почему ты ни разу не поднял трубку? Если бы ты хоть раз подошел тогда к телефону…

– Подожди! То есть, ты хочешь сказать, что тогда, осенью, наш ребенок был еще жив?!

– Костя! Никакого ребенка не было! Просто сгусток клеток и тканей…

– Да? А я читал, на этом сроке они уже вовсю шевелятся.

– На каком сроке? Да ты о чем говоришь вообще?

– Вот это я и пытаюсь выяснить – о каком сроке идет речь. На каком сроке ты сделала аборт? Сколько у тебя было недель? Можешь ты мне ответить по-честному?

– Ко-о-стя! – тоскливо, безнадежно и жалобно. – А если я сама точно не знаю?

– Что-о-о? – и тихое, успокаивающе, – Ну ладно, ну не реви, не реви. Давай с тобой попробуем восстановить порядок событий. Значит, когда, по твоим словам все уже было кончено – ты просто мне соврала? Да хватит уже рыдать, вот, выпей воды, успокойся! Ну, успокоилась?

– Д-д-да! – стук зубов о края стакана.

– Значит, ты мне звонила, пыталась поговорить? А я, значит, не брал трубку? А ты все это время носила его в себе? Значит, получается, это я во всем виноват? Значит, это я такой идиот?

– Ко-остя! Да ничего не значит! Никакой ты не идиот! Это я тогда поступила по идиотски! Прости меня! Конечно, я не должна была тебе врать! Но ты тогда так среагировал, что… Понимаешь, мне стало тебя жалко! Захотелось сразу тебя успокоить, утешить, сказать, что все уже позади, и тебе больше не о чем волноваться.

– Хотя на самом деле все вовсе не кончилось, а только еще начиналось? Хорошо, и что же было потом?

– Потом… Потом я долго пыталась жить, как обычно. Знаешь, чувство такое дурацкое, что если забыть и не думать вовсе, все как-нибудь само собой рассосется.

– А когда стало ясно, что не рассосется?

– Тогда я стала думать, что ладно, пусть уж теперь все идет, как идет. Ну раз уж оно все так получилось. И что может быть, потом, когда-нибудь, ты нас с ним увидишь, и захочешь… Ну, типа, как бывает в кино. Тогда я уже перестала тебе звонить. Сперва еще думала – придешь же ты когда-нибудь в школу, мы встретимся и спокойно поговорим. Но ты так и не пришел.

– То есть все-тки это я во всем виноват.

– Костя! Никто тут не виноват! Просто это нам так не повезло. Ну что? Ну бывает! Не мы одни на свете такие. Ну, а потом мама меня вычислила. Зашла как-то некстати в ванную, увидела. Разахалась, сказала отцу. Они оба так на меня наорали! Что, мол, дура такая, так затянула?! Надо срочно что-нибудь делать!

– А ты тогда что?

– Ну что я? Не, ну жалко, конечно. Но ведь они правы были по существу. Он же никому не нужен был на самом деле, этот ребенок. Я, знаешь, ну, может это странно, конечно, но я так до конца и не прочувствовала, что у меня внутри кто-то есть. Только если потом, когда уже все кончилось. И сразу как-то все завертелось! Врачи, обследования, осмотры. Крови на анализы выкачали пол-литра. Я чуть в обморок не грохнулась, честно. Капельницы, больница. Больно было, между прочим, ужасно, эпидураль ихняя не действовала почти совсем. Чуть не трое суток промучилась. Тебе бы так, может, тогда, понял бы хоть чуть-чуть… Кость, ты чего?!

Костя не отвечал. Я глянула в замочную скважину. Он сидел к ней спиной, лицом к стенке, обхватив себя за плечи руками, и весь мелко трясся.

Так, подумала я пора мне, пожалуй, уже выходить. Последнее, чего мне хотелось, это чтоб он вернулся назад, в ту осень. Пускай даже мысленно. Ох, чувствую, и погано ж ему там было!

В этот момент Костя, опустил на колени руки и, по-прежнему не оборачиваясь, заговорил:

– Я вот только одного не могу понять, как это для тебя его никогда толком не было, если для меня он начал существовать прям в тот самый миг, как ты мне о нем рассказала?

– Ну, – неожиданно почти спокойным голосом, и даже чуточку свысока произнесла Инна, – может в этом-то как раз и заключается различие в женской и мужской психологии? Далекая мечта для тебя реальней и ближе растущей тяжести в животе и мокрых пеленок.

Г-ди, она хоть знает, кому все это говорит?! Хотя откуда же ей.

Инна встала, и легко, грациозно подошла к Косте, обхватила руками его лицо. Развернула к себе, ласково заглянула в глаза. Буря отбушевала, хотела она сказать. Все всё уже поняли, пережили, извлекли уроки. Можно начинать жить дальше. Сейчас она его поцелует, и все совсем пройдет.

Теперь-то, когда все кончилось, и он сам ее позвал, и они все-все, до крошечки, между собою выяснили, проговорили, когда ничего уже недосказанным не осталось, можно, наконец-то, поцеловаться?

Но я не стала ждать этой более чем естественной развязки. Согнув указательный палец, я вежливо постучалась в стенку костяшкой, и решительно распахнула дверь кладовой.

– Привет! Извиняюсь, что помешала! – жизнерадостно выпалила я на одном дыханье.

– Ты?! – изумленно вскрикнула Инна. – Откуда… Что ты здесь делаешь?! – Тут тень понимания мелькнула на ее немедленно снова сморщившемся в плаче лице, на котором и прежние-то дорожки от слез еще толком не высохли. – Так вот откуда он… Но зачем?! – и, уже Косте, – ты что, специально отыскал ее?! Хотел унизить меня, поиздеваться?! Думаешь, мне все это легко далось?! Да я ночей не сплю, реву, как идиотка, каждый раз до рассвета, все мне его плач сквозь сон слышится…

– Ну, тогда можешь переставать рыдать, и начинать спать спокойно. Потому, что ваш с Костей ребенок жив, и все с ним почти в порядке.

– Жив?! То есть как это он может быть… жив?! Ты ж сама сказала тогда, что, это все, ну… рефлекторное… (Костя при этих ее словах слегка поперхнулся).

Инна обалдело смолкла, переводя глаза с Кости на меня и обратно. Медленно опустилась на стоящий позади нее стул. Правда постепенно стала до нее доходить.

– Блиин, – протянула она, уже без особой мелодраматики. – То есть тогда…? А мама моя и папа, они-то, выходит, все знали? И мне ничего велели не говорить? Не, ну у меня и предки! Это ж кому рассказать! Ну, так и что ж мне теперь прикажете делать? И что тут можно сделать вообще?

– Вот это, – веско сказала я. – Нам и нужно теперь решить.

*

Для такой огромной палаты здесь было удивительно тихо. Высокие сводчатые потолки уносились куда-то вверх, и, должно быть, акустика здесь была дай Б-же. Но никто не кричал, не раскачивал прутья кроватки, стремясь выбраться наружу. Двадцать восемь разного возраста, от месяца до полугода, младенцев не смотрели по сторонам, не следили взглядом за проходящими мимо людьми, не пускали пузыри и не улыбались. Большинство сосредоточенно разглядывало над собой потолок. Казалось, дети полностью погружены в себя. Глаза их подернулись тонкой пленкой, словно они, подобно котятам или щенкам, отрастили себе третье веко. Разбросанные вокруг по стенам цветные зайчики-белочки казались тоже почему-то до странности одинокими.

– Ну, вот он, – Лика подвела нас к третьей в седьмом ряду кроватке. Кроватка была старого образца, металлическая, выкрашенная белой масляной краской. Такие кроватки легко обрабатывать дезраствором. Во время ежегодных «больших моек» их попросту покрывают свежим слоем краски, и они делаются как новенькие.

– Какой странный! Голова огромная, вытянутая, а сам будто паучок. Никогда таких младенцев не видела! А точно с ним все в порядке? – растерянно, и немного брезгливо спросила Инна, явно не решаясь до него дотронуться.

– А что ты хотела? Он же глубоко недоношенный. Они все поначалу так выглядят. Всё с ним хоккей, даже не сомневайся! А голова постепенно выправится и придет в соответствие.

– А… скоро выправится?

– В ближайшие годы. Своевременно, или несколько позже. – Лика была настроена беспощадно. – Короче, хотите вы его отсюда забрать, или нет? Если да, то надо это сделать как можно скорее. В таком возрасте каждая минута дорога. Он и так уже провел тут на месяц больше, чем нужно. Тюрьма-то – она никому не идет на пользу. Слыхали, небось, госпитальный синдром, и всякое такое. Кошку, чтоб не засох спинной мозг, и то надо почаще гладить. А ребенка надо таскать на руках, песенки ему петь, в жопу его целовать.

– Я… я должна как следует подумать, – сказала Инна. – Это ж… ну все-таки серьезно очень – ребенок. И потом, вы совершенно уверены, что он мой? То есть, конечно, все эти документы у вас в кабинете – ну да, там, действительно, моя подпись. Я тогда в таком состоянии была, что угодно подписывала не читая. Мне мама бумажки подсовывала, и галочкой отмечала – вот здесь! Но, может, все-таки, это другого кого-нибудь ребенок? Ну, могли ведь их спутать где-то при перевозке?

– То есть, ты хочешь ген. экспертизу? – Лика насмешливо прищурилась. – Недешево выйдет, да и времени не меньше недели займет.

Мы с Костей до этой минуты оба молчали. Он просто молча пожирал черноглазого головастика глазами, а я – стыдно себе признаться, подобно Инне, пыталась отыскать в этом, абсолютно незнакомом мне малыше хоть какие-то приметы тогдашнего моего Алешки… За эти месяцы он сделался совсем-совсем другой.

К счастью, когда малыш слегка повернулся на бок, гадская казенная распашонка сползла с плеча, и я увидела под левой лопаткой знакомую черную звездочку! Дважды причем знакомую – у Костика под лопаткой точно такая же!

– Не надо! – радостно завопила я, причем так громко, что Лика резко дернула меня на себя и на секунду зажала рот, так что заканчивала я уже шепотом. – Не надо никакой экспертизы! Я клянусь, я уверена, это тот самый ребенок, которого я тогда принимала!

– Ты что, в лицо их всех помнишь? – фыркнула Инна.

– Ага, и по фамилии. Особенно с кем столько провозилась. Лик, конечно, мы его заберем, тут и думать нечего. Вопрос только как? Ведь не можешь же ты просто вынуть его из кроватки и отдать нам? Или… все-таки можешь?

За пару недель знакомства с Ликой, я успела уже убедиться, что в ее в лексиконе напрочь отсутствуют слова «нельзя» или «невозможно». Вместо них у нее гениальное слово «как». Как именно мы все это провернем.

– Да как два пальца! Завтра, допустим, у меня дежурство. Утром я объявляю вашего Лешку больным, и забираю его к себе в изолятор. Часикам к двенадцати ночи он у меня официально «помрет». А в девять утра ты – она обернулась к Инне – поскольку в отказных документах стоит именно твое имя, заберешь его «тело» хоронить. Наш патологоанатом пьет и ест из моих рук. Он давно уж привык, что вскрытие пациентов – моя тайная страсть, а заключения я пишу в разы грамотнее его. Разрешение из нашего морга и справку с кладбища о наличии места для захоронения я тебе к тому времени сварганю. Годится? А потом уж вы – кивает она нам с Костей – без проблем оформите ребенка, как доморожденного. Опять же, как врач, обязуюсь выдать вам, на сей раз абсолютно честную, справку, о том, что осматривала его после родов. Всем все ясно?

Нам все было ясно. За исключением разных там, несущественных и мелких деталей. Типа, кто именно родил Лешку дома – я или Инна? И куда отсюда мы его повезем? Впрочем, ключевое слово было – отсюда.

– Моя б воля – я б всех детей отсюда пораздала! – мечтательно произносит Лика, провожая нас через служебный вход. – Вот жаль, нет у них крыльев. А то бы открыла окошки настежь, раздвинула на кроватях задвижки – и все, летите, голуби, летите! Ну, если уж кто не может – того, конечно, ничего не поделаешь, пришлось бы лечить, пока на крыло не подымется. Но все остальные…

*

– Завтра уже? Тогда надо срочно по магазинам! – таковы были первые слова Кости, вышедшего наконец-то из столбняка.

– Да? И что именно «все» ты собираешься покупать?

– Ну как же – все, что нужно ребенку.

Перед моим мысленным взором промелькнуло красочно-неземное виденье Светкиного детского уголка в Игоревой квартире. Мелькнуло и сразу погасло.

– Костя, – дернула его Инна за рукав. – я, конечно, ни от чего не отказываюсь. И все, что от меня требуется, сделаю. Я даже деньги какие-то могу дать, папа выдал мне вчера на карманные. Но… ты абсолютно уверен, что тебе это нужно? Тем более сейчас, когда ты сам… – она сделала деликатную паузу – в интересном положении. Потому, что я заранее говорю, что я – пас. Меня вообще родители убьют, если узнают.

– Родители ничего не узнают, кроме того, что он умер. – успокоила я ее. – Если ты сама им не скажешь, конечно. Не бойся, никто на тебя особо и не рассчитывал, и деньги свои можешь – я чуть не сказала, куда именно засунуть, но вовремя придержала язык – можешь пока приберечь. Ты, главное, завтра не подведи.

Инна сделала вид, что меня не слышит. И не видит.

– Костя, я по-прежнему не понимаю, зачем тебе…

– Какая разница, зачем мне! Ты все равно не поймешь, не фига и пытаться объяснять. И вообще, гораздо важнее – зачем ему.

– Кому – ему? Господу Б-гу, что ли?

– Нет, сыну нашему. Лешке.

– Нашему сыну, – растерянно повторила она, точно пробуя на вкус доселе незнакомое словосочетание, и наконец-то, слава Б-гу, замолчала надолго.

Так, с молчаливою Инной мы молча дошли до входа в метро и там, наконец, вежливо с ней распрощались. Она вошла внутрь станции, а мы остались стоять на улице и договаривать про свое.

– Так что, по-твоему, нам прежде всего надо купить, и где все это продается?

– Хм, – задумалась я. – А хрен его знает. Давай мы лучше сначала решим, куда мы отсюда его повезем – к тебе, или ко мне в Яхромку. И от этого будем танцевать. Потому что если ко мне, то все выйдет гораздо проще, а покупать, мне кажется, и вообще ничего не надо. Ну, разве что, действительно, пару упаковок памперсов – так их всегда можно надыбать в киоске у станции.

Как-то так вышло, что детских кроваток – ну этих, похожих на клетки с прутьями – у нас дома попросту никогда не водилось. Малыши всегда спали с мамой, или, в ее отсутствие, с кем-то из нас на ее огромной кровати, которую она сама именовала «сексодром». Там же, кстати, спали больные мы возраста постарше – мама вечно ворчала, что не вставать же к каждому страждущему по сто раз за ночь, а так все под рукой – и больной, и лекарства, и всякое питье, на случай если запросит. И пульс всегда можно пощупать, и температуру смерить тыльной стороною руки – причем даже не всегда полностью для этого просыпаясь.

По мере вырастания, годика так в два с половиной, человек сперва обретал право на свою кровать – ее ставили в общей детской, а потом и на собственную отдельную комнату. Благо дом в Яхромке большой. В перспективе мама даже грозилась замутить когда-нибудь, если понадобиться, к нему пристройку.

Коляска у нас была – древняя, ничем не убиваемая, стальная. Изготовленная когда-то в качестве побочной продукции на каком-то из советских еще военных заводов. Уродская, конечно, но довольно удобная. С большими колесами на рессорах. В ней можно было гулять с малышом по каким хочешь кочкам, оврагам и буеракам. Хотя чаще мы просто таскаем их на себе в слингах.

А детские одежки – самые разнообразные, на любой абсолютно возраст, вкус, и сезон, в том числе и парадные, для достойного выхода с деткой в свет, хранятся под лестницей в большом кованном сундуке, сработанным еще нашим прадедушкой. Дядя Саша, кстати, впервые увидев, пришел от этого сундука в неописуемый восторг, долго его оглаживал и ощупывал, цокая языком и восторгаясь до ужаса непечатно.

Конечно, время от времени кому-то из наших мелких дарят или покупают что-нибудь новое из одежки. Когда владелец вырастает, новая шмотка отправляется в тот же сундук, а старое, рваное, негодное и заляпанное без жалости выбрасывается из него на помойку.

В общем-то, на моей памяти не было такого, чтоб в ожидании нового ребенка всерьез собиралось какое-нибудь приданное. Так, разве если попадется какая-нибудь особенно красивая штучка в подарок. Я, например, купила недавно Марфе для Маринки чудную маечку с надписью: «Я – человек с амбициями!». На спинке там изображена мышь в туфлях на высоченных шпильках и в огромных черных очках. А чего – прикольно. Марфе понравилось.

– Я думал, – задумчиво проговорил Костя. – Что заберу его к себе домой. Понимаешь, это же мой дом. И сын – тоже мой. Логично, правда?

– Костенька, – умильно заканючила я. – Ну хоть на первое время! Ну, все правильно – и сын твой, и дом твой, и сама я тоже отчасти твоя. Но, поверь мне, вначале так будет проще. Нас же там много, и все мы в той или иной степени понимаем, как чего надо с детьми. А там ты один, и тебе абсолютно всему нужно с нуля учиться. К тому же ребенок – штука мобильная. Не понравилось – подхватил и уехал.

– Ты думаешь? – с сомнением в голосе протянул он. Но спорить дальше не стал, а вместо этого погрузился в какие-то свои размышления. Вообще, в последнее время Костя стал слегка глуховат к внешнему миру, и происходящим вокруг событиям. Ко мне, к сожалению, в том числе. Большую часть времени он как бы прислушивается к себе.

*

Мобильник мой неожиданно разразился громкими трелями. Я глянула на экран – Игорь!

– Здравствуй, говорю, дорогой!

– И тебе тоже не болеть, дорогая!

Такой вот у нас с ним в последнее время выработался игриво-насмешливый стиль общения. Очень помогает не скатываться ненароком во что-нибудь близко-личное.

– Не посидишь сегодня со Светкой? А то мы с Леркою в ресторан намылились, а мать ни за что не соглашается взять ее лишний раз к себе. Типа у нее там тоже какая-то своя личная жизнь.

– Игорь, – я даже слегка растерялась.– Вы ж, небось, из ресторана очень поздно вернетесь. Опять мне от тебя за полночь тащиться придется. И «Астру» моя мама пока себе забрала. Может, лучше я Свету в Яхромку к себе заберу до завтра? Погуляет, воздух у нас там, опять же, почище. А утром я ее прямо в детский сад завезу.

Я ужасно боялась, что он будет против. Но Игорь вроде даже обрадовался. Мы договорились встретиться через полчаса на Смоленской, он мне ее туда подвезет со всеми необходимыми вещичками.

– Кто это был? – спросил Костя, когда мы с Игорем, наконец, распрощались, каждый при этом со своей стороны звонко и нежно почмокав трубку. Без ревности спросил, а так с интересом. Правильно – к кому нам с ним друг друга теперь ревновать? В нашем-то положении?

– Это отец моей дочери.

– У тебя есть дочь? Ты мне никогда не рассказывала!

– Потому что сама только недавно узнала. Да ну, не делай такие глаза! Сейчас я тебе все расскажу. Могу даже вас познакомить.

– С отцом или с дочерью?

– С обоими. Все равно ведь, так или иначе, общаться придется. Как-никак, все мы теперь друг другу родственники.

*

Бебихов к Светке прилагался небольшой чемодан. Ума не приложу, что Игорь туда умудрился напихать такого жизненно необходимого? Весил чемодан как полторы Светки.

От станции мы с Костею шли пешком и по очереди несли то Светку, то чемодан. Костя ей сразу понравился, и она с легкостью пошла к нему на руки, хотя чужих обычно боится.

В сумерках я открыла калитку, и наши собаки шумно кинулись нас приветствовать, высоко прыгая, норовя облизать лицо и закинуть лапы на плечи. Пришлось на них прикрикнуть – я боялась, что дочка испугается. Но черт поймет их, этих детей – вместо того, чтоб заплакать и закричать, Светка радостно завопила: «Ав-ав-ав!» и потянула к собакам обе ручки. Огромный Демыч сразу сунулся их облизывать, не рассчитал сил, толкнул ребенка на землю, она упала. Но и тогда не захныкала. Наоборот, хихикала не переставая, пока я ее поднимала и отряхивала.

В кухне за столом сидела мама, и горько плакала, положив голову на руки. Это было так необычно, что я сразу же позабыла обо всем на свете и кинулась к ней.

– Мам, что случилось?

– Казбек умер, – сквозь слезы, не поднимая головы, ответила мама. – Я уж его и капала всем, чем можно, и камфару колола из дедушкиных запасов. Конечно, он старенький уже был. А помнишь, Настя, как я его щенком из «Красной Звезды» привезла? Такой был смешной! Пить не хотел из блюдца. Да! Пятнадцать лет ведь прошло! Целая вечность! И почему они всегда живут так недолго?

Сердце у меня сжалось. Казбек – самый старый из наших псов, настоящая душа дома. Вырастил нас всех, как та Нэна из «Питера Пэна». Мордашки нам облизывал после каши. Рычал, чтоб куда не надо не заползали. Никогда уже без него дом не будет прежним. То есть все равно это, конечно, будет наш дом, но уже другой.

Несправедливо, что собаки всегда умирают раньше!

– Час назад мы с Гришей его закопали. Под сосной, знаешь, где пригорок и поворот на озеро. Потом, Гриша к Наташе уехал, Марфа детей гулять увела, а я вот, пока сидела одна, совсем чего-то разнюнилась. Все понимаю – и что время его пришло, и хорошо хоть, болел недолго. А все равно – жалко, ну прямо вот до слез! – и мама снова горестно всхлипнула.

– Низзя! – Дернула ее за рукав незаметно подошедшая Светка. – Низзя-низзя-низзя!

– Это еще что за явление? – мама глянула на нее, и невольно улыбнулась сквозь слезы. – Плакать, что ли нельзя? Это еще почему? Хочу вот, и буду! У нас в доме всем можно плакать.

– Низзя! – настаивала на своем мелкая.

– Настя, это твоя что ли? – ахнула мама. – Нет, ну до чего же похожа! Копия! И уши так же торчат! И такая ж точно упрямая! Нельзя, говоришь? Ну ладно, раз ты не разрешаешь – больше не буду! – и, уже вставая из-за стола. – Вы есть, небось, все хотите? Так там Марфин суп на плите с обеда остался, и хлеб еще есть, и масло. А я пока, знаете, пойду, немножко посплю. А то с этими собачьими делами всю ночь прокрутилась, – и она нарочито громко зевнула, аккуратно прикрывая ладонью рот. Рука ее при этом дрожала, и рот весь болезненно искривился, и я была совершенно уверена, что идет она в свою комнату плакать. Но я ничего, конечно, ей не сказала. Моя мама, так же как я, любит плакать одной, чтобы ей не мешали.

Мы еще сидели за столом, когда вернулись Марфа с ребятами.

– Ой, а здесь девочка! Ой, какая! А ее как зовут?

– Ее зовут Света. Она моя дочка, и она вам племянница, вот как Марфина Марина.

– Твоя дочка? Настя, ты тоже ее родила, из своего животика, как Марфа Марину?

– Нет, Варька, не совсем. Иногда, ради разнообразия, детей выращивают в чужих животиках.

*

Ближе к ночи, я постучалась к маме. Она, конечно, не спала, как я и думала, лежала поперек кровати со своим ноутбуком, тупо уставившись в монитор.

Светку мы к этому времени давно уже уложили в общей детской, в одном из имеющихся у нас на такой случай раскладных деревянных манежиков. Она заснула сама, прямо во время игры, просто свернулась калачиком на полу и закрыла глазки, как наигравшийся котенок.

И уже спящую, я ее раздевала, и натягивала на нее заботливо сложенную Игорем розовую пижамку с начесом. До флакона с шампунем, успокаивающей пены для ванны с говорящим названием «Good night, baby!», и занимавшей пол чемодана толстой махровой простыни с капюшоном дело так и не дошло. И даже про любимого плюшевого зайца, без которого обычно не засыпала, Света так и не вспомнила. Но я все равно положила его рядом с ней в манеж – на всякий пожарный случай, вдруг она проснется и испугается?

– Мама, – сказала я. – Такое дело. Отыскался Костин сын. Завтра мы заберем его из больницы, и, думаю, поживем с ним какое-то время здесь. Ты как думаешь?

Мама молчала так долго, что я уж даже начала слегка волноваться.

– Думаю, Настя, – выдала она наконец. – Думаю, к зиме надо бы утеплить вторую террасу.

– Мам, ну какая, к черту, зима? На дворе четвертое мая!

*

Где будет спать Лешка? Ну конечно же, с нами!

Но он ведь никогда еще ни с кем не спал – вдруг ему не понравится? Короче, по совету мамы, мы спустили с чердака допотопную люльку. Дядя Саша обещал ее за сегодня отчистить, ошкурить и покрыть лаком. Смазать маслом винты, чтобы не скрипела. Еще я освободила от всякого хлама подходящую по размеру бельевую корзину. В общем, не пропадем!

В восемь я сдала воспиталке в саду Светку – слегка всклокоченную, с ободранным носом и невесть откуда взявшейся дыркой на колготке, но довольную донельзя.

– Да, сразу видать, что дите без материнского глазу осталось, – вздохнула, расправляя на ней перекрученную лямочку от сарафана няня. – Отцу-то одному со всем разве ж справиться?

Я почувствовала, что заливаюсь краскою до ушей, и, быстренько чмокнув дочку в нос, сбежала без оглядки из сада.

Без пяти девять мы все втроем стояли у входа в больницу. Оттуда вынырнула Лика, втащила Инну за руку внутрь. Я была страшно рада, что не пришлось больше туда заходить. Я просто не представляла, как буду смотреть на детей вокруг, и осознавать, что мы вот сейчас с Лешкой уйдем, а они тут так и останутся.

Костя, похоже, думал о том же.

– Слушай, вот я все пытаюсь понять – ты же вроде как шефствовала над ним весь первый месяц. А как вышло, что потом ты на столько времени потеряла его из виду? Не пыталась найти и забрать домой? Просто отпустила из своей жизни и все?

– Ну, во-первых, если б я тогда знала, что он твой! Во-вторых, его ведь увезли без меня, и никто толком не знал куда, и даже начни я сразу расспрашивать, вовсе не факт, что мне кто-нибудь бы сказал. У нас в Институте это абсолютно не принято. Реанимаций для новорожденных в Москве и области девять. Объездить их все? И кто б меня там к нему подпустил – туда ведь и родителей-то не сильно пускают. А я-то ему и вовсе никто. Но главное, Кость, главное даже не это. Просто… если б ты знал, сколько за все эти годы через мои руки прошло историй! Думаешь, можно всех забрать к себе? Все равно что, идя по городу, подбирать всех без исключения брошенных пищащих котят. Попросту ж нереально, пойми! Вот и приходится их… отпускать от себя, и всё.

– Тьфу! – он сплюнул под ноги. – И как ты там только работаешь?

– Сама не знаю.

Вышла Инна с молчащим свертком в руках. Она так нелепо и отстраненно его несла, что мне показалось – Лешка и вправду мертвый! Инстинктивно рванула вперед, чтобы немедленно убедиться в том, что это не так.

– Тихо ты, – зашипела шедшая следом Лика. – Я дала ему снотворное, чтобы не закричал. Но часа через два он уже совсем проснется. А если сильно трясти, то может и раньше времени, и даже сейчас, что было бы уж совсем некстати. Вот вам пара бутылочек со смесью на первое время. Вы чем его вообще кормить собираетесь?

– Сцеженным молоком, разумеется. Слава Б-гу, у мамы в клубе хватает молочных теток, а может, и Марфу удастся достаточно раздоить.

Лика одобрительно кивнула, похлопала меня по плечу, и исчезла за дверями больницы. Мы двинулись дальше вместе. За углом Инна с видимым облегчением переложила по-прежнему молчащий сверточек в протянутые Костины руки.

– Ладно, удачи. Попробую еще успеть на вторую пару.

– Спасибо! – хором сказали мы.

– Позванивай, – сказал Костя.

– Обязательно! Я, может даже и забегу как-нибудь? Можно ведь, Костя?

– Конечно! – откликнулся он, даже не обернувшись. Все внимание Кости было приковано к бледному, неподвижному личику, с которого он осторожно откинул кружевной уголок.

Костя шел, смотрел на своего ребенка, и губы его едва заметно шевелились в такт шагам. Похоже было, что он еле слышно напевает своему наконец-то обретенному сыну колыбельную песенку.

Прислушавшись, мне даже удалось разобрать слова:

Как у нашего Алешки

Девять жизней, как у кошки!

Он два раза помирал,

И два раза воскресал!

Да. Все мы любим мурлыкать нашим малышам разные милые глупости.

*

В одно прекрасное утро начался токсикоз. У меня на пару дней раньше, чем у Кости. Хотя он меня довольно-таки быстро догнал. Так что теперь мы оба не выходим из дома без кусочка имбирного корня в кармане. Чуть что – достаешь, и с хрустом впиваешься в него зубами. Рот немедленно заполняется яркой горечью и, кажется, тебя пронизывает молнией изнутри всего, с головы до пят.

А еще перед сном я обязательно ставлю у кровати блюдце с сухариками и завариваю две чашки чая – если утром, не вставая, сразу что-нибудь сгрызть и выпить, то потом вполне можно какое-то время существовать.

Как я и надеялась, маленький Лешка легко вписался в суматошный быт Яхромки. К тому же длительное пребывание под крылышком у системы выработало в нем совершенно уникальную для нашего дома приверженность режиму. Лешка просыпается ровно через три часа после предыдущего кормления, и ни секундочкой раньше. Проснувшись, он никогда не плачет, а только по-стариковски кряхтит, и хнычет иногда еле слышно. А будучи накормлен в 12 ночи, никогда не просыпается раньше шести утра. Просто идеально выдрессированное дитя.

Разумеется, мы сразу же задействовали «молочный банк» маминого клуба – у них там всегда есть запас на какой-нибудь крайний случай. А вот с Марфой вышла загвоздка: она ни в какую не соглашалась сцеживать молоко. Вместо этого она неоднократно пыталась приложить Алешку к груди, но он, как легко догадаться, абсолютно не понимал, чего от него хотят. Марфа не сдавалась – силой впихивала в него сосок, брызгала молоком ему в рот. Лешка захлебывался и начинал скулить. Мы с Костей дружно набрасывались на Марфу, и экзекуция прекращалась. Марфа возмущалась, и утверждала, что если б не наша дурацкая сердобольность, ребенок давно бы уже сосал титьку, как все нормальные люди. А вот из-за таких, как мы, горе родителей…

Короче, хочешь-не хочешь, а вперед – дважды в день с сумкой-холодильником за молоком. Со временем мы сговорились с двумя конкретными, недалеко живущими мамами, и стали ездить по очереди то к одной, то к другой.

Вообще, Лешка поначалу был никакой – не следил взглядом, не улыбался, не смотрел на игрушки, не пытался перевернуться. По Ликиному совету, мы залепили весь угол, где он спал в корзинке, цветными картинками, и периодически их меняли. Лика же передала мне с Игорем крупные разноцветные бусы, и велела их вешать на шею тому, кто держит ребенка. Но Костя бусы надевать наотрез отказался – сказал, что это уже перебор. Вместо бус он зато цеплял на рубашку сразу по три – четыре ярких значка.

Лешку таскали на руках, пели ему, читали стихи, тискали и трясли – в общем, не давали никакого покоя, пока он не переутомлялся, и не начинал хныкать или просто не засыпал в самый разгар веселья. Прошло, однако, немало дней, прежде чем мы увидели на его лице первую робкую улыбку. Не нам, конечно, – ишь, размечтались. Лешка улыбнулся воробышку, резко вспорхнувшему с ветки перед окном.

– Ну да, – фыркнула мама, – дитя подземелья. Воробышков никогда не видел.

*

В грядущий «мужской четверг» у Кости было назначено первое УЗИ. Он страшно волновался, дергал меня всю дорогу, спрашивал, что делать, «если окажется, что там все не так, как надо». Накануне пересмотрел все найденные в нете фотки эмбрионов на этом сроке.

– Слушай, а почему у них у всех глаза такие огромные?

– По качану! Потому что это не глаза, а уши – ты что, не видишь, что они на висках? Глаза вот, они, наоборот, маленькие совсем, их и не видно-то толком.

На УЗИ у меня в тот день были записаны дядя Федя, потом Каменевы и Костя последний.

Дядя Федя вошел мрачный, как туча, даже не поздоровался толком, так только, головою молча кивнул.

– Ты чего сегодня такой никакой? – спросил доктор Лева, помогая ему взгромоздиться на кушетку, что для дяди Феди с его ставшим уже объемным брюхом, было очень даже непростою задачей. Кабинет УЗИ у нас сравнительно небольшой, и кушетки стоят в нем стандартные. А дядя Федя и в обычном-то состоянии мужик массивный, теперь же он и вовсе разворачивается здесь с трудом.

– Да сын у меня младший приболел. Представляешь, свинка. Трясусь вот по целым дням, как бы осложнений каких-нибудь не было.

– Да ладно, какие там могут быть осложнения! В крайнем случае, будет у вас в семье на одного контр-тенора больше.

– Нашел чем шутить! – дядя Федя аж подскочил на кушетке. – От кого-от кого, от тебя, Самуилыч, не ожидал! Как только язык повернулся!

Дядя Лева сразу заизвинялся, стал заверять дядю Федю, что ничего такого в виду не имел. Наоборот, он совершенно уверен, что при том внимании и заботе, которые дети получают в дяди Федином доме, с ребенком просто не может произойти ничего плохого. Поболеет и выздоровеет. «При чем тут твое детство? Нашел, что вспомнить! Ты даже и не сравнивай, близко не лежало! Как мы росли, какая медицина тогда была!»

Постепенно дядя Федя успокоился, и они вместе уставились на экран, где вполне сформированный уже младенец бодро поворачивался к ним то одним, то другим профилем и тянул к ним ладошки, словно предлагая посчитать пальчики. Дядя Лева бодро комментировал производимые замеры: «Экий большой пацан растет! Евдокимыч, да он у тебя на пять кил скоро потянет, ты, это, кончай уже жрать, что ли!» Под конец они обсудили наиболее подходящую всем дату кесарева, и певец был отпущен восвояси.

Каменевы почему-то запаздывали, и после дяди Феди на кушетку лег Костя. Доктор Лева от души шлепнул ему на абсолютно плоский пока живот холодного липкого геля, отчего Костино лицо непроизвольно сморщилось на мгновенье, и тут же застыло. Костя тоже, как перед ним дядя Федя, уставился на экран, пытаясь хоть что-нибудь разобрать в хитросплетении светлых и темных пятен. Но единственным, что удалось ему уловить в этой абстрактной картинке, была крошечная, быстро и ритмично пульсирующая точка.

– Это… у него сердце бьется? – внезапно осипшим от волнения голосом спросил Костя.

– Да, вот оно, сердечишко, трепыхается. Все у вас в порядке молодой человек, можете одеваться. Все прекрасно развивается, и полностью соответствует сроку беременности. Подождите немножко, сейчас я вам справочку выпишу для военкомата. А то ведь загребут, времена-то у нас сами знаете какие.

– Спасибо! – Вставая, Костя как-то неловко передернул плечами. Он уже объяснял мне однажды, что военкомат, похоже, потерял его след при переезде в мансарду – ведь официально такого адреса не существовало.

Костя вышел. Я едва удержалась, чтобы немедленно не рвануть за ним, и сразу все увиденное обговорить. Но нельзя – я ведь при исполнении!

Время шло. Каменевы по-прежнему задерживались. Доктор Лева выдал Косте справку, в том, что у него такого-то числа такого-то месяца диагностирована седьмая неделя беременности, и велел поставить на ней печать в регистратуре. Костя ушел. Доктор Лева, позевывая, просматривал в компьютере какие-то файлы, время от времени внося туда какие-то дополнения. Я дергалась, грызла ногти, и, наконец, решилась.

– Лев Самуилыч! А можно, пока у нас пауза, меня тоже заодно посмотреть?

– Да ясен пень, Настя, об чем разговор! А что там у тебя интересного может быть?

– Да у меня, я думаю, недель семь. Но это все не точно, конечно, и, если можно, пока секрет.

– Да что ты говоришь! Я тебя поздравляю! Можно поцеловать? Ну, в щечку хоть, по отечески? Ну хорошо, хорошо, давай сначала посмотрим.

Да! Она там была! Маленькая, быстро и равномерно пульсирующая точка.

А вот ушей я так и не разглядела.

*

Не успела я стереть гель с живота, и вообще привести себя хоть сколько-нибудь в порядок – к примеру, приглушить слегка лихорадочный блеск в глазах, как в коридоре послышались топот, чьи-то крики. Дверь резко распахнулась, явно от удара ноги.

– Что за, – начал доктор Лева, но тут же и осекся.

На пороге, с потемневшим лицом, стоял один из опоздавших Каменевых с беременным мужем на руках. Тот, похоже, был без сознания. На бледном, без кровинки лице, выделялся багрово-фиолетовый, заплывший глаз и темно-красная, струйкой вытекающая из разбитого рта кровь.

– Скорее! У Андрея, похоже, внутреннее кровотечение!

– Г-ди, Артем! Клади его скорей на кушетку! Настя, звони анестезиологам, и беги, готовь операционную! Кликни там Валентину, пускай срочно тащит вторую капельницу, хоть с Рингером, хоть там с чем. Да что хоть произошло-то? – доктор Лева говорил, и одновременно уже что-то делал, щупал пуль, живот, искал вену, втыкал иглу.

– Да эти, ваши, скинхэды у ворот, с цепями. Обычно-то они так, стоят и ругаются. Ну, бывает, еще плюются, или камнем в спину швырнут. А сегодня их почему-то чуть не вдвое больше там оказалось. Малолетки, лет, в основном, пятнадцать-шестнадцать. Они сразу, как мы подошли, рванули на нас всем скопом, двое меня за руки схватили, а остальные… сшибли Андрея и стали его топтать ногами. Я, конечно, вырвался, и охранники ваши, спасибо им, подбежали, но сколько-то минут на это ушло. Андрей-то сперва вроде ничего был, поднялся сам, кровь даже с лица стер. А как в здание вошли, схватился вдруг за живот, побледнел и… Доктор, как вам кажется? Мы потеряли ребенка?

– Артем, ну ты же сам врач! Посмотри на него! Это ж явный коллапс. Ты хоть представляешь, какое на этом сроке в «кармане» кровообращение? Хватит уже с вас детей! Тех, что есть бы, сиротами не оставить!

– Да, но ребенок?! Неужели совсем ничего нельзя сделать?!

– Можно, Артем, можно. Начинай прямо сейчас молиться. Какая у Андрея группа крови?

– Третья положительная. Моя, к сожалению, не подойдет. У меня вторая.

– Настя, слышишь?

– Да. Я уже позвонила в гематологию.

*

Ребенка Каменевых спасти, конечно, не удалось. К тому времени, как Андрей лег на стол в операционной, плод в нем давно погиб. Я впервые увидела, как выглядит на таком сроке перитонеальный карман – сложная, разветвленная сеть толстых, как шнуры, кровеносных сосудов, а сам карман на их фоне кажется таким тоненьким, точно листик пергамента из старинной книжки! Кажется чудом, что он не рвется просто так, от какого-нибудь резкого движения или толчка. И как только мужикам удается от начала до конца выходить весь срок!

Хотя доктор Лева и уверяет меня, что на самом деле карман очень прочный, просто у Андрея лопнуло одновременно сразу несколько сосудов, произошла отслойка плаценты, и вот поэтому… Ну да, не стоит дубасить беременного мужчину из всей силы сапогами по животу. Беременную женщину, кстати тоже.

Вечером, когда Андрей пришел в себя, и его перевели в обычную палату из реанимации, Артем привез девочек его навестить. Они входили к отцу по очереди, худенькие, серьезные, все три по взрослому, с большим вкусом и очень аккуратно одетые.

Первой запустили старшую. Выйдя, она прислонилась к стенке, прижала обе ладошки к лицу, и горестно, абсолютно по-детски заплакала. Я бросилась ее утешать, прижала к себе, гладила, успокаивала.. Она уткнулась мне в грудь, всхлипывала, шмыгала носом, и без конца повторяла «Мамочки! Ой, мамочки!»

Для ребенка, выращенного двумя любящими отцами, звучало, по меньшей мере, немного неожиданно.

Я утащила их всех трех к себе в сестринскую, и напоила горячим чаем. По-моему, зря их отец сюда притащил, тем более в такой поздний час. Андрей после всего выглядел – краше в гроб кладут, да и детям в это время давно пора спать. Обе младшенькие так и уснули, прямо у меня на кургузом диванчике – свернулись калачиками, насколько им позволяли прямые, тесные юбочки, и засопели. А старшая все сидела, с наушниками в ушах, тупо упершись взглядом в экран своего айфона.

Наконец она так сильно тряхнула головой, что наушники выскочили из ушей. На меня глянули два смертельно усталых, слезящихся, налитых кровью глаза.

– Настя, а я вот все думаю… А вот, ты Настя, например, как думаешь… Ну вот, какая б она, по-твоему, была, если бы была, моя мама?

– Не знаю, малыш! Наверняка она была бы очень хорошая. Пойдем-ка мы с тобой лучше спать. Пойдем, пойдем, отведу тебя в пустую палату…

Умеют же эти дети иногда спросить!

*

Я смогла позвонить ему только в час ночи – раньше не получилось. Но я тряслась за него все время – весь этот бесконечный день, с УЗИ, неожиданной операцией, каменевскими девочками. То есть большую-то часть времени я была занята, но в каждую секундную даже паузу я тут же вспоминала о нем, и у меня сразу —ух! – куда-то с размаху ухало сердце: как он там, что с ним, доехал ли благополучно до Яхромки? А вдруг облава военкоматовская? А вдруг какие-нибудь с цепями?

Нет, я, конечно, всегда знала, что наша Москва – дикий и опасный город, настоящие каменные джунгли, где с каждым в любой момент может что-нибудь приключиться. Но как-то обычно стараешься в это не вникать. Оно как бы становится фоном, на котором живешь. Рушатся мосты, взрываются поезда в метро. Случайные люди гибнут в чужих, не имеющих к ним никакого отношения разборках. Бандиты нападают средь бела дня, у всех на глазах. А еще периодически идет дождь. И снег. Что поделаешь-то? Стихия.

– Ты дома?

– Настя, что за вопрос дурацкий! Где мне еще быть, по-твоему? Или ты думаешь, я тебе изменяю? Пользуясь случаем, что у тебя в кои-то веки ночное дежурство?

– Еще б ты мне изменял!

Мы оба смеемся, немножечко нервным смехом. Костя рассказывает, что, да, выходя из Института, видел лужу крови и два воронка, в которые при нем заталкивали возмущающихся скинхэдов. Задерживаться и выяснять подробности не стал – торопился к Лешке. Ну да, они всегда стоят там по четвергам, он давно уже к ним привык. Нет, лично ему они никогда не досаждали. Может, Каменевы сами чем-то их спровоцировали?

– Кость, что за обывательская психология – побили, стало быть, есть за что, просто так не побьют! Я тут весь день дергаюсь – а что, если б вдруг тебя? Ну хорошо, сейчас еще ничего не заметно, но что будет потом? Через три месяца, через пять? Как ты станешь ходить по улицам? Ты хоть представляешь, сколько вокруг фанатиков? Каменевы, между прочим, качки оба и штангисты, и что? А тебя они вообще запросто убьют, чихнуть не успеешь! И что я тогда без тебя буду делать?

– Насть, ну что ты предлагаешь? Замуровать меня на ближайшие полгода в четырех стенах?

– Неплохая мысль, между прочим.

– Ух ты! Я и не думал, что ты такая ревнивая!

– Ну что ты смеешься, дурак, я же серьезно!

– Насть, кончай параноить. Помнишь, мама твоя сказала тогда – единственная роскошь, которую можно позволить себе – это не бояться. Я это еще в детсаду усвоил. Помнишь, я тебе рассказывал, что все там, кому не лень меня колотили? Ты пойми, так ведь можно всю жизнь пробояться! Всегда ведь найдется чего. Кирпича с крыши, соседа с берданкой. Ну, невозможно все время ходить с оглядкой, шею сведет!

– Костя, кто говорит про всю жизнь! Но хотя бы сейчас! Вот родишь, и живи себе дальше как хочешь, по мне, хоть на баррикады лезь!

– Обещаю тебе, что буду соблюдать разумную осторожность. Знаешь что? Ты можешь сшить мне широкий плащ. Когда придет время, я буду закутываться в него с головой.

– А с головой-то зачем?

– Ну, мало ли… вдруг кому-то рожа моя не понравится.

*

Дома было тихо и сонно. Алешка, как всегда спал, Костя, едва чмокнув меня, уткнулся в какие-то срочные вычисления. Мама заперлась у себя. Мелкие смотрели мультфильмы.

Марфа с Маринкой дремали на крыльце – Маринка посасывала Марфину бесстыдно вывалившуюся из расстегнутой клетчатой ковбойки грудь. Позавчера дядя Саша, заставший по приходе домой этакую картинку, безуспешно пытался устроить по этому поводу скандал. Мы, все кто был в тот момент дома, конечно дали ему дружный отпор. И только сам объект скандала – разморенная на весеннем солнышке Марфа, так до конца и не поняла, из-за чего сыр-бор. Сидела себе, откинувшись на верхнюю ступеньку крыльца, пожевывала только что сорванную травинку, и молча улыбалась чему-то.

Дядя Саша плюнул, и ушел к себе отсыпаться – последние две недели они с бригадой ударными темпами возводили кому-то очередные хоромы, он и заглянул-то случайно – что-то им с утра вовремя не завезли, вот и образовалось полдня простоя.

На лужайке у крыльца только что проснувшийся Оскар в одних трусах остервенело делал зарядку. Мускулы так и ходили ходуном под желтоватой, морщинистой кожей.

Оскар появился у нас в доме лет семь назад, и в два счета доказал мне, что прекрасные принцы бывают разные.

Оскара ни с какого боку не назовешь красавцем – он низкий, жилистый, угловатый с острым, выдающимся кадыком. Одно плечо у него ниже другого, лицо обезображено плохо зажившими шрамами от давних ожогов, нос сломан и приплюснут.

Одни глаза хороши – большие, карие, «исполненные печали всего страждущего человечества». Когда Оскар чем-то по-настоящему увлечен – а это происходит с ним сплошь и рядом – глаза эти полыхают, как раскаленные угли.

На левую ногу Оскар прихрамывает, но это не мешает ему передвигаться быстро и ловко. В каких-нибудь дальних походах, которые мама иногда затевает по окрестным лесам, ему нет равных.

Говорит Оскар тихо, чуть заикаясь, но, если прислушаться – сами слова звучат очень твердо. И, если честно, Оскар умеет заставить к себе прислушаться.

Они познакомились с мамой давным-давно, в незапамятные какие-то времена, а тут вдруг встретились на каких-то родах – а где же еще?! С мамой только или на родах, или на митинге!.

Он там был чей-то брат, или сват, и в миг, когда все присутствующие тяжело дыша, со слезами на глазах целовались и обнимались, теряя ощущение реальности от счастья, и облегчения что все наконец-то благополучно закончилось – очередной детеныш, красный, сморщенный, окровавленный сладко чмокает, припав впервые к материнской груди, а в воздухе щедро разливается запах пота, мускуса, адреналина и чуда, Оскар, единственный из всех присутствующих умудрившийся остаться сравнительно невозмутимым (его вообще-то трудно смутить), тоже поцеловал маму – но как-то иначе, чем все – не то слишком крепко, не то слишком интимно.

При том, что в поцелуях в такой момент нет, разумеется, ничего личного. Меня саму миллион раз так целовали – стоит только спустится из род. блока, в приемный покой родилки, особенно если ночью или, еще лучше, под утро, и сообщить, эдак между делом, очередному новоявленному отцу о благополучном исходе родов…

Под утро вообще все всегда становятся особо нежными и сентиментальными.

Когда же мама собралась уходить, Оскар вызвался помочь ей донести сумку – ведь мамина рабочая сумка и вправду очень тяжелая, в ней всегда куча бутылочек, флакончиков, металлических инструментов….

И он донес ей сумку до дому, до самой Яхромки – ведь в то время у нас еще не было моей «Астрочки», так что им предстоял полноценный путь из Москвы: в метро с двумя пересадками, плюс сорок минут монорельса, плюс двадцать минут пешком через лес.

С дороги они сели пить чай, и тут, как водится, настал перерыв в электричках, в который оба они заснули каменным сном – как же, ночь на родах, оба не выспались. Потом…

Потом, уже гораздо позже, мама мне объяснила, что Оскар в то время только-только вернулся из мест не столь отдаленных. Жить ему было толком негде, скитался по родственникам и друзьям, то тут поживет, то там. Нет ничего более постоянного, чем временные положения.

У нас он тогда завис надолго. Потом исчез, потом опять появился.

Иной раз так сразу и не скажешь, есть Оскар в доме, или нету его. Бывает, он по целым дням не выходит из маминой комнаты. Бывает, исчезает куда-то совсем на долгие недели и месяцы. Один раз, помнится, исчез почти на год.

За это время у нас родилась Таня.

Вообще, Оскар очень клевый. Никогда ни во что не вмешивается, никому ничего не велит, не говорит: «Сделай, детка, так-то и так-то», не лезет, как иные прочие, с непрошеными советами. Оскар тюкает себе втихомолку в своем углу по компьютерным клавишам, слушает, не встревая в наши споры и разговоры, и терпеливо ждет, когда и если его попросят высказать свое мнение. И уж тут скажет, так скажет – просто как припечатает.

На самом деле, черт его знает, почему мы его так слушаемся – просто доверяем ему, что ли.

Единственное, что может вывести его из себя, это любое упоминание о системе. Систему Оскар ненавидит всеми фибрами души, и посвящает борьбе с ней всю свою жизнь.

И он умеет буквально все – в каком-то смысле, не хуже дяди Саши.

Именно Оскару суждено было стать моей первой любовью – да-да, той самой, с трелями соловья, придыханием, и замиранием сердца. Конечно же, абсолютно платонической, но с постоянной боевой готовностью – буде только представится такая возможность! – отдать любимому и душу, и тело.

Соловьев, кстати, в Яхромке завались, иной раз всю ночь так щелкают и свистят – заснуть просто невозможно!

Смешно сказать, но когда-то тринадцатилетняя я, совсем как сегодняшняя Марфа, вскакивала за полночь, чтобы пожарить Ему картошки – потому что от мамы разве дождешься? Чтоб с лучком и с яичком, в точности как Он любит. И сидела потом, по-бабьи подперев щеку кулаком, замирая от счастья, смотрела, как Он ест – и ничего мне было больше в жизни не надо!

Со стороны, небось, выглядело – ухохочешься! Мелкая тощая шмакодявка, и лысый, небритый мужик, с изуродованным шрамами лицом.

– Оскар, – приставала я к нему. – Ну скажи мне, за что ты сидел?

А он в ответ только скалился стальными зубами.

– Неправильная постановка вопроса. Не за что, Настенька, а почему.

– Ну хорошо, почему?

– Потому, что посадили.

– Оскар, но почему именно тебя? Ведь не всех же подряд сажают!

– Это ты верно подметила. Сажают не всех.

И вот так всегда! Его ужасно трудно заставить хоть что-нибудь о себе рассказать. Откуда шрамы? Пожар был, вот и обгорел слегка.

*

Сколько же раз мы с Оскаром сидели вдвоем, дожидаясь за полночь маму! Я сидела, устремив на него пылающий взор слипающихся от усталости глаз, и мечтала. Что вот, может быть сегодня… Он вдруг, на минуточку, забудет о моей маме. И забудет, сколько мне лет. И вообще обо всем на свете забудет. И окажется, что есть только я и он, а все остальное в одночасье сделается неважно.

Ну неужели он не чувствует, как я на него смотрю? Что он, каменный что ли?

Но чуда не происходило, и в конце концов я сдавалась, и уходила к себе, и мне снилось, что… Нет, не буду рассказывать, что мне снилось, у меня и сейчас еще вспыхивают уши, стоит об этом вспомнить.

Может быть, главное достоинство этого романа было в полной его умозрительности? Фантазии всегда почему-то оказываются гораздо круче любой реальности, хотя желание удовлетворяют не больше, чем жажду вода из нарисованного стакана.

Во всяком случае, когда у меня все произошло с доктором Левой, я была изрядно разочарованна.

*

Мне было четыре, а то и меньше, когда я впервые увидела домашние роды. Пара рожала у нас на кухне. Они были студенты, и обитали в студенческом общежитии, где, конечно, для приема родов не было никаких условий – один душ с туалетом за все про все на этаж, и тот в самом конце коридора.

Будущая мама показалась мне прекрасной, как заколдованная принцесса, все вообще напоминало сцену из сказки, где маме и ее помощнице отводилась роль добрых колдуний. Запах ароматические масел, полумрак, низкие утробные звуки «О-о-о-о!», выпеваемые роженицей на схватках, наконец, крик ребенка и всеобщая радость и ликование, последовавшие за этим. Это было настоящее волшебство – ведь я точно знала, что вначале там никакого ребенка не было, и вдруг он появился – из ничего, ниоткуда! Они его просто наколдовали!

Потом, конечно, я видела множество родов, в том числе и куда менее мирных и благополучных. Помню случаи, когда дети не начинали кричать сразу, или когда волшебство неожиданно прерывалось, и мама с ассистенткой срочно увозили постанывающую роженицу на машине в роддом.

Но ни одна из этих виденных в детстве сцен никак не подготовила меня к тому, с чем я столкнулась на первой же практике.

Прежде всего, на домашних родах роженица всегда бывала только одна. Она была королева. Она была в центре всего. Все внимание было ей.

Здесь же вокруг меня кричали, стонали и извивались от боли минимум две-три, а то и четыре женщины сразу. Они ничего не понимали в том, что с ними происходит, они были похожи на раненных зверей. Первые дни практики у меня было ощущение, что переступая порог родблока, я опускаюсь в ад.

Однажды меня послали в приемное за очередной пациенткой. Акушерка приемника, милая толстенькая Катя, как раз закончила к моему появлению все положенные процедуры, дежурный интерн вносил в компьютер данные первичного осмотра: «открытие три сантиметра, шейка кзади, сглажена полностью…» Будущая мама в дурацкой роддомовской рубахе стояла рядом и улыбалась – ее как раз отпустила очередная схватка:

– Доктор, как вы думаете, я скоро уже рожу? – спросила она у сидевшего к ней спиной врача.

– Да часиков через восемь, – сказал он, не оборачиваясь.

– Ну и ладно, – сказала девушка. – Не так уж и страшно! – и она храбро двинулась к лифту. По пути ее снова скрутило – она остановилась, схватилась за перила, стала раскачиваться, знакомо постанывая.

– Бедная! – шепнула мне Катя, передавая карту. – Ничегошеньки еще не понимает! Прям жалко их, таких.

Во мне, однако, неожиданно шевельнулось что-то вроде жалости к самой Кате. На самом деле, это ведь она ничего не понимала. У нее явно не было ни малейшего представления, о том, как все это должно на самом деле происходить.

В ту ночь, пользуясь своим положением практикантки и, соответственно, отсутствием постоянных обязанностей, я не отходила от той девушки – гладила ее, массировала ей спину, учила пропевать схватки, отвлекала шутками и дурацкими разговорами. Шесть часов до полного раскрытия пролетели для нас как одна минута.

Конечно, изредка к нам врывался очередной врач, бесцеремонно опрокидывал ее на спину, всовывал руку между ног, выкрикивал очередную цифру, и тут же несся дальше по своим делам. Я – это входило в мои немногочисленные обязанности – вносила цифру в компьютер, показывала роженице большой палец – дескать, во как мы продвинулись! – и обе мы старались как можно скорее забыть об этом неприятном инциденте.

К сожалению, когда открытие, наконец, стало полным, а головка малыша опустилась достаточно низко, моя роль сделалась пассивной. Это был первый курс, и самостоятельно принимать роды мне еще не полагалось. Очередной заскочивший к нам врач кликнул настоящую акушерку, они вдвоем, чертыхаясь и дергая за разные рычаги, превратили общими усилиями кровать в родильное кресло, в котором, точно препарируемая лягушка, оказалась распята моя девушка. Я впервые увидела в ее глазах знакомый уже панический страх, и постаралась ей ободряюще улыбнуться.

Акушерка натянула перчатки и сунула руку роженице во влагалище, подергала в разные стороны промежность, проверяя ее эластичность, и недовольно скривилась.

– Михалыч, тут эпизию надо будет, – обратилась она к врачу. – Совсем то есть никакой растяжки нет. Чикани-ка мне ее на следующей схватке.

– А ну-ка, зайка, тебя как звать? – обратилась она уже непосредственно к роженице.

– Людмила, – ответила девушка, – круглыми от ужаса глазами наблюдая за действиями врача, взявшегося за кривые толстые ножницы.

– Ты, вот чего, Люся, – продолжала акушерка ласковым тоном Бабы-Яги, уговаривающей Аленушку поудобнее улечься на противень. – Слушай, что я тебе говорю, и все тогда будет хорошо, и с тобой, и с ребеночком. Ни на кого не смотри – тут она бросила сердитый взгляд в мою сторону, – смотри только на меня. Начинается схватка – поднимаешь голову, упираешься ногами, руками, и тужишься изо всех сил, точно у тебя запор. А как я скажу – не тужься – все, сразу перестаешь, падаешь на жопу, и дышишь, как собака в жару. Поняла, что ли, Люсь? – девушка затравленно кивнула в ответ. – Ну и ладушки. А че-то у нас схваток-то, совсем, что, ли нет? Я здесь до утра-то стоять не намерена! Ну-ка! – и она резко ущипнула роженицу за живот – один раз, другой, третий. – Вот! Пошла-пошла-пошла! Тужься давай! Сильней, сильней, не сачкуй!

Роженица послушно напряглась, натужилась, – раз, другой, на третий звякнули ножницы. Раздался дикий звериный вопль, и женщина заметалась по креслу, явно уже никого не слушая и ничего не соображая от боли

– А ну не тужься теперь, не тужься, да не тужься ж, блядь, ну я кому говорю! – тщетно вопила на нее акушерка, прижимая руки к промежности. Маленькая головка вылетела как пуля, разрывая все на своем пути. Акушерка, не переставая ругаться, резко выдернула из влагалища тщедушное тельце. – Говорила тебе: не тужься! Не слушалась меня, вот и порвалась вся! Ладно, хоть пацан нормальный вышел. Могла б ведь и его изуродовать. Вот ведь корова!

Звякнули пересекающие пуповину ножницы. Ребенок громко и протестующе заревел. Акушерка подняла его и поднесла к лицу матери, так, чтобы та смогла разглядеть гениталии.

– Ну? Увидела, кого родила?

– Мальчика, – женщина счастливо всхлипнула, и протянула к ребенку руки. – дайте мне его подержать.

– Успеешь еще надержаться. У вас теперь, считай, вся жизнь впереди!

И она протянула ребенка мне:

– Ну что стоишь, глазами лупаешь, бери, давай, обрабатывай, и скорей его в детскую! Тут зашивать – не назашиваться, а у меня еще две на подходе. Кто инструменты доктору будет подавать, Пушкин, что ли?

– Дайте мне его, – просила мать. – Дайте мне моего мальчика!

Выходя из бокса, я все-таки исхитрилась сделать небольшой крюк, и пройти мимо роженицы, дать ей хотя бы прикоснуться к ребенку. Казалось диким, что я его от нее уношу.

*

Сразу стало ясно, что в обычном родблоке мне и года не продержаться – элементарно свихнусь.

Как же я была счастлива, когда удалось пристроиться в Институт! Сработали отцовские связи.

Институт показался мне пределом мечтаний. Здесь работали нормальные люди, которые не кричали и не ругались, а вежливо улыбались своим пациенткам. Большая часть родов проходила под эпидуральной анестезией.

Тут, конечно, не было и тени волшебной сказки, однако и никакого сравнения с преисподней. Здесь был нормальный мир. И мне вдруг, больше чем когда-либо в жизни, захотелось немедленно, не отходя от кассы, избавиться от всех лишних иллюзий, и сделаться такой же, как все.

*

– Настюш, положи ладонь на головку и начни ее потихоньку сгибать, еще, еще, осторожненько, – ворковал доктор Лева, стоя за моим плечом между широко разведенными бедрами роженицы. – Вот, а теперь легким, умывательным движением, вот так, вот так… Теперь вы мадам, немножко нам помогите, хорошо? Видите, на мониторе у нас сейчас схваточка? Наберите воздуха, напрягите брюшную стеночку – да, я понимаю, вы сейчас ничего не чувствуете – как, что? Легкое распирание? Да что вы говорите! Володь, ты что-то подкачал, ангел мой! Что ж ты меня перед людьми-то позоришь! Подбавь-ка нам чуток волшебного эликсира, чтоб и следа от этого легкого распирания…

Оп! – восклицал он пару минут спустя, тоном фокусника, извлекающего кроля из шляпы – А вот и ваш ребенок, мадам! Немножечко грязненький, и в крови, но ничего – сейчас Настя нам его вымоет!

Случалось, матери после этих родов разглядывали малыша с легким брезгливым недоумением: что, и вот это вот из меня вылезло? Вы уверены?

Годика через пол я вполне бы уже могла замутить диссер на тему «Техника приема родов у паралитичек». Кстати, утверждают, что рожать можно и при квадриплегии, в то время как эпидураль делает пациентку парализованной всего лишь наполовину.

Отмывая от крови инструменты и койку-трансформер, и придавая опустевшему боксу пристойный и, по возможности, даже уютный вид, я чувствовала себя винтиком большой, хорошо отлаженной машины, уверенно мчащейся по накатанной плоскости, куда-то в светлую даль.

Доктор Лева хвалил меня, хлопал время от времени одобрительно по попке, задавал иногда каверзные вопросы из акушерства. Старшая акушерка, как положено, вставляла периодически пистоны за недостаточно чисто оттертую стенку позади кровати (и как только брызги крови туда попадают, ума не приложу!) и недостаточно аккуратно сложенные стопки белья.

Конечно, я уставала! От беспрерывной беготни взад вперед, постоянных улыбок, долгого стояния перед креслом – ведь сам, практически без помощи материнского тела, ребенок выбирался на свет очень медленно. От бесконечных уборок, помывок и стерилизаций окружающего пространства.

Но в целом я была довольна. Это был мой новый мир, и я неплохо в нем приживалась. Я с удовольствием оставалась на дополнительные дежурства и брала лишние смены, если меня об этом просили.

По утрам я приходила в чистое, свежеотмытое кем-то из предыдущей смены отделение. Принимала новых, чуть постанывающих пациенток, улыбалась им, помогала переодеться, провожала в палату, успокаивала, ободряла. Уверяла, что анестезиолог вот-вот появится. И он действительно, рано или поздно, всегда появлялся.

На рассвете следующего дня я спускала на лифте в подвал тяжелые мешки с простынями, насквозь промокшими от крови, и тяжелые биксы с металлическими инструментами – колющими, режущими, зажимающими.

Все это не имело прямого отношения к моим милым, улыбчивым пациенткам.

Это взаимодействовало с той, нижней, парализованной, отключенной, временно как бы и не принадлежащей им частью тела.

Иногда мне казалось, что, если обычно, при поступлении в роддом, женщины скидывают одежду, то эти заодно оставляли при входе всю нижнюю половину тела. Временно, конечно. Впрочем, как и одежду.

*

Все, до единого человека в обсервации знали, что и без того большой кожаный диван в кабинете зав отделением без труда раскладывается до двуспальной кровати, причем многие знали это из личного опыта.

Мой же собственный личный опыт складывался тогда из неловких поцелуев с покойным, научившим меня когда-то летать Валеркой, немого обожания Оскара, и диких, жарких снов, от которых просыпаешься вся в поту, с колотящимся сердцем.

Мужское тело в те времена представляло для меня одну сплошную загадку, в то время как женское, не имело, казалось бы, никаких от меня тайн. Ведь все самое сокровенное было бессчетное количество раз не только обнажено перед моими глазами, но случалось, и разорвано, выпотрошено, буквально даже вывернуто наизнанку.

– Скажи-ка, малыш, у тебя, что же, совсем нет никакой личной жизни? Я вижу твою физиономию около себя третьи сутки подряд. Нельзя ж так гробиться на работе!

– Ничего, мне полезно! Я ж еще только осваиваюсь, и вообще. И потом, а сами вы? Третий день, считай, из родзала не выходите!

– Ну что ж сделаешь, если вы, такие красивые, так трудно рожаете?

– А вы не думаете, Лев Самуилович, что если б их не обезболивали так тотально, они рожали бы куда быстрее и легче? Вот, помните, на прошлой неделе одну поздно привезли, и она, прямо в приемном покое, на третьей потуге, раз – и все! И ведь большой довольно-таки был мальчик, четыре с лишним, а обошлось без разрывов.

– Настя, это ж редкость! Если б все так рожали, акушеры стали бы не нужны. А что без разрывов – так это все твои золотые ручки! По всем законам физики должны была разорваться!

Цапнул меня за кисть, и поднес к губам. Я, как всегда, привычно отдернула руку: что, мол, за глупости? Ведь знает, что не люблю!

Обычно доктор Лева на поцелуе вовсе и не настаивал. Я дергалась, он отпускал мою руку, и шел себе дальше по своим делам. Но иногда – то ли дел у него не оказывалось, то ли не было у него давно никого, то ли просто он решал во что бы то ни стало на сей раз настоять на своем.

Я сколько раз уже убеждалась, что в каждом мужике, даже в самом что ни на есть распрекрасном, обязательно где-нибудь там, внутри таится насильник.

Если не считать пациенток, в отделении мы часто оказывались наедине. Какой-нибудь сбой в расписании, у напарницы заболел ребенок, и она в последнюю минуту позвонила предупредить, другая сама подвернула ногу. «Настя, но ты же справишься?» – спрашивала меня Старшая, уходя. Я в ответ невозмутимо передергивала плечами – справлюсь, мол, конечно, об чем разговор.

Самоуверенная семнадцатилетняя соплюха. Была уверена, что справлюсь со всем, чем угодно.

Ну вот, а доктор Лева, довольно часто дежурил.

Он-таки поцеловал мою руку, крякнул победоносно, посмотрел мне в глаза долгим взглядом, значения которого я, типа, не поняла, и отпустил заваривать чай. Шел второй час ночи, никто у меня в тот момент не рожал, и я как раз собиралась быстренько выпить чаю, и пойти, если получится, прикорнуть на полчасика, на свой кургузый диванчик возле поста.

Не тут-то было. На доктора Леву внезапно напала безудержная разговорчивость. Он возжелал узнать, где я живу, кто у меня мама с папой (так я ему и сказала), какое училище я заканчивала (Химкинское областное. – Как, даже не медколледж? А я почему-то не сомневался, что…), что я читаю, какую музыку слушаю, и чем обычно занимаюсь в свободное время (можно подумать, оно у меня есть!)

Я с трудом сдерживала зевки. Мне хотелось сказать, что музыки я никакой особенно не люблю, читать мне уже давно стало некогда, а в редкие свободные минуты я обычно занимаюсь онанизмом.

Вместо этого мы довольно мило поговорили о Сэлинджере и песнях Брассанса.

Когда допрос был окончен, я вежливо намекнула, что хотела бы пойти поспать.

Спать? Где же, это интересно, я сплю? Неужто все на той банкеточке на посту? Как я там, интересно, вообще помещаюсь?

Это был больной вопрос, потому что, конечно, я там НЕ помещалась. Там вообще мог поместиться разве что карлик. А уж я с моими-то ногами… Впрочем, акушеркам на дежурстве спать всяко не положено, и банкеточки на посту стоят вовсе не для этого, а для общей красоты и уюта.

Но разве мне неизвестно, что все нормальные люди обычно спят в ординаторской? Оставляешь на посту записку, чтоб знали, где тебя искать, если что, и идешь сюда. Да если этот диван разложить, на нем пять человек в ряд улягутся, а шестой у них в ногах поперек. А может быть, я его стесняюсь? Да я представляю себе, сколько женщин он перевидел и перетрогал за свою жизнь? Нашла тоже, кого стеснятся! Можно подумать, смогу его чем-нибудь удивить.

И потом, вряд ли ему самому удастся поспать. «Вот увидишь, мне стоит только прилечь – сразу дернут в родблок, или в патологию.»

Последний аргумент меня окончательно убедил.

Мы вместе разложили диван. Я легла и тут же уснула.

Проснулась я оттого, что он на меня смотрел. Лежал на боку, приподнявшись на локте, и разглядывал мое спящее лицо. Между нами стояла тяжелая стеклянная пепельница, в темноте ярко мерцал огонек доктор Левиной сигареты.

Я тоже молча, не мигая уставилась на него. Через пару секунд он не выдержал и, фыркнув, отвел глаза.

– Да ну тебя! Заколдовать, что ли, хочешь? Давай я тебе лучше анекдот расскажу. Идет Красная Шапочка по лесу, и вот, понимаешь, началась у нее менструация, первая такая, обильная. Ну, ясное дело, испугалась. Остановилась, плачет. А тут волк. Она к нему: «Волченька, выручай, помираю, посмотри, что со мной такое?» Волк смотрел-смотрел и, наконец, изрек: «Знаешь. Шапочка, я, конечно, не специалист, но тебе, по-моему, яйца оторвали.»

Доктор Левино лицо, несмотря на наметившуюся плешь, морщины, седые брови, вдруг показалось мне совершенно мальчишеским. Все что, нас разделяло – возраст, опыт, субординация, сделалось неважным. Мы смеялись, смеялись, и так, со смехом, он навалился на меня, губы его накрыли мои, руки скользнули под хирургическую блузой, нащупывая застежку лифчика. Было смешно, и как-то необычайно легко дышалось.

*

Часы показывали половину четвертого. Еще целый час оставался до рутинной предутренней беготни, до неизбежного возвращения в повседневность. Целый час еще (если повезет!) можно было спать. У стенки безмятежно похрапывал доктор Лева. Никто его в ту ночь никуда не вызвал.

Я встала, и на всякий пожарный обошла палаты. Полная луна сопровождала меня в пути – я заглядывала в дверь, луна снаружи в окно, и так вместе с ней мы не торопясь обошли все. как есть, отделение.

Женщины спали – кто молча, аккуратненько свернувшись калачиком, кто – постанывая, и разметавшись во сне. Что, вот интересно, им снилось?

В отделении – прям на редкость! – ничего вообще не происходило.

Образовавшаяся вдруг внутри меня сосущая пустота, как огромная воронка всасывала в себя мебель, стены Института, окна, двери, лестницы, перекрытия, облака над крышей, даже самый воздух, немедленно обращая всё в ничто, и беспрерывно требуя себе всё новой и новой пищи. Ей, пустоте, похоже, мало было мира вокруг, и она все отчетливее и громче требовала себе на закуску какие-то новые, отдаленные, неведомые миры.

Странно. Мне всегда казалось – сделаю «это», загляну краем глаза во взрослую жизнь, и – сразу назад к себе! Обогащенная новым опытом, удовлетворенная и насытившаяся.

Ведь, сколько помню себя, все вокруг, независимо от возраста, общественного положения, образования, кроме, разве что, учителей на уроках, беспрестанно трындели о сексе. В шутку, всерьез, восторженно, радостно или злобно. Сравнивая с ним всё и вся, и делая выводы лишь исходя из этих сравнений – типа «@бнуться можно!» или там «за@бись!». Причем поголовно все – мужчины, женщины, старики, дети, не говоря уже о подростках.

Если человек ругался, то этими именно словами, если заговаривал о чем-то возвышенном – на язык ему опять шли те же слова.

Ясно было, что это и есть отправная точка. В мире нет ничего круче и потряснее секса. Деревья – и те тянутся друг к другу, сплетаясь, если повезет, ветвями и листьями. В самой распространенной детской игрушке – конструкторе, и то шпенек надо вставить в дырочку.

На проверку же, секс тоже оказался ничем. Я б сказала – он был даже со знаком минус! Впервые в жизни я столкнулась в реале с отрицательною величиной.

Оказывается, до сегодняшней ночи я, как буриданов осел, жила в предвкушении, что вот, вот, еще немножко, я вырасту – и за все свои старания получу конфетку!

А там оказался один пустой фантик.

Возвращаться досыпать в ординаторскую не хотелось. Да и некогда уже было – утро скоро, вот-вот пора будет отделение открывать.

Я немного попинала ногами стулья вокруг поста, надеясь чуток содрать с них краску и полировку.

Неужто все кругом всегда врали? Пересказывали друг другу одни и те же сказки?

А что? Вполне может быть, между прочим.

А может, это со мной что-нибудь не так?

Из ординаторской вышел доктор Лева. Он уже успел умыться, расчесать бороду, почистить зубы и нарядится в свежий халат. От него на весь коридор несло мятой, дезодорантом и ароматической отдушкой для стирки.

Подошел, легонечко придавил мне нос пальцем, как делал до этого много раз. Я не улыбнулась. Тогда он тоже посерьезнел.

– Ты на меня сердишься?

– За что? Сердится мне надо на себя.

– Да на себя-то за что?

– Да ну, чушь какая! Ни на кого я не сержусь. Просто… все всегда столько всего говорили… и в книжках тоже, в том числе и в хороших… Ну, и я думала… И вот… Вдруг оказалось, что за всем этим ничего нет. Одно пустое, огроменное ничего. И всё. И надо как-то со всем этим дальше жить. Так сказать, небольшая переоценка ценностей. Но к вам-то это все не имеет никакого отношения, вы тут ни при чем… Так просто, всякая фигня у меня внутри.

– О как!

Он тяжело уселся на возмущенно скрипнувший под ним крошечный диванчик.

– Философ ты мой! Настя, посмотри на меня. Ну, подними голову, эй!

В безжалостном свете первых солнечных лучей он казался ни дать ни взять сатиром из потрепанного сборника мифов – плешь, залысины, резкие изломы морщин на лбу в виде буквы V. Глубокие складки у рта, пористая, желтоватая кожа. Где он, тот мальчишка, что привиделся мне нынче ночью? Одни глаза живо поблескивают из глубины красных, набрякших от вечного недосыпа век.

– Тебе сейчас неприятно на меня смотреть? Хочется поскорее обо всем забыть, так? Насть, ты можешь мне поверить мне, что это нормальная физиологическая реакция? Вон, самки богомолов – те вообще своих самцов после секса жрут.

Я прыснула, и тут же закусила губу.

– Ну, вы уж скажете! И ничего, на самом деле такого!

Доктор Лева наклонился и сжал мне лицо в ладонях, так что щеки и губы выпятились вперед в капризной гримасе.

– Настя! Не вздумай уподобляться тем дурочкам, что после первой в жизни ночи немедленно записывают себя во фригидные. Просто надо уметь ждать. И различать, что есть что. Чистая физиология, без лишних чувств, и в самом деле, можно сказать, ничего. Одни высокие чувства, без физиологии, как по мне, тоже хрен собачий. Зато когда обе составляющие присутствуют… Думаю, и слов-то таких нет, чтоб во всей красе это описать.

– А сегодня ночью, – это что было? По-вашему выходит, чистая физиология?

– Хм… Ну ты ж не станешь уверять, что ты в меня влюблена? Честно говоря, я бы удивился. Я ж старый, и страшный, как смертный грех. Нет? Ну вот, и я в тебя нет, и мне вовсе не стыдно в этом признаться. Просто луна, ночь, общая усталость, взаимная, так сказать, симпатия… – он обнял меня и привлек к себе. – Поверь мне, это еще не конец света. Знаешь что? Попробуй отнестись к этому, как к чему-то вроде мелкой хирургии. Настя, ты хорошая, милая девочка, и вот я тебе сейчас, на этом месте, клянусь, что все у тебя будет хорошо. Абсолютно ничего не потеряно, все, наоборот, только еще начинается. Через год ты сама будешь смеяться над этими глупыми страхами. Ты мне веришь?

Я молча кивнула, хотя, если честно, ни в чем он меня тогда не убедил. Откуда ему знать?! Мы что, все совсем-совсем одинаковые?

– Ну, и если что, обращайся.

Я аж поперхнулась:

– В смысле?

– Ну, мало ли что. Вдруг кровить без конца начнет, или дефлорационный цистит, или эрозия влагалищной стенки. Вы ведь, девушки, существа трепетные и нежные..

*

Мы лежим за домом в густой траве – я, Костик и Лешка. Под Лешку мы все-таки подстелили подстилку, а сами валяемся так. Время от времени выдергиваем по травинке, и обгрызаем снизу сладкие, сочные стебельки.

У нас теперь с этой стороны свой вход в дом, и мы можем, если захотим, по целым дням ни с кем не общаться. Впрочем, хотим мы этого довольно редко. Но иногда…

Несмотря на все наши усилия, Лешка все еще вяленький – не переворачивается, не пытается ползти, почти не реагирует на игрушки. Но солнце потихоньку наполняет жизненными соками это бледное тельце. Оно щекочет его лучами, лезет в глаза, греет вздутое пузико. И вот понемногу Лешка начинает оживать – он жмурится, улыбается, тянет к солнцу ручки и что-то лепечет. Ни одна, даже самая яркая, погремушка не способна увлечь его так сильно, как этот сверкающий, висящий высоко в вышине раскаленный шар.

– Грудь болит, – жалуется Костик. – По обеим сторонам распухло, и ноет. Притронутся невозможно! Там точно не может быть какого-нибудь воспаления?

– У меня тоже. Это нормально. Давай лучше радоваться, что мутить по утрам перестало.

– Да блин, тебе на что не пожалуешься, ты все говоришь: «Нормально!».

– А что еще я могу сказать, если это правда?

– Ну, могла бы пожалеть, например. Сказать: «Потерпи, миленький, скоро пройдет!» Или хоть по головке погладить.

Мне делается стыдно. Я поворачиваюсь на бок, и начинаю гладить его по голове, по плечам, по всему…

– Эй! Там у меня, между прочим, ничего не болит!

– Хочешь, чтоб заболело?

Несмотря на все медицинские предсказания, никакие гормональные перепады пока никак не отразились на нашем либидо. Мы по-прежнему готовы всегда, в любое время дня и ночи, стоит нам хоть ненадолго оказаться наедине, как мы немедленно забываем про весь остальной мир вокруг.

Когда мы выныриваем обратно, оказывается, что солнце стоит уже у самого горизонта. Между делом Лешка успел прикончить две бутылочки молока – причем я даже не могу отчетливо вспомнить, кто именно из нас и когда его покормил – множество раз заснуть и проснуться, и сейчас как раз опять принимается хныкать. Мы оба тоже по нескольку раз задремывали и потом снова просыпались – просто для того, чтобы посмотреть друг другу в глаза, лишний раз прикоснуться, и убедиться, что все на месте, в целости и сохранности, не приснилось и никуда не ушло.

Становится холодно, пора возвращаться в дом.

Костя давеча закончил чей-то прогноз, отправил его, и успел уже даже получить перечисленные за работу деньги. Вчера вечером из банкомата у станции мы выгребли кучу хрустящих бумажек и накупили на них в круглосуточном киоске разных ништяков.

Но, я чувствую, что Костя как-то не слишком всему этому радуется. Что-то явно его гнетет.

Сама я два дня подряд проплясала в послеоперационной палате вокруг дяди Федора. Мальчик вышел загляденье – здоровый, пухленький. А вот сам дядя Федя покамест совсем не фонтан. Швы у него не схватываются и гноятся, да еще и пузырь мочевой случайно задели на операции.

Так что сегодняшний выходной был самое то, что надо! Только ведь все когда-то кончается.

Когда Лешка уже выкупан, накормлен и уложен, а мы вдвоем не без труда устроились в моей постели, которую лишь с большой натяжкой можно назвать полутораспальной, я, наконец, рискую спросить у Кости, чего ж его второй день уже так колбасит. Ведь все вроде бы хорошо.

– Да вот, пишу одному придурку русским языком: «Важная встреча, которую вы планируете на этой неделе, по всей вероятности, завершится трагически». А он, похоже, не въезжает, и пишет мне после на мыло: « Как мне, с учетом вашего прогноза, наиболее целесообразно спланировать данные переговоры?» Ну какими ему еще словами сказать, что если он вообще там покажется, говорить ему уже ни с кем не придется, насчет этого может даже не беспокоится, гарантия 120 процентов. Ну вот и на фига таким людям прогноз? Предсказать, что ли, ему напоследок на каком квадрате кладбища его похоронят?

– А ты и это знаешь?!

– Подумаешь, бином Ньютона! Пятый квадрат, вторая аллея.

– Почему?

– Потому, что родных у него в Москве нет, и вряд ли он захочет лежать вдалеке от друзей. А друзья его все уже там, и на второй аллее это единственный оставшийся свободный квадрат.

Меня начинает слегка мутить от этого разговора, и я быстренько перехожу на другую тему: когда мы, наконец, поедем регистрировать Лешку? Справку-то Лика еще когда сделала!

– А давай на той неделе? Заодно и сами заявление подадим.

– Чего?! Это еще зачем? Мы так не договаривались!

Костик некоторое время напряженно молчит. Видно, что моя реакция абсолютно сбила его с толку.

– Нет, ну подожди… я вообще-то думал, что… а ты как вообще думала…

– Я на эту тему вообще не думала. Мне всегда казалось, что если два человека любят друг друга, то им вовсе не обязательно трезвонить об этом на весь свет, и фиксировать свои чувства документально. Чувства от этого ни глубже, ни крепче не станут, а на то, кто чего думает, мне лично насрать. Вообще от всяких этих государственных инстанций чем дальше, тем безопасней.

– Настя, но послушай…

– Нет, это ты меня сначала послушай! Если ты мне просто на слово не веришь, что я тебя люблю, то и никакие документы здесь не помогут, и в обратную сторону то же самое! Мы с тобой свободные люди, хочешь – будь со мной рядом, не хочешь – топай на все четыре, и на фига при этом делать мерзкие реверансы в сторону системы, которую ни ты, ни я…

– Настя, да ты дашь мне слово сказать! Ну, ты чего разошлась? Я тебе что тут, в любви объясняюсь?! Успокойся, припадочная! Ребенка вон разбудила!

Лешка и в самом деле проснулся и испуганно заревел. Я как-то привыкла, что он ни на чьи голоса не реагирует, расслабилась. Взрослеет, видно. Или это тоже от солнышка?

Костя притиснул меня к себе, при этом я локтем задела ему грудь, и он непроизвольно поморщился.

– Б-же, с кем я связался! Нормальные девушки, когда им делаешь предложение, опускают глазки и лепечут, что им нужно подумать.

– В старинных романах. В современных повисают на шее у жениха, и сцепляют намертво руки.

– Все может быть. Я, если честно, никому еще предложений не делал. И тебе б не стал, если б нужда не заставила. Потому что, действительно, на кой оно? Эй, подожди, не дерись, да что ж тебе все не слава Б-гу! (я умудрилась выдернуть из его мертвой хватки руку и съездить ему по уху)

Слушай, выключи ты на секунду гормоны, и включи мозги. Неужели сама не понимаешь, что у нас с тобой дети? На круг, между прочим, уже трое. И у каждого из нас должно быть законное право их, если что, растить, опекать, воспитывать. Чтобы ни у кого никогда, ни при каких обстоятельствах даже вопроса не возникало, какое ты имеешь отношение к моим детям, а я к твоим… к твоему. Потому, что, уж не знаю как ты, а я своих, если что, никому кроме тебя не доверю. Так вот, чтобы если что…

– Если что? – спросила я тихо.

Но он только отвел глаза, мой прогнозист. Только отвел глаза, и молча, бережно, поцеловал меня в губы.

Чтобы я уж больше ничего не могла возразить.

*

С утра к нам на внеочередной прием записался Кричевский. Он очень сдал за последние месяцы – обрюзг, располнел. Кроме неизбежного живота обзавелся абсолютно бабьей широкой задницей и толстенными ляжками. Лицо сделалось лунообразным, оплывшим и одутловатым. Первый подсаженный ему эмбрион не прижился, за ним последовали еще две попытки, последняя, третья, оказалась удачной. Судя по списку назначений, гормоны у него должны уже были из ушей течь.

На сегодняшний день там была где-то тридцать третья неделя с копейками.

Обычно на все положенные проверки и процедуры Кричевский всегда приходил с женой, тощей, как палка, визгливой теткой, которая всегда, не дожидаясь приглашений, плюхалась рядом с ним на банкетку и восторженно уставлялась на экран УЗИ, время от времени громко взвизвизгивая: «Ох ты, моя лапочка! Сердичишко-то у нас как стучит! Ой, а покажите еще раз наше пузичко! И пипочку! Это ведь точно мальчик? А ручку можно? А ножку? Ой, надо же пять пальчиков! Не соси пальчик мася, мамочке не нравится!»

Она затрахала всех УЗИстов – голос у нее был точно вилкой по тарелке.

Сам Кричевский всегда молчал, и только если жена толкала его локтем, кивал и глупо, невпопад, улыбался.

Сегодня он пришел один. Вошел, пугливо озираясь, и плотно прикрыл за собой дверь кабинета.

Я сидела у компа, чтобы, если понадобиться, сразу внести туда новые распоряжения доктор Левы.

– Аркадий Андреевич, что вас беспокоит? Что сегодня к нам привело?

Кричевский облизал губы, и, не поднимая глаз, торопливо, сбивчиво заговорил:

– Доктор, сил моих больше нет! Я вас очень прошу: сделайте мне кесарево, сегодня, сейчас, пожалуйста! Ну, невозможно же так! Идешь по улице – глаза на людей поднять стыдно! Сам себе опротивел! И ей я тоже противен! Сделайте, пожалуйста! Он же уже большой, может выжить, я читал, я знаю! Плоды на этом сроке вполне уже жизнеспособны! А жене скажете – вынуждены были, не так что-то пошло, извиняйте! Да она как его снаружи увидит, небось, сразу обо всем позабудет, я уверен! Доктор, выньте его из меня, Христом-богом вас молю, хотите, вот, на колени встану! Вы поймите, я ж его уже ненавижу, я ж не выдержу, я что-нибудь над собой сделаю ей-Б-гу! Я ж сам себя ножом по животу полосну! Нет, ну что вы тут все, не люди, что ли! – все лицо его искривилось, и он, совсем уж по-бабьи разревелся, громко всхлипывая и шмыгая носом.

Меня аж передернуло. Не мужик, а слякоть!

– Настя, дай человеку стакан воды, – распорядился доктор Лева, с глубоким сочувствием глядя на пациента. – И позвони хирургам, пусть готовят операционную.

Кричевский глотнул воды из протянутого стакана, икнул, и в полном изумлении уставился на врача.

– Что, так просто?

– А что ж тут сложного? Все в рамках подписанного с обеих сторон контакта. Пункт восьмой, подпункт б. «По желанию клиента, беременность может быть прервана на любом сроке.»

– И что, мне даже доплачивать ничего не придется?

– Помилуйте, за что? Желание клиента для нас закон. Вы, кстати, давно завтракали? Мне тут надо прикинуть, в котором часу назначать операцию. Желательно, перед оперативным вмешательством проголодать не менее шести часов. В котором часу вы ели?

– Я… не помню. Вообще, кажется, не завтракал. Понимаете, перед уходом не хотелось заходить в кухню, там совсем рядом Ритина комната, и она бы могла услышать.

– Так, получается, со вчера ничего не ели? Дивно, дивно. Тогда вот вам халатик, переодевайтесь пожалуйста. Душ вы сегодня принимали, надеюсь? А драгоценности на вас есть? Кольца, перстни, цепочка с крестиком?

– Нет, креста на мне нет. Только вот кольцо… обручальное.

– Давайте его сюда. Настя, спрячь пока в сейф. Вставные зубы, глаза? – Кричевскй в ужасе помотал головой. – Группа крови у вас какая?

– Четвертая положительная. А что, уже сейчас, вот так, прямо?

– Ну да, а чего ж тянуть-то? Вы же сами сказали, что больше не можете. Или вы уже передумали?

– Нет, конечно, но, понимаете, я ведь не думал, что… Г-ди, что ж скажет Рита!

Дверь распахнулась. Тетя Паша и Валентин вкатили каталку и лихо развернули ее головным концом к выходу – ногами вперед только покойников! Доктор Лева сделал приглашающий жест. Валентин подал пациенту руку, помогая взобраться. Я наложила жгут, как можно быстрее и аккуратнее вошла в вену и подключила капельницу.

– Ну, с Б-гом!

Каталка уехала. Вслед за ней ушел доктор Лева – мыться и готовиться к операции. Я осталась – вносить в компьютер данные предоперационного осмотра – пульс, температура, давление, сахар, гемоглобин.

В этот момент в коридоре раздалось торопливое цоканье каблуков, и в кабинет с воплем: «Где он?! Убью суку!» – на всех парах влетела разъяренная Маргарита Кричевская.

У меня внутри все похолодело. Все на операции, я тут одна, да она ж меня сейчас вместо него убьет!

Стараясь внешне ничем не выдать своего страха, я вежливо улыбнулась, жестом предложила ей сесть, и, не переставая тюкать по клавишам компьютера, обратно развернулась к экрану – дескать, я тут очень важным делом занимаюсь, не сбивайте!

Кричевская прервала ор, захлопнула рот и села.

– Здравствуйте, Маргарита Львовна! – поздоровалась я, не поворачивая головы.

– Здр… то есть, черт бы вас всех… Немедленно говорите, где мой муж!

– Подождите минуточку, мне нужно кое-что закончить…

– Да какая еще минуточка! Что этот кретин здесь еще натворил, где он?

Я тем не менее внесла все до последней циферки, нажала на кнопку записи, и только потом обернулась.

– Не надо так нервничать, Маргарита Львовна. Торопиться некуда. Сидите спокойно, снимите куртку, можете повесить ее пока здесь, на вешалку. Кофейку сварить? Или чаю? Ваш муж в операционной.

– Как?! Что?! Сволочь, козел, говнюк! Еще ж два месяца до срока осталось! Это надо немедленно прекратить! Где ваша операционная?

– Сидите спокойно. Все равно вас туда не пустят! Да и поздно! Операция началась пятнадцать минут назад, ребенка наверняка уже извлекли. Давайте я лучше провожу вас в отделение интенсивной терапии новорожденных, его вот-вот туда привезут.

– Кого, Кричевского?!? Козла этого вонючего?

– Да нет же, Маргарита Львовна. Вашего ребенка.

Она затихла. Кажется, до нее начало доходить.

Неожиданно она вскочила со стула, сдернула с себя куртку, бросила ее не глядя назад, на стул, куртка свалилась на пол, но женщина даже не обернулась. У нее сделалось неуверенное, счастливое лицо, с дрожащими, разъезжающимися губами.

– Как вы сказали? «Уже извлекли»? Так идемте же! Скорее идемте туда! Я должна его сейчас же увидеть! Мальчик мой! Ведь это же ничего, что так рано? С ним все будет в порядке, правда?

– Конечно же, я абсолютно уверена!

Ни в чем я, конечно, не была уверена. Но сказать такое язык бы не повернулся.

*

– Пить!

– Вам еще нельзя, Аркадий Андреевич. Хотите, намочу губы?

– Да. Спасибо. Во рту все… попересохло.

– Вот. Еще?

– Да, если можно. А-а-а! Хорошо! Ребенок… родился?

– Да, все хорошо. Мальчик, кило восемьсот, тридцать семь сантиметров. В открытом инкубаторе, на грелочке, дышит сам.

– А Рита… она там… с ним?

– Да.

– Скажите ей, чтоб пришла сюда!

– Это реанимация. Сюда никого не пускают.

– Но… вы же тут?

Я меняю капельницу, меряю пульс и давление. Снова и снова смачиваю губы мокрой салфеткой.

– Где Рита? Я хочу… хочу ей сказать…

– Потерпите полчасика. Вас скоро переведут в палату.

– Но… как вы не понимаете… Она ведь думает… Я же должен ей объяснить…

– Потом, потом. Успеете, не все сразу.

Я выхожу в коридор и блаженно прикрываю на десять секунд глаза. Лампы дневного света в интенсивке такие яркие! Слава Б-гу, операция прошла хорошо, все живы и относительно здоровы. Пациент очнулся, можно переходить к текущим делам.

Из палаты дяди Феди слышится возмущенный плач. Заглядываю туда.

– Послушайте, сколько можно! Я с самого утра жду консультанта по грудному вскармливанию! Когда уже, наконец, кто-нибудь появится?! Ребенок голодный, плачет, молоко у меня, извиняюсь, уже на пол капает. Поймите, это ж не моя прихоть! Из-за этих идиотских антибиотиков ребенок столько времени пил всякую дрянь! Теперь его невозможно заставить взять грудь!

Как правило, наши пациенты не кормят сами. Сразу после родов им дают таблетки, и в течение нескольких дней нагрубание молочных желез, так досаждающее Косте сейчас, исчезает бесследно. Грудь возвращается к своей прежней, добеременно-плоской форме.

Дядя Федя – редкое исключение. Утверждает, что кормление, как и беременность, улучшает качество голоса. Но, по-моему, он все врет, и ему просто нравится кормить.

– Федор Евдокимович, понимаете, у нас ведь на весь Институт всего два консультанта. И они абсолютно неуловимы. Мы им уже по нескольку раз звонили и в первое послеродовое, и во второе, и в обсервацию, везде оставили сообщение. Давайте, может, пока сами как-нибудь попробуем справиться? Ну, хотите, я вам помогу?

– Сам я уже чего только не пробовал! Валяйте, теперь ваша очередь.

Я много раз видела, как это делает мама, когда к ней приходят пациентки после роддомовских родов. Она говорит: «Ну что ж, у вас было плохое начало. Теперь мы о нем забудем, и все начнем заново.»

Я раздеваю маленького, орущего Никитку до памперса, расстегиваю до пояса на дяде Феде пижаму, и кладу ребенка к отцу на живот, кожа к коже, стараясь не задеть багровый, все еще местами сочащийся шов. Малыш несколько раз еще вскрикивает, вздрагивает, но постепенно стихает, глубоко вздыхает и полностью расслабляется.

– И что? – нетерпеливо ворчит дядя Федя. – По-моему, он просто заснул!

– Ш-ш-ш, – говорю я. – Мы никуда не спешим. У нас впереди вся жизнь!

Дядя Федя скептически передергивает плечами.

– Что ж! По крайней мере, он хоть больше не плачет.

Проходит десять минут, пятнадцать, двадцать. Теперь уже оба они расслабленно, равномерно дышат. Дядя Федя прикрывает глаза, начинает и сам потихоньку задремывать. Проходит полчаса.

Очень осторожно я передвигаю малыша поближе к соску и слегка надавливаю на ореолу. Капли молока брызжут младенцу в лицо, попадая на нос, щеки, немножечко в полуоткрытый рот. Никитка приподнимается, принюхивается, глазки его оживают. Он делает несколько движений головкой вперед-назад, точно приноравливаясь, и …раз! – с ходу вцепляется в сосок, глубоко захватывает и начинает равномерно сосать. Захлебывается, отпускает, нетерпеливо мотает головой, вцепляется снова…

– Как… как ты это сделала?!

– Но я ничего не делала! Вы же видели, он все сам! Вам просто обоим надо было успокоиться и перестать нервничать!

– Настя, ты гонишь! Это волшебство!

У дяди Феди внезапно делается молодое, счастливое лицо. Впервые в жизни он даже кажется мне красивым.

*

Телефон у меня в кармане начинает вибрировать. Делаю извиняющийся жест, и выхожу из палаты. Все равно я им больше не нужна, дальше они и сами прекрасно справятся.

– Настя! – слышу я взволнованный, чуть приглушенный голос, и не сразу понимаю, что это Гриша. – Настя, беда! Понимаешь, забыл студенческий! А тут понаехали эти, из военкомата, и цапают всех без разбору по доп. набору! Ой, Насть, тут такое творится! Все выходы перекрыты, на всех лестницах эти в форме! Народ прячется кто куда! Армагеддон, в общем! Выручай, Настя, на тебя вся надежда! Ты ж сегодня на Астре? Сможешь прямо сейчас с работы удрать?

– Да о чем ты говоришь, конечно, уже лечу! Только отпрошусь быстренько у начальства. Ой, блин, ну надо же, как ты так влип со студенческим! Вот ведь растяпа!

– Слушай, некогда! Запоминай лучше на всякий случай: правое крыло, восьмой этаж, третье окно с торца. Как думаешь, Астра твоя пятерых потянет?

*

Очень трудно сказать, чего и сколько и потянет Астра. В технических характеристиках вроде что-то говорилось насчет двухсот килограмм. Или двести пятьдесят? Обычно-то я летаю на ней одна.

Во всяком случае, посадочных мест в ней два – мое и за мной. Ну, пару-то человек всегда можно бросить на пол. А если еще и утрамбовать слегка…

Интересно, сколько весит среднестатистический двадцати-восемнадцатилетний ботан математик? Вряд ли ведь у них есть время торчать в качалке и бегать кроссы?

Ладно, на месте как-нибудь разберемся.

Подлетая к Универу, я издали замечаю скопление темно-зеленых грузовиков с закрытыми кузовами, типа как для мебели или хлеба. Вокруг них бегают и суетятся маленькие фигурки в форме и без. Впрочем, это внизу все, и меня не касается.

Гораздо хуже, что наверху, надо мной, болтаются два, ой, нет, три полицейских вертолета. Наматывают ровные, широкие круги вокруг шпиля. Видимо, им поручено следить за порядком.

На всякий случай, лечу себе, как летела, не снижаясь, не замедляясь, вроде как бы мимо, и только уже над самым корпусом делаю резкий вираж и р-раз! – вплотную пристаю к нужному окну. Гришка высовывается из него чуть ли не по пояс (у меня от ужаса екает сердце, но я удерживаюсь от неуместного крика), хватается за борт, зависает на миг меж землей и небом и – уфф – переваливается внутрь, неуклюже, тяжело оседая где-то там на пол. Машинка вздрагивает, пошатывается из стороны в сторону, но тут же и выравнивается. За Гришкой вваливается кто-то еще, поверх них еще кто-то падает, как куль с мукой. И наконец, некто последний, явно слегка рисуясь, изящно, как гимнаст в цирке, перепархивает с подоконника прямо на все еще свободное сиденье за мной.

Этого-то я знаю – Венечка Мухин, лучший Гришкин друг. Когда-то они вместе с Марфой занимались в самом крутом кружке акробатики для детей при Училище эстрадного и циркового искусства.

В этот момент наушники в моем шлеме неожиданно оживают:

– Астра М59—408, немедленно прекратить движение и сесть в предназначенный для посадки квадрат! Повторяю: Астра М59- 408…

С 2021 года в каждом мало-мальски приличном дворовом пространстве имеется специально оборудованный квадрат для посадки лет. средств. А то б все плюхались на газоны, крыши стоящих автомашин, или вообще людям на головы. Впрочем, некоторые по-прежнему до сих пор так и делают.

– Ходу! – шепчет кто-то за моей спиной. В зеркале заднего вида я вижу, что один из полицейских вертолетов прервал свое бессмысленное кружение вокруг шпиля и двинул за мной.

Хм! Скорость-то у него, может, и побольше, а вот маневренность у нас не в пример лучше.

Я сворачиваю к Проспекту Вернадского, резко снижаюсь над жилыми домами, и – хоп! – влетаю через арку в какой-то двор, наискось через него перелетаю в соседний…

Точно летучая мышь по лабиринту пещер, мы кружимся и петляем из арки в арку, из двора во двор, пользуясь подземными переходами под улицами и площадями, подземными туннелями для авто и прочего транспорта… Летим низко-низко, прямо над капотами машин и головами людей, едва не задевая крыльями и собственною макушкой каменные и бетонные своды. Взмываем на секунду вверх, и тут же снова ныряем вниз. Куда до меня вертолету, а хоть бы и полицейскому!

Наконец, вылетев из очередного туннеля, я сажусь на склоне маленькой железнодорожной насыпи. Это узкоколейка, выезжающая из задних ворот какого-то предприятия – не то это завод, не то фабрика. Выше, по краям оврага сплошь тянутся заборы с колтунами колючей проволоки по верхам. Внизу, по самому дну, протекает мелкий ручей. Крохотный пятачок, на который втиснута Астра, скрыт со всех сторон нависающими кустами, за которыми прячется вход в туннель. Вокруг тишина, и щебечут птички.

Полицейский вертолет давным-давно от нас оторвался. Кого-то, судя по кислому запаху, за моей спиной вырвало. Грудь моя ходит ходуном, и в крови бушует адреналин.

По очереди все неловко выбираются из машины, пошатываясь, разминают ноги. Кто-то стаскивает с себя через голову майку и, цепляясь за кусты, немедленно лезет вниз, к воде – видимо, стираться.

Веня хлопает меня по плечу: «Слушай, а ловко ты! Нет, ну вообще, а!»

И тут мы все дружно, громко начинаем смеяться. Захлебываясь, до слез! Мы падаем на землю, катаемся по траве, по склону оврага, и смеемся, как маленькие, как психи, как заведенные.

*

Прождав для надежности с полчаса, мы выбираемся из оврага. Я подбрасываю мальчишек к ближайшему метро, и собираюсь разворачиваться в сторону Яхромки.

– Постой! – останавливает меня брат. – Я совсем забыл! Мне ж еще сегодня к Наташке надо! И докупить сперва кое-что.

Мы снижаемся у ближайшей «Трешечки» – в центре в магазинах цены кусаются, привычно забиваем пространство салона картошкой, памперсами, хлебом и молоком, и летим по прямой к Садовой.

Наша квартира – ну, доставшаяся маме в наследство от предков – находится в Лялином переулке. Самый Центр Москвы, прям внутри Садового Кольца.

Это маленький дворик, с качелями и ржавой железною каруселью. На краю песочницы вечно сидят бомжи и ведут степенные разговоры, о том, за каким рестораном помойка лучше. Их ведь – ресторанов – вокруг вагон и маленькая тележка. Это не считая клубов и небольших кафе.

Тут же, рядом, мамки и няньки с колясками. Детки играют. Милые, тихие, прилично одетые. Вежливые – не пихаются и не бьют друг друга совками по голове. Мамы обсуждают достоинства и недостатки молочных смесей и близлежащих детских садов, няни – оклады и объем работ в семьях разных работодателей.

Изредка какая-нибудь детка подберется со своими куличиками чересчур близко к бомжам. Тогда мамка или нянька молча и быстро втянет ее обратно. Постепенно дети усваивают, где проходит незримая граница миров, и сами уже, чисто инстинктивно, стараются ее не нарушить.

Я усадила Астрочку у самого подъезда, на край тротуара. Гришка сразу похватал все самое тяжелое, и устремился по лестнице вверх. А я медленно собрала оставшиеся пакеты, машинально обернулась назад на двор, и вдруг с изумлением увидела в группке сидящих у песочницы людей… нашу Наташу.

Покачивая ногой коляску с близнецами, она увлеченно беседовала о чем-то с худенькой цыганочкой в потрепанной пестрой юбке, на вид не старше пятнадцати лет. На коленях у цыганочки был разложен огромный цветной платок, поверх платка лежал полуголый смуглый ребенок. Подходя, я услышала, как цыганочка объясняет Наташе:

– Вот смотри, здесь у тебя узел, потом ножка одна идет сюда, ручка туда – и никуда он у тебя не выпадет, хоть на спину его вяжи, хоть как!

Они сидели на самой границе – Наташа с одной стороны, цыганская девочка с другой.

– Эй! – окликнула я, чуть дрожащим голосом. – Такие люди – и без охраны? Ты с ума сошла? Что ты здесь вообще делаешь?

– А, привет, Настя! – спокойно отозвалась она. – Ты что, еще ничего не знаешь?

– Нет, а что?

– Так ведь час назад взорвали «Солнечный остров»! Самый крутой ночной клуб! Так ахнуло! Мне кажется, на всю Москву слышно было! Говорят, никто не выжил, крыша обвалилась и всех сразу погребло. А зарево и сейчас еще немножечко видно. Погляди в ту сторону, между домами – видишь, вон, полосочка розовая светится? Да как же ты не знаешь-то ничего?! Ведь по всем каналам передавали, и в сети всюду было.

– И…. что? – до меня как-то не сразу доходит.

– Ну, как что, Петрович-то мой ненаглядный, там ведь, как всегда, ошивался! Так что все, Царствие ему небесное, некого мне теперь, Настя, больше бояться. Все, звездец, выхожу из подполья!

– Подожди, но ты совершенно уверена, что он там был?

– А то! Мне сразу ребята наши перезвонили. Все, говорят, Натка, кончилось твое заточенье, гуляй теперь свободно, где хочешь. А я знаешь, за это время как по свежему воздуху соскучилась! Ну, вот и вышла. А тут, смотрю, Жанка сидит. Мы с ней когда-то на пару в детприемнике припухали – я из детдома свалила, она на вокзале от своих потерялась. А теперь видишь, как оно вышло, обе мы выросли, у обеих у нас дети. Она мне как раз сейчас объясняла, как можно мелких в обычном платке носить. А то ведь на эти тряпки специальные никаких денег не напасешься, да их еще и мотать надо по полчаса, мне Гришка показывал – так я ничего с первого раза не поняла, а тут посмотри, как все просто. Жан, покажи Насте еще раз!

«Солнечный остров», – стучало у меня меж тем в голове. —«Солнечный остров»… что-то у меня с этим связано, что-то абсолютно недавнее, и кажущееся почему-то сейчас нестерпимо важным…

Из подъезда меж тем выскочил взъерошенный Гришка.

– Настя! Настя, беда! – закричал он, испугано обшаривая в поисках меня дворик глазами, и не обращая никакого внимания на оглядывающихся людей. – Их там нет никого, случилось, наверное, что-нибудь!

Пестрые цыганские шали подошедших подруг и родственниц Жанны скрывали нас от него. Я встала на цыпочки и помахала рукой. Как все-таки хорошо иногда быть высокой! Гришка подбежал, увидел, что все целы, и с облегчением заулыбался. Наташа начала заново ему все объяснять. А я, я наконец-то вспомнила!

В «Сонечном Острове» жил и работал Андрус!

Наташа сказала, никто не выжил. Г-поди, как нелепо, несправедливо! Андрус-то здесь при чем!

А вдруг все-таки, каким-нибудь чудом? Вдруг он живой? Вдруг раненный, умирающий, под обломками, вдруг ему нужна помощь?

– Вот что, дорогие мои, – решительно сказала я. – Вы уж тут сами теперь разбирайтесь, а мне пора. Гриш, не забудь только, что студенческий твой по-прежнему дома. Не вздумай завтра сунуться без него в универ.

*

Одного взгляда на дымящиеся развалины достаточно было, чтобы понять: под этим не смог бы выжить никто. Повсюду валялись битые кирпичи, обугленные, искореженные куски арматуры, оплавленного металла с вплавившимися в них кусками стекла. Дым стоял стеной. Он ел глаза, он выедал мозги, был горький, и в нем отчетливо чувствовался запах горелого мяса.

Что ж, ничего не поделаешь, надо лететь домой.

– Неприкольненько, – раздался за моей спиною знакомый голос. – Вот совсем неприкольненько! Вышел, понимаешь, на пару часов побегать, сделал два круга, возвращаюсь – а тут, на тебе!

Он удивленно потирал слезящиеся глаза, зябко ежась на вечернем ветру. Из одежды на нем не было ничего, кроме майки и спортивных трусов, да еще на шее болтались наушники с вделанным в них микроскопическим плеером.

– Андрус! – завопила я, хватая его за плечи и изо всех сил прижимая к себе, чтобы окончательно убедится, что да, это он живой, со мной, во плоти, а не… – Дурак ты такой! Живой, живой, живой! А я думала! Да ты сам головою своей подумай – ты же мог быть там! – - и я выразительно показала на гигантскую груду дымящихся кирпичей.

– Ну, д-да-а, – согласился, чуть постукивая зубами от холода, Андрус. – Вообще-то, действительно, прикольно.

*

Как хорошо после всего этого экшена оказаться, наконец, дома, растянуться под одеялом, закрыть глаза, и слушать ровное дыхание со всех сторон – Костино, на подушке рядом, Лешкино из кроватки, Светкино из раскладного манежика. Игорь с Леркой свалили на неделю в Египет, и дочка у нас уже целых два дня, а я ее еще толком и не видела. Ну, ничего, уже скоро, послезавтра выходной, наверстаю!

Так хорошо, что просто невозможно уснуть!

Я встаю, спускаюсь по лестнице в сад, обнимаю собак, целую их в мягкие, пушистые морды. Вдыхаю всей грудью запах свежескошенной травы – дядя Саша постарался, конечно, привел сегодня участок в б-жеский вид. Сажусь на крыльцо, запрокидываю голову и смотрю на звезды. Как хорошо, что мы живем не в Москве! В Москве из-за вечного смога звезд никогда так ясно не видно. Малый ковш, Большой, Кассиопея, Плеяды… Я сижу на крыльце, собаки дремлют у моих ног. Вокруг тишина, и только далеко-далеко за лесом грохочут на стыках дальние поезда.

Скрипят половицы, на ступеньку рядом со мной опускается Костя. Обнимает за плечи, прижимает к себе, набрасывает на нас обоих сверху шерстяной плед. Надо же, а я и не заметила, как, оказывается, замерзла!

Какое-то время мы пялимся на звезды вместе.

– Знаешь, – говорит Костя, – у меня сегодня весь день в животе словно бабочки крыльями машут. Как думаешь, это он?

– Ну, а что – говорю. – Вполне уже может быть. Почти двадцать недель, пора бы.

– А… у тебя? —

– А у меня пока ничего, – уверенно отвечаю я, – и вдруг чувствую, что где-то там, в глубине меня, отчетливо и сильно толкается.

Я еле удерживаюсь от вскрика. Мне тут же делается ужасно стыдно. Наверняка оно весь день было тут, со мной, а я даже не замечала. Тоже мне, будущая мать называется!

– Костя, – говорю я, кладя его руку к себе на живот. – Вот послушай. Чувствуешь что-нибудь?

Он замирает в напряжении, через несколько секунд кивает.

– Ага! – И кладет мою руку на себя. – А ты?

Но я не чувствую ничего.

– У тебя, наверное, там плацента. Через нее всегда трудно что-то расслышать или почувствовать. Да ладно, не расстраивайся, я тебе и так верю.

Эх, надо было соврать, наверное.

Звездочка срывается с неба и, прочертив сверкающую дугу, падает за лесами, полями, реками, морями, в далекой счастливой стране под названием: «Где нас нет»…

– А я знаю, чего ты загадал.

– Ну и чего?

– Чтоб все хорошо было, да?

*

В связи со сменой в Москве смотрящего, Косте пришлось срочно переделывать некоторые почти совсем уже готовые прогнозы. Впрочем, в большинство из них возможность такого развития событий была заложена изначально, так что изменения пришлось вносить небольшие, хоть иной раз и весьма существенные. Занятие было нудное, да и времени заняло не мало – два дня с хвостиком считай просидел не разгибаясь. Спасибо, Марфа с детьми помогла, а то б совсем замотался.

*

Кричевская так и не пожелала навестить мужа. Об этом мне наябедничала тетя Паша, пока я у себя в кабинете меняла свое шматье на традиционные белые одежды.

Мы с тетей Пашей давно уже помирились, и она теперь, как добрая мама, стояла надо мной по утрам, заставляя проглотить лишнюю ложку отложенной специально для меня больничной каши: «Ешь, ешь, тебе теперь надо, небось, двоих кормишь, а то ишь, тощая какая!»

Переодевшись и проглотив ненавистную кашу, я, как хорошая девочка, сказала тете Паше «спасибо», и пошла разбираться.

Кричевский лежал лицом к окну, отвернувшись от всего остального мира. Поднос с едой у его постели остался почти нетронутым – так, выпил полчашки кофе и закусил йогуртом. Вообще, за два дня, прошедшие после операции, Кричевский сильно похудел и осунулся. Что отчасти возвратило его облику потерянную мужественность.

– Доброе утро, Аркадий Андреевич! Что ж вы не кушаете ничего? Не нравится? Хотите, особый заказ для вас сделаем?

– А что можно?

– Да практически все! По контракту вы имеете право требовать, чтоб вам приносили еду любого ресторана! Все, что душеньке угодно!

– Тогда пусть мне сюда вискаря принесут. Пару ящиков для начала.

Я засмеялась, показывая, что оценила шутку.

– Мысль хорошая! Действительно, как не выпить, тем более повод есть!

– Повод? Какой еще повод?

Он тяжело, с трудом повернулся на кровати, и уставился на меня так, точно я говорила, на каком-то неведомом языке.

– Так сын же у вас родился!

– А-а, вы об этом!

Он махнул на меня рукой, и опять замолчал. Поворачиваться назад к окну ему было больно, поэтому он просто прикрыл глаза, показывая этим, что ушел в себя, и назад вернется не скоро.

– Аркадий Андреевич, – тихо сказала я. – А вы уже видели ребенка?

Лицо его сморщилось, приобретая знакомое беспомощное, затравленное выражение.

– Нет еще. Ну да, наверное, надо. Хоть посмотреть, что там из меня извлекли.

Кричевский встал, надел с моей помощью халат, и мы медленно двинулись с ним в сторону детской интенсивки. По дороге нас обогнал дядя Федя, весело катящий по коридору люльку с Никиткой. Я окликнула его, спросила, как там у них с кормежкой, и он, не оборачиваясь, показал мне в ответ большой палец.

Мы спустились на этаж ниже, миновали двойные стеклянные двери. Сполоснули руки под краном и накинули сверху на плечи дополнительные халаты.

Интенсивка была погружена в полумрак, жалюзи спущены, и детки дремали в своих инкубаторах, и кроватках с подогревом под мирное попискивание машин.

Маргарита Львовна сидела в кресле у кроватки с надписью «Кричевский Аркадий Андреевич, мальчик» и, как все эти дни, не сводила глаз со своего ребеночка, который мирно посапывал на своей грелочке. Монитор над ним констатировал абсолютную норму всех жизненных показателей.

Кричевский увидев их, вдруг резко оттолкнул мою руку, выпрямился, и зашагал твердо, уверенно. Точно вовсе и не ему делали позавчера операцию. Точно каждый шаг не отдавался немедленно тупой болью в шраме.

– Здравствуй, Рита, – произнес он безразлично вежливым тоном.

– Здравствуй, ирод! – отозвалась Кричевская, не оборачиваясь. – Погляди вот, что ты наделал!

– А что, – он склонился с другой стороны над кроваткой, и нежно положил ладонь на крохотную спинку. Ладонь скрыла мальчика почти совсем целиком. Снаружи осталась торчать одна только голова в теплом чепчике. – Подходящий! Нос вроде бы мой. Маловат, правда, ну да ничего, подрастет!

– « Маловат»! Как тебе только не совестно! Я все для тебя делала, все на себя взяла, и дом, и фирму, все тянула одна, как лошадь! От тебя одно требовалось – носи! А ты не смог даже с этим справиться!

– Почему? По-моему, я совсем даже неплохо справился. Руки-ноги на месте, голова откуда надо растет. Он тебе чем-то не нравится? Тогда я, пожалуй, себе его заберу. А ты себе заведи другого!

– И не мечтай! Кто тебе его даст! Кровиночка моя маленькая, слышишь, что твой папка несет, идиот такой хренов!

– Это тебе его «кто даст»! Рит, разуй глаза, и посмотри, что на кроватке написано. «Кричевский Аркадий Андреевич». Про тебя тут ни слова. Так что пока это мой ребенок.

– Да ты.. Да я…

– Да я, да я… головка от х@я! Послушай теперь меня. Баба ты, конечно, с яйцами, но, сдается мне, я тебя теперь за них ухватил. Ребенок этот юридически мой, и только мой, а не веришь – перечти контракт, который мы с тобой вместе подписывали.

– Да но, ведь… Это же была моя яйцеклетка! И деньги были мои! Тебе столько в жизни не заработать!

– А это мы еще поглядим! За яйцеклетку тебе положено право посещений, по графику, определяемому гражданским судом, понятно? А деньги ты, помнится мне, вкладывала в проект этот добровольно? Твои деньги – мое здоровье, такой ведь был уговор.

– Да… но… – она резко сбавила тон. – Кричевский, послушай, чего ты хочешь?

– А вот это уже другой разговор! Чего я хочу, ты и сама, небось, знаешь, не один раз про это уже говорено. Хочу абсолютное управление филиалом – раз! Руководство фирмой на паритетных началах – два! И право вето на любое твое не согласованное со мной решение – три!

– Кричевский, ну ты обнаглел! А что я за все это буду иметь?

– А тебе за все это будет позволено жить со мной, и воспитывать совместно нашего сына. Ну, если ты, конечно, хорошо себя вести будешь.

Надо сказать, я в жизни не видела Кричевскую такой обалдевшей. Она просто стояла и ловила ртом воздух. И во все глаза, не без восхищения, глядела на своего нового, абсолютно незнакомого мужа.

И было на что посмотреть! Выпрямившись, откинув голову, перед нами стоял сильный, уверенный в себе человек. Опасный, внушающий к себе уважение.

И, я впервые заметила, на самом деле, он был ее выше. На пару сантиметров, но все-таки.

*

Мобильник просто разрывался на части. 28 пропущенных звонков. Хорошо хоть, что я оставила его в кабинете, а то б вообще невозможно работать было.

– Настя! Ну, ты чего вытворяешь-то? Совсем с глузду что ль съихала?

Бабушка моего отца была с Украины. В раннем детстве он проводил с ней каждое лето. До сих пор, стоит ему разволноваться, это тут же дает о себе знать.

– Ты что, на своей Астре в каскадеры записалась? А ты помнишь, что она до сих пор за мной числится? И что вы с матерью летаете на ней по доверенности? Ты вообще понимаешь, в какое положение меня поставила?! Хорошо хоть, у меня друг в ДПС!

Хорошо, что у отца везде есть друзья. Хотя иногда это заставляет меня всерьез тревожиться за его моральный облик. «Скажи мне, кто твой друг…»

– Пап, не части! Сейчас я тебе все объясню.

И я объясняю. Он ведь в принципе умный, голова на плечах имеется. Не зря ж его до сих пор в МИДе держат. Посреди рассказа начал даже слегка подхахатывать, а под конец уже просто откровенно хохотал.

– Ну, ты даешь! Что, правда что ли?! Вот так, прям с восьмого этажа, и через подземный переход?! Да еще с таким перевесом?! А я-то думал, они приукрасили! Но, похоже, наоборот, они или не заметили половины, или глазам своим не поверили! Слушай, что ты там в своей больнице вообще делаешь? Самое оно тебе в международных гонках с препятствиями участвовать! Призы бы выигрывала, деньги, слава! Не хочешь?

– Нет уж, спасибо.

При одной мысли о повторении, меня сразу замутило.

– Ну, хорошо, – голос отец посерьезнел и построжел. – Тебе кажется, что другого выхода у вас не было. Но ты сама-то хоть понимаешь, что вы все могли разбиться?! Неужто смерть лучше армии?!

– Лучше, пап. В Гришкином случае безусловно. Потому что армия для таких, как он, та же смерть. Только более медленная и мучительная. Ты видел в нете прошлогоднюю статистику по самоубийствам на первом году срочной службы?

– Б-г миловал. Сообщения, начинающиеся со слов «Граждане, доколе ж мы будем…» я пропускаю сразу, не читая и без комментариев. Иначе жить на Земле станет невозможно. И тебе советую. А то сама не заметишь, как превратишься в точности в твою мать.

– И что? Тебе перестала нравиться мама?

Это был провокационный вопрос, и мы оба это знали. Папа на провокацию не поддался.

– Нет. Не перестала. Но для своей дочери я бы хотел другого.

И сразу перешел к конкретике: что и кому я должна говорить, когда и если мне позвонят. Что, типа, Астра неделю была в угоне. Что, ему, отцу, я сообщила не сразу, боясь его огорчить. И что вчера вечером Астра обнаружилась за калиткой в канаве, вся покоцанная и поломатая. Так что сейчас она в мастерской на ремонте. Отец продиктовал адрес где, и добавил, что через полчасика за ней подъедет очередной его друг на грузовике. А где, кстати, сейчас «Астра»?

– Понятия не имею, – честно ответила я. – Мама еще до света улетела на ней на роды. Позвони ей, может, уже вернулась. Она, кстати, тоже тебя искала. Хочет в воскресенье организовать большой сбор. На предмет днюхи Варьки и Васьки.

Отец чертыхнулся, и бросил трубку. А я, облегченно вздохнув, вернулась к своим баранам.

С понедельника в Институте ожидалась международная конференция. По этому поводу на столе у меня второй месяц пылился длиннющий список распоряжений Главной Акушерки, суть которого сводилась к двум пунктам: а) – все вылизать, чтоб сверкало и нигде ни пятнышка, и б) – проинструктировать персонал, чтоб не вякнули по нечайности что не надо.

– Да, ладно, ничего, – сказала, проворно орудуя тряпкой, тетя Паша, – прорвемся!

– Не в первый раз! – подтвердил, заводя полотерную машину Валентин.

Оставалось довериться их опытности, и, конечно, по мере сил помогать. До самого позднего вечера мы все были заняты под завязку.

*

– Настя, а ты вчера почему так поздно пришла?

– С любовником гуляла! Варьк, чего ты вечно вопросы всякие дурацкие задаешь? Не вертись, а то коса кривая получится.

– А вот и неправда! Любовник у тебя Костя, и он вчера здесь весь день был, и сам допоздна тебя ждал!

– Все-то ты знаешь! А может, у меня их несколько?

– А Света без тебя вчера плакала. Мама сказала – это живот, и напоила ее насильно углем. И она потом весь вечер плевалась черными слюнями.

Вчера, когда я пришла, дети уже спали. Я, конечно, заметила у дочки черные губы, но как-то не придала значения, подумала, опять они наверное с Танькой земли на пару наелись. А тут вон оно, оказывается, что.

Тетка и племянница за последние месяцы сделались неразлучны. Стоило Свете показаться в проеме калитки, как Татьянка немедленно бросала все дела и устремлялась к ней. Ну, правильно, других-то представителей этого возраста у нас не было. Близнецы на их фоне выглядели гора-а-аздо старше!

Тем более, на следующий год они уже пойдут в школу.

Когда мы трое были маленькие, маме не с кем было нас оставлять. Поэтому мы все ходили, как положено, в сад, я даже какое-то время на пятидневку.

Зато, когда родились близнецы, мы все были уже большие, и могли, при случае, посидеть с ними дома. Бывало, даже прогуливали из-за этого школу. Впрочем, необходимость такая возникала не часто. Обычно по утрам мама просто пасла их сама. Ну, разве что где-то на родах задержится. К тому времени она нигде уже официально не работала, и могла более-менее сама планировать свое время.

Я доплела Варьке косу, расправила на конце пышный бант, и шлепнула сестренку по попке.

– Иди, играй! Только не изгваздайся раньше времени.

– Эй, ты чего дерешься? Одерни теперь, а то меня никто любить не будет!

Я послушно одернула стоявшую колоколом наглаженную парадную юбку.

– Это кто тебе такое сказал?

– Дядя Саша.

– Ну и глупость сказал! Как же тебя можно не любить, такую красавицу?!

Я обняла ее, поцеловала, схватила за ручки и закружила вокруг себя. Ох, и потяжелела же она за последнее время!

– Настя! Что ты делаешь?!

С крыльца поспешно сбежал Костя. Отнял у меня Варины руки, осторожно раскрутил сестру в обратную сторону – чтобы голова не кружилась, и поставил на землю.

– А что такого? Мы всегда так делаем!

– Да ведь сейчас не всегда! Ну, неужели не понимаешь? Родишь вот – тогда, пожалуйста, хоть Демку крути! А пока постарайся быть осторожней. Если уж не ради него – тут он коснулся моего живота – так хоть бы ради меняя.

Огромный пес, услыхав свое имя, повернул голову и бешено завилял хвостом. Все наши собаки явно тронулись умом на почве Кости.

– Ага. Мне нельзя, а тебе, значит, можно?

Костя слегка смутился.

– Ну… я ж все-таки мужчина. Сил-то у меня явно побольше.

– Зато у меня хоть матка природная, а у тебя что? Карман искусственный? Угадай с трех раз, что надежней?

– Ну, хорошо! Давай так – я буду беречь себя, а ты себя. Договорились?

Я кивнула, и мы торжественно потерлись носами в знак примирения.

Варька все это время внимательно переводила взгляд с меня на него и обратно. Дождавшись паузы, она немедленно вклинилась:

– Настя, у тебя ребенок будет? Он у тебя сейчас в животе, да? Тебе поэтому нельзя тяжести поднимать? А у Кости, что ли, тоже?

И, получив утвердительные ответы, радостно, на весь двор, завопила:

– Вот здорово! У вас, значит, будут близнецы! Как мы с Васей! И у них будет день рождения в один день!

– Это-то как раз не факт, – и я уж было собралась ей объяснить почему, как вдруг, подняв голову, увидела прямо перед собой, своего совершенно обалдевшего папу.

Он как раз входил к нам во двор. Как всегда, одетый с иголочки и застегнутый на все пуговицы. И первым, что услышал, был Варькин боевой клич.

– Настя! Ты ждешь ребенка?! От кого? Почему я всегда обо всем узнаю последним!

– Здравствуйте, Виктор Олегович! Меня зовут Костя. Ребенка Настя ждет от меня. Очень рад познакомиться! Настя мне о вас столько рассказывала! – и Костя доверчиво протянул папе руку.

– Ну, здравствуй…, – процедил папа, брезгливо оглядывая Костю, и как бы не замечая протянутой руки.

Костя вспыхнул, опустил руку, и быстро шагом пошел за дом, явно намереваясь скрыться до конца вечера на нашей веранде.

– Костя! А ну постой! – крикнула я ему. – Папа, если хочешь сохранить со мной хоть какие-то отношение, немедленно извинись, и поздоровайся с Костей по человечески! Вечно ты сразу делаешь какие-то скоропалительные выводы. Это вместо того, чтоб сперва поразмыслить, что да как, вникнуть во все как следует! Если хочешь знать, именно поэтому ты всегда и все узнаешь последним. Не раньше, чем мы с мамой успеем это «все» для тебя заранее причесать и пригладить.

Папа явно смутился, на что я и надеялась! Теперь требовалось немедленно закрепить успех.

– Кость, тащи-ка сюда Алешку и Свету! Папа, пока все не подошли, мы с Костей тебе все объясним и расскажем. Так что не волнуйся! Сейчас ты будешь полностью в курсе!

Папа опасливо покосился на мирно пасущихся у нас повсюду божьих коровок, но потом все-таки подтянул брюки и послушно опустился рядом со мной в траву.

Ведь папа у меня не только умный. Он еще и по-настоящему, без балды, хороший! Особенно, если растормошить, растолкать. Сбить эти нелепые изначально заложенные установки на то, «как принято у людей». Какая разница, как там у кого принято! Жить-то ведь не людям, а нам.

Ведь где-то там, в глубине души, папа сам прекрасно все понимает. Но в повседневной жизни, где ему поневоле приходится втискиваться в отведенные рамки, постепенно заигрывается и входит в роль. Месяцами, годами живет «как все». До того доходит, что совсем перестает понимать простые, элементарные вещи!

Вот и приходится – то мне, то маме, при встрече каждый раз его встряхивать. Возвращать в исходную точку. Приводить обратно в себя.

Сам папа это называет: «Я тут у вас душой молодею».

*

Я заранее знала, что при виде Светки папа растает. Потому что она как две капли воды похожа на меня, а я, как две капли воды, похожа на него, а сам папа – вылитый его отец и мой дед. Ну, судя, во всяком случае, по портретам.

Я ж его никогда не видела, папиного отца. Нет, он жив, и слава Б-гу, здоров. Просто он такой человек, правильный, положительный, во всем любящий порядок. Вот есть у него жена, сын, невестка и двое внуков. Все, как положено, у каждого своя роль, все на своих местах. И мы с мамой в эту стройную картину мира не вписываемся. Поэтому при нем обо мне никогда не говорят. Не потому, что он обо мне не знает. А просто у них в семье так принято.

А папину маму я видела. Она когда узнала, что я есть на свете, так сразу загорелась скорей на меня посмотреть. Не знаю, чего уж там она ожидала увидеть. Мама нарядила меня покрасивше, и мы с папой поехали куда-то в центр Москвы, в ресторан, знакомиться с бабушкой. Папа так мною гордился, точно он сам меня воспитал, хотя мы и были тогда с ним без году неделя знакомы. Но папа считал – и где-то там, в глубине души до сих пор считает – что все лучшее во мне от него.

Папина мама, увидев меня, ахнула. Прям так и сказала: «Ах!» – отчетливо выговаривая каждый звук. «Ах, Витя, но как же так?! Она ж вылитый Олег! А мальчики ведь совсем на тебя не похожи!»

До сих пор не понимаю, плохо это или хорошо. Да и бабушка, говоря это, смеялась. Хотя глаза смотрели встревоженно, и немного печально. В них подрагивали слезинки, в самых их уголках.

Потом бабушка вытерла глаза аккуратно платочком. Спросила, в каком классе я учусь, и какие у меня оценки. Похвалила мои платье и бантики. Помогла порезать блинчик с шоколадом на части, попутно показав, как правильно держать нож и вилку. Поцеловала меня на прощание в щечку. Она мне даже понравилась, я клянусь, несмотря на накрахмаленную блузку, тщательно отглаженный фиолетовый деловой костюм, и прическу волосок к волоску. Всю жизнь панически боюсь приближаться к дамам, одетым подобным образом! Но на папиной маме все это смотрелось вполне органично, она как-то умудрялась во всем этом двигаться, есть и даже смеяться.

Я все-таки, как не старалась, капнула на нее один раз соусом, но она только улыбнулась, и сказала, что это, мол, ничего – в чистке сведут в два счета.

Больше я ее никогда не видела.

Катя, папина жена, кстати, вполне нормальная. И одевается – по крайней мере, выходя куда-то с детьми, – во что-то, пусть дорогое, но практичное и не маркое, типа джинсов со стразами. Дома же и вовсе часто ходит в халатике – не затрапезном, конечно, а шелковом, но все равно.

Со мной, если отец приводит меня к себе, Катя держится вполне дружелюбно, хоть и без особой симпатии. А братья у меня очень милые. Мы с ними почти ровесники – Антон, старший, младше меня на год, а Гошка на два с половиной. В детстве мы все трое очень любили, когда отец, приезжая откуда-нибудь с семьей в Москву, забирал меня и привозил к ним с ночевкой.

Мы тогда запирались в их большой детской, и болтали без умолку, чуть ли не утра. Столько надо было друг другу порассказать! Мы росли в таких разных мирах, что нам всегда было чем поразить друг друга. Я им рассказывала разные случаи из акушерства, попутно просвещая в области полового вопроса, и дивясь про себя, какие они, оказывается, по этой части отсталые. Братья, в свою очередь, рассказывали о дальних странах, нравах и обычаях тамошних школ, всяческих мировых чудесах и красотах природы.

Я только жутко злилась, когда они, увлекаясь, начинали, вдруг перескакивать с языка на язык. Они заметили, и стали меня нарочно дразнить. Тараторили между собой по-английски или французски, при этом тыкая в меня пальцем и беспрерывно хихикая.

Я в конце концов не выдержала, и пожаловалась отцу. Сказала, что если так, я лучше больше не буду к нему ходить. Станем встречаться один на один, где-нибудь на нейтральной территории, или пусть сам к нам приезжает. А что? Он же любит встречаться с мамой. А если не хочет столкнуться с Ваней, то пусть выбирает время, когда тот на гастролях.

Папа поморщился, переговорил с мамой, и меня стали учить языкам – причем сразу трем. Учителя приезжали в Яхромку по очереди, почти каждый день. Приезжали лично ко мне! Я чувствовала себя принцессой.

Учителя чувствовали себя странно – ходили по нашей берлоге, брезгливо подхватывая полы пальто, и опасливо шарахаясь от грязных, сопливых ребятишек, собак и кошек.

Зато к следующему папиному приезду, я уже понимала с пятого на десятое братские наезды. И даже сама уже могла им кое-что ответить. Папа был очень горд моими успехами, и своим участием в моем воспитании.

Со временем языков становилось больше – братья переезжали из страны в страну, мне приходилось их догонять. Однако каждый следующий язык давался мне неизмеримо легче, чем предыдущий. Особенно, если европейский. Ведь, в конце концов, все они между собою похожи.

Вчера, когда мы спешно додраивали к приему дом, а Марфа с мамой, запершись в кухне, готовили разные вкусности, Костя спросил меня: а кто к нам, собственно, завтра придет? Бабушки с дедушками?

Пришлось ему объяснить, что бабушка у нас в наличии имеется только одна – мама Вани, отца наших близнецов. Она-то, конечно, придет, как же – родные старшие внуки именинники! И сам Ваня придет, и младшие его, законные дети. Так что рыжие завтра будут в полном составе!

Потом придет еще Изя, Гришкин отец – он как раз по случайности в Москве. Так-то он давно уже кочует по дальним странам, читает лекции в разных университетах. Придет Алеша – студент филфака, отец нашей Танечки. Он, кстати, обязался привести в этот раз показать свою невесту. Придут мамины друзья из акушерского клуба, и всякие их с Оскаром соратники по разным политическим группировкам. И просто всякие хорошие люди. Короче, наверняка будет полон дом народу. И правильно! Пусть все приходят! Не зря же Марфа казаны под плов с утра начищает.

– А почему не придут бабушка и дедушка со стороны мамы?

– Так их нет давно. Хотя они бы пришли, наверное. Так я, по крайней мере, думаю. Судя по лицам на фотографиях.

– Как так? Обоих? Твоя мама ведь довольно молодая еще?

– Понимаешь, мамины родители были правозащитники. Ну, слышал, может быть: Хельсинская группа, права человека, всякое такое?

Костя молча кивнул.

– Ну, вот их и взяли, на какой-то там очередной демонстрации, еще до перестройки, в самом начале восьмидесятых. И все, с концами. Мама тогда совсем еще маленькая была. Она и сама их толком не помнит. Ее дед воспитал, прадедушка мой. Это ведь его дом, а мама в Москве с родителями жила, в той квартире, где сейчас Наташа.

– А… почему с концами-то? Тогда вроде как уже не расстреливали?

– Не расстреливали, да. Но, понимаешь, русская тюрьма – все одно ж не курорт. Выжить там не всякому по зубам. Так что не все возвращались. А прадедушка у меня классный был! Я его немножечко помню. Он в юности сельхозтехникум заканчивал, наш, яхромский. Работал много, во всяких деревнях, с бабками там дружил, они его травы собирать научили. Академию Ветеринарную закончил заочно, потом диссер защитил и работал там же, на кафедре ботаники. Когда сына арестовали – ну, дедушку моего, поругался со всеми, и приехал сюда. Вел в родном техникуме фармакологию, растил маму. К нему вся округа ходила травами лечиться. У него такие запасы были – мы до сих пор пользуемся. В комнате его бывшей шкаф стоит, громадный – до потолка! Такой, знаешь, как в аптеке, с ящичками маленькими выдвижными. На каждом надпись по-латыни. И там чего только нет! А запах в той комнате! Я тебя свожу как-нибудь туда специально – сейчас лето, эффект не тот, но зимой! Зайдешь туда, станешь посередине, закроешь глаза – и точно ты на лугу, где траву только что скосили! Он и здесь травы собирал, и по всей стране колесил, до самой старости! Мне годика три было, как его не стало, а ему уже под восемьдесят, так он со мной наперегонки по утрам вокруг сарая носился – я за ним еле поспевала!

– Давно умер?

– А он не умер. Ну, в смысле, мы точно не знаем. Он, понимаешь, просто исчез. Уехал в августе как обычно, за травами на Алтай, и все. Ни слуху, ни духу. Ну, то есть, теперь-то он, наверное, уже умер, тем более старый был, и столько лет уж прошло, а там кто его знает. Прадедушка – он такой! С ним в жизни не угадаешь! Он, может, лежит себе где-нибудь в анабиозе, как какой-нибудь далай-лама. А лет через десять вдруг в дверь постучит: «Ну, здравствуйте, дорогие! А вот и я! Что там у нас сегодня на ужин?»

– И что, вы даже его не искали? Не объявляли розыск, там, на Алтае, когда он не приехал?

– Нет. Мама сказала – ему б это не понравилось. Она, по-моему, до сих пор его ждет.

*

Весь день дом гудел, шумел и скрипел. Пел на разные голоса, звучал разными музыкальными инструментами. Топотал ногами, стучал об пол стульями. Лаял, шипел, мяукал. И весь день звенел от смеха, точно его заполнили десятки колоколов. Колокола ведь тоже бывают разные – и маленькие, с тонкими, хрустальными голосками, и большие – гулкие, басовитые, и средние.

На закате дом подустал. Большинство гостей разъехались, остались только самые близкие. Мы сидели за столом, наполнив напоследок чашки кто чаем, кто чем покрепче, и доедали остатки торта и прочих вкусностей.

Мама задумчиво перебирала струны на своей гитаре, напевая себе под нос, так тихо, что слов было не разобрать. Оскар устроился рядом в кресле, сутулясь и зябко кутаясь в плед. Он когда-то учил меня на собственных пятнистых плечах, как отличать шрамы от ожогов, от шрамов от обморожения, но я так и не уловила до конца разницу.

Марфа и дядя Саша вполголоса обсуждали что-то между собой, в четыре ноги качая Маришку, спавшую в самодельной, выточенной дядь Сашиными руками переносной колыбельке. Валетом к ней в той же колыбельке дремал Алешка.

Остальных мелких мы с Костей, Наташей и Гришей давно уж унесли в детскую, осторожно подбирая их с пола в самых неожиданных местах, где они падали, внезапно сраженные сном, прямо посреди игры, как это бывает со здоровыми молодыми зверьками.

Наташа и Гриша пили чай, по очереди отхлебывая из одной чашки, и уверяя со смехом, что таким образом делятся мыслями друг с другом. Наташины близняшки, хорошенькие и сладкие, спали на большом диване, на заботливо подстеленной чистенькой, беленькой простынке. По обеим сторонам от малышек устроились спать, шумно повизгивая и всхрапывая во сне, все три наших собаки. Собаки тоже подустали за день, от шума, беготни с детьми и бесконечных стараний увернуться от множества ног, так и норовящих отдавить лапы.

Я подлила нам с Костей чаю покрепче, придвинула поближе остатки торта с последней, чудом уцелевшей цукатной розочкой, один вид которой придавал мне храбрости, сделала глоток и, собравшись с духом, громко и внятно произнесла, ни к кому конкретно не обращаясь:

– А мы это… того… с Костей вчера поженились.

– Чего?! – мама от неожиданности выронила гитару, отозвавшуюся возмущенным звоном. Оскар осторожно поднял ее и погладил, точно желая успокоить. Гладил до тех пор, пока струны не перестали дрожать и звон не утих.

– Что-что вы с Костей сделали?!

Костя под столом стиснул изо всех сил мою руку. Накануне мы с ним подробно все обсудили, и решили, что, в крайнем случае, возьмем и переедем к нему, но сейчас, если честно, мне было страшно об этом даже подумать.

– Ну, это, расписались мы в смысле. Мам, ты не думай, ничего такого, мы это из-за детей просто, ну, понимаешь…

Воцарилась гнетущая тишина. Марфа открыла было рот, явно собираясь что-то сказать, но так и не решилась, и сидела теперь с раскрытой варежкой, водя глазами с мамы на меня и обратно.

– Вот здорово! – восхитился Гриша. – Настя, Костя, поздравляю! Вот же вы молодцы! – он перегнулся через стол и громко чмокнул меня где-то возле уха. – Мам, я что хотел сказать-то – мы ведь с Наташей тоже на той неделе заявление подали. Ну, ей же надо как-то с пропиской определяться. И девочек я хотел бы удочерить. Мы с ней пока в Москве поживем, можно?

Мамин горящий взор метнулся с меня на Гришку. Гришка всегда был ее любимцем. Пока она мучительно искала, что б ему такого сказать, прозвучал, так сказать финальный аккорд. Из-за стола решительно поднялся дядя Саша, причем Марфа шикала на него, и отчаянно дергала за пиджак, изо всех сил пытаясь усадить обратно.

– Ну что, раз пошла такая пьянка, режь последний огурец! Аглая Михеевна, Христом- Б-гом молю, чтоб нам с Марфой записаться наконец, как нормальные люди! А то и дитенка уж народилась, а я все хожу, вроде как ни при чем, то ли есть у меня семья, то ли так просто это все. Прям недочеловеком себя из-за этого всего чувствую. А ведь я б с удовольствием, да и Марфа, если честно, не против. Это ведь она сейчас молчит, чтоб вас не расстраивать. Да ебтыть, Мась!, не дергай ты меня за пиджак, сажусь я уже, сажусь, дай договорить только! Давно б уже расписались по-тихому, и принципы ничьи высокие не стали б тревожить, так ведь разрешение ваше нужно. Марфа ведь еще несовершеннолетняя.

– Марфа, это правда? – спросила мама, но, не дожидаясь ответа, взмахнула руками и рухнула на диван, закатившись от хохота. Собаки так брызнули во все стороны. А близнецы, наоборот, даже и не проснулись. Мама докатилась до них, остановилась, и осторожно откатилась слегка назад.. Материнские инстинкты брали в ней верх в любом состоянии.

– Ой, не могу! – взвизгивала мама сквозь смех. – Ой, ну вы все даете! И молчали, главное, прям, как партизаны! Да что ж я, страшная, что ль, такая? Пугало из меня какое-то сделали! Помрешь тут с вами!

Отсмеявшись, мама тыльными сторонами обеих рук энергично вытерла навернувшиеся на глаза слезы, и тогда уже вполне серьезно сказала, что ей, по-хорошему, и впрямь следовало бы обидеться. За то, что все мы, как видно, держим ее за какую-то идейную идиотку. В то время, как она вовсе не дура, и вполне способна понять, что в жизни бывают обстоятельства, когда приходится поступаться принципами.

– Значит, благословляешь? – полушутя-полусерьезно уточнил Гриша.

Мама замахнулась на него гитарой, после чего, нарочито фальшиво, сыграла на ней марш Мендельсона. Я перевела дух и плюхнулась назад на свой стул. Возле меня Марфа облегченно вздохнула, опуская голову на плечо ненаглядного своего дяди Саши. Гришка, незаметно для мамы, показал мне на большой палец, а Костя поднес мою покрасневшую от его мертвой хватки руку к губам и нежно поцеловал.

На лицах у всех читалось: «ну, слава Б-гу, пронесло!», все сразу заговорили, одновременно и вразнобой: а что, мол, не открыть ли по такому случаю новую бутылку вина, или даже чего покрепче, а то, может, согреть еще чаю, ну-ка, кто будет еще чай, поднимите руки, так, один, два, три…, свежо как стало, может окно закрыть?

– Аглаюшка, – выделился в общем хоре хрипловатый баритон Оскара, – а как думаешь, может и нам заодно с тобой…

Он не договорил. Мама резко встала, швырнула многострадальный инструмент на диван, и вышла, от души хлопнув за собой дверью. Было очевидно, что тут ее терпенью настал предел.

Дядя Саша, выразительно глянул на Оскара и крутанул пальцем у виска. Оскар независимо передернул плечами, поднялся и вышел, на ходу нашаривая в кармане сигареты и спички, бормоча под нос: «Нет, ну элементарно ж смешно! Можно подумать, все мы тут маленькие дети….»

Всем как-то сразу расхотелось пить чай. Начали потихоньку вставать, Марфа принялась собирать чашки, я стала ей помогать, краем глазом заметив, как вскочила и быстро выбежала за Оскаром вслед Наташа, жестом остановив рванувшегося за ней было Гришку. Костя тоже поднялся, и склонился над колыбелькой.

– Насть, ну я пойду, уложу Лешку по нормальному?

– Ага. Ты ложись спать, а я помогу Марфе, гляну, как там Светка, и тоже приду.

Собрав мусор в мешок, я отправилась его выносить. Спустилась с крыльца, услышала голоса у калитки, и остановилась.

– А я ведь вас сразу узнала! Как только увидела. И никакие такие шрамы не помешали! И ваше это «Элементарно смешно!» мне, если хотите знать, до сих пор иногда во сне снится. Просыпаюсь, и, кажется – вот открою глаза, а вокруг палата, и наши все, и вы между кроватями ходите, ругаетесь, что опять проспали: «Это же элементарно смешно! Взрослые люди, а все никак не научитесь просыпаться вовремя, так, чтобы успевать в школу!»

– А я тебя, Наташа, не сразу узнал. Взрослая ты такая красавица стала – прям дух от тебя захватывает!

– Ой, ну вы уж скажете, Александр Менделевич!

В разговоре возникла пауза, и только я уж собралась проскочить деликатно мимо них со своим ведром, как Наташа собралась с духом и задала вопрос, ответ на который я ни за какие коврижки не захотела бы пропустить. Иначе пришлось бы самой его потом задавать.

– Александр Менделевич, а как получилось, что вы теперь – Оскар? Мы ведь, если честно, давно вас похоронили.

– Ну, в каком-то смысле меня ведь и правда нет. Тот Александр Менделевич уже скоро семь лет, как помер. Сгорел на пожаре.

– Ну, это-то мы все знаем. А как же все-таки..

– Как-как. Честно говоря, заслуги моей никакой здесь нет, да и хреновый бы из меня Монте Кристо. Элементарно смешно. Так, стечение обстоятельств. Про пожар-то в зоне, в котором я, якобы, погиб ты ж, наверное, слышала?

Наташина тень на заборе согласно кивнула.

– Ну вот. Много людей в том пожаре сгорело, и нас, и охраны даже, а другие пообгорели до полной неузнаваемости. Меня можно отнести к последним, счастливчикам. Очнулся я в реанимации областной больницы, и слышу, называют меня все вокруг Оскаром. Ну, сперва-то у меня и возможности никакой возразить не было – с трубкой от ИВЛ в горле много не навозражаешь. А к тому времени, как ее из меня извлекли, успел я сообразить, что тому Оскару Лутоннену, соседу моему по бараку, уроженцу города Кохтла-Ярве, сидеть на момент пожара от силы недели две оставалось. Да, не повезло мужику, у дальней стенки спал, эти все, говорят, от дыма первыми задохнулись. А я уже через месяц из той больницы прямо на волю вышел.

– Ну а что ж вы к нам-то сразу не пришли? Хоть бы весть какую о себе подали! Мы ведь знаете, как вас ждали! А плакали как все, когда узнали!

Оскар-Менделич тяжело вздохнул.

– Понимаешь, Наташ, для меня ведь это тоже непростой вопрос был – как возвращаться, к кому? Подумай сама, вы ж там, считай, икону из меня сделали, молитесь, на нее, а тут я являюсь – живой и с такою рожей. Воскрес, типа, здравствуйте. И кем бы я стал для вас? Учителем? Воспитателем? А оно вам теперь надо? Да и все, что я про вас слышал, меня, честно сказать, здорово пугает. Мне казалось, я людей ращу, а вышло – не то стаю волчат, не то банд-формирование. А я кто тогда? Батька-атаман? Акела беззубый со скалы совета?

– Александр Менделевич, не надо так, – возразила Наташа. – Вы же нас, теперешних, почти не знаете. А мы, между прочим, совсем не такие!

– Да? – отозвался он с живым любопытством. – А какие вы?

– Мы… ну… – Наташа слегка запнулась. – Справедливые. Один за всех, все за одного. Добрые. Вот только… Но вы ведь сами всегда говорили, что добро должно быть с кулаками.

– Да? Я так говорил? – Оскар громко, хоть и не без горечи, расхохотался.

Тут я не выдержала. Ноги у меня к тому времени совсем затекли, пальцы, державшие мешок с мусором свело. Выскочила за калитку, ойкнула, извинилась, и почапала себе на помойку.

На полпути меня нагнал Оскар.

– Настя, это… Ну, я не знаю, что ты там успела услышать, но… ну, ты, короче, сама понимаешь..

– Я понимаю, что ничего я не слышала. Даже если.

– Ага. Да я и так знаю, что ты умница. Так просто, на всякий случай. И вот еще что. Мусор-то отдай, сам донесу. Незачем тебе сейчас тяжести таскать.

Да что они сегодня все, сговорились, что ли? И чем, скажите на милость, сегодня так уж отличается от вчера?

*

Поднимаясь к себе в отделение, я обратила внимание на необычную чистоту в лифтах. Отодранное до блеска зеркало впервые за последнее время отразило меня всю как есть, без прикрас. Ну чего, живот пока не особо выпирает, если не знать и не приглядываться… И не вставать на всякий случай к людям в профиль…

На этой здравой мысли двери лифта раздвинулись, и на меня пахнуло свежестью и цветами. Стекла в окнах были настолько прозрачны, что, казалось, их нет совсем.

Конференция! Совсем из головы выскочило! А на мне позавчерашний халат и никакого макияжу!

Впрочем, насчет халата можно было не париться – у тети Паши их всегда запасено не менее полудюжины, причем накрахмаленных до степени стояния. А макияж – да черт с ним! Когда я вообще крашусь-то? Хотя сегодня, наверное, стоило бы.

Тут я обратила внимание на пробегающего мимо Вальку. Вот он-то явно ни о чем не забыл! Щечки рдели как яблочки, губы влажно и зазывно блестели, тени над голубыми глазами лежали с подкупающей естественностью.

– Валь! Будь человеком, одолжи косметичку, а?

Валька покраснел так, что краска пробилась сквозь румяна.

– А что, сильно заметно, да?

– Да нет, что ты, не волнуйся. Наоборот, красиво очень и стильно. Ну, так что, одолжишь?

Через пятнадцать минут с Валькиной и тети Пашиной помощью я была приведена в Б-жеский вид. Дальше можно было ничего не бояться.

Конференция состояла из дюжины врачей-гинекологов, в основном откуда-то из Южной Африки. Говорили они между собой по-английски, изредка вставляя пару-тройку фраз на африканос – видимо от полноты чувств. Неважно, я в прошлом году недели две прожила с папой в Амстердаме, и по-голландски с пятого на десятое понимаю.

В отделении гостям все понравилось – и просторные палаты, и со вкусом отделанные санузлы, и смотровая, и процедурная, и обе – малая и большая – операционные. В особое умиление их привел дядя Федя, кормивший грудью маленького Никиту, и напевавший ему при этом «Баю-баю-зыбаю» самым что ни на есть нежным колоратурным сопрано.

Они подробно расспросили меня о распорядке дня в отделении, горячо одобрили постоянное совместное пребывание отцов и детей, заинтересовались нашими пеленальными столиками на колесиках, с винтом, позволяющим регулировать высоту.

– И что, сами пеленают? – поразился один из врачей.– Лично я и близко ни разу не подошел, все только супруга.

– Пфф! – фыркнул на это дядя Федя. – Так вы ж их и не носили, небось.

И был готов немедленно устроить гинекологам мастер класс.

За обедом, последовавшим вслед за экскурсией, на котором мне вместе с другими старшими акушерками пришлось присутствовать, доктор Лева произнес прочувственную речь. Он говорил о том, что, безусловно, недалек тот день, когда вынашивание ребенка отцом станет для человечества обычным делом. Что желание в полной мере ощутить свое отцовство свойственно далеко не только лицам с нестандартной сексуальной ориентацией, но также довольно широкому кругу лиц, просто в силу сложившихся в обществе стереотипов стесняющихся обнаруживать такое свое желание, чтобы не показаться странными в глазах окружающих. Однако он, дядя Лева, уверен, что рано или поздно люди научатся смотреть на это другими глазами. И тогда вопрос о том, кому вынашивать ребенка в молодой семье будет решаться не исходя из гендерной принадлежности, а из других, более практических соображений, связанных, скажем, с профессией или занимаемой должностью того или иного супруга. И, кто знает, возможно, даже, вынашивать ребенка для мужчин сделается однажды престижно и модно. И можно будет похвастаться перед друзьями за кружкой пива, типа он мне: «Я, знаешь, в прошлом году лазил на Эверест!» А я ему на это: « Да ну! А я вот выносил тройню!».

Иностранцы перешептывались, покачивали головами, недоверчиво похахатывали.

А я доктор Леву поддержала, потому что – почему бы нет? Чем черт не шутит, мир меняется каждое мгновение, каждую секунду. Трудно себе представить, что всего сто пятьдесят лет назад женщины не участвовали в выборах, не имели высшего образования, не носили брюк, а на лошадях ездили боком. И куча научных трактатов обосновывала, почему никак нельзя, невозможно, чтоб по-другому. А сегодня ничто из этого даже не кажется странным. Все привыкли. Почему бы и с детьми также не получиться?

– Однако сами вы, как я вижу, решили не прибегать к помощи супруга? – заметил один из гостей, бесцеремонно тыкая в мой живот (тети Пашин халат был все-таки на пол-размера меньше, чем нужно).

Ха, смутил, думает!

– Почему? – широко улыбнулась я. – Мой муж тоже в положении. Мы с ним решили, что так нам будет легче и удобнее выносить близнецов.

– Оу! – изумленно пронеслось над столом. Краем глаза я заметила, что наши поражены моими словами ничуть не меньше пришлых. Даже доктор Лева вскинул в изумлении брови. Но особенно мне не понравилось, как поморщился зав. отделом кадров.

*

Доктор Лева, проводив дорогих гостей, пристал ко мне, как банный лист – кто да кто мой муж. Он из наших клиентов? Или, может, я его из-за границы привезла, и его там в какой-нибудь иностранной клинике оплодотворили? И когда я вообще замуж-то успела выйти? Короче, признавайся, Настя, ты гонишь!

Я хихикала и отмалчивалась, хоть и глупо конечно. Завтра-то Костя по любому на УЗИ придет, вот доктор Лева все узнает.

Входя в дом, я с порога услышала перебранку:

– Да пойми ты – глупость это несусветная! Просто вбила себе в голову! А нет, чтоб подумать, что годы идут, обстоятельства меняются, люди все разные, в конце-то концов….

– Тут не о чем думать! Только через мой труп! Через мой труп, понял?!

– Между прочим, вполне можно устроить! Не забыла еще о моем уголовном прошлом? Смотри, долго ли до греха!

– Вот тоже, напугал! Гляди, какой зэк-профессионал выискался! Да ну тя на фиг, с шутками твоими дурацкими!

– Сама ведь первая начала!

«Ну слава Б-гу!» – обрадовалась я про себя. – «Главное – не молчат. Ненавижу, когда молчат! А вообще интересно, с чего это Оскару так вдруг приспичило сейчас жениться? Нам, что ли, позавидовал? А вдруг он ее уговорит? Вот смеху бы было! Нет, правда, чего она? Взяла бы, и уступила. Ну, раз он так хочет. Какая теперь-то разница, когда столько лет вместе.»

В нашей части дома стояла, наоборот, тишина. Светку я с утра отвезла в садик, откуда забрать ее должен был уже Игорь. Лешка молча созерцал висящие перед носом игрушки, время от времени неуверенно цапая их рукой. Костя, как всегда, сгорбился в углу кровати, спиной подпирая стену, и тюкал по клавишам своего ноут-бука. Середину кровати занимали кошка с тремя выросшими котятами, и радостно завилявшая при виде меня хвостом наша самая маленькая собачка Снукки.

– Всем привет! – сказала я, не без труда отвоевывая себе кусочек пространства.

– Ага, – отозвался Костя, не поворачивая головы и затюкав по клавишам с удвоенной скоростью. – Насть, я сейчас, я быстро! Тут чуть-чуть осталось.

Зная по опыту, что это чуть-чуть может запросто затянуться на час, и на два, я молча стянула кроссовки, зашвырнула их вместе с носками в дальний угол, и, пнув слегка зверинец, высвободила себе еще чуток места. Кошки недовольно зашипели, а одна демонстративно спрыгнула на пол и ушла, гордо задрав хвост.

Спустя час Костя оторвался, наконец, от компьютера, закрыл крышку, и вытянулся рядом со мной.

– Ну, привет! – он потерся об меня носом. – Как прошла твоя конференция?

Оказывается, он помнил!

– А! Козлы какие-то из ЮАР приезжали. Главное, прошла, и теперь можно спокойно продолжать трудиться в штатном режиме. А у тебя тут как? Сын не капризничал?

– Никогда! Хотя, знаешь, он теперь гораздо меньше спит. Мы с ним даже иногда разговариваем.

– Разговариваете?!

– Ага. Вот смотри:

Костя обернулся к кроватке и посвистел, как щенку. Собачка Снукки немедленно вскинула оба уха вверх. А Лешка обернулся на свист, нашел Костю глазами, заулыбался, и отчетливо произнес:

– Гы!

– Вот видишь? – Костя торжествующе взглянул на меня. – Родная душа. Каких-нибудь пару месяцев вместе, а как мы с ним друг друга уже понимаем!

Мне стало завидно. Пробовала тоже свистеть, но Лешка на меня – ноль внимания. Только когда я вытащила его из кроватки, сменила памперс, и заодно пощекотала пузичко, соблаговолил улыбнуться.

– Конечно, он ведь с тобой весь день, а меня только вечером видит.

– Ничего, вот родим, и будем оба дома зависать, детей вместе воспитывать.

Я свернула испачканный памперс и впихнула его в большой целофановый пакет к прочим, скопившимся за день. На столике возле кровати громоздились тарелки с остатками засохшей еды, пара чашек с кофейной гущей. Вся видимая поверхность столика покрыта была узором из бесконечных, сходящихся и расходящихся кругов от прежних, когда-то стоявших здесь тарелок и чашек.

Тут я неожиданно ощутила волчий голод.

– Кость, а в холодильнике есть чего-нибудь? Я ж не могу, как ты, чистый кофе хлебать. Да и ты, кстати, с этим завязывай, нездорово, да и малышу не полезно.

– Не знаю, Насть. Посмотри сама.

Холодильник был пуст и мрачен. Из глубин его мрачно смотрела на меня грязная кастрюля из-под сваренного мной вчера супа, да кусочек фольги прикрывал остатки с прогоркшего масла.

– Кость, ну ты мог бы хоть кастрюлю вымыть! Весь день дома сидишь!

– Да как-то в голову не пришло.

– Ну хорошо, но в магазин-то можно было сходить? Я весь день на работе, устала, как черт знает, дорога эта бесконечная в оба конца! Еле доползла! Знаешь, как хочется, чтоб дома тебя ждало что-нибудь кроме бардака и грязной посуды!

– Насть, ну вот что ты сейчас говоришь такое?! По-твоему, я просто так дома сижу?! Я же и работаю, и с ребенком вожусь, а то и с двумя еще. А в магазин и сама могла бы зайти по дороге с работы.

– А ты никак не мог? В качестве прогулки? У меня знаешь, как на жаре этой ноги к вечеру отекают!

– А у меня, ты думаешь, нет?

Ладно, делать нечего. Сельпо в такое время давно закрыто. Остается бежать на станцию, в круглосуточный, и там отовариваться, чем Б-г послал.

Я злобно зарылась в шкаф, в поисках чистых носков. Их не было. Ни на моей полке, ни на Костиной – когда мои кончались, я до следующей стирки таскала их обычно оттуда.

– Кость, а ты давно что-нибудь в стиральную машину закладывал?

– Вчера вечером, кажись.

– А вынимал потом?

Он задумался. Потер привычным жестом сморщившуюся переносицу. И честно признался:

– Не. Не вынимал ничего. Спать пошел, и забыл обо всем совсем.

То есть теперь оно не только мокрое, но еще и вонючее.

Хотелось много чего сказать, но я сдержалась.

– Ладно, я в магазин. А ты белье из машинки вытащи и развесь. И, это, приберись тут чуточку.

– Думаешь, стоит? Понимаешь, у меня прогноз там один занудный застрял. Про одно жутко вредное производства – типа, насколько повреднеет атмосфера вокруг, если его еще немного расширить. У меня, исходя из параметров, выходит конец света в отдельно взятом микрорайоне. А заказчика это не устраивает почему-то. Может, пока ты в магазин, я белье развешу и еще чуток посижу? Все равно скоро выходные, два дня будешь дома, сама и уберешься, как следует. А я тебе помогу.

– Костя!!! – я наскоро подхватила пакет с мусором. – Какие выходные, с утра был понедельник?! Белье, и чтоб ни одной чашки-тарелки в комнате к моему приходу!

– Ну, ты и вредная стала в последнее время!

*

Когда я вернулась, Костя заканчивал протирать пол. Постель была убрана, столик возле нее блестел, как новенький.

– Ты себе не представляешь, сколько носков обнаружилось под кроватью! А я все гадал, куда ж то они деваются. Теперь хоть год не покупать можно! Надо их только выстирать и разобрать по парам.

И он с гордостью продемонстрировал мне свой улов.

Я хмуро оглядела пеструю кучу, не разделяя Костиного восторга.

– Ну, вот ты и займешься. Я – в душ и спать.

Есть мне еще по дороге как-то само собой расхотелось. Разговаривать тоже. Мы в четыре руки выкупали Лешку, выпили наскоро заваренный Костей чай с принесенными мной черствыми пряниками, и молча свернулись каждый на своей части кровати. Глаза у меня слипались.

Но – то ли от чрезмерной усталости, то ли от обиды и злости, сон ко мне тоже почему-то не шел. Я лежала, и хмуро думала, что вот так теперь будет всегда. То есть, теперь каждый Б-жий день надо будет ломать голову, чем наполнить холодильник и как сохранить вокруг чистоту и порядок. И как всю эту организацию жизни втиснуть в свое и без того забитое расписание.

Ведь вот взрослый вроде бы человек! Но насколько же с детьми проще! Покормил, перепеленал, поносил на ручках, потетешкал – и все довольны. А тут приходишь – в одном месте носок, в другом чашка, холодильник пустой, и даже прилечь толком негде. А нужно еще улыбаться, и говорить ласковые слова, точно ты сама у себя в гостях.

– Насть, – неожиданно подал голос Костя. – Как думаешь, может, мне в Москву вернутся? Возьму Лешку, и поживу с ним пока у себя? Думаю, мы вполне справимся. Оказывается, младенец – это вовсе не сложно. А ты, как захочешь – приедешь к нам в гости. А то, мне кажется, я тебя раздражать стал.

Меня как током ударило! Дурацкие мысли разом вылетели из головы. Я резко перекатилась на Костину половину, мы столкнулись животами…

– Ой! Ты что! Осторожней!

– Ты! Ты с ума сошел, да?! Я тебе дам осторожней! Я тебе дам перееду! Я тебе дам один поживу!

– Настя, кончай драться, ты что, кулаком в грудь, больно же! А я если тебя так?!

– Я тебя еще и не так! Забыл, что ли, что сам предложил жениться? Вот и терпи теперь. Уедешь – туда к тебе переберусь. Никуда теперь от меня денешься.

– Ну все, понял, понял, никуда не денусь, остаюсь тут. Уймись уже, наконец, ребенка разбудим!

Мы все-таки разбудили. И, молча повернув голову, он смотрел на нас темными большими глазами. Но меня это совсем не смущало.

*

Памятуя историю Каминских, я с утра затолкала Костю в « Астрочку», и мысли не допуская, чтобы он шел к Институту пешком с остановки, рискуя нарваться на всяких там козлов с цепями. Хотя в трениках и свободной майке он, может, и не так уж привлекал внимание, но береженого, как говорится, Б-г бережет.

Назначено Косте было на 9.30, так что я оставила его в своем кабинете развлекаться, как может, а сама отправилась разбираться с текучкой. Вернувшись, я застала Костю слегка побледневшим. С расширенными глазами он смотрел на моем компе учебный фильм про кесарево сечение. Из серии: найдите за время просмотра 15 ошибок в действиях мед. персонала. Я вошла, в патетический момент, когда врач на экране, извлекая на свет младенца, неловким движением ломает ему лодыжку, а детская сестра, перепутав ампулы, протягивает педиатру вместо витамина К экстракт спорыньи.

– Это что, все на самом деле бывает?

– Ну, что ты! Этому фильму уже лет двадцать! – заверила я, умолчав, что на самом деле бывает еще и не такое.

Когда мы, постучав, зашли в кабинет УЗИ, доктор Лева радостно хлопнул себя по лбу и расплылся в довольной улыбке.

– Ах вот оно что!

– Догадался Штирлиц, – хмыкнула я ехидно. – Лев Самуилыч, а вы не посмотрите потом и меня заодно?

– А как же! Раз уж у вас близнецы.

Костя первым вытянулся на кожаной койке, спустил брюки вниз, и поежился, когда я от души шлепнула ему на живот холодного геля.

– Ну, доктор, как там мой пацан поживает?

– Сейчас поглядим, – доктор Лева завозил датчиком по скользкому животу. – Шевеления хорошо ощущаете?

– Да вовсю дрыгается, по ночам иной раз спать невозможно. Шустрый пацаненок растет.

– Хм. А с чего вы взяли, молодой человек, что у вас там мальчик?

– А… что?

– А то, что девочка у вас будет. Простите, если разочаровал.

Я захихикала. У Кости на лице возникло в точности такое растерянное выражение, которое всегда возникает у беременных мужиков, когда им сообщают, что в их животе плод женского пола.

– Но… как такое может быть?! Генетическая информация была из двух сперматозоидов! Там вообще близко не было никаких женщин! Откуда же?!

– Ну, вам же в школе, наверное, объясняли, что сперматозоиды бывают с хромосомами У и Х. В вашем случае одну точно брали Х, во избежание нежелательных мутаций, а уж вторую – методом тыка. В принципе, можно было бы заказать, хотя вышло бы чуть дороже. Вы заказывали?

– Н-нет.

– Ну, раз не заказывали, придется брать, что дают. И потом, Вам-то что переживать? Вы ж не какой-нибудь отец одиночка, и не партнер в однополой паре. У вашей девочки будет отличная мама! – и доктор Лева подмигнул мне.

Костя растерянно молчал.

– Что, сильно расстроился? – шепнула я, стирая салфеткой гель. – Лева же сказал, все хорошо. Соответствует сроку, все органы в норме.

– Нет, просто растерялся немного. Даже в голову не приходило. Могла бы хоть ты подсказать!

– Что?! А я-то откуда знала?!

– Ну, что так тоже может быть. Ты же слышала, что я все про него «он», да «он». В смысле, про нее.

– Даже в голову не пришло! Ребенок – «он». Вроде вполне логично.

– Ну вот, а я уже имя придумал. Придется теперь другое придумывать.

– Успеешь еще, времени навалом. И потом, чего ты расстраиваешься? У тебя ведь есть уже сын!

– Это все верно… но.. Блин, такое имя пропадает!

Минут через десять я вышла из кабинета УЗИ:

– Кость, короче, кончай нудеть! Не пропадет твое имя!

Сперва он даже не понял. Потом заметил мою ухмылку, и заулыбался в ответ:

– Мальчик?!

– А то! Фирма веников не вяжет. И все с ним о-кей! Так что колись теперь, что за имя. А то, может, мне еще не понравится.

*

Я подбросила Костю до станции монорельса, где мы с ним нежно поцеловались, и расстались до утра следующего дня, так как мне предстояло ночное дежурство.

По дороге мы пришли к выводу, что в конечном итоге вышло удачно – мальчик и девочка, чем плохо? Действительно, что б мы стали делать с тремя пацанами? Хоть какое-то разнообразие.

Так что в отделение я вернулась в приподнятом настроении, и села писать очередной отчет для санэпидстанции.

День прошел в каких-то мелких несложных хлопотах. Оба наличествующих пациента были бодры, и веселы, ни у кого ни разу за день не поднималась температура.

В сумерки, оставив на посту записку, где меня искать, если что, я постелила себе на диване в кабинете и пристроилась чуток подремать.

Меня разбудила музыка. Тихая и печальная, она лилась откуда из-под двери, заполняя собой все углы и закоулки в моем кабинете, и выплескивалась дальше, на улицу, через распахнутое окно.

«Но ты вернешься ко мне, мне сердце говорит, мне сердце говорит…»

Позевывая, я вышла из кабинета, и отправилась на звук.

Он привел меня в конференц-зал в конце нашего коридора. Там, за роялем, сидел фельдшер Валька, и играл «Песню Сольвейг», а дядя Федя пел, нежно, проникновенно, так, что хотелось плакать, и вообще умереть прямо здесь и сейчас, с чувством, что все самое главное в жизни с тобой уже было, и жить дальше попросту уже не имеет смысла.

Когда песня кончилась – я невольно перевела взгляд на часы на стенке. Было пол-третьего утра. По щекам моим текли слезы.

Дело, однако, прежде всего.

– Ребят, вы тут с ума не сошли? Ночь на дворе! Вы ж мне весь Институт перебудите! А от тебя, Валентин, я уж никак не ожидала…

– Да ладно, Насть, кто тут, кроме нас, на этаже есть? А Кричевский себе на ночь бируши вставляет, боится, что Никитка его ненароком разбудит.

– А под нами? Там же послеродовое!

– Непосредственно под нами детская палата. Прислушайся – младенцы там так орут, что сестры сами себя не слышат.

– Да? Ну, может быть. А сами-то вы что не спите? Валь, тебе ж завтра с утра заступать, как работать—то станешь?

– Да ладно, как-нибудь! Понимаешь, Федор Евдокимович хотел в первый раз после родов голос всерьез попробовать. Попросил саккомпанировать – ну как тут откажешь? Когда еще мне в жизни выпадет такой случай? Считай, что и никогда.

– Валь, время идет, – дернул его за рукав дядя Федя, – не успеем же ничего толком. Давай-ка еще раз арию из «Тоски» пройдем с тобой быстренько. Настенька, не волнуйтесь, мы скоро уже закончим. Вон у меня будильник-то – он указал на спящего в прозрачной люльке Никиту – вот-вот проснется и ка-ак запоет!

– Ну, хорошо, – вынужденно согласилась я. – А можно и я c вами посижу, послушаю?

Действительно, когда еще выпадет такой случай?

*

Оказалось, что Валька, хотя на вид пацан-пацаном, успел уже закончить училище при консерватории, и отслужить потом в армии в военном оркестре. И только после этого пошел поступать в медучилище.

Оказалось, что они с дядей Федей знакомы миллион лет, и не только. Впрочем, о последнем я давно уже догадалась. А в подробности вдаваться мне ни раньше, ни теперь не хотелось. «Когда б вы знали, из какого сора…» Да не хочу я знать, на кой бы мне это?

Было полпятого утра. Я вымыла процедурку, отправила на служебном лифте инструменты в стерилизацию. Сделала записи в истории родов. Подготовила документы на выписку.

Да, с будущей недели Институт опустеет. Отделения закрываются на мойку. Будем стерилизовать окна, двери, раковины и бачки в туалетах.

Можно будет дней на десять взять отпуск. Вот интересно, куда теперь назначат отца? Он пока что ничего не сказал, может, сам еще точно не знает. Если климат там окажется подходящий, было б здорово закатится в гости.

Хотя Костю он, небось, принять постесняется. В странах третьего мира большинство людей изо всех сил цепляются за традиции, да и во многих европейских странах пока еще весьма сильны предрассудки. Конечно, раз мы меняемся, то и мир вокруг вынужден идти вслед за нами, но медленно, ох, как же медленно, и с какой неохотой он это делает!

Телефонный звонок вырвал меня из благостно-философских раздумий.

– Привет! Извини, пожалуйста, что так рано. Это Анджела Давитян беспокоит. Помнишь меня?

– Помню, конечно! Неважно, что рано, я все равно на работе! Ну, рассказывай скорей, как твои дела, как маленький? Вы… вместе?

– Вместе, мы все вместе! Все у нас хорошо, Арсенчик растет. Ты б его теперь не узнала! Улыбается уж вовсю.

– Да ну? Ой, как бы я хотела посмотреть!

От сердца у меня отлегло. Оказывается, я все это время здорово за них беспокоилась! Просто заталкивала это беспокойство все время куда подальше, чтобы не мешало каждый день жить и работать.

– Насть, послушай. У меня очень мало времени. Понимаешь, у нас тут на КПП уже несколько дней висит какое-то странное объявление. Я прочла его вслух столько раз, что запомнила почти наизусть. У нас ведь не все по-русски хорошо понимают, у нас и читать по-русски не все умеют, а там тем более так хитро закручено, что и грамотному человеку не разобраться. Вот я тебе его сейчас близко к тексту перескажу, а ты мне попробуешь объяснить. Тем более, это, похоже, по твоей части.

– По моей? У вас там собрались, наконец-то, открыть ФАП?

– Нет. Боюсь, все гораздо хуже. Ты слушай лучше, что написано. Я тебе, по возможности, дословно перескажу.

«В рамках плановых санитарно-здавоохранительных мероприятий в секторе Д планируется провести предохранительную хирургическую обработку всех, проживающих на территории женщин детородного возраста, с 15 до 45 лет включительно. Процедура будет произведена поэтапно, в следующие сроки…»

Настя, они хотят уже на той неделе начать! Насть, это они о чем, а? Они действительно всех нас здесь задумали искалечить?! Или я не так поняла? Настя, ну что ты молчишь? Ну, скажи что-нибудь, Насть?!

– Погоди, Анджела. Дай переварить информацию. Я думаю, то есть они хотят… короче, речь может идти о нарушении трубной проходимости. Это, ну как бы тебе объяснить…

– Я в курсе. Ты не забыла еще, что я собиралась стать врачом? Я о другом. Ты думаешь, с людьми можно такое сделать вот так, запросто, без их согласия? Даже с такими частично правообладающими, как мы? Это ведь необратимая операция, я правильно понимаю?

– Ну, в какой-то мере. Естественное зачатие после такой операции, конечно, исключено. Хотя детей, при желании, женщина иметь может, ведь матка и яичники остаются при ней.

– Ну да. При желании, прописке, медицинской страховке, чековой книжке, черте, дьяволе! Настя, ты о чем вообще говоришь?! Ты что не понимаешь, они хотят…

– Погоди, Анджел, не волнуйся! Наверняка ты что-нибудь напутала. Я уверена, что в этом объявлении где-то сбоку написано еще что-нибудь. Ведь, действительно, существует закон. Даже у нас нельзя никого соперировать без его согласия! Да тут же вся мировая общественность сразу на уши встанет!

– Настя, ну какая к черту общественность, о чем ты вообще? Где общественность, а где мы! Ты, это, слушай, скажи им лучше там, в своем Институте! Врачам там или кому! Тут внизу написано, что практическое осуществление берет на себя врачебный коллектив Института Репродукции Человека. Так ты уж посоветуй им, чтоб они к нам сюда не ездили. Отговори их там как-нибудь. Скажи им, что мы тут бороться будем, сопротивляться будем! Что мы тоже люди, в конце концов! Им придется всю зону газом усыпить, или уж я не знаю! Настя, ты…

В трубке щелкнуло, и разговор прекратился. Номер был, ясное дело, не определен.

Вся эта история виделась мне каким-то бредом. Как можно сделать человеку медицинскую операцию без его согласия! Противоречит любым законам, да и вообще. Наверняка просто Анджела что-то не так прочитала, или не запомнила. Наизусть ведь, а не с листа. И ясно почему. Я достаточно хорошо представляла себе жизнь в секторе Д, чтобы понимать, что разгуливать там с мобильником перед КПП было бы весьма и весьма чревато.

Наверняка там внизу малюсенькими такими буковками прописано, что, мол, операция будет производиться исключительно по желанию, а несовершеннолетним еще и с согласия родителей. Просто ведь не может быть по-другому!

Кстати, в секторе Д вполне может отыскаться достаточное количество желающих. Они ведь и правда, живут в непростых условиях, находятся в тяжелой жизненной ситуации. Так что для многих было бы вполне естественно желание обезопасить себя от всяких случайностей. Вполне, кстати, говоря разумно. Ну, раз там нет постоянного фельдшерского пункта, где можно было бы регулярно, по мере необходимости, заменять имплант.

Это, кстати, не такая уж дешевая операция, если делать по своему желанию и без медицинских показаний. А в секторе Д наверняка будут ее делать бесплатно.

Я много раз видела у нас в Институте, в Отделении Планировании Семьи, рекламные брошюрки с броским названием: «Стерилизация – это путь для вас!» «Единственный недостаток этого способа предохранения – честно печаталось большими буквами на первой странице – его необратимость.» А дальше, на двадцати шести глянцевых страничках с картинками, перечислялись бесчисленные достоинства.

*

Сдав Вальке отделение, я выбралась на свежий воздух, и с наслаждением зажмурилась на яркое солнце. Стояло чудное, совсем еще летнее утро. Красная и золотая краски лишь чуть тронули листья деревьев по сторонам подъездной аллеи, и мои любимые «дикие заросли» благоухали сочной, чуть подвядшей травой.

По дорожке к вершине холма навстречу мне поднимался Игорь. Черные очки, которые он надевал во время вождения, а выходя из машины поднимал высоко на лоб, сверкали на нем, как корона.

– Привет! – сказала я, улыбнувшись. – Как там наша мелочь?

– О, привет! Хорошо, что я тебя встретил! Слушай, я тут буду занят всю следующую неделю, прям вот с утра до ночи. Ничего, если Светусик пока у тебя поживет?

– Конечно, сколько угодно! – обрадовалась я. – Я тогда, может, отпуск под это дело возьму. А ты чем таким с утра до ночи занят будешь? Институт же с понедельника на мойку закроют. С Леркой, что ли, опять куда-то намылились?

– Если бы! – Игорь слегка поморщился. – Тут мне мэрия Москвы работенку подкинула. Сектор Д обрабатывать. Ну, не мне одному конечно. Туда многих наших врачей направили. Лев твой, кстати, отказался. Ну ясно, он ведь и сам тоже, считай, нацмен. Но я в очереди первый. Деньги, кстати, хорошие обещали. И врачам, и прочему персоналу, ну там, кто ассистировать будет. Можешь и ты на пару вахт напроситься. Деньги-то, небось, и тебе не лишние будут. Хотя тебе, поди, тяжело уже будет у стола-то стоять.

Я не сразу соотнесла эту информацию с утренним звонком Анджелы. Мысли были заняты дочкой. Целая неделя, как в сказке! Да еще если удастся взять отпуск!

И вдруг до меня дошло.

– Игорь вы им там что, трубы перевязывать будете?

– Ну. А ты что, слыхала уже где-нибудь? Вообще, это не слишком-то афишируется. Дураков ведь на свете много, не все смогут правильно понять. Хотя идея хорошая, продуктивная. Посуди сама, на кой им там нищету плодить?

– Подожди, но это что, действительно, будет делаться без их согласия?

– Слушай, а кого там спрашивать-то? Они ж дикие звери, считай, вчера только с гор слезли. Откуда им самим знать, что для них хорошо? Они и по-русски толком не понимают, как ты хочешь им объяснять?

– Но ведь это же серьезная операция! Необратимая!

– Ой, я тебя умоляю! Что уж там такого серьезного! Не видела сама, что ли, никогда? Четверть часа эндоскопии и все дела. Следа завтра не останется. Как прививку от кори сделать. И какая такая может быть сегодня необратимость?! Небось, не в каменном веке живем! Детей захочет – в любой клинике ей два счета подсадят хоть мальчика, хоть девочку, хоть обоих сразу!

– Игорь, но ты же сам понимаешь, что в их теперешней ситуации и речи не может идти ни о каких клиниках!

– Так правильно! Для того и делается, чтоб всякие бомжи сдуру детей без счету, как животные, не плодили, обрекая их с рожденья на голод и нищету. Разумная баба, ну, если, допустим, она случайно туда попала, государству только спасибо скажет, за такую заботу. Потому что зачем ей в таких условиях ребенок? Вот она выберется оттуда, выйдет, допустим, замуж, за приличного человека – и пожалуйста, он ей тогда и клинику, и все что угодно оплатит. Да что ты за этих чурок переживаешь! – Игорь снисходительно потрепал меня по щеке. – Что мы, по-твоему, садисты, что ли? Присылают им туда квалифицированных врачей – Игорь при этих словах приосанился и выпятил грудь, – аппаратуру, медикаменты, анестезиолог со мной поедет. Все, короче, будет пучком. Прямо, как для белых людей. Хоть навряд ли они оценят.

*

Нужно ли говорить, что, едва вернувшись домой, я подняла жуткий хай. Я сдернула с постели маму и Оскара. Я кричала на них, точно это они были во всем виноваты. Требовала, чтобы они немедленно, сейчас – ну хоть что-нибудь сделали! Ведь это же немыслимо! Непостижимо! Что бы в наше время! С людьми! В цивилизованном государстве!

Но мама сказала, что сделать, скорей всего, ничего не удастся. То есть, она разумеется, напишет обо всем в своем блоге. И тысячи ее читателей по всему миру возмутятся. Но это ведь капля в море! И она даже имена – мое и Анджелы, не сможет упомянуть.

А для серьезной бучи нужны доказательства – видео, фотографии, копии документов. Вот если б удалось, например, найти и выложить в интернет переписку нашего главвврача с секретариатом московской мэрии – наверняка ведь где-то что-то такое есть! – это бы могло произвести впечатление. А пока что это просто неподтвержденные слухи. Хотя, она мне, конечно, верит, и все это, несомненно, ужасно.

– А все твоя вечная поспешность! – проворчал, закусывая край беломорины, Оскар. – Зуб даю, что если б не твой тогдашний ролик с армянской мамой, у которой хотели отобрать ребенка, они б сейчас так не суетились. Помнишь, сколько из-за него шуму было? Иностранцы прям кипятком писали – вот, мол, смотрите, как в Рашке над людьми издеваются! Конечно, кому захочется в другой раз так подставляться. А от седины нет лучше средства, чем лысина. Ну что, довольна теперь?

Мама виновато склонила голову.

– Но ведь того ребенка из-за этого ролика и в самом деле не отобрали! – возмутилась я. – Значит, мама тогда все правильно сделала!

– Тогда того ребенка не отобрали, зато теперь всех будущих и возможных чохом навсегда отберут! Или не дадут им родится, что, в общем, одно и то же. Так сказать, превентивно! Чтоб никому неповадно! Это же система! Логика здесь железная! – и Оскар досадливо отогнал рукой папиросный дым от меня и мамы, направив его в сторону окна. Дым, по мановению его длинных узловатых пальцев, послушно сменил траекторию полета.

– Но… мы, что ли, так и будем просто себе сидеть на заднице ровно, и ничего не делать?! А они в это время там…

– Настя, да пойми ты, что в этом секторе Д, за проклятым этим забором, вот уж десять лет скоро, как каждый Б-жий день, каждый час, происходит что-то ужасное и непоправимое! И все про это знают, ну, или, по крайней мере, догадываются. Не все ж у нас кругом идиоты. И все, тем не менее, продолжают жить. Ну, ты же сама все это время как-то жила, и ни о чем таком не задумывалась? Пока впрямую тебя все это не коснулось? А теперь вот представь, что есть люди, которые думают – круглосуточно, постоянно, забыть не могут, ночей не спят, вся душа у них изболелась – а сделать все равно ничего не могут!

Я представила, и меня сразу замутило.

– Оскар, но ведь людей много! Честных, хороших, вменяемых, которых все это не может не возмущать! Ну, так же не может быть, чтоб их было меньше, чем плохих или равнодушных. Почему все как спят?! Почему, действительно… десять лет…

– Хороший вопрос! Зря все-таки убрали обществоведение из школьного курса. Хотя, может, и не зря, а, наоборот, с умыслом. Ты вот, Настя, задумывалась ли когда-нибудь, что..

– Настя, иди спать, – вмешалась неожиданно мама. – Ты все-таки с дежурства. На тебе лица нет, еле на ногах стоишь. Бледная, краше в гроб кладут. Иди-иди, и не спорь!. Тебе с малышом нужно как следует отдохнуть. Несколько часов все равно ничего не решат. А мы тут пока с Оскаром посидим, помозгуем. Глядишь, и надумаем толковое что-нибудь.

*

В нашей комнате было в точности также уютно и тихо, как и сутки назад, когда я ее покидала. Так же мирно посапывал Лешка, и тюкал по клавишам мой обожаемый Костя. И кошки с собакой, по-прежнему образовывали в центре кровати спутанный теплый клубок.

Я плюхнулась на край постели и разрыдалась. Здесь мне, слава Б-гу, незачем было держаться и притворяться. Я плакала от злости, и неспособности что-либо изменить ни по ту, ни по эту сторону забора.

Костя, казалось, полностью погруженный в свои расчеты, и вроде как не заметивший даже, что я вошла, при первых звуках рыданий, немедленно бросил компьютер, обнял меня и прижал к себе. Он ни о чем не спрашивал, не говорил никаких утешительных слов. А только все время держал меня крепко за плечи, точно удерживая их на месте, сохраняя таким образом меня в целости, и не давая рассыпаться совсем уж на части.

Постепенно я успокоилась. Ярость во мне сменило чувство тупого бессилия, когда вроде все по-прежнему понимаешь и чувствуешь, но уже словно откуда-то издалека, сквозь толщу безнадежной усталости.

Сухо, кратко, и отстраненно, я пересказала новости Косте. Да, с будущей недели сектор Д ожидает такой вот удар. А нам бы надо не забыть принести из кладовки и расставить Светкин манежик.

Какое-то время Костя молчал, переваривая полученную информацию и поглаживая меня нежно по спутавшимся волосам. Потом поцеловал в лоб, и осторожно опустил на подушку, которая разгоряченной моей голове показалась такой восхитительно прохладной! Укрыл одеялом, подоткнул его аккуратно со всех сторон.

– Спи, Настя. Мама твоя правильно сказала – тебе нужно отоспаться. А я пока попытаюсь отловить в нете недостающую информацию, и рассчитать под это дело прогноз. Ну, примерный хотя б какой, приблизительный.

*

Я проснулась с чувством тоски и потери, и острым нежеланием возвращаться назад к реальности. Разбудили меня звуки, которые я сквозь сон приняла за голубиное воркование.

Костя сидел на стуле у окна и кормил Лешку из бутылочки. При этом оба они совершенно одинаково хихикали и агукали, страшно довольные друг другом. Вид у Кости был в точности, как у Лехи, блаженно-младенческий. Точно и нет нигде никакого горя, и все в мире идет расчудесным образом.

– А, проснулась? Слушай, нашел я эту переписку вашего начальства с мэрией, но только толку от нее чуть – там все совершенно эзоповым языком изложено. Если не знать заранее о чем речь, то сам по себе в жизни не догадаешься.

– А… прогноз получился?

– В том-то и дело, что получился! И вышло у меня, что исходя из всех имеющихся у меня данных, включая биологические и прочие характеристики всех задействованных лиц, природу, погоду, рельеф местности, и архитектурные параметры наличествующих построек, ничего подобного в секторе Д на будущей неделе не произойдет.

– Как это? – я аж подпрыгнула на кровати. Сон с меня как рукой сняло.

– А так. Вероятность прогнозируемого тобой развития событий равна нулю. Так что можешь продолжать спать спокойно. А можешь, наоборот, встать и с нами поужинать.

– Грудным молоком? Брр! Костя, но ты уверен?

– Гарантия сто процентов. Программа не ошибается.

*

Идея накануне с вечера завезти в сектор Д все требуемое медицинское оборудование привлекала Игоря тем, что, будучи совой, он терпеть не мог просыпаться рано. А тут выходило, что если он с вечера все завезет, расставит и приведет в боевую готовность, то завтра уже можно будет встать попозжее, допустим, часиков в девять, не спеша собраться, позавтракать, а приехав, сразу же взяться за дело.

Первую пациентку Игорь рассчитывал принять что-нибудь в одиннадцать. За день их полевая-походная операционная должна была пропускать через себя около тридцати женщин. Иначе им в отпущенный срок никак не управится. Поэтому все должно было быть налажено, отлажено и находится, по возможности, под рукой.

Небольшой, загруженный под завязку УАЗик весело подкатил к грозного вида металлическим воротам, обмотанным поверху клубами колючей проволоки. Впрочем, щиты с надписью «Запретная зона. Проезд и проход категорически запрещены.» встретились им еще в полукилометре оттуда.

Охранники на проходной долго и занудно проверяли разрешения и пропуска, ворча, что поздно, и в такой час уже никого впускать не положено. Наконец, посовещавшись, они вызвали по рации к КПП бронированный джип сопровождения. Шофер Института Серега к этому времени окончательно сбледнул лицом, и Игорь, заручившись обещанием водителя джипа за бутылку шотландского виски помочь разгрузиться, позволил Сереге остаться на КПП, а сам сел за баранку.

Доехали они без приключений. Ключ от здания, предназначавшегося изначально под ФАП, но пустовавшего уже третий год, у Игоря был. С водителем джипа они резво перетаскали все оборудование в предназначенную под операционную комнату, и Игорь остался его налаживать, пообещав, как закончит, позвонить и вызвать сопровождение.

– Ты, это, – сказал на прощанье водитель. – Поосторожнее тут. Неспокойное у нас место, а нынче и вовсе что-то особенное. С чурками этими все время ухо надо держать востро. Главное, не вздумай сдуру дверь никому открывать. А то, знаешь, есть тут, конечно, и нормальные люди, иного и сам пожалеешь в другой раз, а есть и настоящие уголовники. Так что налаживай побыстрее, что там тебе надо, и постарайся не задержаться. Темнеет уже, не ровен час…

Игорь кивнул, запер за ним дверь, и взялся за дело. Работая, он насвистывал, и время от времени улыбался всяким своим приходившим в голову мыслям. Светка, слава Б-гу, начала говорить, и теперь, что ни день выдавала все новые и новые смешные словечки. Сегодня с утра потребовала какую-то «апу». Еле сообразил, что это она панамку просит надеть.

Где-то минут через сорок, когда он как раз валялся под операционным столом с отверткой, и пытался из перевернутого этого положения закрепить как следует разболтавшиеся за дорогу от тряски винты, в дверь тихо и деликатно постучали.

Сперва Игорь решил не отвечать, но потом подумал, что вдруг это водитель джипа чего-то забыл, вылез из-под стола, подошел, и, не открывая, спросил чего надо.

– Вы доктор? – послышался из-за двери тихий, интеллигентный, без малейшего акцента голос.

– Да, я врач.

– Послушайте, вы не могли бы посмотреть мою руку? А то я ушибся сильно, думал, само пройдет, а она теперь распухла и не сгибается.

– Это, может быть, перелом. Вам нужен травматолог.

– Да, наверное, вы правы. Но здесь нет никакого травматолога, а вы ведь тоже как-никак врач. Может, посмотрите все-таки, посоветуете что-нибудь. А то болит очень сильно.

– Ну, хорошо, давайте я посмотрю.

«По крайней мере, дам ему анальгетик какой-нибудь,» – думал, открывая дверь, Игорь. И это была его последняя мысль.

*

Мертвое, обезображенное лицо Игоря, со слипшимися от крови русыми волосами, несколько недель не сходило с экранов и страниц СМИ. Я боялась включать компьютер, ходила по улицам надвинув капюшон на глаза, хотя было вовсе не холодно. Впрочем, меня все время знобило. Я не смотрела по сторонам, боясь наткнуться взглядом на газету в каком-то киоске или экран ай-пода у кого-то в руках.

Я боялась спать – во сне мертвые глаза Игоря смотрели вовсе не в никуда, а прямо мне в душу. Во сне мне слышался его голос, обрывки нашего последнего разговора. Во сне мне удавалось отговорить его ехать в сектор Д. Во сне мне казалось, что смерть Игоря – дурной сон, и что вот-вот, сейчас, я проснусь… И я просыпалась, и проваливалась обратно в явь.

На похоронах главврач подвел ко мне маму Игоря – ухоженную женщину в черном брючном костюме, с разлетающимися, как крылья, на ветру фалдами пиджака. Про таких говорят – без возраста. Худощавая, с холодными серо-голубыми глазами и волосами модного платинового оттенка.

– Света у вас? – спросила она меня вместо «Здравствуйте».

Я ответила, что да, конечно, Света у нас. А где же ей еще быть?

– А когда вы собираетесь ее возвращать?

Я ответила, что возвращать никому своего ребенка не собираюсь. Поскольку у меня, как у биологической матери, явно больше прав, чем у бабушки или дедушки. Разумеется, Оля, как приемная мать, или Лика, как выносившая, могли бы тоже претендовать, но они вроде такого желания не высказывали.

– Зачем вам это? У вас ведь свой скоро будет? – спросила она с вежливым любопытством.

– В смысле? – я даже растерялась. – А Света, по вашему, чья?

Мать Игоря усмехнулась, неопределенно пожав плечами, и спросила, понимаю ли я, что квартиру, машину, авиетку и прочее наследует вовсе не ребенок, а Оля. Я заверила, что ни на что абсолютно не претендую, в голову даже не приходило. Подошедший главврач начал было о том, что они, конечно, внучку не бросят, и что стоит мне только… Бывшая жена перевела холодный, рыбий взгляд с меня на него, и главный сразу осекся, неловко завершив фразу, что мол, в смысле, я ж понимаю, если возникнут вдруг какие-нибудь трудности… Ну да, конечно, я понимаю.

С похорон мы отправились в Институт, где в конференцзале прошли с размахом организованные общественные поминки, на коих Вальке, вместе с двумя работниками кухни, пришлось играть роль официантов. Ближе к ночи все, включая официантов, безобразно напились, благо, мойка шла полным ходом, и пациентов никаких не предвиделось.

Плачущую навзрыд Лерку увел в свой кабинет доктор Лева.

А я, с помощью кухонных парней, с трудом затащила Вальку на топчан в сестринской. Расслабила ему узел на галстуке, и, на всякий случай, осталась посторожить. Его несколько раз рвало, и я боялась – вдруг он здесь один захлебнется?

Хотя ноги его совсем не держали, язык Вальку слушался превосходно. За оставшиеся полночи я выслушала не меньше трех раз историю его несчастной и безответной любви дяде Феде. Они, оказывается, знакомы были еще с музучилища, но так и не были по-настоящему никогда близки.

– Так, езжу к нему иногда в выходные.

– Аккомпанировать?

– Что ты, аккомпаниатор у него свой, профессиональный. И няня, и повар, и гувернер. А я только так, посуду иногда помыть, памперс мелкому поменять. И вообще, у него все есть, и никто ему, кроме детей, не нужен! Проклятый евнух! Ты знаешь, что он после той свинки в детстве, вообще ничего не может?

– Да, я читала у него в анамнезе. Но я не понимаю, почему тогда ты…

– А думаешь, кто-нибудь понимает?! Вам всем лишь бы совокупляться! Вы все просто животные! Да что вы вообще смыслите в настоящей любви, которая вне всего, которая вообще над…

Тут его в очередной раз вывернуло, и нам обоим сразу стало не до любви.

*

История Игоря никого не оставила равнодушным. Врач, приехавший помочь обездоленным людям – и жестко убитый при исполнении своего врачебного долга! Молодой парень, красавец, умница, муж, отец. Профессионал, стоявший в самом начале многообещающей карьеры – и вдруг такая нелепая, и страшная смерть!

Кроме той, посмертной, в СМИ и просто в сети было множество совсем других фотографий. На которых Игорь смеялся, получал диплом, шел в белом халате в окружение коллег по институтскому коридору, целовал жену и играл с ребенком. На которых он был счастлив и уверен в завтрашнем дне.

Опубликованное интервью с балериной Олей – в котором она, ни словом не упомянув о грядущем разводе, вспоминала, каким замечательным мужем и отцом был Игорь, как счастливы они были вместе, и как ей бесконечно жаль, что сейчас никак невозможно прервать гастроли и приехать на похороны в Россию, – тоже долго не сходило со всех экранов.

И множество возмущенных людей, до сих пор нисколько не интересовавшихся, и даже не слыхавших никогда о секторе Д, звонили на радио по горячей линии, писали свои посты и комментировали чужие.

«Мы их приняли, дали им пищу и кров, обеспечили работой, печемся об их здоровье. А они нам вон как отплачивают!» «Это не люди, это дикие звери!» «Нелюди! Как только земля их носит!» «Да что мы с ними цацкаемся! Сбросить на весь ихний сектор Д одну небольшую бомбу – и кончен разговор! Ну, раз они человеческого обращения не понимают!» «Да зачем на них бомбу тратить! Подложить тротилу с четырех сторон и со всех концов подпалить!»

Разумеется, мама, Оскар и все их друзья, не сидели все это время сложа руки. На своих сайтах они без устали рассказывали обо всем, что творилось все эти годы в секторе Д, выкладывали сделанные ими фотографии, приводили все новые и новые леденящие душу факты, объясняли, как именно и зачем Игорь там вообще оказался. Но все это на фоне всеобщей истерики выглядело каплей в море.

Кстати, убивший Игоря человек, инженер по образованию, скромный работник химического завода и отец пятерых дочерей-подростков, по слухам, не обидевший за свою жизнь и мухи, в тот же день сам сдался властям. Был крепко избит по дороге в СИЗО, и, немедленно по прибытии туда, от полученных побоев скончался.

Сектор Д был оцеплен, и людей оттуда на работу не вывозили.

*

Ночью мне приснился запах гари. Я проснулась, и какое-то время пялилась в потолок, хлопая сонными, одуревшими глазами, пока не поняла, что запах этот мне вовсе даже не чудится, а является частью объективной реальности. Сон с меня разом слетел, я растолкала Костю, и мы, наскоро одевшись, выскочили во двор. Над Яхромкою стояло зарево.

– Фью! Никак, мамедовский ресторан подожгли! – присвистнул за моим плечом дядя Саша. И они с Оскаром, прихватив ведра с водой и огнетушители, рванули туда. За ними, с последним ведром в руках, побежала мама. Мы с Костей, поскольку ведер нам уже не досталось, цапнули стоявшие у сарая лопаты, и понеслись за следом. По пути Костя тщетно уговаривал меня повернуть обратно. И без меня, дескать, справятся, а мне бы лучше о ребенке подумать. «Сам думай!» – огрызнулась я наконец, и Костя обиженно замолчал.

Мамедовы жили здесь с конца прошлого века. Приехали еще до развала Союза, открыли у края дороги, почти прямо на шоссе, сперва шашлычную, потом ресторан. Место бойкое, и у них всегда было много посетителей, тем более, кормили здесь вкусно и до отвала. Дядя Саид, встречая гостей, улыбался и сыпал шутками, его сыновья с зятьями не отставали. При ресторане имелось несколько комнат, куда за плату пускали переночевать подвыпивших гостей, да и сама разросшаяся за эти годы семья жила тут же, на двух верхних этажах ресторана, откуда из окон сейчас выбивались языки пламени.

Разумеется, у всех членов семьи имелась прописка и регистрация. Тем более дом свой собственный, а внуки и даже большинство детей родились уже здесь. Да и вообще у нас с этим чуть попроще. Все-таки Яхромка не Москва, а всего лишь область.

Крики и плач слышались уже за сто метров. Вокруг бегали и вопили полураздетые дети, метались с вещами люди. Когда мы подошли, стало ясно, что спасти уже ничего не удастся – первый этаж пылал, к дверям нельзя было подойти от жара. Народ кругом сноровисто крушил заборы, и рубил близ стоящие деревья, чтоб не дать огню перекинуться дальше, на поселок.

Одна из невесток дяди Саида билась в истерике, ее с трудом удерживали за руки две другие. Она вырывалась, пыталась вернуться назад, в огонь. Там, на втором этаже до сих пор оставался ее ребенок. Предпоследний из четверых. Двое сами за всеми выбежали, маленький рядом, у груди спал, его она сразу ухватила, а про этого все в суматохе забыли.

Ну да, когда в доме столько детей! Я представила себе подобный, не дай Б-г, пожар у нас. Допустим, я хватаю Светку, Костя Алешу, мама Танечку, Марфа – Марину. А кто при этом возьмет на себя Варьку и Ваську? А если бы наши с Костей дети уже родились? Кто к кому тогда первым кинется? Не дай Б-г узнать когда-нибудь ответ на эту задачку!

А этот конкретный ребенок, спящий сейчас посреди огня, что, так и сгорит сейчас, у всех у нас на глазах? Черт, неужель нет способа до него добраться? Я придирчиво осмотрела горящий дом, в поисках хоть какой-то лазейки.

– Аглая! Куда?! Стой, сумасшедшая!

Но где Оскару, хоть и проворному, но все-таки хромому, догнать и удержать нашу маму! Пока все тупо плакали и причитали, утешая несчастную мать тем, что наверняка вот-вот подъедут пожарные, мама сдернула с чьих-то плеч одеяло, опрокинула на него взятое из дому ведро с водой, и сейчас, с ловкостью обезьяны, карабкалась по приставной лесенке на второй этаж. Секунда – и на нас посыпались осколки из выбитого ею окна, после чего бесстрашная мамина фигурка скрылась где-то в дыму и пламени. Толпа вокруг меня громко ахнула. Мы все, как завороженные уставились на это окно. Оскар, судорожно вцепился в клок волос у себя на затылке, рот распахнут в беззвучном вопле, дыханья перехватило…

Не прошло, впрочем, и минуты, как мама вновь появилась на подоконнике. Ребенок копошился у нее на руках, одеяло на плечах дымилось.

– Ловите! – громко крикнула мама, с трудом отцепляя от себя маленькие ручки. Человек пять, и среди них сам Саид, метнулись туда, и успели – кто за ножку, кто за рубашонку, – поймать сброшенного в их протянутые руки двухлетнего малыша.

Саму маму чуть не с середины занявшейся уже сверху лестницы стащил дядя Саша. Оскар все это время так и стоял, не двигаясь и держась за сердце. Поэтому мама, добравшись до него, первым делом сунула ему под язык нашедшийся у нее нитроглицерин, и только потом сбросила с плеч и принялась яростно топтать ногами тлевшее одеяло.

Мы долго еще простояли там, не в силах уйти, завороженные величественным зрелищем всепоглощающего огня. Крыша, в конце концов, провалилась внутрь дома. Гигантский костер пылал до зари, и только утром приехали, наконец, скорая и пожарные.

Одеяло, сброшенное мамой, несмотря на все наши усилия, тоже упрямо тлело все это время. К утру от него оставалась одна труха.

*

Оказалось, что жизнь, если не включать телевизор и не залезать в интернет, по-прежнему идет себе своим чередом.

Я продолжала исправно каждый день ходить на работу, заранее радуясь предстоящему выходу в декрет. Мы прокесарили двух милых мужичков, оба откуда-то из-под Рязани. Один фермер, другой учитель в какой-то закрытой навороченной школе. Оба панически боялись, как бы в родных местах не узнали, откуда у них взялись дети. У каждого на этот случай была заранее заготовлена более-менее правдоподобная легенда.

Артему Каменскому, под его личную акушерско-гинекологическую ответственность, подсадили сразу двух мальчиков близнецов, и теперь чета Каменских с большим воодушевлением ждала прибавления семейства.

Ночью мы с Костей по-прежнему утыкались друг в друга, но заниматься сексом сделалось жутко неудобно. С одним-то большим животом нелегко бывает приспособиться, а когда их два, у обоих сразу? К тому же ребенки сильно давят на мочевой пузырь, приходится часто прерываться и бежать в туалет.

На улице осень активно вступала в свои права – по утрам было промозгло, ветрено, и сильно пахло прелыми листьями. День съежился до минимума, я выходила на работу в кромешной тьме, и возвращалась домой тоже уже в темноте.

Денег на крутой сад у меня, ясное дело, не было, да и возить Светку в такую даль по мерзопакостной осенней погоде было бы бесчеловечно. Поэтому она оставалась дома, играла с Таней, а Марфа кормила их обеих обедом. Не похоже было, что дочка скучает или как-то переживает по этому поводу. Света вообще легко приспособилась к жизни у нас дома. Со стороны могло показаться, будто она и вправду здесь родилась.

Зато бедные Вася с Варей каждое утро теперь вставали ни свет ни заря, одновременно со мной. Я готовила им завтрак, заплетала Варьке косу, и мы все трое вместе топали к монорельсу. Мама записала их в хорошую школу в центре Москвы, Варьке с Васькой там очень нравилось, но ездить туда в один конец было больше часа, дорога в час пик была непростая, и я очень сочувствовала нашим мелким.

Из монорельса мы с ними дружно ныряли в черное жерло метро, и медленно продвигались там по туннелю в толпе людей, стиснутые со всех сторон, вынужденные волей-неволей топать со всеми в ногу. В такие минуты я ужасно боялась, что кто-то из малышей вдруг споткнется, упадет, и его попросту затопчут. И, конечно же, меня постоянно толкали! Так что, когда на очередном УЗИ доктор Лева диагностировал у меня умеренное многоводие, я даже почти обрадовалась. Ведь чем толще будет слой воды между младенчиком и толпой, тем для дитя безопасней.

На Румянцевской Библиотеке я помогала близнецам выбраться обратно на поверхность земли, поправляла на них шарфики и шапки, желала им счастливого дня, и мы расставались. Домой, около двух, когда людей в транспорте было значительно меньше, они возвращались обычно сами. Хотя порой Гришке или Наташе удавалось выкроить полчаса, чтобы встретить их возле школы и затолкать в метро.

Но в целом выбора у них не было. Так же, как когда-то для нас с Гришкой и Марфой, для Васьки с Варькой настала пора овладевать нелегким искусством самостоятельного передвижения по Москве. Суметь сориентироваться на ее гигантских просторах. Прочесть запутанную и местами противоречивую карту метро. Суметь пройти по улице, не привлекая к себе лишнего внимания. Уметь во что бы то ни стало избежать неприятностей, и не попадать в переделки, а попав, суметь самостоятельно выкрутиться.

После смерти Игоря идея поголовной стерилизации женщин сектора Д заглохла – может, временно, а может и навсегда. Скорей всего потому, что просто им не удалось найти исполнителей. Те, кто одновременно с Игорем, изначально выразили желание участвовать, потом сразу же отказались, а новых добровольцев на это дело не находилось.

Отсутствие на рабочих местах жителей сектора Д сказывалось на жизни столицы не сильно, но порой неожиданно. Кроме ряда улиц и отдельных дворов, которые перестали убирать регулярно, люди отмечали внезапное исчезновение с прилавков затейливых резиновых игрушек с завода «Кругозор», нескольких популярных в народе сортов колбасы, в том числе «Докторской» и «Останкинской», а так же «Охотничьих» сосисок.

С наступлением осени качки с цепями у ворот Института снова активизировались. Костя предполагал, что видимо, кто-то так «отмывает» свои деньги, искренне полагая финансирование этих пикетов Б-гоугодным делом.

Теперь качки собирались здесь каждый день, особенно много было их вечерами. Бритоголовые отморозки, сидели, развалившись на скамьях вдоль всей подъездной аллеи. Большую часть времени они просто сонно базарили меж собой, и потягивая пиво из банок. И вдруг, как по команде, неожиданно вскакивали, и дружно набрасывались на какого-нибудь, казалось бы, совершенно случайного, прохожего.

Невозможно было предугадать, к кому они прицепятся на сей раз, по какому принципу выбирают. Иногда это был негр или китаец, человек какой-нибудь не вполне арийской внешности – например, с шапкой черных кудрявей или чересчур крупным носом, одинокий мужик, пара явных гееев или лесбиянок. А иногда ничем непримечательная гетеросексуальная пара или одинокая женщина. Кстати, некоторые качки кроме массивных крестов на груди надевали еще и повязки со свастикой.

Впрочем, обычно они никого не били, и даже не толкали. Позвякивая цепями с крестом, как собаки звенят медалями, они выкрикивали: «Эй, пидор! Смотри, Христос и тебе вставит, и выблядку твоему!» Или: «Ты, сука! Чего ты сюда все таскаешься? Г-дь же не хочет, чтоб ты рожала! Тебе что, блядь, непонятно?» Могли схватить за рукав, плюнуть в лицо, случалось, швырялись шишками и комьями грязи, но не более того.

Мерзко конечно, но можно перетерпеть. И большинство наших пациентов, как ни странно, терпело. Пригибаясь, как под обстрелом, бочком-бочком, не оглядываясь, стремясь, по возможности избежать физического контакта, люди просто старались миновать поскорее скопище беснующихся парней, и укрыться под спасительными сводами Института.

Отдельные бесстрашные одиночки останавливались и возмущались. Огрызались в ответ на оскорбления, грозились полицией, требовали вызвать охрану. Охрана выбегала из здания, ругалась, грозилась, махала дубинками в воздухе. Полиция приезжала, разгоняла, запихивала в уазики. Качки ненадолго исчезали, но потом, как ни в чем не бывало, иногда прямо в тот же вечер, попозже, появлялись снова.

Люди обеспеченные, солидные пользовались в основном воздушным транспортом. Но стоянка на крыше Института была сравнительно невелика, и на ней не всегда удавалось отыскать место для посадки.

С утра по средам и пятницам, к Институту, как на работу, приезжал проповедник. С помощью парней он укреплял на заборе транспарант с ликом Христа, перстом указующего на всех проходящих со словами: «Ты нарушил промысел Б-жий!».

Проповедник по два-три часа кряду без устали вещал в матюгальник, что у зачатых в пробирке нет и не может быть б-жественной души. Что само по себе их появление на свет нарушает безупречную стройность Б-жьего замысла. Что все, прибегающие к искусственному зачатиюию, грешники, и не будет им ни спасения, ни покоя ни на том, ни на этом свете. Что из прОклятых этих пробирок на свет появляются не дети, а бесы, через коих проникнет в свой час в мир вселенское зло и наступит, наконец, окончательный п@здец всему. И что Г-дь призвал его раскрыть нам, бедным и заблудшим, на все это глаза.

Матюгальник у проповедника был могуч, и вопли эти часами разносились по всей округе. Но он, по крайней мере, никого за рукав не хватал, и до личных оскорблений не опускался.

Неизвестно, до чего б дошли качки в своей безнаказанности, если б в какой-то момент рядом с ними в аллее не замелькали совсем другие мальчишки. Обыкновенные, без бычьих шей и квадратных плеч. Тоже все с крестиками, но скромными, маленькими, еле заметными сквозь распахнутые вороты рубашек. Несмотря на наступившие холода, куртки и рубашки на этих мальчишках чаще всего бывали распахнуты.

Впятером или вшестером, они занимали какую-нибудь скамью, свободную от качков, и болтали о том-о сем, пока на горизонте не возникала очередная жертва.

Стоило качкам к кому-нибудь прицепиться, как эти, мелкие, бесстрашно кидались на выручку. Они выдергивали рукава пальто из цепких пальцев, отчищали пальто и шляпы от плевков и грязи, поднимали с земли оброненные в спешке вещи, отталкивали хулиганов, чуть ли не вдвое больше них ростом, просто отмахиваясь от них, как от назойливых мух. Проводив человека до дверей Института, мальчики вежливо с ним прощались, и возвращались обратно, на свой наблюдательный пост.

Попытки затевать с ними драку успеха не имели. Накостылять им так запросто по шее не получалось. Похоже, у них имелась дополнительная пара глаз на затылке. Юркие, как угри, они увертывались от кулаков, потом подкатывались сами под чьи-то ноги, от чего противник, неожиданно для себя, растягивался на земле.

Оружие против них тоже оказалось бессильно. При первом же столкновении ножи немедленно изымались у их владельцев, равно как и кастеты, и металлические болванки, а несколько раз заодно и стволы, что было, строго говоря, абсолютно несправедливо, поскольку их в тот момент никто и не собирался пускать в ход. На всяческие словесные выступления, типа «выблядки» «пробирочные» и «нехристи!» пацаны реагировали миролюбиво. Они либо вовсе не снисходили до ответа, либо сообщали, как великую новость, что, Иисус-то, оказывается, любит всех, так что и вас, убогих, видимо тоже. Качков это особенно почему-то бесило. Они, похоже, и впрямь успели уверовать в собственную Б-гоизбранность.

.Мальчишки эти заделались чем-то вроде добровольного патруля. С легкой руки доктора Левы мы звали их тимуровцами. Сами они себя называли скаутами АНРПЦ и не скрывали, что появлением своим здесь обязаны отцу Геннадию, который как выяснилось, немало времени уделял работе с приходской молодежью, обучая их на досуге, помимо Закона Б-жьего, приемам самообороны, вольной борьбе и таинственному восточному искусству крав-мага.

*

Пожар в доме Мамедовых был вовсе не чем-то из ряда вон. В прессе и сети замелькали сообщения о пожарах, наездах и избиениях лиц кавказской национальности. По-прежнему с больших экранов и персональных экранчиков не сходили ожесточенные споры, мол, сколько можно терпеть, и не пора ли, наконец, принять меры…

Хотя вроде, по милицейским сводкам, вовсе даже не они на нас, а мы на них нападали.

Я часто, идя по улице, задумывалась: «Кто ж все эти люди, так жаждущие, чьей-то крови?»

Вон та бабуся с кошелкой? Хмырь в солнечных очках, решительно хлопнувший дверцей авто, и погнавший куда-то в неведомую даль на дикой, бешеной скорости? Крашеная блондинка, оживленно треплющаяся с кем-то по телефону? «Он, такой, мне, представляешь… А я ему тогда, гордо так…» Женщина, катящая перед собой коляску? Маляры в люльке, бесстрашно балансирующие где-то под крышей особняка, в одной руке кисть, в другой банка пива? Томный юноша, читающий в метро – не могу удержаться, зырю через плечо – «Весть о Синей Птице» Кержака?

Хорошая, кстати, книжка. Это такая фантастика про всеобщее счастье, которое вроде бы как возможно, но только при определенных условиях. Мы с Костей оба читали, и спорили потом полночи до хрипоты. Пришли к выводу, что ни на фига не надо такое счастье, если оно с условиями.

Нет, однозначно люди, чье мнение реально учитывается, не разгуливают вот так запросто по улицам. Они прячутся в каменных мешках, и строчат втихомолку грозные комменты. Выступают на закрытых собраниях Гос. Думы. Выводят по ночам светящимися аршинными буквами на стенах гаражей: «Чуркам хана! Росию – руским!», и внизу для наглядности череп со скрещенными костями.

Когда в газетах появилось подписанное миллионнами требование к властям собрать всех обитателей сектора Д и чохом вывести куда-нибудь от Москвы подальше, никто особо не почесался. Разве что те, кто не поленился отыскать в этой куче подписей свою. Как мама моя, например, или Оскар. Они с друзьями сразу составили и пустили гулять по сети возмущенный пост, что, мол, подписи под той петицией поддельные. Но мало кого это взволновало. Люди привыкли не обращать вниманья на мелочи, не касающиеся их лично. Это же никакого сердца не хватит! Да и времени жаль.

И я ничуть не лучше других. Наверняка ведь там и наши с Костей подписи были. Хотя конечно ни он, ни я, ни сном и не духом…

Так что, когда ночью нам позвонила Анджела, и свистящей скороговоркой зашептала что-то о крытых брезентом грузовиках с надписью «Хлеб», выстроившихся у наружных ворот их КПП, я даже не сразу врубилась, о чем, она, собственно. Тем более, что слышно было очень плохо, и чуть ли не каждое слово приходилось заново переспрашивать.

– Да увозят нас всех! Понимаешь, увозят! – крикнула она, наконец, в полный голос. Раздался треск, за ним слабый звук удара и частые, тупые гудки.

Я разбудила Костю, маму и Оскара. Марфу и дядю Сашу.

На улице было холодно, черная земля смерзлась, на ветках и подоконниках лежал иней. Ледяной воздух резал щеки и нос, как ножом.

– Да куда ж их по такой погоде!

– Известно куда. Или неизвестно. Да вообще, на хуй, какая разница! У шофера-то в кабине всегда тепло. А с практической точки зрения, чем меньше довозишь живьем, тем легче с ними на месте потом разбираться.

– Г-ди, Оскар, ты что ж говоришь такое!

– Правду я, дядь Саш, говорю. Одну только чистую правду.

– А, вот оно! – мама лихорадочно сновала по сайтам новостей: «Правительство Москвы вынуждено пойти навстречу многочисленным просьбам жителей столицы. Одновременно мы надеемся с помощью этой меры уберечь всех находящихся в данный момент на территории столицы лиц кавказской национальности – смотри, значит не один только сектор Д, наверняка они сейчас по квартирам шарят! – от неконтролируемых вспышек праведного народного гнева… – То есть это они помочь хотят! Смотри, добрые какие нашлись!

Мы сидели под тысячеваттной хрустальной люстрой, в ярко залитой светом кухне. Было тепло, батареи пылали жаром. А нам было холодно и беспросветно.

Я понимала, что время безвозвратно упущено. Что думать надо было раньше, пока еще только начиналась вся эта компания в СМИ. И что теперь если только чудо…

Единственное чудо, которое я знала – было спрятано в маленькой коробочке у меня в кармане. Может, все-тки стоит разик нажать на кнопку? И, может быть, еще помолиться?

– «Сортировочная!» – раздался взволнованный голос Кости. Он тоже все это время не отрывался от своего компьютера, стукая лихорадочно по клавишам, и время от времени присвистывая сквозь стиснутые зубы. – Состав собирают на «Сортировочной». А фургоны к платформе подгонят через Юрьевский переулок. И повезут их, выходит, куда-то там по рязанке. В мордовские лагеря, что ли? Или дальше еще куда? Ладно, щас проверю…

– Ну и что нам это знание дает? – скептически отозвался Оскар.

Я выскочила в коридор и отчаянно надавила со всей силы на кнопку.

Через мгновение в кармане у меня залился бешеной трелью сотовый телефон.

– Насть, ты свихнулась?! Чего людей зазря дергаешь? Тем более среди ночи. Проверили, тихо у вас все. А за ложный вызов знаешь чего бывает?! Теперь ко мне еще приебутся – и чего я тебе прибор вооще дал, да может, когда давал, чего-нибудь не так объяснил. Велели, короче, срочно тебя по новой проинструктировать. И пиздюлей заодно навешать.

– Степка, не ругайся, это не у нас. Это я вот почему звоню. Слушай, сейчас к платформе «Сортировочная»…

Закончив разговор, я вытащила планшет. Включила, и, как всегда, сразу оказалась на сайте нашего «Института». Телефоны сотрудников, код доступа, а, вот оно – телефон священника АНРПЦ…

Трубку взяли с первого же звонка.

– Отец Геннадий, здравствуйте, извините, что я так поздно. Это Настя, из третьего акушерского. Понимаете, нам тут срочно нужна молитва. Что-нибудь такое о чуде…

*

С детства не понимала, когда в книге там или в фильме, кого-нибудь публично казнят. Не как сейчас – тайком, на рассвете, в каменном мешке или на дальнем каком-нибудь полигоне. А на площади, при скоплении людей, среди множества сочувствующих. И вот все стоят и жалеют бедного какого-нибудь Робин-Гуда, или знахарку, вылечившую пол деревни, или вообще ни в чем не повинную королеву. А потом всеобщее: «Ах!» – и ноги задергались в воздухе, или голова полетела с плеч.

Всегда злилась – ну чего они все стоят? У них рук нет, или оружия? У плотников вон, у всех до одного топоры, про охотников или там мясников вообще уж не говорю. У вас на глазах убивают кого-то, по вашему мнению, зазря – так вы не стойте столбом, идите и отбивайте! Охрана? Да сколько ее там, той охраны! А вас ведь целая площадь! Закон? Да на хрен вам такой закон?

Оказалось, не я одна – многие на свете так думали. Поэтому со временем от проведения публичных казней отказались. Теперь – только каменные мешки и дальние полигоны.

А жалко!

Под скептическое ворчанье Оскара, что, мол, ни к чему это, конечно, не приведет, и Костино унылое: «Три процента! Поймите, машина дает три процента, за то, что мы там сможем чем-нибудь помешать! И даже, если честно, не три, а только два, семь десятых и корень из двух дает», мы все оделись, и высыпали на холод, на ходу разбирая имеющиеся в нашем распоряжении транспортные средства.

Мама оставила в интернете краткое сообщение с призывом ко всем людям доброй воли собираться вблизи платформы «Сортировочная», и образовать «живое кольцо». В крайнем случае, всем дружно улечься на рельсы. И не дать свершиться величайшей несправедливости, страшному преступлению, направленному против ни в чем не повинных людей. Неужто народ, подаривший миру Пушкина, Достоевского и Толстого, в середине 21-го века…

Короче, воззвание вышло кратким, но весьма поэтичным.

*

В такую погоду принято говорить, что нужен снег. Но если не считать жестких каемок инея по краям тротуаров, вокруг все было черным-черно. Месяц в небе еле обозначался узеньким серпиком, мерцанье звезд скорее угадывалось сквозь толщу смога и облаков.

Пространство у платформы Сортировочная, освещенное тусклыми желтыми фонарями, уже не вмещало заполнившего его народа. А люди все шли и шли.

Со всех сторон, перелезая через рельсы, просачиваясь сквозь бесчисленные дыры в заборах. Светя себе фонарями, спускались по еле заметным тропкам, с высокой насыпи вниз, к путям. Топали по ветхому железнодорожному мосту со скрипящими опорами. Вытекали темными ручьями из жерла туннеля.

Оказавшись на небольшом пятачке, ограниченном с боков мертвенно поблескивающими витринами закрытых на ночь киосков, спереди – платформой, а сзади – Москвой в лице Юрьевского переулка, люди останавливались, радостно окликали друзей и знакомых, притоптывали от холода ногами, возбужденно переговаривались между собой, смеялись, делились пирожками, горячими и горячительными напитками. Кто-то снимал происходящее камерой, кто-то – на телефон. Звенели на разные голоса сразу несколько гитар – где рок, где барды, а где и вовсе попса. Каждый выбирал песню для себя, подходил ближе, и радостно подпевал.

Людей доброй воли оказалось неожиданно много. Не поместившиеся на узеньком пятачке, они кучковались на путях, висли на заборах, лезли на крыши будочек и киосков. И по-прежнему продолжали подходить еще и еще.

Вплотную к пассажирской платформе стоял товарняк вагонов на двадцать пять-тридцать. Всем вагонам места, конечно же, не хватило, поэтому хвост состава терялся где-то там, далеко позади платформы. Двери вагонов были закрыты, и у каждой маячило по два-три человека в форме. Они затравленно озирались, в разговоры не вступали, и на провокации не поддавались. У въезда на станцию стояли две полицейские машины, откуда через равные промежутки времени раздавались по матюгальнику призывы не бузить и разойтись по-хорошему.

Фургонов с надписью пока нигде не было видно. Но никто не сомневался, что они скоро подойдут, некоторые даже отслеживали через гугл-мэп их продвиженье по городу.

По углам периметра один за другим вспыхивали костры. На растопку шли деревянные ящики, собранные по задам киосков, ветки деревьев, растущих по краям железнодорожной насыпи.

Я стояла у костра, грела ладони стаканчиком кофе из чьего-то термоса, улыбалась Косте, зябко кутающемуся в дедову телогрейку, в которой он тонул, слава Б-гу, весь целиком – лишь кончик носа выглядывал, да снизу носки ботинок – и чувствовала, как меня захлестывает всеобщее воодушевление. Конечно, мы победим! Ведь нас тут столько! А их – всего ничего, жалкая какая-то горсточка. Какие к чертям десятые, не говоря уж об иррациональном корне из двух! Смешно! Да сто процентов, что у них ничего не выйдет!

– Здравствуйте, Александр Менделевич!

– Здравствуй, Славин Паша!

Они обнялись – Оскар и высоченный парень в косухе, косая сажень в плечах, лысый и бородатый. Ухо, повернутое ко мне, проколото было раз, наверное, двадцать, гвоздики-брильянты так и сверкали. Маленькое светло-желтое – золото? платина? – колечко пересекало левую бровь.

– Вы! Все-тки, точно вы! Ну, ежкин кот! Натаха когда сказала – не поверил! От ведь бывает! Думаешь – помер человек, а он вовсе даже живой! Ну, так надо ж за это выпить!

Оскар досадливо поморщился.

– Потом, Паша. Когда все это закончится.

– Ну, как скажете.

Они сели рядом, на сваленные у костра ломаные ящики. Оскар вытащил «Беломор», но парень, остановил его энергичным жестом, щегольски щелкнул вынутым портсигаром:

– На, Менделич, не позорься! Ну что это! Приличный человек, и курит всякую дрянь! Вот берите, все не та отрава, а вставляет вовсе не хуже!

Но Оскар только отмахнулся.

– Не надо, Паш, я к своим привык.

Закурил, и тут же закашлялся.

– Ну, Паша, докладывай обстановочку.

– А чего, обстановочка херовая. Наши все, конечно, кто в наличии, подгребли. Тем более у многих тут свой интерес оказался. Они ж там как думают – оторвали пацана от семьи, сунули в приют или, скажем, на усыновление – и все, сразу он сирота безродная. А вот вам на это индейская изба! – и Паша энергично потряс сложенной комбинацией из трех пальцев. – Пацаны, конечно, боевые все, с опытом, кое у кого армия за плечами с точками всякими горячими, ну и здесь, в Москве, кой какой опыт приобрели. Но ведь и с той же стороны не одних фраеров согнали! Небось, там и солнцевских много, и бутовских хватает, да и из глубинки в Москву не худших парней берут. Считай, ихняя лимита вся, как на подбор.

– Как это— солнцевские и бутовские? – не поняла я. – Разве против нас не одна только полиция?

Павел снисходительно усмехнулся.

– А полиция, ты думаешь, кто? Те же наемные работники. Это ж раньше такого быть не могло, чтоб человек одновременно был и ментом, и допустим, гопником. А сегодня никого уже не колышет, чем ты зарабатываешь в свободное от работы время. Скажи спасибо, если они ОМОН не пришлют. Туда вообще нынче только из колоний берут. Малолетних мокрушников. Думаешь, почему, русский спецназ стал настолько крут, что нас теперь любые моджахеды боятся? На Руси никакой талант зазря не пропадет!

– Ладно, Паш, кончай заливать. Тебя послушать, у каждого за спиной если не тюрьма, так колония.

– А что, не так, разве? Да вы ж, Менделич, и сами теперь должны понимать. По мне, кто хоть раз не сидел, считай, что и не человек вовсе! Так, полчеловека! Вот они – Паша пренебрежительно махнул рукой на топчущихся у костров и весело подпевающих гитарам людей доброй воли – разве что понимают? Жалко их! Зря их мать твоя сюда согнала. Перестреляют их, как до дела дойдет, ни за грош. Герои, ептыть! Так бы мы разобрались между собою по-тихому, а теперь… Ишь, распелись, пикник им здесь! Любое дело, дай волю, в забаву превратят. Главное, вот так, смеясь, все ведь и передохнут. С песнею на устах, пулей в башке и пол-литрой в брюхе. Не успев ни понять, ни сообразить, чо вооще вокруг происходит. От монашков этих мелких, ну, которых ваш поп привел, – и то больше пользы. Вон, расселись по заборам и деревьям, уставились на дорогу, и ни гу-гу. Ждут. Понимают, что дела вокруг серьезные затеваются. Замерзли, небось, все, как цуцики, а не слезают. Пойду, хоть чаю им велю раздать, или покрепче чего там.

– А ты, Паша, как я понимаю, у наших ребят за главного? – как-то подозрительно ласково поинтересовался Оскар.

– Ну да, – парень неожиданно смутился. Тон его, из уверенного, стал вроде как виноватый. – Ну, понимаете, так получилось. Вас же не было, Александр Менделевич.

Минуты текли. Время от времени кто-нибудь с треском разламывал новый ящик, подбрасывал дров в костер, и сноп искр взлетал высоко-высоко, в черное небо, рассыпаясь там, точно маленький фейерверк. Месяц к тому времени совершенно исчез, и на звезды уже даже не намекалось.

Неожиданно по толпе полетела весть, что фургоны уже здесь, за углом. Длинная, почти бесконечная вереница. Но ближе они не подходят, и людей оттуда не выгружают. Видимо, ждут, пока нас всех отсюда разгонят. И что надо же что-то делать – люди ведь там замерзнут. Женщины, дети, старики. Нам-то тут хорошо, с гитарами у костров… С чайком да с водочкой.

– Так надо туда идти! – крикнул кто-то в толпе. – Ломать двери, рвать брезент, выпускать людей! Какого х@я мы здесь топчемся!

– Точно! – откликнулось сразу множество голосов. – Двинулись! Каждый в руки по ломику, и вперед!

И вдруг, откуда-то с неба, причем даже не с одной, а словно бы со всех сторон сразу, как в концертном зале или кино, послышался чей-то добродушный, с легкою хрипотцой, и вроде даже негромкий голос.

– Кхе-кхе-кхе! Раз дрова, два дрова, три дрова! Проверка связи. Короче, эта… всем не двигаться и заткнуть пасть!

Толпа разом замерла и уставилась вверх, в черные, беспросветные небеса, ошеломленно обшаривая их глазами в поисках источника звука.

– Господа! – увещевающе, почти по-отечески, зажурчал голос с неба. – Вам что тут, всем жить надоело? Или впрямь подумали, что зависит от вас что-нибудь? Просто, как вчера родились, ей-Б-гу! – голос рассыпался снисходительным смехом – Ну, кто вас тут спрашивает? Как наверху решат, так все и будет. Давно пора понять, что ни от кого из нас ничего не зависит. Думаете, меня кто-нибудь спросил? Думаете, я по своей воле вместо того, чтоб в постели спать, тут с вами на холоду базарю? Все, короче, побузили и хватит. Дайте нам теперь спокойно людей в поезд пересадить. Вы б хоть о них немножко подумали – у вас тут, понимаешь, игры свои политические, а они, бедные, из-за вас там мерзнут. У нас-то с вами времени навалом. А они, там, в фургонах, глядишь, к утру, перемерзнут насмерть. Некрасиво как-то выходит. Вы вон все в шубах, в ватниках, да у костров, а они там, между прочим, кто в чем друг к дружке жмутся. Вы б их хоть пожалели! И учтите – тут голос заговорил строже – мы тут все нормальные пацаны. И, пока, никто из вас не полезет, куда нельзя, или, скажем, не начнет сдуру херь всякую нести в матюгальник, мы – зуб даю! – никого из вас зря не тронем. Ну чего там – собрались, побазарили – с кем не бывает. Надо ж народу как-то пар выпускать, что ж мы, не понимаем. Но если чего – тогда уж, господа хорошие, извиняйте. Не пугаю, но предупреждаю. Тут со всех сторон снайпера понатыканы, так что каждый из вас, считай, что на мушке, чуть чего – и чпок! А чурки по Москве больше ходить не будут. Это дело решенное, без нас и без вас, в верхах. Так что, спасибо за внимание, и, на вашем месте, я бы шел уже домой по-хорошему. Чего зря жопу-то морозить? И не забывайте – там люди мерзнут и ждут.

Толпа застыла в растерянности. Люди переглядывались. Недоуменно пожимали плечами. Каждый боялся первым заговорить, шевельнуться. Привлечь к себе лишнее внимание. Всех сковывала мысль об окружающих снайперах.

И тут, прямо рядом со мной, раздался громкий скрип досок. Моя, затеявшая все это, мама не собиралась так просто сдаваться. Легко, как девочка, взлетела она на гору ломанных ящиков и звонко, безо всякого матюгальника, но так, чтоб слышно было сразу всем, выкрикнула:

– Но послушайте…!

Закончить фразу она не успела. Прилетевшая будто ниоткуда пуля, прервала маму на полуслове. Она дернулась, словно поперхнувшись, кубарем скатилась вниз с ящиков, упала, да так и осталась лежать на земле.

Не знаю, какой реакции они от нас ждали. Наверняка думали еще сильней напугать. Но только результат получился обратный. Толпа дружно ахнула, взревела, и резко, единым гигантским движеньем рванула за угол. Размахивая досками, ломами, лопатами, ножами, гаечными ключами. Некоторые спотыкались и падали. Но люди, не останавливаясь, бежали дальше по их телам. Думаю, бежали и те, кто вовсе даже не хотел никуда бежать. Лично я, больше всего на свете, хотела вернуться к маме. Мне была абсолютно невыносима мысль, что она лежит там сейчас, совершенно одна, на голой земле. Но ясно было, что попробуй только я повернуть назад, и меня тут же затопчут. Теперь ни у кого из нас просто не было выбора. Потерявшая человеческий облик толпа несла нас вперед, и, если б кто замедлил шаг, немедленно б растоптала.

Кстати, хромого Оскара затоптали б уже сто раз, не охраняй его все время с боков ребята из «восемнадцатого». Я тоже пару раз чуть не упала – и каждый раз думала, что всё, даже если останусь жить, ребенка наверняка потеряю. Но оба раза меня подхватывали с двух сторон чьи-то сильные, крепкие руки. Во второй раз, я умудрилась, скосив глаза, разглядеть, что это были «тимуровцы», но не сразу уразумела, что это была вовсе не случайность. Скауты АНРПЦ сновали в толпе, точно лейкоциты в потоке крови – поддерживали, подхватывали, не давали упасть. Думаю, только благодаря им удалось уцелеть мне и Косте. Ведь у нас у обоих был смещен центр тяжести.

И мало кто заметил, как откуда-то с крыши дестиэтажки на Юрьевском, птичкой слетела, похожая на изломанную куклу, человеческая фигурка.

– Ха! – выдохнул за моей спиной Пашка. – Они думают, у нас снайперов своих нет!

Почти безоружные обезумевшие люди расшвыривали охрану, штурмом брали грузовики, разрезали на лоскутки толстые полотна брезента, запрыгивали внутрь, ссаживали, передавая друг другу закоченевших обитателей сектора Д, растирали им руки-ноги, укрывали снятыми с собственных плеч шубами и пальто, оттаскивали в сторону, уводили подальше отсюда переулками, грузили в свои машины и авиетки, разбирали по домам стариков, больных, матерей с маленькими детьми…

И все это – на фоне рукопашного боя, ни на миг не затухающей перестрелки, частично, правда, происходившей в буквальном смысле «в верхах». Во всяком случае, каждый обнаруживший себя вражеский снайпер, похоже, недолго заживался на этом свете.

Но дрались все же не мы, не интеллигенция. Дрались профессионалы. Мы же, если нам не везло, просто падали жертвой. Как, например, моя мама.

Впрочем, что я! Моя-то мама вовсе не пала жертвой! Наверняка она, как всегда, точно знала, что делает. Просто она совершенно сознательно решила геройски погибнуть!

Как всегда, ни о ком из нас не подумав.

Ближе к утру в воздухе потеплело. Бой к тому времени совсем уже стих. Большинство людей – те, кто еще был на своих ногах – разошлись. Остались брошенные, покореженные остовы грузовиков, трупы, тяжелораненые. Несколько человек оплакивали мертвых, и пытались хоть чем-то помочь живым. В основном это, конечно, были скауты АНРПЦ. Тут-то и выяснилось, что большинство из них, среди прочего, прошли не слабую медицинскую подготовку. Скауты перевязывали раны, накладывали жгуты, сооружали шины из подручного материала.

Крупными хлопьями повалил мокрый снег. Достигая земли, он таял, превращаясь в слякоть. которая, смешиваясь с кровью, приобретала грязно-розовый цвет. Мы все топтались в этой грязно-розовой жиже, чувствуя, как она проникает сквозь неплотные швы в нашу осеннюю обувь.

И вот тут-то, сверкая мигалками, и оглушая сиренами, подъехали «воронки», и, что более ценно, «скорые». В них загрузили всех, кто еще не успел или уже не был в состоянии уйти. Наши к этому времени все уже благополучно скрылись с места происшествия, включая упиравшегося Костю и безутешного Оскара. С ними я отправила в Яхромку Давида с Анджелой и маленьким Арсиком, и несколько их самых близких друзей. Много людей мы взять не могли, нас и самих ведь в доме немало.

Я осталась с мамой, справедливо рассудив, что беременной мне, скорее всего, ничего не сделают, а зато всем остальным могут, и даже очень.

У мамы в лице не было ни кровинки. И я все никак не могла понять, дышит она вообще, или нет. Но пульс-то у нее точно был – я все время проверяла. Не на запястьях, нет, запястья были жесткие и холодные. На сонных артериях.

Охранять меня остался «тимуровец» Коля. Моим он сказал, что за меня могут не беспокоиться. Потому что, хотя ему еще только двенадцать лет, у него черный пояс по карате, и стреляет он лучше всех в отряде. А что лет ему мало, так это же хорошо. Лишний раз не станут доебываться.

Но к нам никто особо и не вязался. Только проверили документы, и без звука позволили мне ехать с мамой в больницу. Фельдшер – девочка моих лет, может, даже из моего медучилища – надела ей на лицо кислородную маску, подключила аппарат, я простилась с Колей, и мы поехали в Склиф. А снег все шел, и вокруг все становилось белым, свежим и чистым.

*

– Как я уже сказал, пуля, попавшая в голову вашей матери, вызвала повреждения, несовместимые с жизнью.

– Но ведь она дышит! И пульс есть! Вот же, на мониторе!

– Дышит, к сожалению, не она, а аппарат ИВЛ. А сердечная деятельность сохраняется благодаря препаратам, которые она получает внутривенно. На энцефалограмме же – вот, можете убедиться, абсолютно прямая линия. То есть тело, благодаря нашим усилием, пока еще, так сказать, живо, но мозг в этом, к сожалению, более не участвует. Выражаясь, так сказать, метафорически, ваша мама больше не с нами. Примите мои соболезнование.

– Но ведь когда мы ее привезли, она же дышала! Сама! И пульс был. Я точно знаю! Я все время проверяла! На сонных артериях. Я не могла ошибаться! Я фельдшер-акушерка.

Лысый квадратный очкарик в мятом халате устало потер переносицу.

– Видите ли, коллега, поскольку было холодно…. Пониженная температура творит иной раз такие чудеса. Но они, увы, длятся недолго. Так сказать, прощальный подарок Деда Мороза… Анастасия Викторовна, соберитесь, пожалуйста. Я понимаю, что вам тяжело, но нам с вами еще надо решить один небольшой вопрос.

Я чувствовала, что вот-вот упаду. Перед глазами плыли круги.

Значит, все было зря. Мое сиденье рядом с ней в тающем снегу. Наша поездка сюда, с сиренами, на красный свет, на пределе возможной в городе скорости. Кислородная маска. Прикосновенье девочки-фельдшера к моему плечу: «Ну, видишь! Успели все-таки довезти! Теперь все будет точно о-кей!»

Оказывается, все было кончено еще там. Еще тогда. Пуля, попавшая в голову, убила ее на месте.

Я почувствовала, что из меня, как из лопнувшего шарика, разом выпустили весь воздух. Больше можно было не держаться, не разыгрывать из себя крутую. Можно просто упасть, где стояла, свернуться клубочком, и пусть со мной делают, что хотят.

– Анастасия Викторовна, вам плохо? Подать воды? Присядьте, пожалуйста. Вот так, вот так… осторожненько… Катюш, где у тебя нашатырь?

Едкий, выбивающий слезы и сопли запах, немедленно прочистил мозги.

– Пришли в себя? Хорошо. Так вот, последний вопрос. Вы, разумеется, в курсе, что ваша мама была приблизительно на двадцать шестой – двадцать седьмой неделе беременности? Конечно, при данных обстоятельствах, вряд это ли имеет большое значение, но вот, здесь у меня заключенья УЗИ, плод при ранении не пострадал. Если извлечь его сейчас посредством кесарева сечения, то он, с большой вероятностью, окажется жизнеспособен. Конечно, учитывая ваш возраст, и собственное интересное положение, вряд ли вы будете заинтересованы… Но я, все-таки, счел своим долгом сказать… Кстати, это мальчик.

Мама беременна?! На двадцать шестой неделе?! Интересно, в курсе ли Оскар?

Страшная, чудовищная боль потери немедленно чудесным образом сдвинулась куда-то на задний план. Шестеренки в моей голове автоматом завертелись в привычном ритме. Двадцать шесть или двадцать семь – две большие разницы, тут ведь каждый день на счету! Будем исходить из худшего варианта, стало быть, двадцать шесть. Это о-очень маленький ребенок, куда меньше, чем был даже Лешка. Значит… значит надо позвонить Лике!

Я прошу врача дать мне несколько минут на раздумья, в конце концов, аппаратура пока работает, и жизненные параметры на мониторе все еще неизменны.

Выскакиваю в коридор и набираю знакомый номер. Кратко, в двух словах, ввожу Лику в курс дела.

– Как, твоя мама! – ахает она в трубку. Я как-то упустила из виду, что за эти месяцы они успели познакомиться и подружиться. Пару раз Лика консультировала маму на родах, выезжала к ней на трудные случаи. Даже умудрилась заслужить у мамы высокое звание «очень толковой». И вот теперь все это оборвалось.

Но Лика врач, и немедленно берет себя в руки.

– Нельзя, чтоб ее кесарили в Склифе! В Склифе у ребенка почти что нет шансов! Добивайся, чтобы… тело.. перевезли на Четвертый Вятский, в родилку для недоношенных. Там хоть какие-то условия будут, да и я, если что рядом, подсуечусь. Поговори с ними! Если согласятся, дай мне сразу знать. Я пулей туда, и все подготовлю.

– Согласятся, куда они денутся! Да какая им разница!

Оказывается, разница есть, и еще какая.

Я доказываю, убеждаю, молю, предлагаю любые деньги. Все напрасно, они уперлись. Талдычат о какой-то опасности – для кого? Для мамы? Так ей уже все равно. Для ребенка? Так ему, пока он внутри, абсолютно без разницы, а снаружи ему будет безопаснее оказаться как раз вовсе не здесь, а там.

Да, в принципе я права… Но… понимаете, есть тут один нюанс. Короче, нет. Ни за что. Невозможно. Или здесь, или вообще нигде.

В середине разговора я чувствую, что кто-то дергает меня за рукав. Легонечко, словно бы случайно. Раз, другой, третий. Наконец я оборачиваюсь.

Медсестра Катя, стоящая за моей спиной, еле заметно кивает на дверь.

Мне тут же срочно требуется в туалет. Катя выскакивает следом, и в двух словах, по дружбе, ну, как своей, тоже, как-никак фельдшер, разъясняет скрытый нюанс.

– Мамка твоя здоровый человек была, так? Почти и не болела ничем никогда. Органы у нее внутри все целые – ну там сердце, почки, печенка? И группа крови – первая минус. Все, короче, высший сорт, экстра. Если тут порежут – здесь же и вскрытие сделают. Патанатомия у нас в подвале. А отделение пересадки на первом, два шага по лестнице вверх. Ну, соображаешь? А тело потом зашьют, и как догадаешься, чего у нее там внутри не хватает? Обратно же вскрывать – проверять, все ли на месте, не станешь.

Да, я соображаю. Я целую Катю от полноты чувств в щеку, и вихрем влетаю в кабинет.

– Значит, это, совсем забыла сказать. Ну, мама же моя была человек передовой, современный. Так вот, она все свои органы завещала на пересадку отдать. Честно-честно, она нам много раз говорила. Все-все, даже роговицу глаза. Так что готовьте контейнеры, и погнали. Ну, где, что надо подписать? А хотите, частную скорую оплачу? И так столько времени потеряли.

Знаю, звучит наверно чудовищно. Но, во-первых, я была совершенно уверенна, что мама, будь она в курсе, ничуть не стала бы возражать. Сама, будучи на моем месте, наверняка поступила бы так же. А во-вторых, выхода у меня все равно никакого не было. Мне надо было спасать брата.

По дороге я успела позвонить Лике и Оскару. Лика, явно на бегу, крикнула, что едет. А Оскар выслушал меня молча, и ничего не ответил.

*

Позже выяснилось, что Оскар смог воспринять лишь первую часть моего сообщения. Слов: «Мамы больше нет» для него было более, чем достаточно. Остальное просто не могло иметь никакого значения. Поэтому Оскар сразу же отключился.

Это потом он станет бегать ежедневно в больницу, скандалить, требовать свиданий, и, в конце концов, добьется разрешения сидеть с сыном ежедневно часами, прижимая его к груди по методу «кенгуру». Будет ругаться с Марфой, требуя чтобы не ленилась, и сцеживалась побольше, а то ребенку там суют всякие мерзкие смеси, и ему от них плохо. Станет обсуждать с нами всякие мелкие и крупные победы – уменьшили режим ИВЛ, сняли совсем – задышал сам, отключили капельницу, убрали зонд – начал глотать, достали из инкубатора… Но пройдет еще много-много дней, пока мы все увидим Глебушку, нашего самого-самого младшего брата, не на экране мобильника, а воочию, и сможем, наконец, к нему прикоснуться.

К этому времени все уже будут знать, что глаза у Глеба зеленые – непонятно, в кого, нос с горбинкой, как у Оскара, а волосы черные, как смоль, и гладкие – как у мамы.

Первую порцию молозива сцедила для брата я, сидя в приемнике роддома для недоношенных, и дожидаясь, когда Лика выйдет ко мне, и все расскажет. А что? Молозиво ведь есть где-то с двадцатой недели. Правда, его мало – за полтора часа мне еле удалось выдоить из себя жалких пять миллилитров.

– Ну что ж, – сказала Лика, входя и стягивая с волос бандану. – Чудный мальчик, 900 грамм, 35 сантиметров. Пара порций сурфактанта, так он, глядишь, у нас и дышать сам начнет. Словом, есть шанс, что все будет хорошо. Настя, ты чего?!

Но я ничего не могла с собою поделать. Слезы лились из меня ручьями, потоками, во мне точно открыли кран.

Впрочем, девочка на ресепшене деликатно отвернулась, а Лики я не стеснялась. Лика была своя. Почти как сестра. Почти как мама.

Меня к брату не пустили. Тут даже Лика ничего не смогла поделать. Пришлось довольствоваться наспех сделанным ею смазанным снимком.

Прошла санитарка с полным ветром воды, попросила всех сидящих поднять ноги, и стала быстро елозить тряпкой под стульями. Я сидела с поднятыми ногами, не переставая плакать.

– Девушка! – сочувственно сказала она мне. – У нас тут с утра священник придет, и всех стремных младенчиков покрестит. Хочешь, и твоего покрестит тоже? Ты только записочку с именем оставь медсестре в приемном.

Но я помотала головой. Лика же сказала, что все будет хорошо. А Лике я верила больше, чем Б-гу.

К тому же и отец у ребенка еврей.

Ждать было больше нечего, и я собралась домой. По лестнице мимо меня вихрем пронеслась бригада из отделения пересадки, помахивая контейнерами.

В метро было сумрачно и душно. Казалось, даже на пересадочных станциях резко убавилось освещение. Немногочисленные пассажиры на скамейках вокруг казались не живыми людьми, а картонными фигурками, частью невесть кем придуманной и топорно исполненной декорации.

У выхода к монорельсу стояли менты, и проверяли у всех паспорта. Мой их не заинтересовал.

Дома меня ждали опрокинутые лица взрослых и плач детей – Таня впервые в жизни осталась без своей порции грудного молока, а Света плакала с ней за компанию. В глазах Варьки и Васьки застыло молчаливое недоумение. Я велела им собираться в школу, а Гришке и дяде Саше разбираться с похоронами – Оскар был явно неадекватен, и в тот момент ни на что не годился. Косте я велела подождать – у меня не было сил с ним общаться. Казалось, его прикосновения причиняют боль. От принесенного им чая я отказалась.

Крепко обняв Марфу, я ушла с нею вместе плакать. В самую дальнюю, дедову комнату. Туда, где, плотно закрыв глаза, можно было вообразить, что сейчас лето. Траву только что скосили, и вокруг все спокойно и хорошо.

*

Хоронить то, что осталось от мамы, собралась чуть не вся Москва.

Приехало столько людей, что, конечно, на нашем Яхромском кладбище места не хватило и половине. Большинство осталось за воротами. Казалось, весь склон кладбищенского холма усыпан людьми, пришедшими проводить нашу маму.

А между тем был мороз, хотя солнце вроде как тоже было. Во всяком случае, снег так сверкал, что глазам становилось больно. Приходилось прикрывать глаза от этого блеска, стараться смотреть только прямо перед собой, и все равно, стоило зазеваться, как опять глаза начинали слезиться. Кроме того, было ужасно скользко. Мы с Костей шли осторожно, поддерживая друг друга под локоть. Со стороны, наверно, смотрелось очень комично.

Было множество речей, но я ни одной не запомнила, точнее они все слились для меня в одну: «Редкий, необыкновенной души человек, невосполнимая для всех потеря, людей, как она, не бывает, других таких больше нет…» Одним словом, ничего нового.

Я двигалась просто на автомате. В голове крутилось одно: как их всех рассадить, и чем угостить. Дом-то все-таки не резиновый, хоть иногда и кажется.

Но все как-то утряслось. Во-первых, далеко не все пошли к нам домой – мы, правда, никого особо не звали, но и не гнали никого тоже – кто пришел, тот пришел. Сидячих мест, конечно же, для всех не было, да со стоячими была напряженка, но мы, ничего, как-то справились. Даже умудрились каждого пришедшего оделить бумажным стаканчиком с водкой, вином или горячим чаем – кто чего пожелал, и вроде как никто не ушел обиженным.

Я, Марфа, Наташа и даже Васька с Варькой, бегали с чайниками и бутылками с кухни на крыльцо и обратно. Дверь вообще не закрывалась. Я боялась, что дети простынут на сквозняке, но где там, они ж у нас закаленные.

Повитухи, знахари и лекари всех мастей. Борцы за правду и справедливость. Люди, которых судьба свела с мамой когда-то в одном «воронке» или в одном «обезьяннике». Женщины, у которых мама принимала роды. Мужчины, которых мама любила, и которые любили ее. Подобранные и пристроенные мамой в разные годы бомжи и сироты. Сбежавшие из дому дети и подростки. Инвалиды войн и беженцы из горячих точек. Всякие-разные-прочие бывшие и настоящие горемыки. Многие нынче в богатых шубах, солидные и преуспевающие. Некоторые до сих пор в дурно пахнущем тряпье и чужих обносках.

Пожалуй, все пришли, кто был когда-либо спасен и обласкан мамой. Кроме, разве что, бесчисленных, прошедших через ее руки бездомных собак, кошек и лошадей. Да птиц, которых маме удалось когда-то выкормить из беспомощных, выпавших из гнезд птенцов.

Хотя птиц, между прочим, немало летало в тот день за окном. Несмотря даже на мороз. Может, и были среди них те самые, но кто же их разберет. Птицы-то ведь все на одно лицо.

Пришло также много чудиков и сумасшедших.

Косматый старик в овчинном тулупе поймал меня на крыльце, обнял и стал целовать, приговаривая: «Ах, Настенька, пропало, пропало будущее поколение! Я старый, помру скоро, а мамы-то твоей больше нет! Кому теперь продолжать мое дело жизни? Кто, кроме меня, да нее, да может еще пары-тройки людей понимающих, станет, скажем, окунать новорожденных в прорубь? А ведь только так, только через шок, можно пробудить в человеке скрытые возможности! Ты знаешь, что такие дети способны потом на самые невероятные вещи? Некоторые из них могут даже летать! Невысоко конечно, недолго, но ведь это только начало! Ах, нынешняя молодежь, такие все трусы, ведь они тени своей боятся! Никак не поймут, что только так, только радикальные меры, что без них человечество обречено вечно топтаться на месте…»

Я еле вырвалась, и уже с безопасного расстояния заверила старейшего русского акушера, что, на мой взгляд, он в прекрасной форме, и еще много-много лет будет с нами. Какие его годы? Ну, подумаешь – сто сорок семь! Наверняка он еще успеет воспитать себе достойную смену.

– Думаешь? – он смахнул набежавшую на глаза слезу, и пытливо уставился на меня: – А скажи-ка, Настенька, вот ты сама – не пробовала никогда летать? Мы ведь с твоей мамой когда-то тебя…

Но мне некогда было разговаривать. Новые гости спешили в дом, а старые из него выходили.

*

Когда в доме столько детей, тут некогда горевать. Ведь все время вокруг крутятся дети. Одних надо будить и провожать в школу. Другие в это время лезут на стол или подоконник, и их надо срочно стаскивать, пока не свалились. Просыпаются третьи, которых пора кормить сцеженным молоком из бутылочки. И все это время четвертые беспрерывно торкаются у тебя внутри, заставляя то и дело хвататься за живот и выдыхать: «Ух!»

Так что плакать у меня времени не было. Разве совсем уж глубокой ночью, в подушку.

А вот есть я не могла. В горле стоял постоянный ком, и я все сглатывала его, а он снова распухал, вызывая тошноту и полную невозможность даже смотреть в сторону еды.

Впрочем, Костя это быстро просек, и научился с этим справляться. Начал кормить меня с ложечки. Костя это называл: «кормить мальчика». Мол, дело тут вовсе не во мне, а в мальчике, который сидит у меня внутри. Мол, хорошо, я не хочу есть, но я-то большая. А мальчик маленький, ни в чем не виноватый, и наверняка голодный. Удивительно, но то ли вся эта чушь срабатывала, то ли просто мне хотелось побыстрей отвязаться от Кости, но я послушно открывала рот, и проглатывала очередную ложку, даже не вдаваясь чего, и не прерывая при этом какого-нибудь основного занятия – одевания, купания, шлепанья, укладывания спать. Так Костя и бегал за мной по всему дому, пока тарелка не пустела.

Поил меня Костя тоже из ложечки. Ну, то есть он пытался сперва из чашки. Но я то и дело, борясь с подступающими слезами, непроизвольно стискивала изо всех сил зубы. И вот, таким образом, однажды нечаянно откусила, и чуть не проглотила край чашки.

Переодеваться на ночь мне тоже казалось излишним. Так что, если б не Костя, я бы каждый вечер засыпала не только одетая, но даже и в обуви. Но он ежевечерне терпеливо раздевал меня, практически уже спящую, так и упавшую от усталости на кровать, в чем была. Утром же, ничего не поделаешь, приходилось одеваться обратно. Голой-то по дому не походишь – тем более, когда всюду дети.

На взрослых мне было как-то плевать. Они ведь уже большие, и сами могут о себе позаботиться. Могут и отвернуться, если им что-нибудь не нравиться.

На девятый день в доме собрались только самые-самые близкие. Надо было решать, как жить дальше. Хотя мне-то казалось – чего тут решать? Живем себе, и живем. Мама ведь и раньше часто куда-нибудь отлучалась. Ничего ведь, справлялись.

Когда все уже выпили, и закусили пирогом с капустой и творогом, испеченным лучшей маминой подругой тетей Верой, подняли первый вопрос – как теперь быть с детьми?

Под детьми подразумевались Варька, Васька и Таня. Мы, трое старших, вполне уже взрослые, и даже семейные, под это определение явно не подходили. А Глебушка, который боролся за свою жизнь в больнице, в расчет, похоже, и вовсе не брался.

– Я бы хоть сейчас взял к себе Танечку, – мечтательно произнес Алеша, нежно прижимая дочку к себе.– — Такая она лапушка, такая она моя! Да вот невеста моя ни в какую. Говорит, такой маленький ребенок такая большая ответственность! Нам же еще доучиваться надо, на ноги становиться. Не век же у родителей на шее сидеть. Так что… Но деньги я, конечно, буду на нее давать, как и раньше. Как только что заработаю, так сразу… Вы не думайте!

– Если тебе невеста позволит, – ввернул Гриша ехидно.

– Ой, да откуда она узнает! Я ей про заработки свои не говорю никогда ничего! Она так и думает, что у меня одна стипендия аспирантская есть. А у меня на самом деле и переводы, и редактура… – последние Алешины слова потонули в общем смехе.

– Короче, бедный ты, и бедная невеста твоя. При таком раскладе, помоги Г-дь вам обоим. Но только с чего ты взял, что кто-нибудь отдаст тебе Таню? – сказала я, когда все, наконец, отсмеялись.

– Ну, у нас-то с женой все проще, – немедленно перебил меня Ваня. В своем черном концертном костюме он казался гораздо старше, суше и строже того отвязного музыкант в джинсах и рваном свитере, что вечно сваливался к нам, как снег на голову, без предупреждения. – Она, конечно, тоже не в особом восторге, но раз уж так вышло… Короче, я готов хоть сегодня увезти Васю с Варей. Пусть только кто-нибудь соберет быстренько их вещи.

Близнецы изумленно уставились на него.

– Жить у вас? Но это же еще дальше от школы! – ахнула Варя.

Ванина семья жила в фешенебельном коттеджном поселке под Звенигородом.

– Да, как же наша школа? Ты сможешь нас туда по утрам возить? – спросил Вася отца.

– Школа? Хм-м, – Ваня явно не был готов к такому вопросу. – Ну, школу вам, по всей вероятности, придется сменить. Ничего, не страшно, будете ходить в другую. Правда, у нас в поселке дети в основном еще маленькие, поэтому своей школы еще нет, но наверняка ж есть какие-нибудь в Звенигороде.

– Какие-нибудь школы есть и в Яхромке, – заметила я. – Но мама хотела, чтобы Варька и Васька учились в этой. Там они и будут учиться. И вообще, я не понимаю – у нас что тут, аукцион? Почему вообще встал этот вопрос? Куда и зачем должны идти дети? Чем им здесь плохо? У нас же есть дом! Разве мы все, совместными усилиями, не в состоянии заменить им мать? Которая и при жизни (заметим в скобках), довольно часто отсутствовала? Что вообще так уж прям изменилось с маминой смертью?

За столом воцарилась полная тишина.

– Настя, голубушка, – осторожно начала тетя Вера. – Ты, похоже, не до конца понимаешь. Речь ведь не о том, чтоб дня два-три продержаться без мамы, выполняя ее руководящие указания. – Она ласково положила руку мне на плечо. Руку сразу же безумно захотелось стряхнуть, но я удержалась. – Ты пойми, по принципу «давайте просто жить, как и жили», у вас не получится. Рано или поздно кому-то придется брать на себя всякие основополагающие решения. Трубу, например, какую прорвет, или из малых кто-нибудь заболеет. Всякое ведь может случиться, и случается, поверь мне, изо дня в день. Так что тут с бухты-барахты решать нельзя. Это ж о взятии на себя полной ответственности за всё и вся разговор. И домище это старый уже, того и гляди развалится! И дети еще маленькие – кто за ними станет изо дня в день смотреть? Ты, что ль, все на себя возьмешь? Так у вас у самих с Костею мал мала меньше! Еще поглядим, как вы сами-то управитесь, – тетя Вера ласково усмехнулась этакою всепонимающею усмешкой. – Александр Семенович, вы что скажете? Вы же у них тут теперь за старшего?

Этого еще только не хватало! Черт знает что! Это чтоб дядя Саша распоряжался моим братом и сестрами?! Решал судьбу нашего дома?! Да если б не Марфа, его самого отсюда давно бы надо под зад коленкой!

Я заозиралась по сторонам в поисках поддержки. Но вокруг все отворачивались и молчали. Гришка не сводил глаз с Наташи. Марфа опустила голову и уставилась в пол, машинально покачивая ногой люльку с малышкой.

Я переводила взгляд с одного на другого, пока, наконец, не уперлась. Да, поседел за последние дни, как лунь, черты еще больше заострились, и руки беспрерывно дергаются. Ну и что из этого? Умом-то, надеюсь, еще не тронулся?

– Оскар, ты чего молчишь? Ты разве не старше дяди Саши? И разве не ты в последние годы был маме почти что мужем? Мы все помним, как ты еще недавно звал ее замуж! Так разве из этого не следует…

– Что, Настя, что из этого следует?! Я здесь даже не прописан. Ума не приложу, куда забирать из больницы Глебушку. И мне же еще потом поднимать его одному, без матери. Нет уж, решайте как-нибудь без меня.

Краем уха я слышала, как запинаясь, и через слово откашливаясь, заговорил дядя Саша. Что дом, мол, конечно, еще постоит, если особенно его как следует подлатать. Чем сам дядя Саша в ближайшее время и займется. Но все-таки лучше дом этот, при сложившихся обстоятельствах, продать, и выделить каждому из детей его долю. Тем более, что и мне, и Грише есть где в Москве жить. Дом большой, стоит, по его, дяди Сашиным прикидкам, немало. Тем более, считай в двух шагах от Москвы, да и участок при нем не маленький. Они с Марфой на ее долю и его, дяди Сашины сбережения, купят себе небольшое жилье, и тогда, пожалуй, смогут взять к себе на какое-то время Танечку. Тем более, если Алексей станет, как и обещал, помогать материально. Что же касается Васи с Варей, то ведь у них, в самом деле, есть отец. Вот он, тут сидит, и ни от чего не отказывается… Оскару же, как отцу Глеба, тоже, разумеется, кое-что от продажи дома перепадет… Кто ж говорит, Аглая Михеевна для своих детей хотела бы, конечно, иного. Но ведь ее больше нет, так что придется нам с вами как-нибудь…

Замечательно! И все, главное, молчат. Да что они тут все, белены объелись?!

Нет, пора кончать этот балаган!

– Дорогие гости! – громко, скоморошьей скороговоркой, затараторила я, вскакивая с места. – А не надоели ли вам хозяева?! Дверь-то во-он там – я сделала театрально-широкий жест. – Скатертью дорога! Смотрите, не заблудитесь! Дядь Саша, – обернулась я уже непосредственно к предыдущему оратору. – А ты-то у нас с каких пор прописался? Брак у вас, и верно, зарегистрирован, но документы-то на прописку вы еще только подали? Так ведь я, как я теперь ответственный съемщик, могу же и передумать!

В общем, так. Дом этот мой – ну, раз вы все так легко от него отказались. И Варька с Васькой мои! И Таня тоже моя! А все остальные пошли нах, духу вашего чтоб здесь не было! Нечего тут больше решать! Поминки окончены, все свободны, всем спасибо! – Тут воздух у меня в легких кончился, я закашлялась, захлебнулась, несколько раз судорожно вздохнула, чувствуя, как перед глазами у меня все плывет. Однако я героически устояла на ногах, вовремя схватившись за край стола.

Варька после рассказывала, что лицо мое в тот момент побагровело, глаза грозно выпучились. Вид, короче, был устрашающий. Специально народ пугать.

Все, действительно, испугались. И никто больше не стал со мной спорить.

*

Совсем замять трагедию у платформы «Сортировочная» было невозможно. Слишком уж много пострадало людей, да не одних только безвестных обитателей сектора Д, а, наоборот, людей солидных и широко известных, в том числе и за рубежом. Среди погибших были ученые, журналисты, художники. Была истинно золотая молодежь – славные дети славных и у нас, и за границей родителей. И просто крупные блоггеры, чье исчезновение из сетей не могло пройти незамеченным.

По сети в неимоверных количествах расползались фотографии – от любительских, мутных из-за недостатка света, до цинично-подробных профессиональных снимков. Ребенок, застреленный на руках у матери. Парень, поддерживающий убитую девушку, с мертвым запрокинутым лицом и аккуратной дырочкой посередине лба. Истерзанные тела упавших и растоптанных толпою людей. Все это, разумеется, дополнялось многочисленными пояснениями и рассказами очевидцев.

В государственных СМИ как-то невнятно оправдывались. Мол, ночью у Сортировочной ситуация просто вышла из-под контроля. В чем, конечно, немалую роль сыграла абсолютно никем не запланированная гибель нашей мамы. Никто, мол, не ожидал от случайного скопления случайных людей столь ожесточенного сопротивления властям. Никто не думал, что начнется стрельба, и что стрелять будут так много, да еще и на поражение.

В общем, как и всегда в таких случаях, истинным виновником оказался никто. И с него наверняка со всей строгостью спросили!

Анджела и Давид со своими поселились у нас во флигеле. Обогревались невесть где добытой буржуйкой, мылись в тазике, за все без конца благодарили, и уверяли, что после сектора Д это прямо-таки царские условия.

Все бывшие обитатели сектора Д получили какой-то временный, шаткий и ненадежный вид на жительство. Вернуть их назад за колючую проволоку никто так ни разу и не пытался. Несмотря на это они почти не выходили из дому, а выходя, старались передвигаться незаметно, как тени, наматывая на лица шарфы и поднимая выше воротники. В основном они обивали двери разных посольств, делая все возможное, чтобы быстрее раздобыть визу и оказаться как можно дальше от наших негостеприимных краев.

Многие подавались обратно на свои Родины, особенно если причины переезда в Москву были в свое время чисто экономическими.

Однажды, проходя мимо маминой комнаты, я краем уха слыхала, как Оскар давал интервью по скайпу. Хорошо поставленным учительским голосом, Оскар заверял невидимых собеседников, что лично он не видит в сложившейся ситуации вообще никакой проблемы. Москва ведь этих людей давно уже де-факто вместила. Осталось лишь по-человечески их разместить. А что? Они, между прочим, вполне заслужили. Многие проработали на город больше десяти лет почти забесплатно. Им теперь по всем законам положено льготное государственное жилье…

Кто-то из олигархов, чьи люди, по слухам, были лично причастны к происшедшей трагедии, предоставил в распоряжение беженцев несколько корпусов своей личной застройки в Ю. Бутово. Туда, в конечном итоге, заселили тех, у кого не нашлось ни физических, ни моральных сил уезжать и начинать где-то в дальних краях жизнь сначала. Таких, впрочем, оказалось не слишком много.

Большинство предпочло воспользоваться помощью Красного Креста и прочих международных человеколюбивых организаций.

Так что в одно прекрасное утро мы провожали Анджелу с Давидом и их друзьями на самолет в Америку. Мы плакали, целовались, желали друг другу удачи и счастья. Обещали не терять друг друга из виду, обменивались контактными телефонами.

Самолет исчез в облаках, и лично для меня история сектора Д на этом закончилась.

*

Отпуск, взятый за свой счет в связи с семейными обстоятельствами, плавно перетек у меня в начало декрета. Хотя вставать приходилось по-прежнему в дикую рань, чтобы проводить в школу Ваську и Варьку.

Они, впрочем, страшно выросли и повзрослели за последнее время. Да так, что с какого-то момента стали встречать меня утром на пороге кухни уже одетые, умытые, вполне собранные, и со словами: «Ну что, Настя, мы пошли!» – выскальзывать за порог. С этой минуты до их возвращения мне оставалось только молиться, чтобы с ними ничего не случилось.

Главной моей новой обязанностью стало теперь всегда и все знать. Кто что поел, кто во что оделся, когда и чем кормили собак и кошек, кто ходил в магазин и что оттуда принес. Исходя из этого я строила планы – кто что будет есть завтра, кто что наденет, чем и когда кормить живность, когда, кому и за чем снова идти в магазин.

Не то, чтоб я сама ничего не делала, а только отдавала распоряжения, конечно же нет. Но делала-то я только часть необходимых по дому дел, а вот держать в голове их приходилось все. И, можете мне поверить, это было совсем не просто. Особенно, если в тщательно разработанный план вклинивалось вдруг что-нибудь непредвиденное. А оно вклинивалось, сцуко, причем сплошь и рядом.

То стиралка сломается, то ванная засорится, то собака вывихнет лапу. У Светы обнаружилась аллергия на кучу того, что мы обычно едим, приходилось исхитряться, выдумывая ей отдельное ото всех меню, а потом еще отслеживать, чтоб она не таскала с чужих тарелок то, чего ей нельзя. У Тани был ложный круп, и я чуть не сошла с ума, когда она прямо у меня на глазах вдруг стала задыхаться. Слава Б-гу, Лика появилась довольно быстро, и немедленно, с порога, сунула хрипящему, посиневшему ребенку три белых шарика в рот.

– Это что, гомеопатия? – недоверчиво протянула я. – Я как-то в нее не очень…

– Какая тебе разница – что? – усмехнулась Лика. – Главное – действует.

Действительно, за пару секунд нашего разговора дыханье у сестренки выровнялось и щеки порозовели. Поэтому я воздержалась от дальнейших вопросов, и добросовестно закидывала ближайшие два дня татьянин круп шариками.

– А Глебу в больнице ты тоже что-нибудь такое даешь? И благодаря этому он все еще жив?

– Даю. И такое, и не такое. Но жив он, думаю, не поэтому, а просто потому, что Б-г милостив. Ты с таким же успехом можешь считать, что Глеб жив благодаря тому, что Оскар поводит с ним столько времени. Потому, что вы все хотите, чтобы он жил. Любая вещь существует ведь не сама по себе, а в совокупности. Причем, чтобы понять, как все взаимодействует, вовсе не обязательно раздирать мир вокруг на составные части.

– Да ты, я гляжу, философ!

– Между прочим, раньше человеку чтоб быть врачом надо было, прежде всего, стать философом.

– Хм. Теперь, пожалуй, наоборот.

– Это верно.

Совсем уже пришедшая в себя Танька пила из блюдца теплую воду, и смотрела на нас с Ликой хитрющими прищуренными глазами. Казалось совершенно невероятным, что всего полчаса назад она хрипела, закатывала глаза, чуть ли не умирала. Может, это и впрямь мне привиделось?

Когда все становится хорошо, почти невозможно поверить, что может быть как-то по-другому, и тем более странно за это испытывать благодарность к Б-гу там или к мирозданию. Хорошо – это же нормально. Это ж так и должно всегда быть.

*

– Варя, не горбись! Когда ты горбишься, звук получается другой. Ты что, сама не слышишь?

– Но почему, Настя? Я же ведь не спиной играю!

Варька готовится к семестровым экзаменам в музыкалке. Я сижу рядом, слежу, чтоб суп не перекипел, и одновременно вроде как кормлю Лешку – запихиваю в него ложечкой яблочное пюре. Мы, кажется, накормили уже все вокруг – высокий стул, стол, Лешкину и мою одежду. При этом не факт, что хотя бы ложечка попала ребенку в рот.

Когда звонит телефон, я наскоро вытираю об фартук руки, и беру трубку.

– Настя? Как вы там? Я тут уже весь извелся! Ты так и не передумала? Мы с Катей по-прежнему готовы принять вас со Светой и будущим малышом у себя.

– Пап, ну как я могу передумать? А Костя? А все остальные? И вообще, никакой нет необходимости. Мы здесь отлично со всем справляемся. Варька, там «ля диез», у тебя что, совсем уши заложило?! Начни сначала. Пап, извини, это я не тебе.

– Не представляю, как ты все успеваешь! Разве что вообще никогда не ешь и не спишь. Когда мальчики росли, у нас Катей и няни были, и гувернантки – и все равно мы с ней оба не высыпались, и уставали кошмарно. И ведь это же на всю жизнь! Настя, ты хоть понимаешь, что у тебя теперь никогда жизни не будет!

– Да ну, какая там вся жизнь, не преувеличивай, максимум какие-то лет двадцать. И потом, сейчас я что, по-твоему, не живу? По-моему, это как раз все и есть жизнь. Варька, я тебя сейчас задушу, ты у меня этюд этот двадцать раз подряд играть будешь! Пап, извини, это я опять не тебе. Что ты сказал?

– Я говорю, ну хоть на месячишко как-нибудь приезжай. Надо же и тебе отдохнуть когда-нибудь, да и мы с братьями твоими по тебе соскучились.

– Да ладно, от чего мне тут отдыхать, я ж ничего особенно и не делаю почти все время. Ой, ты чего ж такое творишь?! Нет, пап это я опять не тебе. Просто я тут Лешку пытаюсь кормить, а он всё всё время выплевывает, да-да, вот понимаешь, абсолютно всё и всё время. И, нет, извини, конечно, но вряд ли мне удастся приехать на целый месяц. Хотя я тоже ужасно соскучилась по тебе, а братья я уж и забыла как выглядят… Пап, знаешь что, ты передавай им от меня привет и пусть они приезжают к нам на каникулы! Тут у нас весело, я уверена, им понравится.

*

С огромными животами мы, как киты, проплывали по дому, стараясь не задевать мебели и друг друга. От прежнего Кости остались одни глаза.

Вообще, от беременности устаешь почему-то ужасно. Девять месяцев это почти вечность, успеешь и позабыть, каким ты был раньше.

После тех неудачных поминок состоялся у нас с Костей крупный разговор. Объявив, что отныне я все в доме беру на себя, весь остаток вечера я тараторила, как безумная, строя наполеоновские планы на ближайшие годы и даже десятилетья. От депрессии моей разом и следа не осталось, аппетит сам собой вернулся, и я лопала без зазрения совести теть Верин пирог так, что за ушами трещало, запивая его крепким чаем.

Костя сидел молча напротив меня и слушал. Вежливо и отстраненно, точно его это совсем не касалось, хотя я щедро отводила ему немаловажные роли в своих грандиозных планах. А, когда я на секундочку смолкла, только лишь для того, чтобы перевести дух, сказал неожиданно:

– Я, я, я! Все только «я» да «я»! А тебе в голову не приходит, что ты теперь не одна на свете? Могла бы хоть для проформы меня спросить, что я на этот счет думаю.

– ????? – брови у меня молча взлетели под лоб маленькими домиками.

– Нет, чтобы братьев и сестер своих никому не давать – тут у меня возражений никаких нет и быть не может. Тут ты все правильно решила. Дети – это святое, и я целиком и полностью на твоей стороне. А вот насчет дома вашего ты, по-моему, поторопилась.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Ну, тебе, видно не приходило в голову, что я до сих пор не терял надежды вернуться однажды к себе домой. С тобою, и со всеми конечно.

– В смысле? В твою мансарду?! Костя, солнце, да мы ведь там попросту не поместимся!

– Там, между прочим, кроме мансарды, еще и квартира имеется. Срок аренды у жильцов вот-вот истечет. Можно было бы просто не продлевать договор. Не особняк, конечно, но все-таки четыре комнаты, в старинном доходном доме. Как-нибудь уж разместились бы, я тебя уверяю. И мелких можно всех взять с собой, и даже, при желании, всех собак с кошками. Совсем, кстати, не плохой вариант. Да что уж теперь! Когда ты все за всех так лихо решила на ближайшие сто лет с хвостиком.

– Костя, ну не обижайся! Ну, если бы только мама была жива! Я ведь все это не нарочно придумала!

– Я понимаю! Но и ты меня пойми! Это же для меня не просто дом, не просто адрес – дом номер, квартира такая-то. Это ж был семейный проект! Предок мой сам все чертил-рисовал, сам придумывал, как в нем чего будет, на стройку чуть ли не каждый день таскался, проверял, все ли там так сделали. Там, считай, в каждый камешек вложена частичка души. И там всегда кто-нибудь из семьи жил! Ну, типа, традиция у нас такая. Присматриваем за ним, что ли.

– За кем, за домом? В качестве кого, домовых? А без вас он что, не выдержит и развалится? Я еще понимаю, если б ты хоть дворником там работал. А так, по мне ты и отсюда прекрасно сможешь присматривать. Так сказать, виртуально. Не хуже, чем из любой другой точки вселенной. А вот если я отсюда уеду… Тут ведь и вправду все на фиг сразу развалится. Ты что, не понимаешь, что ли?

– Я-то тебя понимаю! Но и ты меня пойми, пожалуйста! Не планируй ты на сто лет, Б-га ради! Мне ведь это как ножом по сердцу! Давай, максимум, лет на десять. Пока Вася с Варей не вырастут. А тогда уж мы… понимаешь?

– Понимаю. Тогда – как только, так сразу.

*

Из всех, доставшихся мне по наследству вещей, самой беспокойной был мамин телефон.

Мама не признавала технических новшеств. Всю жизнь, со школьных лет и до самой смерти, пользовалась она купленной у кого-то с рук древней черною «Нокией». Корпус ее был стянут резинкой, экран покрыт миллионами трещин, но в целом телефон этот был непотопляем, не сжигаем и не разбиваем. Телефон пережил бесчисленные падения, в том числе в унитаз и в костер, а однажды выпал у мамы из руки в Астре. И пришлось ей потом возвращаться за ним на километр назад, и разыскивать его по голосу в чистом поле.

Словом, уничтожить этот агрегат можно было, видимо, только бросив прямиком в топку доменной печи, или, на худой конец, в жерло действующего вулкана, разобрав предварительно на составные части.

Поначалу мамин телефон трезвонил днями и ночами, не переставая. Многочисленные пациентки требовали немедленно объяснить, почему именно сегодня их тошнит больше, чем обычно, нормально ли, если раз в день немеют руки, что делать, если во сне сводит ноги, и сколько раз в час положено ощущать шевеления плода. Кроме того, по нескольку раз в сутки маму вызывали на роды.

Потом до меня дошло, и я «обучила» автоответчик всех слать к тете Вере. Количество звонков немедленно сократилось в разы. Теперь только самые настойчивые, принципиально не общающиеся ни с какими механизмами люди, после десятка неудачных попыток, добирались, наконец, до живой меня.

Как правило, у них не было ни интернета, ни телевизора. Поэтому им все приходилось объяснять с нуля. Я сообщала им о смерти мамы, выслушивала охи, вздохи и соболезнования, лаконично, но вежливо отвечала на вопросы об обстоятельствах. И все лишь затем, чтоб в конечном итоге переадресовать их к тете Вере.

Все это было мне и морально тяжело, и физически довольно напряжно.

Тем не менее, совсем выключить телефон, просто перестать его заряжать, убрать куда-нибудь с глаз подальше, я все же не решалась. Слишком много людей завязано было на мою маму. Вдруг у кого-то из них стрясется что-нибудь неотложное, а никакого другого номера под рукой не окажется?

Она позвонила ночью, где-то около двух. Голос тоненький, похожий на детский. Говорит с характерными, через равные промежутки времени, придыханиями.

– Здравствуйте, это Ира Савельева. Вы просили позвонить, когда схватки станут через каждые две минуты. Ну, значит, и… вот.

– Здравствуйте, Ира! Вы, пожалуйста, не волнуйтесь, но, Аглаи Муравлиной по этому телефону сейчас нет. Придется вам перезвонить ее коллеге, по следующему номеру…

– Вы знаете, – перебил меня голос, – тут у нас небольшие проблемы со связью. Я уже пыталась набирать этот ваш другой номер, но соединения не получается. К тому же у меня вот-вот сядет батарейка. Так что, похоже, кроме вас мне вообще больше никого вызвонить не удастся.

– Хорошо, говорите ваш адрес, я его передам акушерке.

– Но мы же оставляли Аглае подробную карту, когда договаривались. А она сейчас далеко? Вы совсем-совсем не можете с ней связаться?

– Боюсь, что совсем-совсем, – я постаралась, чтобы голос мой звучал как можно бодрее и беззаботней. Ни к чему роженице лишний раз волноваться. – Придется вам все рассказывать заново.

– Ну, вообще-то это не слишком сложно, хотя, конечно, с картой было бы проще. Где Приокский Террасный Заповедник представляете? Значит, двигаетесь от Тарусы вдоль Оки, и примерно через два километра берете левее. Потом еще через пять километров повернете на Юг, и сразу увидите озеро. Оно довольно большое, не ошибетесь. Мы там почти в центре, на маленьком таком островке. Сейчас правда, когда везде снег и лед, и вряд ли островок сверху будет хорошо заметен. Но уж дом-то наш вы никак не пропустите. У нас во всех окнах свет горит, и кроме нашего, здесь нет никаких других домов нет. А хотите, я мужа попрошу костер развести? Тогда уж точно ни за что не заблудитесь. Только вы уж садитесь, пожалуйста, прямо перед крыльцом! А то лед у нас сейчас не очень надежный.

– А вы что же, совсем одни там живете? – спросила я, старательно скрывая дрожь в голосе и начиная понимать, что тетя Вера здесь, видимо, не при чем, и принимать эти роды придется все-таки мне. У тети Веры нет ничего похожего на Астру. Да и летать она, насколько я знаю, не умеет.

– А как вы оттуда на большую, так сказать Землю, выбираетесь? Ну, за продуктами там, или так, если вдруг приспичит? (Вот как сейчас, например).

– Понимаете, мы с мужем такие ну, немножко отшельники, что ли. За пять лет, может, раз десять куда-нибудь ездили. Зачем нам? Кому надо – сами к нам приезжают. Хотя в принципе можно – летом на лодке, а зимою – на санках. Или еще у нас мотоцикл в сарае есть. Но это если лед крепкий. А как вы думаете, скоро к нам кто-то приедет? А то батарейка эта совсем, кажется, уже садится! И это… вроде воды у меня отходят.

– Постараюсь не позже, чем через час. Скажите, Ира, а какие это у вас по счету роды?

– Первые, но..

Раздался щелчок. По-видимому, батарейка все-таки сдохла.

Чертовы натуралисты! Сидят, небось, без электричества, и телефон этот свой в полгода раз заряжают.

– Куда ты? – встревоженно заворочался Костя.

– Ничего особенного, не волнуйся, я на роды, приму и сразу вернусь.

Нежно чмокнула его в нос, и выскользнула за дверь.

Впрочем, для Марфы я оставила подробную записку – куда и зачем я еду. Даже что-то вроде карты нарисовала. Ну, так просто, на всякий случай.

В «Астру» я загрузила две канистры бензина, чтоб было на чем возвращаться обратно. Положила обе родовые укладки – и мамину, и свою. И два реанимационных набора – взрослый, и для младенцев

Если что, сказала себе, сразу зашвырну ее в «Астру», и на полной скорости в ближайший роддом. Где только он у них там? Надо полагать, что в Тарусе.

Лететь предстояло долго, я сунула наушники в уши, и врубила на всю мощь плеер. Озеро, говорите? Ну ладно!

За дорогу я успела прослушать пол «Лебединого».

*

Это их чертово озеро я все-таки чуть было не пропустила! Оно мелькнуло подо мной совсем неожиданно – единственная пролысинка средь сплошной стены на километры вокруг стоящих деревьев. Сверху оно было величиною с ладошку.

Пришлось возвращаться назад, снизиться и сделать пару кругов, выискивая их дом. Костер они, конечно же, развести позабыли.

Островок сверху казался крошечным. Чтобы случайно не посадить «Астру» на лед, я втиснула ее на какие-то кусты, между ульями для пчел и сараем. Наверняка там у них размещался какой-то сад или огород, но мне уже было все равно.

Выбравшись с чемоданчиком из кабины, я немедленно провалилась по пояс в сугроб. С трудом как-то из него выкарабкалась, и тут же была повалена на спину огромной, жарко дышащей в лицо собакой. Собака, впрочем, выглядела довольно мирно, и не делала никаких поползновений меня укусить. Просто при любых моих попытках подняться, начинала рычать, весьма грозно и внушительно.

Черт, приехала, называется! И что теперь, прикажете делать? Торчать до утра в снегу, пока не замерзну? А в доме меня, между прочим, ждут.

– Идиотка! – сказала я собаке в сердцах. – Или идиот. Извини, я в темноте не вижу.

Собака в ответ громко взвизгнула, и яростно завиляла хвостом. Может, встать все-таки как-нибудь? Пуховка-то на мне толстая, глядишь, сразу и не прокусит. Главное, успеть защитить лицо.

– Малыш, назад! – раздалось где-то у меня над ухом. Заскрипел снег под чьими-то торопливыми шагами. Собака сразу отпрыгнула в сторону, и уселась, явно ожидая похвалы. Действительно, малыш, ничего не скажешь. До некоторых людей как-то не доходит, что сладкий щенок рано или поздно всегда вырастает.

Две сильные руки подхватили меня и поставили на невидимую в темноте дорожку.

– Вот ведь, бежал-бежал, и не успел все-таки. Вы уж извините, что так вышло. Идемте скорее в дом, не бойтесь, он вас больше не тронет.

– Да ладно, не страшно, вообще-то я не боюсь собак. А можно сразу на «ты»? И давайте, давай, конечно, в дом. А то мне на тебя и смотреть-то холодно.

Выскочивший навстречу мне парень был босиком, и в ватнике на голое тело.

Изба из толстенных бревен, сложенная – как мне немедленно похвастались – без единого гвоздя, была жарко натоплена. На печке-голландке кипели два огромных котла с отварами из ромашки, чабреца, череды, пастушьей сумки и еще чего-то такого, чего я с ходу не смогла определить по запаху. Котлы заполняли все вокруг сладковатым паром, от которого стекла в окнах совсем запотели. Просто как в бане! На улице мороз минус двадцать, а здесь мне сразу захотелось скинуть с себя все, что можно, и чего нельзя.

Хозяева, впрочем, вряд ли стали бы возражать. Сами-то они ходили по дому голышом. Во мне даже шевельнулось недовольство. Ну, роженица ладно. Но муж-то ее мог бы хоть для приличия трусы надеть? Что, все вокруг должны знать, до какой степени происходящее его возбуждает?

Впрочем, кого им у себя дома стеснятся? Меня, что ли? Так я ж акушерка!

– Чаю? – светским тоном осведомился хозяин, тощий высокий парень в очках, с торчащими во все стороны дредами. Из одежды на нем были многочисленные фенечки на обеих руках, кожаный браслет на ноге, «хейратник» и маленький серебряный крестик на черном шнурке. На том же шнурке болтался рядом с крестом круглый маленький камешек, с аккуратно проделанной морскими волнами дыркой – «куриный бог». – И давай, что ли уже познакомимся. Меня Валерой зовут. Ты, вроде, сказала, можно на «ты»?

– Настя. И да, конечно, лучше на «ты».

Кружка была из рыжей обожженной глины, с выдавленными по бокам петухами. Внутри нее был не чай, а отвар чабреца и липы.

– А почему Аглая сама не приехала? Ее что, вызвали на другие роды?

Ну, ясно, какой уж тут интернет с телевизором!

– Долго объяснять, – уклончиво ответила я. – Сейчас это уже не важно. Я ее дочь, тоже акушерка. Давно началось-то?

– Да всерьез чтобы где-то со вчера. Впрочем, и всю неделю понемногу прихватывало.

Тоненькая, черноволосая Ира ни минутки не могла усидеть спокойно. Перебегала из угла в угол, присаживалась на корточки, вскакивала, водила попой из стороны в сторону, сгибалась и выпрямлялась. Казалось, что она пляшет какой-то шаманский танец. Темно-коричневые торчащие соски на грудях подрагивали, на лбу выступили бисеринки пота, губы потрескались, и она то и дело облизывала их языком.

В промежутках между схватками, Ира подбегала к огромной, мне по пояс, кадке с водой, зачерпывала из нее, и жадно пила, не замечая, что вода льется через край, проливается ей на грудь, на высокий живот, плещется на некрашеные шершавые половицы…

От осмотра Ира наотрез отказалась.

– Зачем? Когда голова полезет, и так все ясно будет.

Оставалось сидеть и ждать. Я тянула из глиняной кружки травяной отвар, слушала ирины постанывания, и чувствовала, что глаза у меня потихоньку начинают слипаться.

– Хочешь спать? – спросил у меня Валера.

– Ну, может и правда, с пол часика полежать, – неуверенно протянула я. – Ты ведь разбудишь меня, если что?

Похоже, зря я так торопилась. Времени до родов, должно быть, еще навалом. Вообще ведь, с первыми родами не угадаешь. Как бы мне до послезавтра тут не зависнуть!

Валера проводил меня в маленькую горницу, отделенную от основного помещения тонкой, не доходящей до потолка перегородкой, и помог забраться на высоченную кровать с ворохом одеял и настоящих пуховых перин. Подумал, и тоже запрыгнул рядом.

– Пожалуй, и я часок придавлю. Вроде она и без нас там неплохо справляется. А что все-таки стряслось с твоей мамой? Я так понял, ты при Ире не хотела об этом говорить, но сейчас-то можно?

Я в двух словах рассказала.

По мере моего рассказа у Валеры непроизвольно сжимались кулаки, а когда я замолчала, он выругался:

– Сволочи! Ну, слов же нет, какие там все сволочи! Вот потому мы от всех сюда и cвалили! Там ведь и сам не заметишь, как в такого же превратишься.

– И давно вы так вдвоем здесь живете?

– Да уж лет пять. Мы, знаешь, как школу закончили, так сразу из дому подались. Я в детстве болел много, и школу на год позже закончил. Как экзамены сдал, так мне сразу повестка пришла, в армию типа идти, по спецнабору. У нас же вечно какие-то со всей округой разборки, не одно, так другое, наша ж страна без этого жить не может! Русского ж человека хлебом не корми, а дай только с кем-нибудь подраться. Ну, а наши ребята, кого раньше позабирали, и кто потом, оттудова живой вернулся, такого понарассказывали! Я сразу решил – да не дай Б-г! Подговорил Ирку, собрались с нею, и деру. Мысли даже не было куда – конечно в Москву! А как же, Москва пуп земли, центр мира! Сами-то мы с нею деревенские, из-под Томска. И считай, у нас все село – бывшие политкаторжане. Кто с до-революции, кто с после. Вроде даже декабристов потомки есть. Стало быть, неподчинение властям у нас всех где-то там в крови. Ну, с неделю, наверное мы до этой Москвы добирались – где стопом, где на собаках. Добрались. Сперва ночевали на вокзале, в приюте для бездомных подростков. Косится там на нас стали – вроде, великоваты уже для детишек. Потом этих встретили, ну, знаешь наверное, людей Радуги. Они нас к себе вписали, и сезон мы с ними в типи прожили. Аж до самых заморозков вигвамы наши на Пахре стояли. Ушли только, когда носы себе чуть не поотморозили. Ирка там ребенка нашего первого потеряла. Потом в общине толстовской год жили, крестились, венчались. Крестик, видишь, вот у меня оттуда. Да все не то! Везде надо под людей подлаживаться, подстраиваться, а люди-то они везде, понимаешь, разные. Потом уже мужик один мне про это место сказал. Тут раньше лесник здешний жил. А потом у них какое-то укрупнение в хозяйстве произошло, ну, чтоб зарплаты две не платить, и теперь этот участок за другим каким-то лесником числится. Ну, вот мы с Иркой сюда, значит, и перебрались. Дом этот до того лет десять стоял заколоченный, забыли, типа о нем. Ну, и то ведь сказать, сюда ведь добраться не просто. Дороги на это озеро нет никакой, специально не проложили, тут потому что с весны до осени числится вроде как заповедник птичий, с каким-то типа уникальным биоценозом. Сюда если на самолете только, как ты.

– И что, действительно никто к вам ни разу не забирался, ни разу не пытались вам помешать?

– Почему ж, пытались, конечно. Тут же не край света, не так чтобы очень от людей далеко, не тайга все-таки сибирская.

– Ну и?

– А чего «и»? Чего «и»? Погрозил им «калашом», да пару разиков для острастки стрельнул в воздух. Сами сообразили. Никому ж дуриком под пули лезть не охота. Да и кому мы с Иркой нужны-то, в конце-то концов!

Мне стало даже забавно. Такой себе хиппи-христианин-пацифист – и вдруг с «калашом». Ну, ясен пень, как добру-то без кулаков. В данном случае, без «калашей».

Может, и мне пора себе завести что-нибудь этакое? Так ведь и хожу с голыми руками. Только и есть при мне, что степкина черненькая коробочка. Но ведь полным-полно мест, навроде этого, где связи нет или она плохая.

– Не, мне теперь от людей ничего не нужно, – продолжал разглагольствовать Валерка. – И они от меня пусть отвянут. Дирекции заповедника я за участок честь по чести заплатил. Дом этот, считай сам поставил, до него тут сараюга какая-то была, чуть покомфортабельнее, чем типи. Сад свой развели, огород. Пчелы вот у нас, да ты ж видела. Две козы есть с козлом, одна шерстяная. Потом еще утки, куры… Весной вот лен хочу посадить.

– Слушай, а как ты всему этому научился?! Это ж сколько всего знать для такого хозяйства надо! – спросила я, не скрывая своего восхищением. – Ты что, и печку эту сам тоже сложил?

– И печку, и дымоход. Ну… что-то когда-то в детстве в деревне видел. У нас ведь под Томском не перевелись еще рукастые мужики. А в основном, конечно, из интернета скачал. Я, знаешь, считай, всю жизнь к этому готовился. Где-нибудь чтобы одному от всех жить. Классе в шестом, ну когда почти весь год проболел, и школу, значит, не посещал, лежал себе, и все представлял, как оно у меня в жизни будет. План себе целый разработал, чего вообще может человеку в жизни понадобиться. Потом уж, когда встал, начал по компьютерным сайтам шарится. Дома-то у нас компа не было. Ну, я в школу райцентровскую перевелся, там у них класс компьютерный. Опять же, с Иркой в одном классе там оказались, – он улыбнулся своему воспоминанию. – Ирка, она у меня, знаешь, такая… такая… Короче, нет больше таких! Потом в библиотеках во всяких к компам ведь доступ бесплатный, даже и документов не спрашивают, и на прикид твой не смотрят. У меня вон – видишь, в углу? – целая гора всяких распечаток. Уезжал когда из дома, пол-рюкзака набил этой дрянью. Сейчас вот на досуге перечитываю. Хотя я и наизусть много чего помню. Так только, размеры иногда посмотреть. Мне знаешь, хоть лето, и хоть зима, хоть лес, хоть пустыня, хоть полюс, хоть океан. Меня теперь куда ни брось, я везде выживу и окопаюсь…

– А-ах! А-ах! – донеслось неожиданно из залы. Валера осекся, и мы живо ссыпались вниз с кровати.

Ира стояла на коленях, вцепившись изо всех сил в край стола. Я живо натянула перчатки, и тоже опустилась на колени у нее за спиной.

После томительных часов ожидания мне мучительно хотелось хоть что-нибудь теперь сделать. Я еле сдерживалась, чтоб чего-нибудь не поправить, за что-нибудь – чу-уточку- не потянуть, да просто хоть прикоснуться! Охотничьи инстинкты какие-то! Как у собаки, ей-Б-гу! Хоть как-то, да повлиять на процесс. Хотя все и так отлично идет. Хотя сама ведь прекрасно знаешь, что лучшее всегда враг хорошего…

Голова вполне самостоятельно медленно, но верно выползала наружу. Сперва показалась шапка слипшихся, неожиданно белокурых волос, за ней постепенно, выкатился широкий покатый лоб, потом на меня уставились большие серо-голубые глаза, и сразу же за ними на свет появились слегка сплюснутый набок нос, пухлые, скривившиеся в плаксивой гримасе губы и твердый, решительный подбородок. Полностью уже родившаяся голова медленно стала разворачиваться на бок. На левый, как это и бывает чаще всего.

И вот тут все неожиданно приостановилось. А через пару-тройку минут стало ясно, что страстное мое желание, похоже, сбылось, и придется мне, все-таки вмешиваться в процесс. Плечи явно не пролезали.

Вот ведь идиотские у людей бывают желания! Ведь знаю же, что во время родов думать можно только о белой обезьяне!

– Ир, – сказала я, стараясь звучать как можно спокойней, – отпусти руки. У тебя вон, костяшки на пальцах уже побелели. Встань на четвереньки, расслабься и подыши. От того, что глаза вылезут на лоб, процесс не ускорится.

– Но… он же там! Почему он… не выходит? Он что, застрял?!

– Ир, ему там пока вполне себе хорошо. Это тебе… хм… скажем так, не вполне комфортно. Поставь, пожалуйста, одну ногу на ступню, и постарайся пока не тужится, и не напрягаться. Продыши эту схватку, сейчас, сейчас мы его родим…

Или нет. Но этого я, конечно, ей не сказала.

Краем глаза поймала жесткий Валеркин взгляд. Похоже было, если чего, он меня прямо тут на месте и убьет. Блин, занять бы его пока чем-нибудь полезным!

– Валер, масло постное у вас есть?

Масло было темное, и пахло подсулнухами и солнцем. Плечико упрямилось, и не поддавалось. Потом у меня под пальцами едва слышно хрустнуло, и плечи, наконец, выскочили, сперва часть одного, а потом оба сразу. Следом за ними выскользнуло и увесистое тельце. Уфф! Так и думала, что это мальчик. С такими-то подбородком и лбом!

Мы взвесили потом его на безмене. Три девятьсот! Подумать только, какой, все-таки, большой пацан!

В первые мгновенья он был молчаливый и мрачный. И слегка синеватый. Я пощекотала ему пятки, похлопала легонько по спинке. Захватила в свой рот сразу и его рот, и нос и, сильно вдохнув в себя воздух, отсосала сладковатую слизь.

Нет, ну то есть на столе вообще-то лежала резиновая, заранее заготовленная груша, но я в тот момент почему-то об этом забыла.

Когда ребенок задвигался, порозовел, закричал, я вернула его маме. Мы стояли обе под столом на коленках, смотрели друг на друга, на ребенка, и улыбались. Валерка стоял поодаль, и по щекам его текли слезы. Оказывается, и таким крутым мужикам иногда случается плакать.

Ребенок на руках как-то сам собой извернулся, ухватился за сосок и довольно зачмокал. Тотчас же раздалось «хлюп», и на пол теплой лягушкой шлепнулась плацента. Роды закончились. Настало время всем смеяться, плакать, обнимать, целовать и поздравлять друг друга.

В дубовой, выдолбленной из цельного бревна кадушке мы с Валерой вымыли маму с малышом теплым травяным отваром. Потом Валера на руках перенес обоих в постель, и там уже, кое-как примостившись и балансируя на краешке, я зашила на Ире относительно небольшой разрыв. Заодно, между делом, прочитала краткую лекцию о переломе ключицы у новорожденных. Что, мол, ничего страшного, все само собой заживет. А пока поднимать и двигать с осторожненько, и, если одевать, то начиная с больной руки.

Почти весь следующий день я проспала на надувном матрасе, разложенном для меня возле печки. Хозяева вокруг двигались, разговаривали, входили и выходили. Несколько раз запищал ребенок, и мое сонное сознание, не просыпаясь, отметило: «Все в порядке, раз пищит – значит живой.» Пару раз на меня наступала, и пыталась сдвинуть куда-нибудь носом собака. Еще меня, кажется, пытались накормить, или хотя бы напоить чаем. Но уж это было совершенно без мазы. Я спала, и плывущие вокруг травяные запахи навевали на меня теплые летние сны.

*

На закате я окончательно проснулась. Круглое красное солнце лежало прямо на горизонте. Если не считать его, вокруг все было белым-бело – озеро, лес, ветки деревьев, небо. Я придирчиво ощупала Ирин живот – матка была как футбольный мяч, такого же размера и такой же упругой. Понаблюдала, как ребенок сосет. Выпила еще травяного чаю, и засобиралась домой.

– Удачи, – сказала я. Мы с Ирой обнялись и расцеловались.

– Спасибо! – сказала она, отстраняясь и незаметно смахивая с глаз слезы. – Насть, ты такая замечательная!

– Ты тоже! – сказала я совершенно искренне.

– Знаешь, вчера, когда ты спала, Валерка рассказал мне про твою маму. Это… ну у меня просто нет слов! И ты все же приехала, все-таки до нас добралась!… Тебе ведь и самой уже скоро!

– Скоро, – я улыбнулась. И маме было бы скоро. Но вслух я этого не сказала. Как там, интересно, сегодня Глебушка? Обычно-то мы всегда получаем к вечеру от Оскара полный отчет.

– Ну, и тебе самой легких родов! Приезжай к нам летом! С мужем, с малым! Тут у нас летом красиво, тихо!

– Ой, на мне так много малых! – я даже рассмеялась.– На вашем островке все просто и не поместятся! Уж лучше вы к нам! У нас дом большой, на всех места хватит.

– Ладно, как-нибудь выберемся, – не слишком уверенно ответила Ира, явно сомневаясь, что это «как-нибудь» когда-нибудь наступит.

Валерка пошел меня проводить до Астры. Как и в прошлый раз, он был босиком, в наброшенном на плечи и не застегнутом ватнике. Шел по снегу, и насвистывал. Сунул мне по дороге в карман пачку денег, перехваченную аптечной резинкой. – Тут все, как мы с Аглаей договорились.

– Ну, бывай, – наклонился он, чтоб тоже чмокнуть меня на прощанье.

Я чуть не впервые заметила, какой Валера высокий. В сумерках его длинная его тень, лежа на снегу, перечерчивала наискось чуть ли не весь остров, как стрелка от солнечных часов.

– Спасибо тебе за все! Уж и наболтался я вчера! За всю жизнь, мне кажется, никому столько о себе не рассказывал! Ты к этому как-то располагаешь, что ли. Правда, Настя, приезжай как-нибудь к нам еще, ладно?

– Ладно, – сказала я, погладив напоследок огромную, лобастую голову абсолютно не страшного Малыша. – Как-нибудь обязательно приеду.

*

Дома было тихо. Дети на кухне, под руководством Марфы, выкладывали на картонных тарелках картинки из макарон и крупы, и были непривычно сосредоточенны и серьезны. Самые маленькие спали – Маринка в слинге на Марфе, Алешка в слинге на Косте. Когда я вошла, Марфа сразу приложила палец к губам: «Тсс, не мешай!», и я, как можно незаметней, постаралась проскользнуть к нам.

Костя вошел в комнату следом за мной, и немедленно закрыл за собою дверь. Развязал слинг, осторожненько, стараясь не разбудить, переложил Алешку в кроватку. И, только убедившись, что ребенок по-прежнему спит, обернулся ко мне и шепотом заорал:

– Ты! Как… как ты могла! Я всю ночь искал тебя по этому лесу! Еле углядел этот дом! Со спутника в интернете ни хрена не видно – один белый снег кругом на километры вокруг. Я чуть не рехнулся! А если б ты рожать в воздухе начала?!

– Ну, и что, и села бы где-нибудь, и родила бы, делов-то. И полетела бы потом дальше. Кость, ну ты что, как маленький, не знал, можно подумать, на ком женишься?

Он сел на кровать и потрясенно уставился на меня.

– Получается, что не знал. Это что, каждый день так теперь будет, да?

– Ну, надеюсь все же не каждый.

Я села рядом, и прижалась к нему как можно ближе. Положила голову на плечо, погладила по щеке. Костя сперва упирался, сидел, как каменный, пытался даже отстраниться. Потом не выдержал, и обнял меня в ответ.

– Г-ди, что у нас с тобою за жизнь! То пожар, то революция! То ты на сутки невесть куда исчезаешь! Только наводнения не хватало.

– Не накаркай! Что там, кстати, с трубой этой в ванной?

– Да дядя Саша с Серегой весь день над ней вчера колдовали. Сказали, вроде в порядке. У Алешки зуб ночью резался. Посмотришь потом, как проснется – беленький такой ободок спереди на нижней десне. Так плакал, бедный! И я вместе с ним.

– Ты плакал? Бедный! Где у тебя болит? Дай я тебя пожалею.

– Да везде у меня болит! Спину ломит, ноги отекли, живот книзу тянет! Есть ничего не могу, изжога вконец замучила. Девка эта танцует у меня вечно то на печени, то на почках. Не иначе в балет готовится. Когда ж все это уже закончится! Вот скажи, это нормально, что я, здоровый взрослый мужик, не могу сам себе завязать ботинки?

– Да – ботинки это засада! И я тоже ведь не могу! Придется нам с тобой усаживаться друг против дружки на корточки, и завязывать их один другому, по очереди. Как тебе такой вариант?

– Хм, надо попробовать! Г-ди, Настя, как же я по тебе соскучился! И когда уже, наконец, я смогу любить тебя по нормальному?

– Скоро, Кость, скоро! Потерпи, солнце, совсем ведь уже немного осталось. Совсем-совсем чуть-чуть, почти ничего… А пока давай мы с тобой…

– Давай. Пока Лешка спит.

Наши тела сейчас как огромные, разбухшие в центре капли.

Надо полагать, сверху, со спутника, ну, если предположить, что его вездесущий взгляд способен проникать сквозь крыши и потолки, мы похожи на инь и янь.

*

Костино кесарево было назначено на конец следующей недели. Мы рассчитывали, что я пробуду с ним в отделении сколько надо, а к моим родам он будет уже на ногах, и в полной в боевой готовности.

Но человек, как известно, предполагает…

Короче, с утра в понедельник я почувствовала первые схватки – легонькие такие, тренировочные. К середине дня они усилились, начала отходить пробка.

Не то чтобы я сильно расстроилась. Беременность, считай, доношенная, где-то тридцать семь плюс, а я, между прочим, не меньше Костя, порядком уже устала от всей этой фигни. Ну просто, когда все уже распланируешь, а тут надо заново все придумывать…

Просто мне не хотелось неразберихи. Но уж тут ничего поделаешь, как фишка ляжет. Жизнь такая, брать приходится, что дают.

Весь день я бродила по дому, то и дело останавливаясь, и цепляясь руками за стены, столы, стулья и прочие стоящие на пути предметы, начинала возле них ритмично раскачиваться. Схватка заканчивалась, я отпускала стену, край кровати или стола, и топала дальше, стараясь как можно больше дел успеть переделать за это последнее оставшееся мне утро.

Иногда я постанывала, тянула басисто «ы-ы» или «у-у» – низкие звук способствуют раскрытию шейки матки, тогда как высокие, наоборот, ее зажимают. А вот петь, как в свое время Марфа, я не могла. Ну, вот абсолютно мне почему-то не пелось.

Народ вокруг поглядывал на меня сочувственно, спрашивая иногда: «Что, Настя, больно?». Я в ответ или махала рукой – иди, мол, на фиг, не до тебя сейчас, вот схватка пройдет – отвечу. Или, если к тому времени уже слегка отпускало, говорила: «Нормально, все идет как надо, не волнуйся. На самом деле не так-то уж и больно.» И человек успокоено улыбался, шел по своим делам, оставляя меня наедине с моими проблемами, решить которые все равно был не в состоянии. Ну, в самом деле, никто ж за меня не родит, верно?

Одного только Костю не удавалось мне провести. У него тоже было полно своих дел, у каждого из нас в доме существовала своя ежедневная утренняя рутина, и Костя не то чтобы побросал немедленно все, ради того, чтоб таскаться следом за мной и стонать на пару.

Однако если пути наши в доме случайно пересекались, и Костя видел меня раскачивающейся у стенки, то он, ни о чем не спрашивая, просто подходил, и клал мне руку на поясницу. И мне сразу же становилось в миллион раз легче. Каким-то образом он забирал мою боль себе. Я благодарно улыбалась ему, и мы опять расходились в разные стороны.

Надо сказать, я сама прекрасно знаю все эти точки. Сама себе то и дело надавливала их кулаками, да и Марфа не раз пыталась мне их промассировать. Но то ли сил у нас не хватало, то ли уменья, и не то чтоб совсем уж не помогало, но такого вот полностью анальгезиющего эффекта у нас с ней ни разу не выходило.

Часов в девять вечера я все же не выдержала, и набрала тетю Веру. Рожать в одиночку при полном доме народу и куче детей в мои планы не входило. А уже хотелось забиться куда-нибудь в угол подальше, и отключиться там от окружающей суеты.

Сперва тетя Вера отнеслась скептически: «Что, всего тридцать семь недель? И каждые пять минут схватки? А из чего следует, что не ложняки? Да ладно, не физди, точно ты сама не знаешь, какие они бывают, первые роды! Что мне теперь, на неделю к тебе переселиться, что ли?»

Но прослушав пару раз мои жалобные «Мммы-ы!» вместо ответа, сказала, что ладно, пожалуй, все-тки заглянет на всякий случай. «Чем черт не шутит! Что-то ты мычишь больно жалостно!»

Тетя Вера приехала в Москву много лет назад, откуда-то из далекой глубинки. В домашнее акушерство она пришла из официального. Но не московского там или питерского. После училища ее распределили в крохотную райцентровскую больничку, где врач-акушер пил запоем, и из дому извлечь его удавалось лишь на экстренное кесарево, предварительно вылив ему на голову пару ведер воды.

– Я ж поначалу была – прямо как теленок, ей-Б-гу! Наивны-ыя! Звоню доктору домой: «Иван Палыч, у нее тазовое!» А он мне: «Ух ты, как интересно! Ну, примешь когда – расскажешь, как было!» Сперва чуть что, все в книжку смотрела. С Бодяжиной, считай, что не расставалась, и ела, и спала, вот прям как Библия она у меня была. Как чего не знаю – сразу раскрою, и одним глазом в книжку, другим на роженицу. Санитарочка у меня была – чудо деваха, моих лет примерно. Все меня, бывало, подбадривает: « Верка, не тушуйся, все у тебя получится!» Вот мы с ней вдвоем и орудовали. Иной раз баба у меня порвется – я в процедурку выскочу, зареву. Я ж одна, как я ее зашивать теперь буду?!» А санитарочка моя: «Верка, да ты чего? Иль забыла, как целая физда выглядит?» Ну я улыбнусь, и пойду иголкой орудовать, прежний вид половому органу придавать. И вот так, постепенно, всему научилась, всего навидалась. И клеммы по Бакшееву случалось накладывать, и насечки на шейку делала, а потом зашивала, и роды сдвоенным телом принимала, и даже поворот на ножку, безо всякого причем наркозу, один раз сделала. И – вот те крест! – никто у меня ни единого разу не помер, все живы-здоровы по Земле ходят, меня теперь добром поминают.

Перебравшись вслед за мужем в Москву, тетя Вера не нашла себя в наших роддомах, где роды обычно ведут врачи. Привычка к самостоятельности то и дело давала о себе знать. Пару раз она превысила свои акушерские полномочия, сделала то, что посчитала на данный момент более целесообразным. Ей предложили написать по собственному.

Разобидевшись на весь мир, тетя Вера засела дома. Деньги в дом приносил муж. Трое детей ходили в школу и садик. Тетя Вера варила борщи и каши, пидорастила с утра до ночи квартиру, и сходила с ума от тоски и скуки.

С юности тетя Вера привыкла быть постоянно на людях, ощущать свою полезность и важность. Притом профессию свою обожала. И теперь прямо не знала, что с собой делать. Ну не идти ж, в самом деле, бумажки перекладывать в женскую консультацию?!

На ее счастье, соседка по лестничной площадке в первый раз собралась рожать. Кто-то из подруг уговорил ее записаться в клуб для беременных. Мол, ты там и фигуру сохранишь, и знаний полезных поднаберешься.

Йога, бассейн, гимнастика, здоровое питание. Осторожные, между делом, проговаривания различных сценариев родов.

Сталкиваясь с тетей Верой на лестнице или в лифте, девица взахлеб делилась свежеполученными откровениями. Оказывается, можно и вовсе не обращаться, как приспичит, в роддом! Можно, оказывается, прекрасно родить ребенка у себя дома!

Насильно отлученная от любимого дела, тетя Вера близко к сердцу принимала эти рассказы. Что-то горячо одобряла, с чем-то категорически не соглашалась. Наконец очередная принесенная соседкой на хвосте явная глупость так вывела тетю Веру из себя, что она отправилась прямиком в клуб, выяснять отношения с руководством. Что, мол, они девок с толку сбивают?!

Кончилось тем, что ее взяли туда на работу.

В клубе высоко оценили тети Верин профессионализм и ее богатый, разносторонний опыт. А сама тетя Вера, работая в клубе, постепенно проникалась новыми для себя веяниями и идеями.

*

После девятого класса мама, несмотря на уговоры деда, бросила школу, в которой ей было скучно до одури, и поступила в яхромский веттехникум, где дед преподавал фармакологию. Половину времени студенты торчали на учебной ферме и занимались там настоящим делом. Кормили, поили, доили, выгуливали и, при необходимости, оказывали скотине первую помощь. Было не скучно, всегда находилось на что посмотреть, чем заняться и чему поучиться.

А когда надоедало, мама бросала техникум и срывалась на недельку-другую в Москву – благо недалеко. К тому же за некоторые виды работ ребятам перепадали кое-какие деньги, так что карманные у мамы обычно водились. А прогулы занятий всегда можно было отработать потом, на той же ферме.

Многочисленные друзья покойных родителей всегда рады были приютить у себя мою маму, обогреть, обласкать, чем-нибудь повкусней накормить. Их дети с младенчества были ее друзьями, так что, попадая в Москву, мама сразу переставала страдать от отсутствия братьев и сестер.

В этом кругу ее, рано осиротевшую, многие считали как бы своим ребенком. Поэтому она всегда могла без проблем свалиться без предупреждения кому-нибудь на голову, и зависнуть на раскладушке в детской, или на диване в гостиной на неопределенное время.

В Москве мама из деревни сразу попадала в утонченно интеллигентскую, отчасти даже снобскую среду. Ее принимались просвещать, стараясь «дотянуть до уровня» Таскали на выставки, в театры и на концерты. Вечера в Москве становились яркими и праздничными, а дни зато делались длинными и скучными. Хозяева по утрам уходили из дому, и мама оставалась предоставленной самой себе.

Таскаться по улицам, разглядывая витрины, мама считала ниже своего достоинства. Случалось, она увязывалась за кем-то из членов семьи, так, от нечего делать, в институтскую или университетскую аудиторию. Там, тихо пристроившись где-нибудь в уголке, мама слушала лекцию – не важно даже о чем. О термодинамике, истории немецкой философии, литературе эпохи Просвещения, политике холодной войны в эпоху застоя, культурных традициях китайцев эпохи Мин, и брачных повадках китов. Ей хотелось знать все, ей все было интересно.

Компьютера у дедушки не было, интернета в дом он принципиально не проводил. Зато в Москве интернет был поголовно у всех, и в техникуме, конечно, тоже. А на шестнадцатый день рожденья родительские друзья подарили ей ноут бук, и мама сразу же завела свой блог, до ночи засиживаясь в библиотеке.

Мама писала о неправильностях и несправедливостях, тут же, немедленно, предлагая планы глобального мирового переустройства. У нее все выходило просто, понятно и незатейливо. Даже отчасти логично. Конечно, наивно до невероятности, но все же не так чтобы уж совсем глупо. Мама без проблем рушила стереотипы и ставила под сомнение незыблемые истины. Причем делала это как-то легко, весело, играючи, без тени ненависти или осуждения. Просто вот она так видит.

Ее читали на удивление много людей, с легкой грустью и удовольствием. Тем более, что читалось легко, не напряжно, а порою становилось безумно смешно!

В комментах люди часто добавляли, разумеется, после обязательных: «невозможно!», «немыслимо!» «так не бывает!» и «это кто ж на такое пойдет», что если, когда-нибудь, не при нас, а в каком-то далеком и невообразимом будущем, все вдруг сложится так, как мечтается моей мама, то наступит ну, если и не Рай на Земле, то, что-нибудь очень близкое и схожее с ним по смыслу.

И вот постепенно, из этого ее полудетского блога, выросло то, что стало для моей мамы делом жизни и смерти.

Когда мамы не стало, у меня вошло в привычку перечитывать ее посты того времени. Некоторые из них я запомнила почти наизусть. Иногда мне кажется, что их писала какая-то другая, альтернативная я.

Между прочим, многие из них по-прежнему актуальны. Ведь, на самом-то деле ничто особо не изменилось.

В один из своих приездов в Москву, мама встретила моего отца, и сразу в него влюбилась. Роман их был кратким, бурным, и безнадежным. С самого начала они знали, что им вот-вот предстоит расстаться, отец ничего от нее не скрывал.

Однако именно эта неизбежность, изначальная заданность разлуки, раз и навсегда избавила их отношения от какой либо фальши, размолвок и непоняток. На это у них просто не было времени.

Узнав о своей беременности мама, ни капли не расстроилась и не испугалась, а наоборот, ужасно обрадовалась. Хотя отец к тому времени успел уже свалить из страны. Но, несмотря на отсутствие каких-либо перспектив на замужество, всю беременность мной мама оставалась счастливой и довольной, как слон!

Досрочно сдав в техникуме все предварительные экзамены, мама в ожидании ГОСов перебралась в Москву, подальше от ворчливого деда. Где, впервые в жизни, зажила совершенно одна, в собственной, оставшейся от родителей и сдаваемой до сих пор квартире. Деньги, и неплохие, мама зарабатывала, пользуя дедовскими травами окрестных собак и кошек.

Прошерстив интернет в поисках места, где лучше всего протусоваться до родов, мама остановила свой выбор на «Чистом истоке». Потому что там был самый большой в Москве бассейн для беременных, и единственный на всю Москву безумно какой-то крутой тренажер для растяжки промежности.

Прилагавшийся ко всему этому в нагрузку курс лекций, маму сперва совершенно не заинтересовал. В том, что рожать она будет дома, у нее изначально сомнений не было. Оставалось только определиться насчет разных мелких деталей – рожать ли ей на суше или в воде, в квартире, или лучше где-нибудь на природе, когда именно перерезать пуповину – в самый день родов, или лучше подождать неделю-другую, пока сама не отвалится, рожать ли совсем одной, или все-таки позвать кого-нибудь для страховки. И, конечно, самое главное – как же все-таки назвать ребенка?!

Вообще-то она с самого начала склонялась к Анастасии, но вдруг, например, это будет мальчик?

Однако первоначальный мамин скептицизм довольно быстро прошел, и вскоре она уже с удовольствием бегала на лекции в клуб. Правда, не столько ради знаний, сколько ради чужих охотничьих рассказов. Сам-то процесс родов она себе и так более-менее представляла, основные идеи, проповедуемые клубом, тоже были ей давно знакомы. Зря, что ли, она проторчала все первые несколько месяцев залета на сайтах беременных и кормящих, вырабатывая, как всегда, свою точку зрения на все?

Мама быстро передружилась со всеми акушерками клуба, почти сразу сделавшись среди них своей. Причем настолько своей, что, задолго до собственных родов, начала ездить на чужие. Пока что в качестве ассистентки. Ей уже тогда было что предложить. Все-таки потомственная травница, и фельдшер, пускай хоть ветеринарный.

Однако с первого клубного дня мама сразу выделила из всех тетю Веру, как единственного человека, которого сможет вытерпеть рядом с собою во время родов.

Конечно, в случае, если она окончательно откажется от мысли рожать одной.

*

Я почти ничего не знаю о своих родах. На маминой странице под этим числом один коротенький пост: «У меня дочь! Зовут Анастасия! Было классно! Готова рожать хоть каждый день! Если б еще детей от этого не было…». Под постом стоит фотография новорожденной меня – лопоухой, лысой, в крови и смазке. Фотка очень похожа на аналогичную Светкину, сделанную покойным Игорем. Подробностей – ноль. Маму теперь уж не спросишь, а тетя Вера говорит, что ей и вспомнить-то особо нечего. Когда мама, колебавшаяся до последней минуты, набрала все-таки ее номер, тете Вере едва успела добежать и подхватить наполовину уже вылезшую меня. Собственно, и подхватить не успела, потому что лежащая на кровати и тужившаяся мама в промежутке между схватками строго сказала ей: «Не трогай ребенка!»

– И вот я так и стояла, руки в боки, и смотрела, как ты рожаешься, и ужасно боялась, что мать твоя порвется вся с ее заморочками, однако нет ведь, не порвалась вообще зараза! Впрочем, ты не такая уж и крупная была – всего два девятьсот на безмене потянула, чистая килька. Вот Марфутка – другое дело! Четыре пятьсот, еле вытужили!

– Теть Вер, а почему ж ты все-таки ее послушалась?

– Твою мать попробуй не послушай!

*

Дети расходились спать крайне неохотно. Светка сто раз требовала то пить, то писать, и чтоб все это непременно с мамой. Таня висла у меня на шее, так что ручки приходилось разжимать силой. А Варя потребовала клятвенного обещания разбудить ее, как только кто-то родится: «Я только гляну одним глазочком, и тут же усну! Настя, ну пожалуйста!» Васька молча прижимался ко мне и сопел. Он вообще у нас немногословный, если с кем и разговаривает, так с Варей. Уже уходя, он обернулся в дверях и спросил: «Настя, а ты сегодня вообще будешь спать? Ты сейчас поспи, а то потом ребеночек ведь не даст». Это он вспомнил первые недели жизни Маринки, когда Марфа ходила по дому, как зомби, шатаясь от недосыпа.

Васька, конечно, был абсолютно прав, но расслабиться и отключиться между схватками настолько, чтобы уснуть, у меня все же не получалось. Голова работала с прежней ясностью, заставляя отдавать отчет в каждом новом чувстве и ощущении. Помнится даже, на пике какой-то схватки, у меня возникла отчетливая мысль: «Вот как может человек, в здравом уме и твердой памяти, добровольно согласиться на такое?»

Лежать я не могла, могла только стоять на четвереньках, раскачиваясь и слегка подвывая. Ноги и руки от этого стояния просто уже отваливались, горло от бесконечного вытья и мычания пересохло.

Костя сидел рядом на кровати, и то выглаживал из последних сил мне спину, то подавал стакан с водой, и в промежутках между схватками я жадно припадала к нему губами.

Время куда-то исчезло. Если бы не ноющие от усталости ноги и руки, я бы вовсе его не замечала. Остались промежутки от схватки до схватки, когда можно было попить, вытереть пот со лба, благодарно прижаться к Костиным коленям и его большому и мягкому животу.

Времени не было, поэтому я не знаю, в какую именно из этих кратких передышек, заметила, что Костин живот напрягается и твердеет, а лоб неожиданно перерезает болезненная, глубокая складка.

– Костя, болит что-нибудь?

– Да нет, фигня какая-то была с животом. Но сейчас уже отпустило. Съел, наверное, что-нибудь.

– Точно отпустило?

– Точно-точно! Да забудь ты об этом! Я так уже и забыл давно.

Он не забыл. Точнее, оно не давало о себе забыть, разве что на чуть-чуть. Какая-то гигантская рука скручивала каждые несколько минут кишки и все, что там есть внутри живота, в тугой плотный узел, а потом потихонечку отпускала. А потом опять. Но сейчас было не время об этом думать. Сейчас главное была Настя, и их рождающийся ребенок.

Мы не заметили, когда появилась тетя Вера. Она вошла неслышно, на цыпочках, едва скрипнув дверью, и уселась на стул в глубине комнаты, поглядывая на нас. Довольно долго она молчала, а потом спокойно, доброжелательно, без обычного своего ерничанья, посоветовала:

– А ты бы, Насть, расслабилась, что ли. Очень уж ты напряжена. Думаешь все время о чем-то, тревожишься. Я же вижу – схватка накатывает, а ты с ней борешься, барахтаешься, сопротивляешься. А надо б наоборот – накатило – а ты расслабься, дай ей тебя за собой утянуть. На самую глубину, небось не потонешь. Расслабь мышцы, особенно там внизу расслабь, всю себя расслабь, мысли лишние все отбрось, забудь обо всем, забудь себя. Помнишь, как в сказке про Марью-искусницу: что воля, что неволя, все одно….

Голос тети Веры звучит усыпляюще, она точно напевает мне колыбельную. Под звуки ее голоса я с четверенек перекатываюсь на бок, сворачиваюсь калачиком, подтягиваю к животу коленки. Я точно сама делаюсь ребенок, внутри чьей-то гигантской матки. Схватки накатывают одна за другой, но я почти не реагирую на них, это кто-то другой стонет за меня, громко, утробно вздыхая, каким-то не моим голосом. Закрываю глаза, почти засыпаю. Накатывает очередная схватка, мне почти все равно, я разве что чуточку напрягаю живот. Странно, становится легче, определенно легче, гораздо легче, совсем почти и не больно, и почему я раньше так ни разу не пробовала? А если еще подтянуть коленки повыше, к самому подбородку…

Сын выскользнул из меня совсем легко, без малейших усилий с моей стороны. Я даже не сразу поняла, что именно происходит. И сразу же закричал – громко, басисто, на всю комнату, на весь мир вокруг!

*

Тетя Вера немедленно стала над ним сюсюкать и причитать. Вот смешной народ акушерки – хоть миллион родов примет, а все не перестает умиляться каждому новому новорожденному. Впрочем, он и вправду ничего получился – темноволосый, глазастый, и даже ушки, в отличие от Светиных, выглядели весьма аккуратно. Я приложила его к груди, и он немедленно довольно зачмокал.

Я перевела взгляд на Костю. Он, хоть и радостно улыбался, однако оставался бледным, то и дело хватался рукой за живот. На лбу его поблескивали капли пота.

– Болит? – строго спросила я.

Он беспомощно развел руками – мол, что ж поделаешь.

Оба мы знали, что это значит, но я, в отличие от него, еще и представляла в красках. Один раз в жизни я такое видела, и увидеть второй ни за что бы не хотела. Правда, мужика того мы спасли, но вот ребеночек… нет уж, на фиг! Одной рукой я придерживала у груди младенца, другой резво цапнула со стола телефон.

– Теть Вер, режь уже скорей пуповину, ничего там давно не пульсирует.

Тетя Вера слегка приподняла брови, но послушно наложила клеммы и звякнула ножницами.

– Лев Самуилыч, это Настя. Вы извините, что так поздно, но тут такое дело, у Кости схватки. Да, понимаю, поэтому и звоню. Да часа три уже, наверное, мне кажется. Да знаю я, кто мы с ним такие после этого, но так получилось. Короче, вы там готовьте операционную, а мы с ним минут через сорок, как штык.

– Костя, одевайся и пулей в «Астру»! – рявкнула я, вскакивая с постели, и начиная лихорадочно, одной рукой одеваться. Потом сообразила, положила ребенка, начала закутывать во что-то его..

– Настя, куда ты! – ахнула тетя Вера. – У тебя ж плацента не отошла еще! Что, прям так, с пуповиной между ног, и полетишь?

– Прям так и полечу. Заправлю ее в трусы, колготки сверху, глядишь, никто и не заметит. Ничего, плацента сама по дороге отойдет, куда она денется! В случае чего, в роддом же едем. У нас там на каждом этаже полно умельцев ее отделять. Зубами выгрызут, если что. Теть Вера, некогда мне, каждая секундочка на счету!

Я закутала младенца во все теплое, что пришлось под руку, втиснула его в Лешкин комбез, наскоро доодевалась сама, и мы как сумасшедшие (собственно, почему как? Даже обидно) рванули к Астре.

Перитонеальный карман, в котором мужчина вынашивает ребенка, выстелен изнутри клетками эндометрия. То есть, по-русски говоря, клетками матки. Обыкновенно они ведут себя мирно, и ни на что особо не реагируют, как и положено клеткам матки во время беременности. Иногда, правда, возникают слабые и хаотичные сокращения – точно рябь по карману пробежит. Это нормально, ни к чему опасному не ведет, и, через короткое время, само по себе проходит.

И лишь в исключительных случаях, сокращения кармана неожиданно синхронизируются и приобретают характер родовых схваток. А поскольку карман слепой, и ничего, похожего на шейку, способную раскрываться, в нем не предусмотрено, схватки эти, постепенно усиливаясь, создают прямо посередине кармана контракционное кольцо, которое постепенно сужается, отчего сам карман приобретает форму песочных часов, пока, в конце концов, схватки попросту не разрывают его пополам. Человек, если ему своевременно не помочь, быстро умирает от потери крови, а плод, как правило, гибнет еще раньше, от сдавления и удушья.

Когда мы влетели в приемник, нас там уже ждали доктор Лева, анестезиолог, операционная бригада с носилками. Я едва успела чмокнуть Костю в нос, как его немедленно рысью укатили от меня на каталке.

А я осталась сидеть с нашим маленьким на руках, покачиваясь от усталости, слегка придерживаясь рукою за край стола в приемнике. Пытаясь отдышаться и прийти в себя после бешеной гонки над ночной Москвой, и дикого, сумасшедшего страха, потерять Костю навсегда, и так никогда и не увидеть нашей с ним девочки.

Доктор Лева сказал, что сердцебиение плода четкое, ритмичное. Значит, успели вовремя, и теперь, скорей всего, все будет хорошо. Осталось лишь дождаться конца операции.

В голове у меня плыл туман. Мне едва удавалось отвечать на вопросы обступивших со всех сторон знакомых девчонок, сбежавшихся поглядеть на ребенка.

На меня саму они почти не обращали внимания, будто я мебель там или стенка. Зато ребеночка сразу выхватили из рук, и теперь наперебой агукали ему и громко восхищались, какой красавец, да какой богатырь, ахали и всплескивали руками. Верещали так, словно детей никогда раньше не видели. У меня от их визга аж в ушах зашумело.

– Настя, – снизошла, наконец, Дашка, – да когда ж ты родить успела? Вроде вчера только по телефону с тобой разговаривали…

– Часа два назад, – ответила я, предварительно взглянув на часы. Мысли текли лениво, как бы заикаясь и запинаясь. Плацента, зараза, так по дороге и не отошла. По-хорошему, надо бы, наверное, чтоб кто-нибудь глянул, чего там со мной не так…

Дашка, похоже, толком не расслышала, потому что тут же опять отвернулась к ребенку. В голове возникло чувство удивительной легкости. Мне вспомнились слова старейшего русского акушера. Почудилось, я и впрямь куда-то лечу…

– Ай! – взвизгнул чей-то голос прямо у меня над ухом. – Девчонки, гляньте-ка, на полу кровь! Откуда это? Ой, сколько кровищи! Кто ж все это убирать теперь будет?! Настя, это из тебя, что ли льет?!…

*

– Настя, Настя, очнись! Ты девочку свою кормить будешь?

Сознание возвращается медленно. Девочку? Какую девочку? Я же вроде мальчика родила…

Ну да, вот он, мой маленький, в пластиковой прозрачной коробке, рядом с кроватью, где я лежу. Почему-то в уродской институтской пижамке для новорожденных, но это, конечно, совершенно неважно. Главное, что тут, рядышком, никуда не делся.

А что тогда за сверток тычет мне в лицо Дашка? Что за недовольная, сморщенная мордаха выглядывает из него? Ой, Костя!

Девочка была настолько похожа на Костю, что все сразу встало в моей голове на свои места.

– Давай, конечно! Как Костя, как все прошло?!

– Да все в порядке с твоим мужиком! Что с ним станется-то? Здоровый, как бык, на таких воду возить! С гонором! Лежал в операционной, всеми командовал: «Младенца не уносить, как вытащите, сразу мне на грудь положите, и чтоб до конца операции никто к ней не прикасался!» А Лева ему: «Конечно, конечно! Все будет, как вы хотите! Вы только не волнуйтесь!» Ну, плюхнули ее на него, всю мокрую и в крови, она полежала немножко, и начала грудь искать. А Лева сразу такой: «Кормить сами будете? Помочь приложить?» Тут Костя твой вроде как очнулся, головой во все стороны заворочал: «Нет-нет, кормить будет Настя, почему ее нет в операционной, где она вообще?» Чуть со стола не рванул тебя искать, хорошо хоть, ноги его из-за эпидурали не больно-то слушались.

– И что ему сказали?

– Ну, что сказали? Не будешь же человеку посреди операции говорить, что жена его в отключке, в операционной напротив, и врачи там сражаются за ее жизнь и матку? Не знаю, меня ж там не было. Наверняка наврали чего-нибудь. Но доктор Лева велел спустить девочку к тебе, и приложить к груди, как только очнешься

– Да, кстати, а чего со мной было?

– Ну что могло быть? Рожаете под кустами, как кошки драные, чему ж потом удивляться? Кровотечение у тебя было, ручное делали. Кровищи из тебя вытекло – ужас! Лерка потом пол в приемнике два часа отмывала! А Митяй сам чуть в обморок не грохнулся, как понял, что один на один с тобою остался. Остальные-то врачи все с мужиком твоим в большой операционной мудохались, так что пришлось Митьке одному над тобой колдовать.

– И?! – я вдруг похолодела. – Он справился?! Дашка, не вздумай врать, говори правду: у меня… там… все на месте? – Но руки уже привычно ощупывали тугой волейбольный мяч чуть пониже пупка. Правда, самой себе я на него надавливала впервые. Гхм… ощущения ниже среднего. Но зато хоть есть чему болеть!!!

– Ура Мите! Поцелуй его за меня!

– Сама поцелуешь, когда проспится. Он, как из операционной вышел, так на полусогнутых в ординаторскую. Там у них коньяк кем-то подаренный на столе стоял, так он сразу полбутылки засосал и свалился.

– Митя?! Но он же, вроде, не пьет?

– Так в том-то и дело! Похоже, Настя, он в тебя всегда был тайно влюблен.

– Да ну? А я и не замечала.

Я видела, что Дашка тоже за меня переволновалась, и, что скрывать, мне это было приятно. Среди знакомых людей даже в казенной палате начинаешь чувствовать себя почти как дома. Я стала кормить девочку, а когда проснулся мальчик, пристроила ко второй груди и его. Дашка немного поумилялась на нас, а потом извинилась, и понеслась по своим делам. В обсервации ведь всегда дел хватает, не то, что у меня наверху. Кому как не мне знать.

Ну да, конечно, я в обсервации. Среди отбросов общества, недообследованных, больных и подозреваемых в разных заболеваниях, а также рискнувших, подобно мне, родить вне стен лечебного учреждения. Правила есть правила, и то, что я своя, абсолютно здесь не при чем.

При других обстоятельствах меня бы это ничуть не расстроило. Подумаешь, какая разница, в какой палате лежать! На самом деле ничем уж таким эта «Общая физиология» от «Обсервации» не отличается. Везде холодные белые палаты с желтыми шторами, на одного, и с микроскопическим санузлом.

Вот только все остальные отделения соединены между собой одной общей лестницей. И можно сколько угодно бродить из отделения в отделение взад-вперед. А в «Обсервацию» ведет совершенно отдельный, ни с чем не сообщающийся вход. И выходить отсюда во внешний мир Института категорически запрещено. Врачи, заходя сюда, накидывают дополнительный халат на плечи сверху.

Покормив детей, я рискнула попробовать встать с постели. Голова немного кружилась, но в целом все было ничего.

Из стопки пеленок, лежащих на пеленальном столике, я выбрала две самые длинные и связала их между собой. С их помощью я примотала к себе обоих малышей наподобие слинга. Сверху накинула висевший на спинке стула халат. И вышла на цыпочках в коридор.

В конце коридора имелся запасной выход на пожарную лестницу. Только бы, только бы дверь не была заперта!

Дверь была открыта. Теперь предстояло вскарабкаться пешком на пятый этаж, молясь по дороге, чтобы и там дверь никто случайно не запер. В какой палате может быть Костя? Если бы я по-прежнему оставалась старшей сестрой, то наверняка положила бы его в шестую, откуда открывается чудный вид на мои любимые дикие заросли, и дальше, на лесопарк, прекрасный даже сейчас, зимой, укутанный снегом.

Но тетя Паша наверняка устроила такого заслуживающего пристального внимания пациента во второй – прямо напротив поста. И проскользнуть туда незаметно может оказаться ой как непросто!

Оставалось надеяться, что тетя Паша тоже ведь человек, и вовсе не всегда торчит на посту. Ну, может же так быть, что она как раз вышла в сестринскую, попить чай и позырить любимый сериал по каналу Россия!

Подниматься с каждым этажом становилось все труднее, пот катил с меня градом, и я едва успевала смахивать жгучие капли с ресниц, чтобы не застилали глаза. Дети делались тяжелее буквально с каждой ступенькой. Интересно вообще, а сколько они у нас весят? Вот растяпа, не спросила у Дашки!

Из последних сил я едва ли не ползком вползла на мужской этаж. Дверь, к счастью, оказалась открыта, тетя Паша наслаждалась своим сериалом.

Я скользнула в палату и вытянулась рядом с Костей на широкой кровати – в этом отделении они шире нормы в полтора раза. Осторожно высвободила малышей из перевязи, положила их между нами.

Костя спал. Капли физраствора бодро капали в капельнице, попискивал монитор, отмечая работу жизненно важных функций. Костино лицо во сне выглядело по-детски счастливым и умиротворенным, обе ладони победно сомкнулись на непривычно плоском мальчишеском животе.

Мне, конечно, совершенно не хотелось его будить, но кто знает, сколько времени у нас в запасе до ожидаемого скандала?

Поэтому я тихонько-тихонько потянула его за рукав. Дунула ему в ухо. Наклонилась, легонько коснулась губами губ. Костя открыл глаза, увидел меня, и сперва заулыбался, а потом встревоженно приподнялся на локтях, испуганно озираясь, и явно не очень соображая, где он и что происходит.

– Настя, ты?! А где…

– Ш-ш-ш! Тихо, Костя, все в порядке, не дергайся. У нас с тобой близнецы.

Content

Институт репродукции
Ольга Владимировна Фикс

Часть первая. Время разбрасывать камни

Часть вторая. И время их собирать