Фредерик Браун

МОЗГОВИК

Роланд Топор

ЖИЛЕЦ

Романы ужасов

Фредерик Браун

МОЗГОВИК

пер. Павла Лебедева

Глава первая

Мозговик применил свои перцептивные способности, чтобы изучить ту странную и чуждую среду, в которой оказался. Он не располагал органами зрения и слуха, да они и не были ему нужны, поскольку его перцептивные возможности давали куда больший эффект; все, что находилось вокруг на расстоянии двадцати ярдов, он мог «видеть» очень четко, а более смутно — еще примерно на двадцать ярдов; при этом его «зрению» не мешали находившиеся вокруг предметы. Так, скажем, он видел кору на другой стороне ствола так же отчетливо, как и ту, что располагалась прямо перед ним. Он видел все, находившееся под землей, так же ясно, как и то, что было на поверхности. Что же касается его способности улавливать вибрацию, то она была развита еще лучше и распространялась на более значительное расстояние.

Он не только видел, но и «слышал» червей, которые ползали под ним в толще земли; эти существа поразили его, так как подобные формы жизни не существовали в известных ему мирах. Однако, судя по всему, они ничем ему не угрожали. Так же, как и несколько небольших птиц, расположившихся на деревьях над ним. Птицы были чем-то ему знакомы; жизнь пернатых во многом имела сходные формы на всех теплых планетах, обладавших достаточно плотной атмосферой, чтобы стал возможным естественный полет. Но какими чудовищными были деревья, приютившие этих птиц! Они были больше обычных деревьев, по меньшей мере, в несколько раз. А еще здесь находилось странное четвероногое животное, спавшее ярдах в десяти от него в норе, которую оно, видимо, выкопало самостоятельно.

Увидев это существо спящим, мозговик сообразил, что может войти к нему в мозг, сделав его своим хозяином. Однако с этим, пожалуй, не стоило торопиться. Там, где есть маленькие создания, почти наверняка должны быть большие и сильные, с более развитым мозгом. Возможно, даже…

Точно! Повторный осмотр окружающей местности позволил заметить то, что он не обнаружил в первый раз. На траве, примерно в дюжине ярдов от него, лежал заржавленный складной нож со сломанным лезвием, по всей вероятности, кем-то выброшенный или оброненный. Мозговик не понял, что это складной нож, но так или иначе перед ним был предмет материальной культуры. А это означало наличие разумной жизни!

Это говорило и об опасности. Разумная жизнь могла быть враждебной, представляющей угрозу для маленького и уязвимого мозговика. Ему следовало побольше узнать о здешней разумной жизни, завладев каким-либо спящим существом (он мог проникать в мозг живого существа лишь тогда, когда оно спит). Подобный способ сулил больше возможностей для изучения местных условий, чем любое длительное наблюдение.

Сейчас он находился в беззащитном положении, совсем рядом с какой-то дорогой. Необходимо было переместиться, по крайней мере, на ярд в сторону, туда, где виднелась высокая трава и где он смог бы укрыться. Разумеется, если аборигены, как и он, обладают перцептивными способностями, такое укрытие совершенно бессмысленно. Однако шансы были тысяча к одному за то, что здешние существа обладают только зрением. Ни на одной из тысяч планет, известных мозговику, зрение и перцептивные способности не встречались одновременно. Либо одно, либо другое. А здесь и птицы, и маленькое четвероногое животное имели глаза.

Он попытался подняться в воздух, чтобы перенестись на нужное расстояние, но обнаружил, что ничего не получается. Это не удивило мозговика. Как можно было предположить по некоторым признакам, эта планета, в отличие от его родной, обладала большей гравитацией. А его сородичи даже на своей планете почти утратили способность левитировать. Ведь левитация требовала значительного напряжения сил, а коль скоро все имели хозяев, куда легче было приказать хозяину переместить себя, если возникала такая необходимость. А если способности не используются, то они ослабевают так же, как атрофируются нетренируемые мышцы.

Итак, он беспомощен, пока не найдет хозяина, который сможет его переместить. Поблизости находилось единственное спящее существо, которое он мог сделать своим хозяином, очень маленькое, вероятно, раза в два легче, чем он. Разумеется, можно было попробовать левитировать, переселившись в это четвероногое.

Внезапно он ощутил нечто такое, что заставило его полностью сконцентрироваться. Если надвигается опасность, то уже нет времени экспериментировать с использованием маленького четвероногого.

Поначалу он почувствовал только вибрацию, похожую на шаги, причем шаги какого-то крупного существа. Эту вибрацию сопровождала еще одна, иного типа, распространявшаяся по воздуху и похожая на звуки, которые живые существа, как правило — разумные, используют для обмена информацией. В данном случае два голоса звучали попеременно, причем вибрация одного из них была более высокой частоты. Слова, к сожалению, ничего не давали мозговику, ибо он не мог проникнуть в мысли этих созданий. Правда, на его планете обитатели обладали способностью телепатического общения, но только между собой.

Наконец они появились в поле визуального восприятия. Их было двое. Оба были очень большими, и один из них оказался несколько крупнее другого, очевидно, они являлись представителями разумной расы — на обоих была одежда, а ведь лишь разумные существа носят одежду на определенном этапе своего развития. Оба передвигались вертикально, на двух конечностях, и каждое из существ располагало парой рук и парой ног. У них имелись ладони и пальцы — что делало руки исключительно удобными для работы, хотя сейчас не стоило об этом размышлять. Главной задачей для него было сейчас дождаться момента, когда подобное высокоразвитое существо будет спать где-нибудь поблизости, рядом с ним.

Как смог заметить мозговик, встреченные особи были разнополыми. Об этом говорили не только различия в их одежде. Поскольку его перцептивные способности позволяли проникать сквозь одежду, он сумел рассмотреть внутренние органы обоих. И одежда, и их тела — все говорило о разнополости. Несомненно, перед ним были млекопитающие.

Однако сейчас наиболее важным казалось то, что они подходили все ближе. Они шагали по дорожке и должны были пройти примерно в двух футах от него. Вряд ли они пройдут мимо, не обратив на него внимания.

В отчаянии мозговик захватил мозг единственно доступного в данный момент маленького четвероногого. Времени изучать или проверять его уже не было. Он заставил его как можно быстрее выбраться из своей норки. Затем велел пересечь путь двум чужакам. К чему это могло привести, он не знал, но терять было нечего. Даже с таким маленьким, слабым хозяином он был в большей безопасности, чем вообще без хозяина. Возможно, хотя и маловероятно, что это миниатюрное существо опасно для больших созданий. Может, оно ядовито или способно как-то иначе нанести смертельный удар. В галактике хватало планет, на которых мелкие формы жизни могли быть опасными для более крупных созданий. С другой стороны, с таким же основанием можно было допустить, что двуногие считают этого зверька съедобным и попытаются поймать его, чтобы съесть. Оставалось надеяться, что маленький зверек бегает так же быстро, как эти большие твари. Если — да, то он может увести их с дороги в сторону, чтобы они миновали его. А потом в целях безопасности можно позволить им поймать зверька и убить его.

Зверек должен быть убит в любом случае, а если ничего другого не удастся придумать, то придется заставить его покончить с собой. Войти в нового хозяина мозговик мог лишь в момент, когда тот спит, покинуть же хозяина мог лишь в момент его смерти. Этот хозяин был слишком маленьким и хрупким, чтобы использовать его в течение длительного времени.

Шарлотта Гарнер внезапно остановилась, а поскольку ее правая рука переплелась с левой рукой Томми Хоффмана, он тоже остановился. Причем так резко, что чуть было не упал. Он недоуменно взглянул на Шарлотту и увидел, что она смотрит себе под ноги.

— Смотри-ка, Томми, — сказала она, — мышь-полевка. Обрати внимание, что она делает!

Томми посмотрел.

— Будь я проклят! — воскликнул он.

Мышь-полевка сидела, как луговая собачка, прямо посреди дороги не более, чем в футе от них. Но при этом она яростно махала своими передними лапками, как будто пытаясь о чем-то их предупредить, чего, разумеется, никогда не сделала бы ни одна луговая собачка. Ее острые маленькие глазки смотрели прямо на них.

— Никогда не видела, чтобы мышь вела себя подобным образом, — сказала Шарлотта. — Она настроена дружелюбно и ничуть не испугана. Может быть, ее кто-нибудь приручил, а потом выбросил — и она пока еще не боится людей.

— Возможно. Должен признаться, что я такого тоже не видал. Ну, что ж, Мауси, беги себе — мы постараемся на тебя не наступить.

— Подожди минутку, — остановила его Шарлотта, высвобождая свою руку из его руки. — Она такая ручная, что я хочу ее подержать. — Еще не закончив этой фразы, Шарлотта наклонилась, протянула руку и схватила мышку, аккуратно, но крепко. Она была ловкая девушка с быстрой реакцией. Мышка оказалась в ее руке прежде, чем Томми успел вымолвить слово протеста, и прежде, чем мышка смогла убежать (если она хотела убежать).

— О, Томми, посмотри, какая она хорошенькая!

— О’кей, она и в самом деле хорошенькая. Но я надеюсь, что ты не собираешься взять ее с собой, Шерл? Не будешь ведь ты держать ее в руках, когда…

— Сейчас я отпущу ее, через секундочку. Мне только хотелось узнать, дастся она мне в руки или нет. И немножко хотелось ее погладить. Ой! — Она бросила мышь на землю. — Маленькая чертовка меня укусила!

Полевка отбежала от них к краю дороги и затем, остановившись примерно в шести футах, оглянулась, чтобы убедиться, не собираются ли они броситься вдогонку. Но они не двинулись с места; они даже не смотрели на нее.

— Тебе больно, дорогая? — спросил Томми.

— Нет, я просто испугалась, вот и все. — Она снова посмотрела на дорогу. — Томми! Смотри!

Мышь-полевка снова бежала к ним, на этот раз к Томми. Она стала карабкаться вверх по его ноге. Томми отшвырнул ее футов на пять или шесть. Тогда мышь предприняла новую атаку — если именно атака была ее целью. На этот раз Томми внимательно следил за ней и был готов к действию. Нога его быстро поднялась и сразу же опустилась, раздался слабый хруст. Кончиком ботинка он отшвырнул с дороги то, что осталось от полевой мышки.

— Томми! Неужели ты?

Лицо его потемнело, когда он обернулся к девушке.

— Шерл, эта тварь обезумела, она дважды пыталась на меня напасть. Знаешь, если она укусила тебя до крови, то нам лучше сразу вернуться в город. И захватить ее с собой, чтобы проверить, не бешеная ли она. Куда она тебя укусила, Шерл?

— В грудь, в левую грудь, когда я ее к себе прижала. Но я не думаю, что она укусила до крови — через свитер и бюстгальтер — вряд ли. Скорее она ущипнула меня, чем укусила. Было совсем не больно, я просто испугалась и поэтому бросила ее на дорогу.

— Все равно нужно посмотреть. Сними-ка свой… Нет, подожди, мы и так уже почти пришли на место. Минута-другая роли не играет, да к тому же здесь нас может кто-нибудь увидеть.

Он снова взял ее за руку и потащил вперед так быстро, что она еле поспевала за ним.

— Посмотри-ка, черепаха, — сказала она через некоторое время.

Он не замедлил шаг.

— Тебе не кажется, что на сегодня достаточно игр с животными? Давай поспешим, милая моя.

Еще дюжина шагов, и они свернули с дорожки, и пошли между деревьев и кустов к полянке, которую обнаружили вместе и сделали своим излюбленным местом. Это был небольшой участок мягкой травы, укрытый со всех сторон густым кустарником, идеальное укромное место, достаточно удаленное от дороги, чтобы там можно было разговаривать нормальным голосом без всякого риска быть услышанными. Место обладало всеми преимуществами необитаемого острова и было лишено недостатков последнего. И, кроме того, место это было легко достижимым для молодых, полных сил людей, которым ежедневная двухмильная прогулка доставляла удовольствие и не была в тягость.

Они были молоды, полны сил и влюблены друг в друга. Томми Хоффману было семнадцать, а Шарлотте Гарнер — шестнадцать лет. Еще детьми они играли вместе. Они все еще ходили в школу, теперь в один класс, потому что Томми не слишком преуспел в учебе, остался на второй год и сейчас учился с Шарлоттой.

Они полюбили друг друга примерно год назад, а шесть месяцев спустя твердо решили, что поженятся. Все это было уже обговорено с родителями, и единственным нерешенным вопросом осталось время свадьбы. Томми, которому только что исполнилось семнадцать, хотел, чтобы они прямо сейчас оставили учебу и поженились. Никаких проблем не будет, уверял он. Отец Томми был вдовцом, Томми — его единственным сыном. Они жили в большом доме (мистер Хоффман, когда строил дом, рассчитывал, что у него будет большое семейство), так что там было достаточно места не только для них с Шарлоттой, но и для будущих детей. А Томми, который уже прекрасно разбирался в фермерском деле и хотел быть фермером, мог постоянно работать с отцом, а не время от времени, как теперь; Шарлотта могла следить за домом, и они вполне могли заработать себе на хлеб. А раз все уже готово, зачем ждать эти два года, пока они закончат школу? На кой черт фермеру нужен школьный аттестат? Томми не раз вспоминал, что мистер Хоффман закончил только начальную школу, однако прекрасно устроился в жизни, всего добившись своим трудом. Кроме того, на самом деле ни Том, ни Шарлотта не хотели заканчивать школу. Не то, чтобы они ее ненавидели, а просто не понимали, зачем им нужна вся эта учеба. Зачем фермеру и фермерше история и алгебра?

Как всегда бывает в подобных случаях, удалось найти компромисс. Решили, что им нет необходимости заканчивать школу и терять целых два года. Им надо было подождать еще год, продолжая учебу до тех пор, пока Томми не исполнится восемнадцать, а Шарлотте — семнадцать лет. Тогда отец Томми и родители Шарлотты дадут согласие, чтобы они оставили школу и поженились.

Это случилось шесть месяцев назад, так что ждать оставалось всего лишь полгода. На самом деле они перестали ждать уже месяц назад. Они сдерживали себя (точнее сказать, Шарлотта сдерживала себя) до того самого дня, когда месяц назад, гуляя по лесу, они впервые забрели в этот маленький и укромный уголок. Погода в тот день была чудесная, местечко изумительное, поцелуи слишком горячи, а ласки слишком страстны, чтобы можно было далее сдерживаться — природа взяла свое. Потом не было никаких слез, никаких сожалений, ибо первый опыт (для обоих) был просто чудесным. Разумеется, им не с чем было сравнивать, да в этом и не было необходимости — они просто знали, что все было чудесно. Не было никаких угрызений совести. Они были воспитаны в убеждении, что секс вне брака — есть грех, но это не могло быть грехом. Ведь они все равно собираются пожениться, и обязательно поженятся, разве нет? А кроме всего прочего, они уже считали себя мужем и женой перед Богом — и если существует Бог, и Он следит за такими вещами, то Он без всякого сомнения тоже считает их мужем и женой. Ведь они так любят друг друга.

— Быстрее, Шерл, — торопил Томми, — снимай этот свитер. А я тем временем расстегну твой бюстгальтер. И если там есть хоть малейшая ранка, где эта тварь тебя укусила, мы поспешим назад.

И вот снят свитер, потом бюстгальтер. Они внимательно осмотрели ее левую грудь. Это была очень красивая, нежная грудь, прекрасной формы. Такой же была и правая. И обе были совершенно чистыми, без всяких царапин.

— Слава Богу, — с облегчением вздохнул Томми и спросил: — Тебе больно?

Она осторожно нажала пальчиком чуть выше левого соска.

— Чуть-чуть. Как раз настолько, чтобы можно было найти это место.

Она опустила руку и улыбнулась юноше.

— Ты можешь поцеловать меня сюда, и мне станет лучше. Если, конечно, тебе нужен особый повод.

Томми не нуждался в особом поводе. И они оба знали, что сейчас случится то прекрасное, что происходило между ними раньше, а может быть, и еще более прекрасное, обостренное тем испугом, который оба только что пережили.

Все так и было. Но на этот раз кое-что изменилось, хотя влюбленные об этом и не подозревали.

На этот раз за ними наблюдали, причем наблюдающему не мешали окружавшие их укромное место деревья и кустарники. За ними внимательно следило существо, куда более ужасное, чем те, которые являлись им в самых страшных снах.

Глава вторая

Мозговик наблюдал за происходящим с жадным интересом. Его интерес диктовался не похотью; он даже и не понял бы смысл этого слова. У мозговика не было пола. Особи его вида размножались делением подобно низшим формам живых существ Земли, например — бактериям.

Однако, как уже было сказано, он наблюдал за происходящим, как будто и в самом деле был охвачен похотью, потому что понял, что тут происходит. У него сразу возникла надежда приобрести подходящего хозяина, причем очень скоро. Он знал (частью из собственного опыта, частью от других) о тысячах миров, где обитали существа, подобные этим, совокупление которых протекало примерно так же. Ему было известно, в частности, что после подобного полового акта у них часто возникает сильное желание заснуть. И не потому, что половой акт их сильно утомлял, а потому, что разумные существа с аналогичной репродуктивной системой испытывают после совокупления сильное эмоциональное пресыщение, способствующее сну.

Если одно из этих существ заснет, он получит хозяина. Он решил, что если заснут оба, то он выберет самца, поскольку тот был больше и сильнее. Возможно, он обладал и более развитыми умственными способностями.

Через некоторое время они и вправду расслабились и надолго затихли, так что надежда мозговика усилилась. Затем они вновь зашевелились, обменялись несколькими поцелуями и что-то прошептали друг другу. После этого, приняв расслабленные позы, они вновь затихли.

Самка заснула первой, так что он мог легко войти в нее, однако самец, закрыв глаза, дышал ровно и медленно — видно, что он был на грани сна, так что мозговик выжидал.

Наконец, самец заснул, и тут мозговик вошел в его мозг. Произошла короткая, но яростная схватка, в ходе которой личность Томми Хоффмана, занимавшая до этого мозг, пыталась сопротивляться. Подобная борьба почти всегда сопровождала вселение мозговика в разумное существо. В случае с животными сопротивление было ничтожным — например, ему потребовались какие-то микросекунды, чтобы вторгнуться в маленькое четвероногое существо, что он сделал примерно час назад. Чем более интеллектуально развитым был потенциальный хозяин, тем труднее оказывалась борьба; ее продолжительность зависела от уровня интеллекта хозяина тела.

На этот раз схватка продолжалась примерно секунду, что являлось обычным временем для существ со средним уровнем развития умственных способностей. Затем он завладел мозгом Томми Хоффмана и благодаря этому обрел власть над его телом. Что-то от Хоффмана все еще оставалось в мозге, но, будучи запертым и беспомощным, он не имел возможности управлять телом и чувствами, которые буквально секунду назад полностью принадлежали ему. Мозговик захватил все, и лишь смерть могла принести освобождение. Смерть Томми или смерть мозговика.

Теперь в распоряжении мозговика находились все воспоминания Томми и все его знания. Требовалось, однако, определенное время, чтобы все усвоить, обдумать и выработать план действий. Сначала нужно было сделать самое главное.

Самым главным было — перенести собственное тело в укромное место, где бы оно оставалось в безопасности. Прежде, чем другой человек или другие люди (мозговик мыслил теперь словами Томми) найдут и уничтожат его.

На время мозговик отбросил все лишнее и начал рыться в мыслях и воспоминаниях Томми, чтобы найти там сведения о подходящем месте для укрытия, и скоро нашел их. Оказывается, в полумиле отсюда, в лесу, у подножия холмов была пещера, небольшая и совсем незаметная снаружи. Томми обнаружил ее еще девятилетним мальчиком и привык считать своей пещерой. Он никогда и никому ее не показывал и был уверен, что о ней никто не знает. Дно пещеры было песчаным, что также являлось преимуществом.

Очень осторожно, чтобы не разбудить девушку (он, разумеется мог бы ее задушить, но это создало бы излишние осложнения, хотя мозговик и не испытывал никаких симпатий к низшим существам, но он не совершал бессмысленных убийств), мозговик встал и вышел на дорогу Поскольку сейчас важно было не терять ни секунды — в любое время на дороге мог кто-нибудь появиться, — он не стал одеваться На Томми были только синие носки, все остальное — туфли, трусы, брюки рубашка лежали там, где он их оставил, когда разделся Прежде, чем раздвинуть кусты и выйти из укромного места, он оглянулся, чтобы убедиться, что девушка все еще спит. Она спала совершенно раздетой. Даже носков на ней не было, потому что она пришла сюда в сандалиях на босу ногу. От Томми он узнал, почему они не оделись после полового акта. Солнце приятно согревало их обнаженные тела, а кроме того, Томми рассчитывал, что после короткого сна — после небольшого приятного отдыха — он сможет попробовать проделать все это еще раз. По всей видимости, этим существам совокупление доставляло большое удовольствие. Судя по всему, им нравилось также видеть друг друга обнаженными и прикасаться к нагому телу партнера, хотя в обыденной жизни они неизменно носили одежду.

Мозговик подобрал на дороге свое тело и быстрым шагом пошел по направлению к пещере, о которой узнал от Томми. Ей суждено было стать для него укрытием, хотя бы ненадолго.

Обследуя мысли Томми, он нашел ответ на вопрос, который его чрезвычайно интересовал, — почему Томми и девушка, увидев его на дороге, не остановились, чтобы разглядеть получше. Оказывается, на первый взгляд сверху он чем-то напоминал создание, которое на Земле (теперь он знал, что именно так называется эта планета) зовется черепахой. Да, он был похож на черепаху примерно пяти дюймов в длину, у которой голова и лапы спрятаны под панцирем. Черепахи очень медленно передвигались и не обладали интеллектом; они не причиняли беспокойства людям, и те их не трогали. Правда, они, оказывается, были съедобны — он тут же наткнулся на понятие «черепаховый суп» и ощутил его вкус, — но человек, не занимающийся профессионально отловом черепах, вряд ли захватил бы домой черепаху такого размера и веса. Она весила бы примерно два фунта, то есть столько же, сколько и сам мозговик, однако в ней содержалось всего лишь несколько унций съедобного мяса, а этого было явно недостаточно даже для голодного человека, чтобы тратить время и силы на ее разделку и приготовление.

Итак, это случайное внешнее сходство спасло его. Да еще поведение полевой мыши, когда он стал ее хозяином. То, что он проделал с полевой мышью, оказалось совершенно правильным, хотя он исходил из ошибочных предположений — еще одна счастливая случайность. Юноша и девушка не испугались мыши, хотя, впрочем, и не стали сгонять ее с дорожки. Однако после того, как мышка укусила девушку, взявшую ее в руки, а затем напала на юношу, оба заволновались. Они испугались болезни «бешенство», чем полевка могла заразить девушку Страх побудил Томми поторопить Шарлотту в укромное место, где они могли бы проверить серьезность укуса; в противном случае они продолжали бы идти по дорожке не спеша и остановились бы, когда девушка сказала «Смотри-ка, черепашка!» Если бы они взяли «черепашку» в руки и хорошенько ее рассмотрели, то поняли бы, что перед ними какая-то необычная черепаха Тут для мозговика могла возникнуть серьезная опасность, потому что влюбленные наверняка заметили бы явные отличия поднятого с дороги создания от любой известной им черепахи. Вместо пластрума, или нижней раковины, под щитком перед ними предстал бы сплошной панцирь без отверстий для головы и лап. Вполне могло случиться, что им, или еще кому-нибудь, могло придти в голову расщепить или расколоть этот панцирь, чтобы посмотреть, что находится внутри. А это означало бы конец для мозговика. Даже если он имел бы в этот момент хозяина, то все равно неминуемо погиб — как в хозяине, так и в собственном теле. Его личность, которая осуществляла контроль над носителем разума, не могла существовать самостоятельно.

Сейчас он заставил Томми бежать во всю мочь, чтобы успеть сделать это незаметно, затем, поняв, что такой темп выдержать невозможно, снизил его до обычного бега трусцой.

Вход в пещеру был небольшим; попасть внутрь можно было, лишь встав на четвереньки. Мозговик с удовлетворением отметил, что вход надежно защищен кустами.

Внутри царил полумрак, но даже с помощью глаз Томми он мог все рассмотреть. Ему помогли воспоминания, сохранившиеся в мозгу Томми. (Перцептивными способностями мозговик обладал лишь тогда, когда находился в своем собственном теле. Заняв чужое тело, он попадал в зависимость от органов чувств хозяина.) Пещера оказалась небольшой, примерно двадцати футов в глубину, а в самом широком месте имела около шести футов, причем только в этом месте человек мог встать во весь рост.

Именно здесь мозговик приказал Томми зарыть свое тело. Выкопав ямку в десять дюймов глубиной и наткнувшись на камень, Томми вынул его, затем положил в ямку тело мозговика и, прикрыв панцирь сверху камнем, вновь забросал ямку песком. Затем, перемещаясь на четвереньках задом к выходу, он заровнял собственные следы на песке. Теперь все выглядело гладким и нетронутым.

После этого он посадил Томми у входа в пещеру, но так, чтобы кусты закрывали его от посторонних глаз, и стал выжидать.

Теперь торопиться было некуда. Он был надежно спрятан и получил возможность спокойно, без спешки, переварить все сведения, что имелись в голове Томми, классифицировать их, чтобы использовать для выработки собственных долгосрочных планов.

Нужно было также решить, как поступить с нынешним хозяином. Мозговик уже сообразил, что разум Томми — это не совсем то, что ему нужно. Однако Томми, безусловно, сможет сослужить ему службу. Томми обладал, по всей видимости, не более чем средним «ай-кью» (по крайней мере, сам он оценивал себя таким образом), он мало преуспел в собственном образовании, а его научные знания ограничивались лишь самыми элементарными представлениями.

И тем не менее, Томми мог ему пригодиться — пока.

Глава третья

Шарлотта Гарнер проснулась внезапно, как пробуждаются котята, полностью сориентировавшись в обстановке еще до того, как открыла глаза. Ее обнаженное тело дрожало от холода и, осмотревшись, она сразу поняла, почему было так прохладно. Она заснула в лучах теплого солнца, а теперь лежала в тени. Это означало, что солнце было уже куда ближе к западу, опустившись так, что его не было видно из-за густого кустарника на краю полянки. Изумившись, она глянула на часы — и удивилась еще больше. Они проспали целых три часа. Даже если они сейчас же, не теряя ни минуты, отправятся домой, то все равно минимум на полчаса опоздают домой к обеду. Вероятно, их родственники, уж ее во всяком случае, начали волноваться.

Она быстро обернулась, чтобы разбудить Томми. Томми рядом не было. Однако вся его одежда оставалась около того места, где он лежал. Поначалу испугавшись, она тут же сообразила, в чем дело. Должно быть, Томми проснулся за минуту до нее и, не одеваясь, стараясь ее не разбудить, отошел куда-нибудь в сторонку, повинуясь естественной надобности. Не мог же он, в самом деле, уйти куда-то далеко совсем без одежды. Сейчас он вернется.

А поскольку он не взял с собой часы, то, скорее всего, не догадывается, что уже поздно. Но она-то знает.

Она поднялась, стряхнула травинки, прилипшие к телу, затем быстро оделась — трусики, лифчик, юбка и свитер — это было делом одной минуты. Затем она присела, чтобы застегнуть сандалии на босых ногах, и снова встала.

Томми все еще не было. Она пока еще не волновалась, но хотела поторопить его и громко позвала. Никакого ответа. Маловероятно, чтобы он отошел так далеко — скорее всего, он уже совсем рядом, так что не считает нужным отозваться. Тут она подумала, что и в волосах у нее есть травинки, поэтому подошла к одежде Томми, вынула из нагрудного кармана расческу, прошлась несколько раз по коротким жестким волосам и положила расческу обратно.

Томми не появлялся, и она начала волноваться. Ей не приходило в голову, что с ним могло что-то произойти. Она еще раз позвала его, на этот раз громко выкрикнув его имя, и добавила:

— Отзовись! Где ты там?

Она внимательно прислушалась, но, кроме легкого шелеста листьев, колеблемых прохладным ветерком, ничего не услышала. Может быть, Томми решил ее немножко попугать? Да нет же, на него это нисколько не похоже.

Но что же могло случиться? Не мог же он уйти вот так, совершенно голый, если не считать этих ярко-синих носков, которые он так и не снял. Может быть, он упал в обморок или произошел какой-нибудь несчастный случай? Обморок представлялся ей невозможным — Томми был в прекрасной физической форме. Если же с ним произошел несчастный случай — такой, в результате которого он потерял сознание (она не решалась подумать — погиб), например — вывихнул ногу или даже сломал ее, то он наверняка отозвался бы на ее крик. Да и, к тому же, она бы проснулась от малейшего шума — у нее был очень чуткий сон. При первом же его крике или стоне она бы проснулась.

Не на шутку встревоженная, она обошла вокруг полянки, заглядывая под деревья и в гущу кустов, подошла совсем близко к дороге, хотя там-то он уж наверняка не мог оказаться по той причине, что был совершенно голым и пошел справить нужду, а никакой иной причины она не могла представить.

Время от времени она звала его, теперь уже выкрикивая его имя что было силы. Она кружила по лесу, пока не обнаружила спустя полчаса, что ушла уже на добрую сотню ярдов от их места. Она тщательнейшим образом обследовала все в радиусе сотни ярдов и была теперь очень сильно напугана. Нет, он не мог уйти так далеко.

Тут она поняла, что без помощи ей не обойтись. Она вышла на дорогу и поспешила домой, причем почти все время шла очень быстрым шагом, а иногда и бежала. Шарлотта отдавала себе отчет, что придется рассказать всю правду, что бы там они ни подумали. Все равно придется рассказать, что они с Томми не дождались свадьбы. Теперь этого уже не скроешь, поскольку оставленная Томми одежда является исходной точкой для его поисков. Но все это сейчас не имело значения. Главное было — найти Томми.

Уставшая, растрепанная и запыхавшаяся, она ввалилась в комнату родителей. Они слушали радио, но отец сразу же повернулся и уставился на нее.

— Ну, наконец-то! А я уже начал…

Тут он разглядел ее лицо и сказал:

— Что случилось, Шерл?

Она выложила все. Только один раз ее прервал испуганный голос матери:

— Ты хочешь сказать, что вы с Томми…

Отец остановил ее:

— После об этом. Дай ей рассказать.

Внимательно выслушав дочь, Джед Гарнер встал.

— Я позвоню Гусу, — сказал он. — Мы отправимся немедленно. Он может захватить с собой Бака.

Он набрал номер Гуса Хоффмана, ферма которого находилась поблизости.

Гус Хоффман мрачно выслушал его и коротко сказал:

— Сейчас буду.

Он положил трубку и на мгновение задумался. Затем подошел к ящику с грязным бельем, достал оттуда носок Томми и положил его в карман. Он пригодится для Бака, чтобы тот мог взять след. Разумеется, Бак и без того прекрасно знал запах Томми, но чтобы он понял, что от него требуется, нужно было дать ему что-то из одежды мальчика.

Он снял с гвоздя поводок Бака и положил его в другой карман. Бак был всем хорош, он здорово брал след, но имел один недостаток. Идти с ним по следу можно было только держа его на поводке. Иначе он мог убежать так далеко, что не найдешь. Даже держа след, особенно свежий, собака бежит быстрее, чем способен передвигаться человек.

Гус взял спички, затем фонарь, проверил его — фонарь был полный, и вышел через черный ход.

Бак спал перед будкой, которую соорудил ему Гус. Это был большой, коричневый с белыми пятнами пес; непородистый, но прекрасный охотник. Ему было семь лет, так что лучшие собачьи годы миновали, но Бак был еще хоть куда.

— Пошли-ка, Бак! — сказал Хоффман. Пес бежал за ним, пока он обошел дом и пересек поле по направлению к дому Гарнера. Надвигались сумерки.

Гуса увидели и вышли ему навстречу все трое. У Джеда Гарнера тоже был фонарь. Кроме того, он захватил дробовик.

Обмена приветствиями не было. Хоффман обратился к Шарлотте:

— Это та самая тропа, которая идет от дороги к северу сразу после моста?

— Да, мистер Хоффман. Но я пойду с вами. Я должна показать вам место, где мы — куда мы пошли. Ну, в общем, где его одежда.

— Ты никуда не пойдешь, Шерл, — твердо произнес ее отец. — Не говоря уж о прочих причинах, ты просто очень устала оттого, что бежала эти три мили, так что будешь только нас задерживать.

— Бак приведет нас к его одежде, — сказал Хоффман. — А потом мы дадим ему покрутиться на том месте, чтобы взять след. Ты сказала, три мили? Отсюда до места, где начинается тропа, примерно миля. Значит, еще две мили по лесу?

Шарлотта кивнула.

— Что ж, нужно идти, — сказал Хоффман Гарнеру.

— Подожди, Гус. Почему бы нам не проехать первую милю на моей машине? Время сбережем.

— Ты забываешь про Бака, — возразил Хоффман. — Он не боится ружейных залпов, зато боится автомобилей. Если мы затолкнем его в машину, он все время будет рваться наружу, разнервничается и тогда от него будет мало проку. Придется идти пешком. Пошли.

Двое мужчин вышли на дорогу и двинулись вперед. Фонари были не нужны до того момента, когда они войдут в лес. Да к тому же еще и не совсем стемнело.

— Зачем ты взял ружье, Джед? — спросил Хоффман. — Подумываешь о том, чтобы под дулом ружья выбить согласие на свадьбу?

— Нет, черт возьми. Просто там, в лесу, мне с ружьем будет как-то спокойнее. Хотя я и знаю, что там на меня вряд ли кто-то набросится.

Он немного помолчал, потом добавил:

— Знаешь, я тут подумал. Если мы найдем Томми…

— Мы найдем его.

— Ну, хорошо, после того, как мы найдем его. Если с ним все в порядке, то я думаю, что нам не стоит заставлять детей ждать свадьбы еще целых шесть месяцев. Если они уже теперь играют в мужа и жену, то пускай уж, черт побери, делают это на законных основаниях. Да и к тому же я думаю, ты не очень хочешь, чтобы твой первый внучок появился на свет сразу после свадьбы, а? Я бы этого не очень хотел.

— Согласен, — отозвался Хоффман.

Некоторое время они шагали молча. Впереди показались огни автомобиля. Хоффман быстро обернулся и крепко схватил ошейник Бака, подтянув пса к себе и отойдя к краю дороги.

— Обожди, — сказал он Гарнеру. — Не хочу, чтобы он сорвался, а он может.

Машина проехала мимо, и они пошли дальше.

Когда они достигли тропы, стало совсем темно, если не считать лунного света. Мужчины зажгли свои фонари. Начиная с этого места, их путь пролегал среди деревьев, так что нужно было дополнительное освещение.

Они двинулись дальше. Гарнер сказал:

— Куда же, черт возьми, Томми мог пойти совсем голым?

— Чего гадать. Нужно найти его, вот и все, — проворчал Хоффман.

Некоторое время они шли в полном молчании. Наконец Хоффман сказал:

— Мы, похоже, уже отошли на милю от дороги. Как думаешь?

— Думаю — да, — согласился Гарнер. — Может быть, даже чуть больше.

— Тогда нам лучше пустить Бака. Твоя девочка могла ошибиться в расстоянии, а нам нужно быть внимательнее.

Он опустил фонарь, взялся за ошейник Бака, затем поднес к его носу носок Томми:

— Ищи его, приятель!

Пес обнюхал тропу и рванулся вперед. За ним поспешил Хоффман с поводком в одной руке и фонарем в другой. Гарнер держался сзади. Бак двигался быстро, но не слишком — поводок не натягивался, и они вполне могли следовать за псом.

Пробежав примерно милю (Шарлотта точно оценила расстояние), Бак сошел с тропы и стал принюхиваться.

Хоффман нагнулся, чтобы взглянуть.

— Это дохлая полевая мышь. Раздавленная. Давай, Бак, не отвлекайся, займись делом.

Он снова подтолкнул Бака на тропу.

Гарнер кивнул:

— Шерл говорила мне про нее — пока мы тебя ждали. Ничего существенного, но это значит, что мы где-то радом с тем местом. Я имею в виду, где они — ну, в общем, — заснули.

— Что она говорила тебе про полевку?

Гарнер рассказал. Потом добавил:

— Забавно, что полевая мышь ведет себя таким образом. А что, если она и правда бешеная? Она не укусила Шерл, то есть не прокусила кожу; но Томми — он ведь сбрасывал ее с ноги. Что, если она цапнула его за палец — легонько, так, что он и не заметил? А вдруг?

— Черт побери, Джед, ты не хуже меня знаешь про бешенство. Если Томми заразился, то это проявилось бы не сразу, а через несколько дней. — Хоффман почесал подбородок. — Но все равно, когда мы найдем Томми, я обязательно проверю его пальцы. Если там будет хоть малейшая царапинка, мы подберем эту мышку на обратном пути и сдадим на проверку. Вперед, Бак, ищи!

Примерно через тридцать шагов Бак свернул с тропы и, на этот раз не принюхиваясь, привел их к месту, где густой кустарник стоял стеной. Хоффман раздвинул кусты и поднял свой фонарь повыше.

— Это здесь, — сказал он. — Вот его одежда.

Они вышли на полянку и осмотрели ее.

— Дьявольщина! — воскликнул Хоффман. — Я надеялся…

Он не закончил фразу. Все и так было ясно. Он надеялся, что одежды здесь уже не будет. Это означало бы, что Томми вернулся после того, как Шарлотта ушла. Хотя Хоффман не понимал, что в этом случае могло задержать Томми, но, по крайней мере, ситуация не выглядела бы столь опасной. Томми сейчас находился неизвестно где, причем по-прежнему совсем раздетый. Так или иначе, но теперь Хоффман испугался куда сильнее, чем после рассказа Шарлотты. Одежда Томми выглядела такой осиротевшей. До сих пор все происходящее казалось ему дурным сном; теперь все это превратилось в кошмар.

Бак жадно обнюхивал одежду, затем траву, на которой, видимо, лежал Томми. Покрутившись на одном месте, он неожиданно вновь рванулся к кустам, на этот раз — к другой стороне полянки.

Хоффман дал ему выскочить, раздвинув кусты, и прошел следом.

— Пошли, Джед, — позвал он. — Похоже, он снова взял след. Может быть, Томми ушел в том направлении.

Он дождался, пока Гарнер собрал одежду и присоединился к ним.

Затем Хоффман двинулся вперед, влекомый натянувшимся поводком. Бак вернулся назад к тропе, перебежал через нее и бросился дальше, на северо-запад.

Бак уверенно рвался вперед. Не только из-за того, что след был свежим, но и из-за того, что человек в одних носках является источником более сильного запаха, чем человек в ботинках. Кроме того, на тропе были запахи и других людей, пусть слабые. Здесь же был только запах Томми.

— Легче, парень, легче, — покрикивал Хоффман, едва поспевая с Гарнером за рвущимся вперед псом.

Глава четвертая

Мозговик отдыхал. Он тщательнейшим образом изучил, усвоил и классифицировал все, что содержал в себе мозг его нынешнего хозяина.

Теперь он знал о планете Земля все, что знал о ней Томми, — этого было достаточно для первого, самого общего знакомства. Ему были известны приблизительные размеры планеты — разумеется, не в точных цифрах. Он знал, что поверхность Земли в основном покрыта соленой водой — океанами, воды которых омывают пять больших континентов. Он смутно представлял себе политическую карту мира, его деление на страны, примерное местонахождение и размеры наиболее крупных государств.

Полученные им сведения из местной географии были куда обширнее и точнее. Он узнал, что находится в необжитом краю, излюбленном месте охоты, которое, тем не менее, располагается всего в четырех милях к северу от ближайшего городка Бартлесвилля, насчитывающего 2 тысячи жителей. Городок относился к штату Висконсин, являвшемуся, в свою очередь, частью государства под названием Соединенные Штаты Америки. В 45 милях на юго-запад находился город покрупнее — Грин-Бэй. Приблизительно в 100 милях южнее Грин-Бэя располагался большой город Милуоки. А в 90 милях к югу от Милуоки находился очень большой город, один из самых крупных в стране, Чикаго. Мозговик мог представить себе эти города, потому что Томми бывал там, правда — не дальше Чикаго. Местность вокруг Бартлесвилля Томми знал прекрасно, и это было очень кстати, так как именно здесь мозговику предстояло действовать первое время. В дополнение к географическим данным он обладал теперь сведениями о местной флоре и фауне. Флора, правда, не особенно его интересовала, а вот фауна… Он мог визуально представить себе всех животных, обитающих здесь, диких и домашних. Более того, теперь он знал их возможности и ограничения. И случись ему вновь воспользоваться услугами животных, он четко себе представлял, кого лучше выбрать в конкретных обстоятельствах.

Мозговик окончательно убедился, что человек — единственное разумное создание на Земле и что земляне располагают хорошо развитой наукой. Научные знания Томми были весьма скромными, близкими к нулю, — он, например, имел самые примитивные представления об электричестве, достаточные лишь для того, чтобы установить электрический звонок, но, тем не менее, Томми знал о существовании науки, в частности (и это было особенно важно) — отрасли науки, именуемой электроникой. Само значение этого слова он плохо представлял себе, но у него дома был радиоприемник. Томми знал, что такое телевидение, знал, в чем состоит назначение радара, хотя и не представлял себе, как он работает. Если здесь имеются такие аппараты, значит, на планете развита электроника.

Целью мозговика было — завладеть специалистом по электронике, который не только разбирался бы в этой отрасли науки, но и обладал доступом к соответствующим приборам. По всей вероятности, достижение этой цели потребует ряда промежуточных шагов, то есть нескольких временных хозяев, но он теперь точно знал, что цель достижима. Он добьется своего. Ведь он так хочет вернуться домой.

Мозговик прибыл с планеты, расположенной на расстоянии 73 световых лет отсюда, в туманности Андромеды.

Тамошнее солнце было слишком слабым, чтобы получить на Земле наименование, хотя оно имело свой номер в земном каталоге звезд.

Не по своей воле мозговик был отправлен на Землю. Не в качестве разведчика и не в передовом отряде вторжения (хотя он мог сыграть и эти роли, если ему суждено было вернуться), а в качестве ссыльного. Он был преступником. Рассказать о его преступлении вряд ли возможно — потребовалось бы изложить сведения об общественной системе, столь чуждой землянам, что понять ее было бы невозможно. Достаточно повторить, что мозговик был преступником и в настоящее время находился в ссылке.

Вовсе не космический корабль доставил мозговика на Землю. Его перенес через пространство своего рода силовой луч — это определение неточно, но лучшего земной язык предложить не может. Перемещение произошло мгновенно; секунду назад он находился в излучателе на своей планете, а в следующую секунду — лежал возле тропы в лесу севернее Бартлесвилля, не ощутив никакого силового воздействия от чудовищно быстрого и далекого перелета.

Планета, служившая местом его ссылки, была выбрана совершенно случайно из миллиардов планет галактики, о существовании которых его сородичи знали, но которых еще ни разу не посещали. Наличие мощного прибора, аналогичного земному телескопу, который многократно усиливал перцептивные способности, позволило обитателям далекой планеты получить нужную информацию об отдаленных небесных телах.

Короче говоря, мозговик очутился на Земле и теперь страстно желал вернуться домой. Последнее представлялось возможным по двум причинам.

Во-первых, ему исключительно повезло попасть на планету, не только населенную сравнительно разумными существами, но и располагающую научной технологией, пусть даже примитивной. Шансы против такой удачи были не менее, чем сто тысяч к одному. Попав на необитаемую планету, он оказался бы совершенно беспомощным. Очутившись на планете, где имелась неразумная жизнь (как например, на Земле миллион лет назад), он, в принципе, мог бы создать излучатель, чтобы вернуться домой, но в этом случае шансы на удачу также были бы весьма малы. Можно себе представить, с какими трудностями столкнулся бы динозавр, даже обладающий мощнейшим интеллектом, если бы от него потребовалось получить в чистом виде германий и изготовить из него транзистор!

Во-вторых, если бы мозговику удалось вернуться домой — он был бы прощен и даже удостоен почестей. Ссыльным всегда давался такой шанс, и порой одному из многих сотен улыбалась удача.

Вернувшийся из ссылки становился героем, особенно если смог привезти с собой сведения о новых потенциальных хозяевах, более удобных, чем привычные. Как раз это теперь мог сделать мозговик. Когда Томми переносил его тело, он заметил у него далеко отставленный большой палец, а это, насколько знал мозговик, было совершенно уникальным явлением в галактике. Такое расположение большого пальца значительно облегчало захватывание и удерживание предметов. А вдруг ему удастся изготовить настолько мощный излучатель, что он возьмет с собой представителя человеческой расы? В таком случае он сэкономит своей планете целую поисковую экспедицию; они смогут сразу же приступить к полномасштабной операции по вывозу новых высококачественных рабов. Все это в его силах, если он будет действовать методично, не торопясь и не совершая ошибок. Мозговик догадывался, что уже допустил оплошность. Он снизил полезность нового хозяина, вынудив его действовать вопреки нормам человеческого поведения, а стало быть, сделал его объектом нежелательного внимания. После нынешнего дня Томми Хоффман наверняка станет вызывать у окружающих любопытство и подозрение, что, безусловно, ограничит возможности его использования в качестве хозяина. Люди станут следить за ним, ожидая, что еще он может выкинуть.

Мозговику нужно было поступить иначе (о чем он, разумеется, догадался бы, если бы потратил хоть несколько минут на изучение мыслей Томми): следовало приказать Томми временно перенести тело мозговика на несколько футов от дороги, в высокую траву, а затем вернуться, лечь рядом со спящей девушкой и самому притвориться спящим. В таком случае мозговик смог бы побольше узнать о Томми и девушке, о человеческих поступках и эмоциях так, чтобы после пробуждения девушки, у нее не возникло никаких подозрений по поводу Томми. Возможно, они смогли бы даже еще раз заняться любовью. Мозговику, разумеется, акт не доставил бы никакого удовольствия: находясь в хозяине, он не испытывал ни боли, ни наслаждения. Нет, он совершил бы с девушкой половой акт просто потому, что для Томми это было совершенно естественным поступком в данной ситуации.

После совокупления они бы оделись и вернулись домой. (Попав в хозяина, мозговик сохранял над ним контроль при сколь угодно далеких перемещениях.) А утром Томми мог вновь прийти сюда, на этот раз — в одиночестве, и перепрятать тело мозговика в пещеру.

Да, именно так и следовало поступить… но теперь было слишком поздно. Придется действовать согласно иному плану. На это его натолкнуло понятие «потеря памяти», которое он обнаружил среди мыслей и знаний Томми.

Томми может оставаться здесь, сторожа пещеру всю ночь. Рано утром он вернется туда, где оставил свои вещи, и, одевшись (девушка наверняка уйдет с того места, когда сильно забеспокоится, но одежду, разумеется, оставит), пойдет домой. Его объяснения будут простыми. Они с девушкой устали и прилегли отдохнуть. Он заснул. А на рассвете проснулся совершенно в другом месте, в миле от места их отдыха, причем совершенно не помнит, каким образом там очутился. Он никогда не ходил во сне, во всяком случае, на такие расстояния. Так что наверняка была причина, по которой он отправился туда, но что это за причина, он не имеет ни малейшего понятия. По всей видимости, с ним приключилась «потеря памяти». После этого его наверняка отведут к доктору, но после двух-трех визитов станет ясно, что никакого объяснения случившемуся нет. С этого момента Томми, по крайней мере, в присутствии других людей, будет вести себя совершенно нормально — до тех пор, пока не исчерпает своих возможностей в качестве хозяина; а тогда он либо убьет себя, либо станет жертвой «несчастного случая».

Помимо простоты и правдоподобности история Томми будет иметь и еще одно преимущество — она не будет противоречить рассказу девушки, что бы та ни рассказала. По всей видимости, она настолько испугалась, что расскажет родителям всю правду — что они с Томми спали обнаженными и что он ушел без одежды. Впрочем, не исключено, что она избежит упоминания этой детали. Если он при первом рассказе не будет упоминать об одежде, то их истории совпадут. Если же выяснится, что она во всем призналась, тогда и он скажет, что заснул обнаженным и в таком виде проснулся утром. Все поймут, почему он сразу не открыл данное обстоятельство, и никто его за это не осудит.

Внезапно все эти размышления были прерваны. При помощи глаз Томми мозговик увидел сквозь кусты, окружавшие вход в пещеру, два пляшущих огонька, которые приближались к нему. При помощи ушей Томми он услышал взволнованный лай охотничьего пса, шедшего по следу, и узнал голос Бака, собаки, принадлежавшей отцу Томми.

Мозговик сразу же понял, что произошло. Отец Томми, видимо, забеспокоился куда сильнее, чем можно было предположить. (Значит, Шарлотта сказала правду — то, что Томми ушел голым, оказалось слишком загадочным и пугающим.) Мозговик думал, что Томми начнут искать завтра утром, а не сегодня после наступления темноты. Разумеется, он не в состоянии был предположить, что для поисков используют Бака.

Однако факт оставался фактом — они приближались — двое мужчин и собака. Одним из мужчин был, разумеется, отец Томми, вторым — по всей вероятности, отец Шарлотты.

И собака вела их прямо к пещере!

Он должен увести их отсюда любой ценой. Даже если для этого придется пожертвовать нынешним хозяином. Главное — отвлечь их внимание от пещеры. Они были уже меньше, чем в сотне ярдов, и собака вела их прямо на него.

Мозговик в теле Томми подпрыгнул и, обежав кусты, ринулся к приближавшимся огонькам фонарей. Он бежал до тех пор, пока не оказался в круге света. Тут он остановился.

Бак радостно залаял и, натянув поводок, стал рваться к нему. Гус Хоффман крикнул:

— Томми! Что за черт!

Они находились слишком близко от пещеры. Он развернулся и снова побежал, на этот раз удаляясь от пещеры по диагонали. Сзади он слышал шум погони и их крики:

— Томми! Томми, остановись!

Он слышал, как Гарнер предложил:

— Отпусти поводок! Бак его мигом догонит.

Отец Томми ответил:

— Ну да, и он побежит вместе с ним. Мы тогда обоих потеряем из виду.

Бежать прямо было невозможно — приходилось держаться открытых участков, освещенных луной. Время от времени преследователям удавалось срезать углы и пробегать темные пространства, поскольку фонари помогали им ориентироваться. Но все-таки он бежал быстрее и скоро оторвался от них. Наконец, он исчез из поля их зрения и понял, что теперь им необходимо дать Баку найти след — это их еще больше задержит.

Он смог чуть-чуть перевести дух, а когда побежал снова — это был уже не спринтерский рывок, а бег трусцой. Он знал, куда направляется, и бежал по дуге, возвращаясь к своей исходной точке.

Оттуда было совсем близко до места, где мозговик зафиксировал предмет материальной культуры (теперь он знал, что это — складной нож) прежде, чем по тропе прошли двое человеческих существ. Там была густая трава и тень. Зрение Томми ничем не могло помочь, и пришлось использовать для поисков его руки. Движения оказались очень неловкими, но мозговик знал, где лежит нож, и вскоре нашел его.

Он сломал ноготь большого пальца, пытаясь открыть ржавое лезвие, но в конце концов это удалось сделать.

Без колебаний Томми полоснул лезвием по запястью с внутренней стороны, затем переложил нож в другую руку и полоснул по другому запястью. Обе раны оказались очень глубокими, проникавшими почти до костей, и из обеих обильно хлынула кровь. Томми не лег на траву, но буквально через минуту большая потеря крови лишила его сознания и он тяжело рухнул на землю.

Когда двое мужчин с собакой обнаружили его, он был мертв.

Мыслящая часть мозговика в то же мгновение благополучно вернулась в собственное тело, надежно укрытое в пещере под десятидюймовым слоем песка.

Глава пятая

Это была плохая ночь для Гуса Хоффмана. Он оставался у тела, когда Джед Гарнер отправился за помощью. Гус надел на Томми вещи, которые принес Гарнер. Дело не в том, что он намеревался лгать шерифу относительно того, в каком виде они нашли Томми — просто он считал непристойным оставлять тело юноши обнаженным.

Гарнер сразу отправился домой. Выйдя на дорогу, он миновал три соседние фермы, торопясь известить своих о случившемся; Джед хотел, чтобы Шарлотта первой узнала о трагедии, но не по телефону. Девушка приняла известие спокойнее, чем он ожидал, видимо, из-за того, что была готова к чему-то подобному. С того момента, как она пошла домой, не дождавшись Томми, она поняла, что никогда больше его не увидит.

Затем Гарнер позвонил шерифу в Уилкокс, что в двадцати милях от Бартлесвилля. Шериф прибыл вместе с машиной «скорой помощи», чтобы забрать тело в город, а для ускорения формальностей захватил с собой коронера. Гарнер проводил прибывших до места, и четверо мужчин на носилках вынесли Томми из леса. Бак оставался с ними до тех пор, пока не взревел двигатель машины «скорой помощи», а после этого понесся через поля к дому.

В морге Бартлесвилля коронер осмотрел тело, пока шериф опрашивал Хоффмана и Гарнера. Затем коронер присоединился к ним, чтобы сообщить, что не может быть никаких сомнений относительно причины смерти — потери крови от рассеченных вен на запястьях — и что, кроме этих ран, на теле нет никаких отметин, за исключением мелких царапин на ногах и ступнях. Коронер выразил готовность провести вскрытие, если шериф будет на нем настаивать, но заметил, что вскрытие, по его убеждению, не добавит ничего нового.

Шериф согласился с его доводами, но сказал, что так или иначе придется провести дознание. Нет сомнений, что вердиктом будет — самоубийство на почве помешательства, но он надеется на раскрытие загадочной причины внезапного и чудовищного психического расстройства доселе совершенно здорового юноши. Загадочным казался и выбор орудия самоубийства — ржавый складной нож со сломанным лезвием. Хоффман, твердо заявил, что такого ножа у Томми никогда не было. Кроме того, и Хоффман и Гарнер утверждали, что когда увидели бежавшего впереди Томми, руки его были пусты. Стало быть, он подобрал нож там же, где и воспользовался им, хотя оставалось неясным, откуда он мог про него знать или как смог найти его в кромешной тьме?

— Ладно, — подвел итоги шериф. — Мы проведем дознание завтра, в два часа пополудни. Всех устроит?

Хоффман и Гарнер молча кивнули, а коронер спросил:

— К чему такая спешка, Хэнк?

— Да я тут подумал, может, после дознания отпадет необходимость во вскрытии. А если вскрытие все-таки понадобится, то чем быстрее мы закончим, тем лучше. Мы проведем дознание прямо здесь, в морге. Нет нужды ехать в Уилкокс. А ты, Гус, сразу после процедуры сможешь заняться похоронами. Кстати, кто был врачом Томми? Доктор Грюн?

— Да, — ответил Хоффман. — Впрочем, Томми редко его видел. Он ведь был крепким парнем.

— Все равно нам надо выслушать показания доктора. И еще, может быть, кого-нибудь из учителей Томми. Но сперва мне нужно переговорить с ними по телефону, чтобы узнать, не заметили ли они чего-нибудь необычного в последнее время. Если ничего особенного не было, нет смысла их приглашать сюда.

Он повернулся к Гарнеру:

— Послушай, Джед. Ну, в общем, Шарлотте тоже придется дать показания. Я не буду на нее давить, но ей нужно подтвердить, что Томми был голым, когда ушел. Нужно объяснить, что он был… не в себе, когда уходил… Не то, что он, например, сильно взъелся на нее за что-то, а потом уже повредился рассудком. Но я тебе обещаю — я всех выведу из зала, когда девочка будет давать показания. Конечно, если ты захочешь. Ну как?

Гарнер почесал в затылке и задумался. Потом сказал:

— Нет, шериф. Я уверен, что она согласится дать показания в присутствии зрителей. Этой истории, черт бы ее побрал, все равно не избежать огласки, так что нам же хуже, если мы будем ее стыдиться. В том, что они сделали, нет ничего плохого — они любили друг друга и были обручены — ну, просто слегка забежали вперед. Не рассказывайте моей жене, что я признался, но ведь у нас с ней было то же самое! Как же мы можем осуждать Шарлотту? И если соседи от нее отвернутся, пусть вдут к дьяволу! Я продам ферму и уеду отсюда. Мне уж и так давно хотелось перебраться в Калифорнию.

На том и порешили. Гус Хоффман к часу ночи вернулся в свой опустевший дом. Он думал, что не сможет заснуть, пока не вспомнил про пинту виски, хранившуюся в шкафу в медицинских целях. Он достал спиртное и стакан. Гус пил мало: рюмочку-другую по большим праздникам, так что этого количества виски ему хватило бы на целый год. Сегодня, однако, ему необходимо было забыться. Худшая ночь в его жизни, даже хуже той, когда умерла его жена. Во-первых, смерть жены была неизбежной, он знал, что та умирает, и был готов к этому. А во-вторых, тогда он знал, что у него остается Томми, которому было всего три года. Гус нанял женщину присматривать за мальчиком днем, пока он работал в поле, и так воспитывал Томми вплоть до школьного возраста.

Теперь он остался один, навсегда один. Он знал, что больше никогда не женится. Не потому, что был стар — ему не исполнилось еще и пятидесяти, а потому, что со дня смерти жены ему ни разу еще не пришла в голову мысль найти другую женщину. Со смертью жены в нем будто что-то умерло. Мужчины такого рода могут захотеть женщину, как правило, абстрактную, но становятся холодными, когда сталкиваются с женщиной во плоти. Гус Хоффман не мог даже захотеть женщину; он не мог себе представить совместное проживание с женщиной и без всякого секса. Он не хотел, чтобы у него в доме находилась женщина, в каком бы то ни было качестве. Другое дело, если бы с ними жила Шарлотта как жена Томми. К этому он был готов.

Все его надежды были связаны с Томми. Гус никогда не афишировал своих чувств и не давал понять Томми, насколько для него важно, чтобы он после женитьбы остался на ферме отца. Он страстно мечтал о внуках, а теперь у него их не будет; он — последний из рода, тупиковая ветвь.

Разве что — после третьей порции виски в его голове неожиданно появилась надежда — разве что Томми и Шарлотта успели зачать внука! А что, Шарлотта ведь вполне может быть беременной! И даже не знать об этом. Неужели Томми, упаси Бог, старался предотвратить такую возможность?

Гус тут же захотел все выяснить. Он встал из-за стола и направился к телефону. Потом остановился и вновь сел на место, сообразив, что нельзя звонить Гарнерам посреди ночи, чтобы спросить об этом. Их вообще нельзя об этом спрашивать. Остается ждать и надеяться.

Надежда поможет ему преодолеть тоску и одиночество. Он может строить планы. Если Гарнер узнает, что Шарлотта беременна, то наверняка продаст ферму и уедет отсюда. Он сам сказал, что поступит так, если к Шарлотте будут плохо относиться соседи — а ведь ей простят добрачную связь, но не простят незаконнорожденного ребенка. Ну что ж, если такое случится, то он, Гус Хоффман, тоже все продаст и уедет за ними куда угодно, хоть в Калифорнию, хоть к черту в пекло. А может быть, ему даже удастся уговорить Гарнера купить ферму вместе, чтобы он жил с ними. Он готов жить рядом, в сарае, если они не захотят видеть его под своей крышей, и помогать растить внука. Или внучку — теперь он был согласен и на девочку. Если Джед откажется покупать ферму на паях, то он может приобрести свою и поселится где-нибудь по соседству. Лучше всего совсем рядом, даже если за это придется сильно переплатить. Денег у него, слава Богу, хватит: у него есть двенадцать тысяч долларов в банке, не считая того, что он может выручить за эту ферму. А ему делали весьма выгодные предложения.

Гус допил виски и тут понял, что пьян чуть ли не впервые в жизни. Во всяком случае, впервые с тех пор, как ему минуло двадцать. Поднявшись, он обнаружил, что не в силах стоять на ногах и вынужден хвататься за стены и окружающие предметы. Он не стал подниматься наверх, в спальню, а, добравшись до дивана в гостиной, снял ботинки и рухнул в беспамятстве.

Проснувшись на рассвете, он выпил кофе и заставил себя поесть. Подоив коров и выставив фляги с молоком, чтобы их смог забрать человек, объезжавший фермы, а также выполнив все работы, не терпящие отлагательства, он обнаружил, что еще довольно рано. Хотя у него была работа, как всегда бывало здесь, но все оставшиеся дела могли подождать до второй половины дня, когда завершится дознание. Кроме того, у него возникла одна идея, которую он намеревался реализовать немедленно.

Убедившись, что носок Томми и поводок Бака все еще у него в карманах, он кликнул Бака и направился вместе с ним через поле к ферме Джеда Гарнера.

Гарнер рыхлил землю в саду позади своего дома. Увидев Хоффмана, он остановился и стал поджидать его, опершись на мотыгу.

— Привет, — сказал Хоффман. — Как Шарлотта?

— Еще спит. Вчера она долго не могла заснуть. В чем дело, Гус?

— Да вот зашел сказать тебе, куда направляюсь. Хочу сходить еще разок на то место, где мы были вчера.

— Зачем?

— Хочу еще разок все осмотреть при свете. То место, где была одежда Томми, и то, где мы нашли его самого. Мы могли вчера что-нибудь упустить — было темно. Не знаю, что я надеюсь там увидеть, но, может, найду что-то важное. Хочу выяснить это до сегодняшнего дознания.

— В этом есть смысл, — произнес Гарнер.

— Для этого я и взял с собой Бака. Схожу туда, где мы первый раз увидели Томми, ну, помнишь, когда он бежал прямо на нас. Хочу, чтобы Бак привел меня к тому месту, откуда прибежал Томми. Даже не знаю, что там можно найти, но просто хочу посмотреть.

— Я пойду с тобой, — решительно заявил Гарнер. Что-то мне сегодня не до работы. Думаю, что тебе тоже. Погоди, я предупрежу Мо.

Гус Хоффман подождал ею, и двое мужчин двинулись в путь.

Мозговик был не то что встревожен, скорее он был зол на самого себя из-за того, что поддался панике и уничтожил своего первого и пока что единственного разумного хозяина. Более спокойное обдумывание случившегося привело его к выводу, что этого вполне можно было избежать. Разумеется, ему необходимо было увести их подальше от пещеры, но вовсе не обязательно было заставлять хозяина покончить с собой. Отведя их на безопасное расстояние, он вполне мог лечь на землю и притвориться спящим или лишившимся чувств. Когда они разбудили бы его, он мог изобразить удивление от того, что очутился здесь голым, и сказать, что ничего не помнит с того момента, как заснул рядом с девушкой в их укромном месте. Разумеется, в этом случае трудно было объяснить происшедшее потерей памяти, как он планировал раньше (после того, как он убегал от своего отца), но вполне можно было свалить все на «временное помешательство». Вряд ли они стали бы помещать его в психиатрическую лечебницу, а именно эта перспектива побудила его расправиться с Томми — запертый в больнице, он полностью терял для мозговика свою полезность в качестве хозяина. Он смог выяснить, покопавшись в голове Томми, что в психиатрических больницах особенно тщательно следят за тем, чтобы пациенты не могли покончить с собой — это безусловно заперло бы его в мозгу Томми на длительное время. А в случае неудавшейся попытки самоубийства режим мог ужесточиться и сделать освобождение мозговика практически невозможным.

Однако теперь мозговик понял, что те двое вряд ли стали бы помещать Томми в больницу после одного лишь эпизода временного помешательства. Наверное, за ним бы приглядывали, но не слишком долго, коль скоро его поведение вновь стало бы полностью нормальным. Разумеется, его показали бы доктору, а тот, по всей вероятности, порекомендовал бы обратиться к специалисту. Однако, как выяснил мозговик, ни в Бартлесвилле, ни в Уилкоксе психиатров не было, так что консультация специалиста потребовала бы поездки в Грин Бэй, а то и в Милуоки. В каждом из этих городов наверняка есть большая библиотека, представляющая для него несомненный интерес, и если использовать эту возможность, он мог бы получить массу необходимой информации.

Да, как сказал бы Томми, он явно «свалял дурака». Однако не следовало слишком уж винить себя. Невозможно сразу понять абсолютно чуждый мир, абсолютно чуждую культуру. Особенно если учесть, что для знакомства с этим миром ему пришлось использовать не слишком умного, не слишком образованного парня, мало чем интересовавшегося, кроме своей фермы. Да, Томми мог стать идеальным фермером.

Основным недостатком нынешнего вполне безопасного положения мозговика была практически полная невозможность заполучить себе еще одного хозяина-человека. В этих местах, правда, бывали охотники, но вероятность того, что кто-нибудь из них уснет поблизости, в радиусе сорока ярдов от него, была чрезвычайно мала.

Чтобы обрести еще одного разумного хозяина, нужно было сначала внедриться в мозг животного, которое перенесет его поближе к людям. Тут был определенный риск, особенно в процессе транспортировки, но риск в его положении был неизбежен. Хотя мозговик пока еще не сталкивался здесь с крупными животными, но от Томми он знал, что животные в этом месте появляются часто. Скажем, олень легко мог бы перенести его в зубах, то же самое мог сделать медведь. Можно было переместиться и по воздуху. Ястреб способен переносить в когтях мелких зверьков и цыплят, почему бы ему не перенести и тело мозговика. Наверняка ему подошла бы и сова: Томми знал, что совы порой бросаются сверху на мышей и улетают, держа их в когтях. Однако он не знал, какая тяжесть была для совы предельной.

Мозговик все больше склонялся к тому, чтобы выбрать птицу. Медведь или олень вряд ли смогут преодолеть высокое заграждение, да к тому же их наверняка почуют собаки на фермах, и своим лаем могут разбудить всех в округе. Однако собака не заметит ястреба, который, покружив над фермой посреди ночи, опустит мозговика на крышу. Затем, как только ястреб улетит и убьет себя или даст себя убить, мозговик сможет среди спящих в доме людей выбрать себе хозяина по вкусу. Первым делом новый хозяин должен будет снять тело мозговика с крыши и спрятать в надежное место.

Торопиться не нужно: на этот раз он обдумает все детали и избежит ошибок. Тем более, что пока поблизости не было ни ястреба, ни совы, ни оленя, ни медведя. Только мышь-полевка, кролики и другие маленькие зверьки изредка пробегали мимо входа в пещеру.

Он старательно изучил каждое животное. Никогда не угадаешь, в какой ситуации придется оказаться. Порой маленькое животное предпочтительнее крупного — например, если нужно сделать подкоп под стеной.

Изучив животное изнутри и снаружи (причем самостоятельно, а не только при помощи сведений, полученных от предыдущего хозяина), он получал возможность приобретать хозяина из спящих особей этого вида в радиусе десяти миль! Скажем, если он изучил таким образом кролика, то ему достаточно было сосредоточиться на понятии «кролик», и тогда в его распоряжении оказывался любой кролик, спящий в пределах десятимильной зоны вокруг него, а если таких было несколько — хозяином становился ближайший. Если хоть один раз в пределах его перцептивной зоны пролетит ястреб — с любой скоростью, — он сможет получить в хозяева ястреба всякий раз, когда эти птицы спят. Рано или поздно сова, олень, медведь тоже окажутся в его зоне; таким образом, мозговик расширит выбор потенциальных хозяев-животных.

О, если бы точно так же можно было поступить и с разумными существами — в данном случае, с людьми! Тогда у него вообще не было бы проблем. Однако разумные существа сопротивлялись вселению мозговика, и оно всегда сопровождалось борьбой, хотя и продолжавшейся лишь несколько секунд. Чтобы победить, мозговик был вынужден концентрировать всю свою энергию, а потенциальный хозяин при этом непременно должен был находиться в зоне его непосредственного влияния. И разумеется — спящим.

Эти законы действовали почти на всех планетах, обследованных его сородичами. Бывали, правда, исключения, и сегодня ночью мозговику предстояло убедиться не принадлежит ли Земля к их числу.

Свои эксперименты мозговик начал с мыши-полевки, очень похожей на ту, которая была его первым хозяином. К вящему неудовольствию и раздражению мозговика пришлось потратить почти целый час, чтобы убить мышку и вернуться в свое тело. Сначала он пытался разбить ей голову, с разбега ударившись о дерево или камень. Но мизерная масса и малая инерция делали даже удар о камень таким слабым, что он лишь слегка оглушал. Далее он выяснил, что мышь не в состоянии вскарабкаться на дерево так высоко, чтобы при падении разбиться насмерть. Он заставлял мышь выбегать на ярко освещенное луной пространство и до изнеможения кружиться там, привлекая внимание совы или еще какого-нибудь ночного пернатого хищника. Но таковых не оказалось. Наконец, он догадался проделать то, что нужно было сделать с самого начала: проверил мысли и воспоминания зверька. Из них он узнал о находившемся рядом водоеме. Полевка немедленно бросилась к воде и тут же утопилась.

Вернувшись в свое собственное тело, он приступил ко второму эксперименту. Он знал, что наверняка в радиусе нескольких миль есть спящие люди. Скажем, в десяти милях к югу находился Бартлесвилль, где в данную минуту спали сотни людей. Используя Томми в качестве прототипа, мозговик сконцентрировался на понятии человек, пытаясь пред ставить любого спящего человека. Никакого результата.

Следующий опыт также не принес результата. Мозговик знал, что в некоторых разумных он может переместиться и невзирая на большое расстояние. Для этого было необходимо сконцентрироваться на конкретном индивиде, которого он знает и помнит. Поскольку перед вселением в Томми он хорошо изучил изнутри и снаружи его девушку, Шарлотту, мозговик попытался теперь вселиться в нее. Никакого эффекта.

Мозговик не мог знать, что Шарлотта не спала в эту минуту; она легла в постель, но не могла заснуть и безутешно плакала в подушку. Однако дело было не в этом. Даже если бы Шарлотта спала, попытка вселения была обречена на неудачу; в этом отношении человечество не являлось исключением.

После этой неудачи мозговик отдыхал; не спал, ибо обитателям его планеты не нужен был сон, просто он на время отложил размышления и составления планов. Так или иначе, он вынужден был ждать появления более полезных потенциальных хозяев, чем мыши и кролики. Ничего более крупного пока что не попадалось.

И вдруг он ощутил вибрацию — к нему приближалось нечто крупное. Нет, их было двое, решил он, даже трое. Двое двуногих и одно четвероногое гораздо больше кролика. Мозговик сосредоточился и через минуту ощутил, что они уже в пределах его зоны. Это была та же самая троица, что и вчера — отец Томми, отец Шарлотты и пес Бак, натянувший поводок и рвущийся прямо к пещере. Они явно нашли след Томми и искали то самое место, где он находился, прежде чем выбежал им навстречу.

Но зачем? Он рассматривал возможность подобного развития событий, но отмел ее, так как не видел причин, по которым они могли бы интересоваться этим местом, раз Томми уже мертв. После Томми у него не было хозяина или даже потенциального хозяина, который мог бы защитить или переместить его. Никого крупнее кролика. Внезапно ему пришла мысль о кролике: если какой-нибудь спал поблизости, то он мог заставить его пробежать перед собакой, отвлекая ее от пещеры. Впрочем, это тоже было бесполезно — собака на поводке, и люди не дали бы ей отвлечься.

Мозговик оказался совершенно беспомощным. Если они его обнаружат, он ничего не сможет сделать, абсолютно ничего. Однако он не стал впадать в панику — с какой, собственно, стати им его искать? Им вовсе незачем копаться в песке. Они обнаружат пещеру, войдут в нее, будут недоумевать, почему Томми пришел сюда, а потом уйдут. Он был уверен, что копать песок они не станут.

Бак повел их вокруг кустов ко входу в пещеру. Здесь он остановился, понюхал землю в том месте, где Томми становился на четвереньки, а затем уверенно вошел в пещеру. Хоффман потянул его назад.

— Проклятье, — сказал Гарнер. — Пещера, вот куда он пришел. Надо было захватить пару ружей, да и фонари тоже. Судя по размеру, эту пещеру мог облюбовать для себя медведь.

Хоффман возразил:

— Если Томми прошлой ночью был здесь, то медведя там точно не было. Медведь скорее проведет в пещере ночь, чем день.

Мозговик понимал их разговор, потому что теперь уже знал язык, на котором они изъяснялись. Прежде, когда у него не было хозяина-человека, их слова показались бы ему совершенно бессмысленными колебаниями воздуха — подобно звукам, которые издавали Томми и Шарлотта, когда он впервые увидел их идущими по тропе.

— Так или иначе, я все равно намерен туда залезть, — сказал Хоффман.

— Погоди, Гус. Я с тобой. Но надо быть осторожнее. Отцепи поводок от ошейника и пусти вперед Бака. Если там есть опасность, он куда быстрее сможет выбраться оттуда, чем любой из нас. Ему привычнее передвигаться на четвереньках, чем нам с тобой.

— Пожалуй, ты прав.

Хоффман отстегнул поводок, и Бак нырнул в пещеру. Дойдя до ее центра, где и заканчивался след Томми, он лег.

Мужчины прислушались.

— Похоже, что все в порядке, — сказал Хоффман. — Если бы кто-нибудь на него напал, то он бы взвыл. А он не издал ни звука. Я полезу туда.

Он влез внутрь на четвереньках. Гарнер последовал за ним. Добравшись до центра пещеры, где можно было встать во весь рост, они поднялись на ноги. Было темно, но кое-что все-таки различимо.

— Ну, конечно, это здесь. — сказал Гарнер. — Наверное, он был именно в этом месте, раз Бак тут улегся. Ничего нет, прохладно и тихо. Давай немного отдохнем здесь, а потом пойдем обратно.

Они присели на песок. Мозговик изучал собаку. Такой возможности у него до сих пор не было, тем более, что собака была наиболее крупным потенциальным хозяином из животных, встреченных им.

Стало быть, Бак может стать его хозяином, если возникнет необходимость. Или другая собака, которая окажется спящей поблизости.

Бак, утомленный пробежкой, заснул. Мозговик раздумывал, выжидая. Вселившись в Бака, он вынужден будет обходиться органами чувств пса.

— Я все пытаюсь понять, почему он сюда пришел, — сказал Хоффман.

— Кто же это поймет, Гус? Он был не в своем уме, вот и все. Наверное, нашел эту пещеру еще мальчишкой, а теперь вспомнил про нее и пришел. Может, спрятаться от чего-нибудь… Никогда ты не поймешь, что думает человек, когда у него мозги не в порядке.

— Может быть, он и в самом деле хотел спрятаться. А что, если он пришел сюда не прятаться, а прятать что-нибудь? Или выкопать то, что зарыл раньше? Здесь такой мягкий песок, что его руками можно рыть…

— Что он мог здесь прятать? Или выкапывать?

— Не знаю. Но если мы здесь что-нибудь найдем…

В данном случае борьба оказалась чуть более заметной, чем в случае с полевой мышью, но так или иначе мозговик почти мгновенно вселился в Бака. Бак поднял голову.

Мозговик лихорадочно обдумывал ситуацию. По всей видимости, он не сможет убить обоих, но может наброситься на них и покусать, прежде чем они усмирят или прикончат его. Это, разумеется, отвлечет их от раскопок, по крайней мере, сейчас. Им придется возвратиться в город и показаться врачу. Если не из-за самих укусов, то хотя бы из боязни бешенства.

Гарнер возразил:

— Не сейчас, Гус. Видишь ли, хоть я и уверен, что мы тут ни черта не найдем, однако готов поработать вместе с тобой — только завтра. Здесь слишком темно, и без фонарей мы ничего не сделаем. Кроме того, лучше бы иметь лопаты и грабли. У нас теперь слишком мало времени: надо заскочить домой, перекусить, переодеться и идти на дознание.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Гус. — Сейчас нам действительно пора идти. Но, по крайней мере, мы узнали одну вещь, которую можем сообщить на дознании. Мы знаем, куда ушел Томми и где оставался, пока не увидел свет наших фонарей.

Бак вновь опустил голову. Когда мужчины выбрались из пещеры, он последовал за ними, держась радом с Хоффманом совсем, как настоящий Бак.

Пробежав возле них пару миль, он вдруг резко повернул на восток и понесся вдоль дороги в направлении, противоположном тому, куда следовали двое мужчин. Бак не сразу рванул через лес к пещере — он не хотел вызвать у них подозрений. Хоффман кричал, призывая его, но пес не обращал внимания на крики хозяина.

Повернув за угол и скрывшись из их поля зрения, он резко изменил направление и углубился в лес. Мозговику не требовались органы чувств Бака, чтобы в считанные минуты домчаться до пещеры.

Вбежав внутрь, Бак вырыл ямку в песке, извлек оттуда зубами панцирь мозговика, затем вынес его из пещеры и аккуратно опустил на землю. После этого он вернулся внутрь, засыпал вырытую ямку и стал кататься по песку, чтобы ликвидировать всякие следы раскопок. Выбежав наружу, Бак снова схватил зубами тело мозговика. Оно было не тяжелее куропатки, и пес держал его в пасти так же нежно, как раненую птицу.

Бак побежал в лес и начал искать совершенно уединенное, нетронутое место. В густой высокой траве, прикрытой со всех сторон кустами, он нашел ствол дерева с большим дуплом. На время это могло послужить укрытием. Наклонив голову, он опустил мозговика в дупло и подтолкнул лапой, чтобы того совсем не было видно.

Затем Бак побежал дальше — чтобы любопытная собака, почуяв его след, пробежала мимо ствола, прикрытого травой и кустами. Через несколько сотен ярдов пес остановился и сел, а мозговик принялся размышлять.

Итак, ему удалось ликвидировать опасность. Если мужчины все-таки вернутся и начнут искать, то теперь уж наверняка ничего не найдут. Есть ли, однако, смысл использовать Бака в качестве хозяина? Он тщательно обдумал этот вопрос и ответил на него отрицательно. Бак выполнил свою задачу. Если мозговик останется в Баке, то вынужден будет ограничиться сенсорными возможностями пса, что не позволит ему изучать других потенциальных хозяев и опробовать их. А между тем мозговику хотелось по своему желанию вселяться в ястреба, сову, оленя и других животных. Пес в качестве хозяина не давал ему обучаться, тормозил реализацию его планов.

Бак неторопливо бежал по направлению к дороге.

У края дороги он подождал приближавшийся автомобиль. В последнюю секунду, когда водителю не хватило бы времени даже прикоснуться к тормозам, пес бросился вперед, прямо под колеса.

Вернувшись в собственное тело примерно через минуту (именно столько времени прожил раздавленный колесами Бак), мозговик обдумал собственные действия в сложившейся ситуации и пришел к выводу, что на этот раз ему удалось избежать ошибок.

Так оно и было, за одним-единственным исключением. Напрасно он не подождал следующую машину. Дело в том, что за рулем автомобиля, сбившего Бака, сидел Ральф С. Стаунтон, профессор физики из Массачусетского технологического института.

Внешность доктора Стаунтона была ничем не примечательна. Он был маленького роста, примерно 158 сантиметров, и весил не больше 50 килограммов. Лет ему тоже было около пятидесяти, коротко остриженные волосы начали седеть, но выносливое крепкое тело и живой ум делали его моложе. И прежде всего молодым его делали глаза. Когда что-то вызывало в нем сильное любопытство, глаза не просто начинали блестеть — они сверкали, как алмазы.

Сейчас, на отдыхе, он был одет свободно и даже несколько небрежно. Стаунтон уже пару дней не брился, и трудно было поверить, что перед вами — один из умнейших людей страны.

Глава шестая

Бормоча проклятья, Стаунтон резко ударил по тормозам. Его вины в случившемся не было: избежать столкновения с собакой было невозможно. И все равно происшествие крайне огорчило его. Что случилось с собакой? Она слепая? Бешеная? Она совершенно неожиданно выскочила из кустов. Даже если она не смотрела на дорогу, то все равно не могла не услышать шум мотора — единственный звук в тиши сельской местности. Этот громоздкий фургон, старый и дребезжащий, он приобрел в Грин-Бее две недели тому назад, после того как прилетел в здешние края. Фургон обошелся так дешево, что даже если он в конце отпуска продаст его просто как лом, все равно это окажется дешевле, чем шестинедельный прокат автомобиля.

Он выключил зажигание, вылез из машины и пошел назад, надеясь, что собака уже мертва. Вряд ли она могла выжить после того, как по ней проехали оба левых колеса — переднее и заднее. Так или иначе, ей суждено было умереть, поэтому профессору не хотелось стать свидетелем мучений несчастного животного. Собака лежала примерно в двадцати шагах позади его машины. Ни звука, ни движения. Не дойдя нескольких метров, он увидел, что псина еще жива — бок подрагивал в конвульсиях.

Стаунтон выругался и вернулся к машине. Он не захватил с собой ружья; придется обойтись монтировкой. Взяв ее, он поспешил к собаке, но та была уже мертва: остекленевшие открытые глаза смотрели в никуда. Кровь вытекала изо рта, дыхание прекратилось.

— Прости, старина, — тихо произнес Стаунтон. — Наверное, надо найти твоего хозяина и сообщить ему.

Он наклонился, чтобы поднять пса за ноги, но затем, передумав, выпрямился. Собаку следует похоронить, так или иначе, а после того, как над ней поработают муравьи и мухи, эта процедура станет куда менее приятной. Нельзя оставлять ее здесь, поскольку дела в Бартлесвилле потребуют несколько часов. Лопаты в фургоне не было, но зато был брезент, слишком старый, чтобы беречь его. Он вытащил брезент, расстелил на дороге, затем положил на него труп собаки и, завернув в несколько слоев, убрал в фургон.

В городке Стаунтон сделал необходимые покупки, в каждом магазине сообщая о собаке — хаунд, кобель, коричневый с белыми пятнами — и на третьей попытке ему повезло: ему сказали, что, по всей видимости, это пес Гуса Хоффмана, и что сам Хоффман сейчас находится в городе на происходящей в местном морге процедуре дознания по поводу самоубийства его сына.

Профессор никогда не бывал на дознании, а поскольку отличался большим любопытством, то направился в морг и пришел к самому началу процедуры. Все места были заняты, но у двери стояло несколько человек. Стаунтон присоединился к ним и стал слушать.

В это время свои показания давала Шарлотта Гарнер. Стаунтон слушал со все возраставшим изумлением. Прежде всего он был поражен спокойствием и бесстрашием девушки, которая с подкупающей откровенностью рассказала всю правду о своих отношениях с тем юношей, Томми Хоффманом, так же, как и все обстоятельства исчезновения Томми, когда она заметила рядом с собой только его одежду. Когда она рассказала о своем ожидании, попытках найти Томми и о своем возвращении домой, коронер намеревался отпустить Шарлотту, но тут она заявила, что хочет добавить еще одну вещь и рассказала про эпизод с полевой мышкой. Она считала, что мышка могла укусить Томми, когда пыталась забраться по его ноге, а он сбросил ее рукой. Мышка могла заразить Томми какой-нибудь формой гидрофобии…

Коронер дал девушке высказаться до конца, затем долго разговаривал с судьей, разъясняя симптомы гидрофобии и указывая на ее сравнительно большой инкубационный период — согласно этим данным, укус мыши не мог столь быстро и трагично подействовать на Томми. Кроме того, заметил он, даже если мышь была заразной, что, кстати, могло бы объяснить ее странное поведение, это не меняло дело, поскольку никаких укусов на руках и теле Томми обнаружено не было. Имеются царапины на ногах, но они были, по всей вероятности, получены в тот момент, когда Томми босиком бежал по лесу: ни одна из этих маленьких царапин не походила на укус.

Затем свои показания дали Гус Хоффман и Джед Гарнер. Их истории были идентичными, поскольку они все время находились вместе.

Стаунтон внимательно выслушал их показания, особенно когда был упомянут пес Бак — тот, что прошлой ночью шел по следу Томми, а сегодня привел их к пещере в лесу. Последним был опрошен шериф, рассказавший о том, как после сообщения о случившемся он был в лесу и выносил с остальными тело Томми.

Судья вышел в соседнюю комнату, но вернулся почти сразу же с готовым вердиктом — самоубийство на почве временного помешательства. Присутствующие стали расходиться.

Стаунтон направился к мужчине, которого называли Гусом Хоффманом, но тот вышел в соседнюю комнату морга, по всей вероятности, чтобы договориться насчет похорон. Туда же вышли и Гарнер с дочерью.

Тогда профессор остановил шерифа, высокого крупного мужчину, представился ему и рассказал о происшествии с собакой.

— Может быть, и к лучшему, шериф, — сказал он, — что я разговариваю по этому поводу с вами, а не с самим мистером Хоффманом, на которого вчера обрушилось это ужасное несчастье. Может быть, не стоит сразу же сообщать ему, что собака тоже погибла. Пусть думает, что пес сбежал или потерялся, и постепенно свыкнется с мыслью, что тот не вернется. Как вы думаете?

Шериф почесал затылок.

— Ну, не знаю, — в нерешительности произнес он.

— А что, если мы поступим так, — сказал профессор. — Чтобы дать вам время все это обдумать, а мне — задать вам пару вопросов относительно этого странного самоубийства, которое столь заинтересовало меня, может быть, мы пройдем в бар напротив и выпьем по рюмочке?

— Что ж, на рюмочку у меня найдется время. Я должен еще уладить здесь кое-какие мелочи, так что подождите, а я присоединюсь к вам через десять минут.

В баре Стаунтон заказал себе пиво, набил трубку и закурил. Прохладное пиво было очень приятным, и профессор допил свою кружку, когда вошел шериф и сел напротив.

— Пиво выглядит совсем неплохо, — сказал шериф и, повернувшись к стойке, крикнул: — Эй, Хэнк, принеси нам пару кружек. Больших.

Затем он сказал, обращаясь к профессору:

— Я тут поразмыслил и решил, что вы правы относительно случая с Баком. Не стоит ошарашивать Гуса новостью насчет собаки. Ему и так несладко. Кстати, вы оставили собаку на дороге? Там он может ее увидеть или ее может увидеть кто-нибудь другой, а потом позвонит ему.

Профессор отрицательно помотал головой.

— Она лежит в моем фургоне, завернутая в брезент. Я похороню ее, когда доберусь до дома.

Профессор снова закурил трубку.

— Я ужасно сожалею о том, что произошло, но вовремя остановить машину было совершено немыслимо. Пес прыгнул прямо под колеса неизвестно откуда. У меня не было возможности даже притронуться к тормозам.

— Странно, — задумался шериф. — Бак всегда боялся машин и убегал в поле, едва заслышав шум мотора. Боязнь машин у него была, как бывает боязнь выстрелов у других собак.

Стаунтон уставился на шерифа, широко раскрыв глаза.

— Боже праведный, шериф! Он, наверное, обезумел, раз бежал так, будто оглох и ослеп. А у вас тут бывали случаи бешенства?

— Да нет, вот уже пару лет как не было. А пожалуй, и больше.

Шериф, похоже, не заинтересовался предположением профессора.

Стаунтон смотрел на его полное круглое лицо и прикидывал, не глуп ли он, этот шериф. «По всей видимости, нет, — решил он наконец, — умственные способности нормальные, но вот с воображением слабовато. Он пропустил мимо ушей сообщения о странном поведении полевой мыши и собаки, отбросив как несущественные, и полностью сосредоточился на поступке Томми. Да, это было, конечно, очень странно, но, в конце концов, парень внезапно сошел с ума, а безумцы совершают безумные поступки. Так, по всей видимости, рассуждал шериф, и почти наверняка так рассуждали все присутствовавшие на дознании».

— Послушайте, шериф. Я немного опоздал к началу дознания; не слышал медицинского свидетельства. Было ли вскрытие?

— Вскрытие? Нет, а зачем оно? Нет никаких сомнений, что он покончил с собой, разрезав вены. Больше никаких отметин на теле нет, кроме маленьких царапин на ногах, да еще ступни у него порезаны и кровоточат.

Стаунтон открыл рот и тут же снова закрыл его.

Шериф спросил:

— Я все пытаюсь сообразить, где вы живете. Это, наверное, тот дом милях в десяти отсюда, в самом конце дороги?

— Точно, — ответил профессор, — «У старика Бартона» — так называют это место. Раньше там была ферма, но теперь все заросло и запущено. Мой приятель из Бостона купил этот участок и дом для летнего отдыха. Этим летом он не смог выбраться сюда и предложил мне воспользоваться домом.

— Да-да, помню, тот парень, кажется, Хастингс. Несколько раз видел его здесь в летнее время. Вы с женой отдыхаете или в одиночестве?

— Я один. Холостяк. Я вообще люблю одиночество. Когда занимаешься преподаванием…

— А что вы преподаете, мистер Стаунтон?

— Зовите меня просто Док, шериф. Я преподаю физику в Технологическом институте Массачусетса. Специализируюсь на спутниковой связи. Первую половину отпуска я посвятил научной работе, но в оставшееся время хочу по-настоящему отдохнуть.

— Вы хотите сказать, что занимаетесь ракетами?

— Не совсем так. В основном приборами и аппаратурой, которую устанавливают на спутниках. Разными датчиками, при помощи которых получают сведения о радиации, космическом излучении и тому подобных вещах. Однако в данный момент меня куда больше интересует рыбная ловля.

Тут есть небольшой залив, примерно в миле от того места, где я живу…

— Знаю, я раньше там жил. Но вам и вашему другу Хастингсу, который купил этот дом, непременно нужно приехать сюда во время охотничьего сезона. Тут много оленей, особенно в лесах, что к северу.

— Боюсь, что разочарую вас, я — не охотник. Захватил с собой ружье и револьвер, но просто для того, чтобы попрактиковаться в стрельбе по мишени. Еще пива?

— О’кей — сказал шериф и показал бармену два пальца.

— А случались у вас за последнее время еще какие-нибудь странные смерти, шериф? — спросил Док.

Шериф с любопытством посмотрел на него:

— Не знаю, что вы подразумеваете под «странными», — сказал он. — Была парочка нераскрытых убийств за последние несколько лет, но они были связаны с ограблениями, так что ничего странного не было.

— Я имею в виду случаи, когда кто-нибудь пытался совершить самоубийство или убийство на почве помешательства.

— Хм-м. Да нет. За то время, что я занимаю свой пост — а это уже шесть лет — такого не было. Но что странного в этих случаях? Ведь речь идет о тех, кто сошел с ума, не так ли?

— Да, если не учитывать, что безумие, как правило, развивается по своим законам, а вот Томми Хоффман…

— Уж не хотите ли вы сказать, что это не было самоубийством?

— Упаси Боже. Просто я прикидываю, какого рода психоз мог у него возникнуть, и почему он поразил его столь сильно и внезапно. Только что он был, можно сказать, счастлив, доволен — сладко уснул после, скажем так, весьма приятных переживаний. Как-то все это не укладывается в голове. Ну, впрочем, хватит об этом. Вы сказали, что рыбачили в моем заливе, да, шериф? Какую наживку использовали?

После второй кружки шериф извинился, сказав, что ему пора возвращаться в Уилкокс, и ушел. Док заказал себе еще пива и, допив кружку, задумался, держа в руке потухшую трубку. Может, он и вправду перегибает палку, пытаясь связать между собой три смерти — полевой мыши, юноши и собаки — соединить их в некое чудовищное целое? Шериф не увидел здесь ничего странного, но…

Может, и вправду он чересчур глубоко копает? Полевая мышь вела себя довольно странно. Во-первых, она сидела на дорожке и как будто пыталась прогнать юношу и девушку. После этого она дала девушке взять себя в руку и тут же ее укусила. Когда та бросила ее на дорогу, мышь убежала, но затем вернулась и напала на юношу, фактически покончив с собой.

Теперь что касается этого парня, Томми Хоффмана. Вновь безумие, которое охватило его, когда он спал или сразу после пробуждения рядом с девушкой. И снова все кончилось самоубийством. Док допускал, что люди теряют рассудок и, случается, кончают с собой в этом состоянии. Но он много читал о психических аномалиях, однако, ни разу не встречал случаев, когда люди сходили бы с ума столь внезапно и непоправимо без всяких предпосылок и без малейших причин, без всяких травмирующих переживаний.

Наконец, собака. Разумеется, пес мог быть бешеным, вследствие чего слепо выбежал на дорогу под колеса машины. Но если здесь дело не в бешенстве, то налицо опять явное самоубийство, особенно странное для собаки, которая, как его уверяли, смертельно боялась машин. Последняя информация была получена только что от шерифа и делала случившееся еще более странным.

Однако, насколько ему было известно, животные, если не считать леммингов, не кончают жизнь самоубийством.

Док допил пиво, выбил пепел из трубки, встал и вышел из бара. В Грин-Бее есть лаборатория, где ему могут точно сказать, было ли у Бака бешенство; до Грин-Бея сорок пять миль, а сейчас только три часа пополудни. Тело собаки находилось у него в фургоне, и он мог доставить его в Грин-Бей в любое время. Кроме того, он вот уже неделю никуда не выезжал из дома дальше Бартлесвилля, так что был повод провести вечер в Грин-Бее, сходить в кино, например.

Стаунтон так и поступил, после доставки пса в лабораторию он оплатил расходы и договорился, что результаты анализа узнает по телефону на следующий день. Пообедав, он купил полдюжины книг для легкого чтения. В основном детективы. Он специально отказывался на отдыхе от серьезного чтения. Обед был очень хорош: приятно было разнообразие после того, что он мог позволить себе в Бартлесвилле. Да и фильм оказался забавным: французская комедия с Бриджит Бардо.

Док вернулся к себе после десяти вечера, в дом, который любезно предоставил в его распоряжение Хастингс. Дом был очень большой, поскольку раньше тут жили фермеры. На втором этаже располагались три спальни, хотя лишь две из них были меблированы, и ванная. Внизу — три комнаты, большая кухня, большая гостиная и еще одна комната, используемая в качестве кладовой, где он хранил ружья и принадлежности для рыбной ловли. Электричество давал движок, работающий на бензине, который стоял в подвале. Тот же движок обеспечивал подачу воды из колодца в бак, расположенный на крыше. В доме не было телефона, но Доку это не мешало, даже наоборот. Когда-то здесь была ферма, но по какой-то причине земля эта оказалась заброшенной и не возделывалась уже больше двадцати лет. Все, за исключением небольшого садика вокруг дома, буйно заросло деревьями и кустарником.

До нынешнего вечера местечко это казалось ему мирным и уютным.

Док достал из холодильника банку пива и взял одну из приобретенных в городе книг, однако ему никак не удавалось углубиться в чтение. Он ощущал смутное беспокойство. В первый раз за все время пребывания здесь он осознал свою изолированность. Док едва поборол желание опустить шторы на окнах, чтобы никто и ничто не могло заглянуть внутрь.

Но почему у кого-то может возникнуть желание прийти к одинокому дому и заглянуть в окна? Тем более, какое нечто может за ним подсматривать? Сюда может заглянуть только какое-нибудь животное, а с какой стати ему бояться животных? Он выдвинул против самого себя обвинение в нелепых страхах, признал себя виновным и приговорил к очередной банке пива и чтению детективного романа.

Взяв книгу, Стаунтон обнаружил ее открытой на двадцатой странице, но ничего не смог вспомнить из прочитанного до сих пор. Док начал читать с первой страницы. Детектив был захватывающий, убийство происходило в самом начале. Но Док не в силах был заинтересоваться книгой, между его сознанием и содержанием детектива маячила история Томми Хоффмана… Вот он встает, совершенно голый, в одних синих носках, оставляет спящую возлюбленную и бежит к пещере. Он сидит там до наступления темноты, скрючившись, пока не видит приближающиеся огоньки фонарей в руках своего отца и отца своей возлюбленной, которые спешат к нему с собакой. Тут Томми снова убегает, на этот раз от них, кружит по лесу, возвращаясь к исходной точке своего пути, подбирает ржавый нож со сломанным лезвием и взрезает себе вены на обоих запястьях…

Теперь книга была раскрыта на пятнадцатой странице, но Док все равно не помнил, что рассказывалось на предыдущих. В изнеможении он отбросил книгу и задумался.

Через некоторое время он пришел к тому, что нужно подождать до завтрашнего вечера, когда он сможет позвонить из Бартлесвилля в лабораторию и узнать результаты обследования Бака. Если у пса обнаружат бешенство, он сможет объяснить хотя бы одну из трех смертей; и тогда он полностью выбросит случившееся из головы и будет наслаждаться оставшимися неделями отпуска, прекратив попытки разрешить загадку, которой, возможно, и не существует. Но вот если у Бака не было бешенства…

Он выпил еще одну банку пива, лег в постель и через некоторое время уснул.

Глава седьмая

Мозговик оставался укрытым от посторонних глаз в дупле дерева с того момента, как собака положила сюда его тело, а затем нашла свою смерть под колесами автомобиля.

За это время он имел лишь одного хозяина. Ему нужен был вид местности с высоты птичьего полета. Поэтому перед рассветом мозговик вселился в ворону (внешний вид «вороны» он нашел в голове Томми), спавшую на дереве прямо над ним. Ночное зрение вороны оказалось неважным, так что ему пришлось дождаться светлого времени.

Мозговик пролетел над дорогой, запомнив точное расположение каждого фермерского дома, соотнеся это со сведениями о людях, которые там жили, сведениями, полученными от Томми. Он летел на восток, пока дорога не кончилась. Томми считал, что последний дом пустует, но он ошибался — перед домом стояла машина-фургон.

Ворона покружила над домом и полетела по направлению к Бартлесвиллю, миновав по пути фермы Гарнера и Хоффмана. Мозговик дал вороне отдохнуть на дереве вблизи от города, а затем долго летал над Бартлесвиллем, вновь сопоставляя увиденное с содержанием памяти Томми.

Наибольший интерес у него вызвала мастерская по ремонту радиоприемников и телевизоров. Ее владелец наверняка разбирался в электронике, а значит, был подходящим хозяином, по крайней мере, на некоторое время. Томми не знал его имени и не знал, где тот живет, хотя точно знал, что владелец не ночует в своей мастерской. Для получения необходимых сведений нужны были дополнительные усилия. Вдобавок ко всему, опасно было появляться в городе в хозяине-животном.

Когда ворона выполнила свою задачу, мозговик заставил ее броситься вниз и разбиться о мостовую: не было никакого смысла лететь с ней обратно в лес. Мозговик тут же снова очутился в дупле дерева.

Здесь и оставался его разум, который, однако, ни на секунду не прекращал напряженную работу. Мозговик считал, что выбор этого укрытия оказался достаточно удачным. Оно было глубже спрятано в лесу, чем пещера. Мимо дупла проходило множество различных животных, что давало мозговику возможность хорошенько их изучить. Прошел олень, за ним медведь. Дикая кошка и скунс. Над ним летали птицы, включая тех двух, о которых он точно знал, что они смогут переносить его в когтях — сова и ястреб. Начиная с этого момента, любой из этих представителей животного мира по его желанию мог стать его хозяином.

Были тут и мелкие зверьки, которых он изучал, когда поблизости не было крупных. Были и змеи, хотя они мало его интересовали. Они слишком медленно передвигались и слишком долго умирали. Хозяин, которого трудно убить, был чрезвычайно неудобным. Чтобы наверняка гарантировать смерть того или иного животного, пришлось бы заставлять его перемещаться к дороге и там ждать автомашины. Но даже и после этого, с переломанным позвоночником, змея, например, могла прожить довольно долго.

Так мозговик провел время в течение этого дня, когда произошло нечто, заставившее его срочно обдумывать следующий шаг.

Он проголодался. Мозговик не нуждался в пище в том смысле, который мы вкладываем в это понятие. Там, дома, в разгар событий, которые привели к его изгнанию, время летело столь быстро, что теперь он не отдавал себе отчета — как давно не получал питания. Ему на самом деле необходимо было решать эту проблему всего лишь раз в несколько месяцев, и он наивно полагал, что времени здесь, на Земле, где имеются разумные существа, у него более чем достаточно. Как оказалось — он ошибся.

Сородичи мозговика выводились в воде и питались за счет абсорбирования микроорганизмов из воды непосредственно в себя; у них не было системы пищеварения. Возникший в процессе эволюции защитный панцирь, несмотря на высокую его прочность, был пористым, что позволяло сохранить способность к поглощению абсорбента. До появления панциря единственной защитой мозговика от естественных врагов была его скорость. На планете с небольшой гравитацией и в текучей среде способность мозговиков к левитации, к перемещению в любом направлении была необычайно эффективным средством спасения от врагов. Скорость, мобильность и перцептивные способности спасали их уже на самых ранних стадиях эволюции.

Способность получать контроль над другими существами, приобретать себе хозяина, развилась позднее, по мере роста интеллектуальных способностей мозговика. Это позволило наиболее способным особям покинуть глубины вод и жить ближе к берегу, ибо на суше эволюция шла в ином направлении. Там возникли многочисленные наземные существа, которые порой спали вблизи от берега и потому могли быть использованы в качестве хозяев. Эти создания имели многочисленные преимущества перед обитателями водной пучины. У них были руки, чем эти животные напоминали земных обезьян. Кроме того, направляемые мощным интеллектом, они были способны к изготовлению орудий.

При помощи удачно выбранных хозяев мозговики создали собственные цивилизацию и науку. Вначале они большую часть времени по-прежнему проводили в воде, управляя своими хозяевами на суше. Но в конце концов были найдены способы преодоления этой проблемы. Они обнаружили, что кратковременное погружение в питательный раствор позволяет им абсорбировать достаточное количество «пищи» в тысячи раз быстрее и эффективнее, чем постоянное пребывание в воде. Теперь, используя подходящих хозяев, они могли существовать сколь угодно далеко от воды и удовлетворять потребность в питании за счет того, что хозяева один раз в несколько месяцев погружали их примерно на час в питательный раствор. Оставались отдельные отряды особей, проживающие в море, но это были относительно примитивные племена, отставшие в развитии, подобно тому, как австралийский абориген или африканский пигмей отличаются от выдающегося ученого-ядерщика.

Однако высокоразвитая ветвь его сородичей постепенно утратила способность существовать на том питании, которое они сами абсорбировали из жидкости, привыкнув на протяжении тысячелетий к тому, что их время от времени погружали в раствор. Эта ситуация могла быть уподоблена случаю с человеком, которого так долго кормили при помощи внутривенных вливаний, что его органы пищеварения просто атрофировались.

Мозговик в принципе мог бы решить проблему своего питания здесь, в лесу, используя хозяев-животных. Именно так он и поступил бы, не будь возможности заполучить в хозяева разумное существо. Использование животных превращало решение проблемы в сложную операцию, предполагающую длинную вереницу сменяющих друг друга хозяев, каждый из которых был бы предназначен лишь для какой-то конкретной подзадачи.

Человек же, имеющий в доме обычную нормально оборудованную кухню, в состоянии был быстро приготовить необходимый для мозговика раствор. Конкретные ингредиенты значения не имели — главное, чтобы раствор был богат протеином. Тело мозговика могло абсорбировать только то, что ему было необходимо, причем фактор вкуса не имел никакого значения, поскольку аналога рецепторов вкуса мозговик был лишен. Суп, мясной бульон, мясная подливка вполне годились. Даже молоко подходило в качестве питательной среды, хотя в нем он должен был находиться гораздо дольше, чем в мясном бульоне.

Поняв, что ему необходимо питание, мозговик решил, что коль скоро в следующий раз он «проголодается» лишь через несколько месяцев, то имеет смысл заполучить себе хозяина-человека прямо сейчас, то есть несколько раньше, чем он собирался.

Теперь надо было подобрать конкретного хозяина. Лучше всего подошел бы ему человек, ведущий уединенный образ жизни, не обязанный никому давать объяснений по поводу того, какими странными манипуляциями он занимается у себя на кухне посреди ночи. Однако ближайший из известных ему людей, живущих в одиночестве, был Гус Хоффман, отец Томми, но на полпути к его ферме стоял еще один дом. Между тем, каждая дополнительная миля транспортировки повышала риск. Ближайшую ферму занимала пожилая супружеская пара — Зигфрид и Эльза Гросс. Зигфрид был, как и многие мужья-немцы, безусловным лидером в этой семье. Если его жена проснется среди ночи и пойдет взглянуть, чем он занят, то он вполне сможет приказать ей вернуться в спальню, и она безропотно подчинится.

Разумеется, лучше будет, если она не проснется. Если, в ходе использования Гросса, к нему будет привлечено из-лишнее внимание, то это уменьшит полезность нового хозяина — на что у мозговика всегда имелось простое решение.

Так как вселение намечено было произвести ночью, лучшим транспортом ему представлялась сова. Разумеется, сначала нужно было убедиться, сможет ли она без труда перенести его тело, не причинив ему вреда. Если сова подведет, то он вселится в ястреба, но в этом случае нужно проверить его ночное зрение и физические возможности: не хотелось бы, находясь в его теле, врезаться в дерево.

Перед наступлением темноты, когда большинство ночных птиц еще спали, он сосредоточился на образе совы и тут же оказался в одной из них. Он был абсолютно уверен, что так и получится, хотя знал, что спят земные создания не всегда строго регулярно. Склонный к дневному образу жизни человек, например, спал в основном ночью; однако мог время от времени засыпать и днем, как поступили, скажем, Томми и Шарлотта. Животные помельче, поскольку засыпали чаще и легче, чем люди, были еще более склонны поспать в неположенное время. Например, пес Бак, в которого он смог вселиться в пещере, заснул буквально через минуту после того, как лег на песок. Один из оленей, проходивших мимо мозговика, остановившись, заснул минут на пять прямо на ногах и был разбужен стуком дятла по ближайшему дереву; проснувшись, он двинулся дальше. По всей видимости, это же относилось и к ночным животным; убив добычу (почти все они были хищниками) и насытившись, они почти тут же засыпали. Мозговик не сомневался, что ему удастся найти дневное животное, спящее днем, и ночное, спящее ночью, хотя и не столь легко, как в обычный период их отдыха.

Вселившись в сову, он дал ей возможность еще поспать; Мозговик хотел, чтобы птица хорошенько отдохнула перед тем, как приступить к выполнению своей задачи. Пусть спит до того времени, как наступят сумерки. Когда время пришло, он заставил сову полетать, проверяя силу и размах ее крыльев, возможность делать резкие повороты и маневры в воздухе. В случае с вороной это не имело для него значения, поскольку ту он использовал исключительно для рекогносцировки местности: тогда для него было важно, чтобы птица летела прямо и на достаточной высоте. Поскольку сове предстояло перенести его тело, он хотел, чтобы она летела поближе к земле, облетая деревья. Принимая во внимание уровень гравитации на этой планете, он высчитал, что падение с высоты шести футов не повредит его панцирь. Высота в два раза большая не принесет ему вреда при падении в густую траву или на мягкую землю. С другой стороны, падение с высоты среднего дерева будет почти наверняка смертельным, если только он не угодит в густой кустарник.

Проверив маневренность совы в воздухе и полностью удовлетворенный ею, он стал высматривать внизу камень подходящего размера и вскоре нашел такой. Камень, похоже, весил примерно столько же, сколько и он. Он был плоский, и по форме соответствовал телу мозговика. Он приказал сове подлететь к камню и схватить его. Подъем оказался немного тяжеловат, но, взлетев повыше, сова приспособилась и дальше летела уверенно, а камень держала в когтях вполне надежно. Полетав некоторое время с камнем и убедившись, что все в порядке, он выпустил камень из когтей совы и полетел к дереву, расположенному рядом со своим укрытием.

Он дал сове отдохнуть до десяти часов вечера — у мозговика было отличное чувство времени, как, впрочем, и чувство пространства. Он рассчитал, что поскольку придется лететь кругами и зигзагами, чтобы избежать большой высоты, путешествие займет примерно час, а уж к одиннадцати часам вечера пожилая чета фермеров наверняка будет спать.

Когда мозговик решил, что наступило его время, он заставил сову спуститься и достать свое тело из дупла. Это оказалось настолько трудной задачей, что он даже стал подумывать — не уничтожить ли эту сову и не поискать ли другого хозяина, хотя бы кролика, чтобы тот вытолкнул панцирь из пустого ствола. Затем можно было бы заполучить еще одну сову. Но тут сова смогла, наконец, одной из своих коротких лап зацепить панцирь и вытащить его.

Полет занял больше времени, чем предполагал мозговик. Сова, хотя и без особого труда несла его в лапах, но летела не так ровно, как он ожидал — приходилось опускаться и давать птице отдыхать. И дело не в том, что мозговик жалел сову. Он не был жестоким, но и совершенно не обладал способностью сочувствовать кому-либо, кроме своих сородичей. Он руководствовался исключительно соображениями собственной безопасности и тем, что может потерять слишком много времени, если придется убивать этого хозяина и приобретать нового.

До фермы Гросса он добрался только к полуночи.

Тут мозговик приказал сове опустить свое тело в густую траву между дорогой и забором и несколько раз облететь вокруг дома, чтобы он смог найти подходящее укрытие. Дом стоял тихий и темный. Собаки, похоже, не было, что снимало одну важную проблему. Наилучшее укрытие для мозговика нашлось под деревянными ступеньками, которые вели к черному ходу. Кроме того, укрытие находилось вблизи от сарая, а значит, прежде, чем он вселится в человека, у него будет возможность изучить тех животных, что находятся в сарае. До сих пор, за исключением собак, все потенциальные хозяева-животные были представителями дикой природы; на будущее ему представлялось полезным — кто знает, что может случиться? — иметь в виду и домашних животных.

Мозговик приказал сове вернуться за своим телом, перенести его через забор и положить рядом с деревянными ступеньками к задней двери. После этого сова лапой подтолкнула его под ступеньки как можно дальше, так что тело мозговика совершенно скрылось из вида.

На этом полезность совы себя исчерпала, и он заставил ее, поднявшись широкими кругами как можно выше, резко спикировать вниз, чтобы разбиться о стену дома, которая выглядела явно более твердой, чем земля. Он понимал, что удар может разбудить хозяев, но не очень беспокоился по этому поводу — рано или поздно они снова заснут, а он тем временем исследует сарай и тех животных, что в нем находятся.

В последний миг перед ударом что-то не сладилось. Обнаружив, что она стремительно приближается к твердой стене, сова инстинктивно закрыла глаза. Поскольку это было сделано непроизвольно, у мозговика не осталось времени скорректировать поведение совы — иначе он смог бы сконцентрироваться на том, чтобы держать ее глаза открытыми. Ему следовало предвидеть такой вариант, поскольку точно так же вела себя ворона, когда летела вниз головой на мостовую. Тогда это не имело значения и осталось без внимания. Теперь же, ничего не видя, сова сбилась с направления и вместо того, чтобы удариться о каменную стену, врезалась в окно второго этажа, пробив его своим телом.

Она лежала на полу в доме, еще живая, но оглушенная и со сломанным крылом. В соседней комнате щелкнул выключатель, открылась дверь, пропуская в помещение свет, почти ослепивший сову. Но она еще видела. Зигфрид и Эльза Гросс стояли в двери, уставившись на сову. Оба были во фланелевых ночных рубашках.

— Проклятая сова, — сказал Гросс, — она влетела прямо через окно. Я схожу за ружьем…

— Зигфрид, зачем ее убивать? Я имею в виду, что она ловит мышей и вообще…

Сова зашевелилась, пытаясь подняться, готовая напасть на людей, если именно нападение позволит ей умереть.

Женщина сделала шаг по направлению к птице, но Гросс сказал:

— Ложись спать, Эльза. — Это было сказано довольно твердо. — Она может исцарапать тебя когтями или клюнуть, если ты попытаешься к ней прикоснуться. Они бывают очень злыми. И кроме того, взгляни-ка, у нее крыло сломано.

Оба вышли из комнаты, а через некоторое время мужчина вновь появился в проеме двери с винтовкой двадцать второго калибра в руках. Он прицелился прямо в голову совы.

Сова сидела совершенно неподвижно, ожидая выстрела.

И вот мозговик вновь очутился в собственном теле, но по-прежнему наблюдал за происходящим, на этот раз используя свои перцептивные способности, в тысячу раз более эффективные, чем зрение.

Гросс потрогал трупик совы дулом своей винтовки, затем поднял и выбросил через разбитое окно. Потом он вернулся в спальню и поставил ружье в угол. Жена уже лежала в постели. Он погасил лампу и лег рядом.

— Проклятая сова, — сказал он, — сумасшедшая она, что ли? А может, просто слепая.

— Но как же глаза…

— Звери, как и люди, могут быть слепыми, а глаза у них на вид — вполне нормальные. Помнишь лошадь, которую пришлось пристрелить лет пять назад? Она была слепая, а глаза на вид в полном порядке. Почему же с совой такого не может быть?

— Пожалуй, ты прав. Ты ее там оставил?

— Выбросил в окно. Утром я ее закопаю. Черт возьми, — с досадой сказал он, — придется завтра съездить в город за стеклом.

— Спешить некуда, Зигфрид. Погода теплая. Время терпит до субботы, когда мы поедем за покупками. А пока я могу натянуть марлю, чтобы мухи не влетали в комнату. Если поставить щиток…

— Зачем этим заниматься, раз мы все равно не пользуемся этой комнатой? Да потом сова может и щиток пробить. Нет, нужно это дело исправить раз и навсегда. Во сколько мы с тобой проснулись?

— Чуть за полночь.

— Ну ладно, давай спать.

В спальне воцарилась тишина, и мозговик переключил внимание. Даже если мужчина сразу заснет, ему все равно нужно подождать, пока крепко заснет женщина, чтобы мужчина не разбудил ее, когда будет сходить вниз по лестнице. Теперь мозговик сосредоточился на сарае.

Вдоль одной стены сарая находился свинарник, а с другой стороны — курятник, но это его не заинтересовало. Свинья, как он знал, не представляет никакой ценности в качестве хозяина, да и не имеет выхода из хлева, что делает ее совсем бесполезной. То же самое относилось к цыплятам, да и вообще к любому животному, содержавшемуся взаперти, что весьма затрудняло самоубийство. Было всегда очень досадно, а то и опасно оставаться в хозяине, от которого трудно избавиться, хотя он уже выполнил свою задачу.

В самом сарае, помимо мышей, имелись три коровы, лошадь и кот. Он не стал тратить время на изучение мыши. Не было ничего такого, что могла бы сделать эта мышь в отличие от полевки, а полевок вокруг было полным-полно.

Коровы выглядели получше, и он постарался их изучить подробнее. По крайней мере, они отличались большой физической силой. Направляемые интеллектом, они могли выбраться из сарая либо поддев крюк своим рогом, либо просто высадив дверь. Если же дверь оказалась бы для нее слишком крепкой, то корова могла погибнуть, разбившись о нее. Кроме того, корова могла оказаться эффективным орудием убийства; направляемая интеллектом, она была не менее опасной, чем бык. Наконец, ее вполне можно было использовать в дневное время; часто коровы дремали на пастбище или в тени деревьев. Да и к тому же мало какой забор на ферме мог выдержать удар коровы.

Потом он изучил лошадь. Она тоже могла оказаться полезной. Может быть, даже больше, чем корова. Она бегала очень быстро, могла перепрыгнуть через забор или сбить его копытом. Тем же копытом она могла нанести смертельный удар не хуже, чем корова своим рогом.

Наконец, кот. Изучая его, мозговик сопоставлял полученные сведения с особенностями и характеристиками животного, которые узнал от Томми. В результате он пришел к вы-воду, что кот по некоторым параметрам представлял собой почти идеального хозяина.

Кот мог шпионить. Он мог проникнуть всюду, оставаясь практически незамеченным. Он двигался быстро и почти бесшумно. Ночное зрение кота было ничуть не хуже, чем у совы, да и днем он прекрасно видел. Слух у кота был просто превосходным. А поскольку имелось множество котов и в сельской местности, и в городе, и поскольку коты одинаково много спали как днем, так и ночью, то этот прекрасный хозяин был в распоряжении мозговика в любую минуту.

Мозговик решил до конца убедиться возможностях кота, тем более, что времени у него было вполне достаточно. Он вселился в кота, мирно спавшего в амбаре.

Кот открыл глаза. Действительно, его ночное зрение, хотя чуть менее острое, чем у совы, позволяло хорошо ориентироваться даже в полной темноте, царившей в сарае. Он приказал коту приблизиться к окну, вспрыгнуть на него, а затем выскочить во двор. В слабом свете ущербной луны кот тоже прекрасно видел все вокруг.

Мозговик заставил кота несколько раз обежать вокруг дома, обратив внимание, как бесшумно он передвигается — даже на гравии дорожки шаги кота были совершенно неслышными. Он выяснил, что на короткие дистанции кот может бегать очень быстро. В спурте он легко опережал собаку, хотя при длительном преследовании собака почти наверняка могла догнать кота, если только тот не прятался в укрытие или не взбирался на дерево.

За сараем находилось дерево, и мозговик проверил способность кота лазить по деревьям. Он нашел ее исключительной.

Почти с самой верхушки дерева в просветы между ветками был виден свет из верхнего окна дома, расположенного на территории соседней фермы, ближе к городу. Мозговик не намерен был сохранять этого кота в качестве хозяина так долго, но сейчас появился прекрасный шанс проверить его шпионские качества.

Он спустил кота с дерева и направил его через поля к соседнему фермерскому дому. Кот несся по ночи, как тень.

Достигнув соседнего дома, он обнаружил там два освещенных окна. Оба окна принадлежали, очевидно, одной и той же комнате на втором этаже дома. Окно, свет которого он увидел с дерева, было боковым; второе располагалось прямо над центральным входом в дом. Рядом с крыльцом находилось дерево, на которое и вскарабкался кот; затем он спрыгнул на навес центрального входа и подобрался к окну.

Глаза кота быстро адаптировались к яркому свету из комнаты. На кровати лежал ребенок и хрипло кашлял. Женщина в халате и тапочках склонилась над ним, а в дверях стоял худой мужчина в мятой пижаме. Из их разговора — различимого для кота даже через закрытое окно — мозговик узнал, что у ребенка круп. Мужчина спрашивал у женщины, сможет ли она справиться с этим сама или нужно позвонить доктору Грюну.

Сама по себе эта сцена не представляла для мозговика никакого интереса, однако теперь он знал, что не ошибся, оценив кота как почти идеального хозяина для шпионажа, для сбора сведений.

Если бы не потребность в пище, мозговик, разумеется, сохранил бы этого кота как хозяина до утра, чтобы с его помощью получить информацию о других фермах. Может, он отправил бы его в город, дабы выяснить, где живет владелец мастерской по ремонту радиоприемников и телевизоров, и таким образом узнал, где можно застать его спящим. Однако сейчас питание являлось первоочередной задачей, и к тому же в его распоряжении был практически неисчерпаемый запас спящих котов.

Теперь проблема была в том, чтобы избавиться от кота. Мозговик находился в нем уже более часа, дольше, чем он намеревался. Он проанализировал содержание мыслей кота, чтобы определить простейший и скорейший путь его убийства, и вскоре нашел ответ.

На этой ферме имелся злобный пес, которого держали на цепи в углу сарая. («Интересно, — подумал мозговик, — зачем держать собаку на цепи, ведь она в этом случае совершенно бесполезна в качестве сторожа? Но, впрочем, это сейчас не имело значения».)

Он заставил кота перебраться с навеса на дерево, а оттуда спуститься на землю. После этого кот добежал до амбара, где тоже имелось открытое окошко. Как только кот вспрыгнул на окно, собака, сидевшая на цепи, яростно залаяла. Кот выждал, пока глаза его адаптировались к темноте сарая. Когда он, наконец, стал четко все различать, кот спрыгнул с окошка, подбежал к псу и прыгнул навстречу страшным челюстям.

Глава восьмая

Мыслящая часть мозговика, вернувшись в собственное тело под деревянными ступеньками заднего крыльца дома Гроссов, тщательно обследовала дом, чтобы убедиться, что там нет других живых существ помимо хозяев — например, собаки, которая могла бы залаять и разбудить женщину, когда ее муж станет спускаться вниз. Собаки не было; из прочих живых существ имелась только канарейка в прикрытой куском материи клетке в комнате первого этажа, видимо — гостиной. Его новый хозяин не будет заходить в эту комнату.

Наверху в спальне Зигфрид и Эльза Гросс крепко спали.

Мозговик вселился в мозг Гросса, и вновь произошла та жестокая, но короткая схватка, которая всегда сопровождала вселение в разумное существо. Неужели новый хозяин отличался еще более скромными умственными способностями, чем юноша, оставшийся на второй год в школе и ничего не смысливший в науке, если не считать наукой фермерское дело? Да, от столь зрелого, даже пожилого человека мозговик вправе был ожидать большего, однако он ошибался. Гросс, как сразу же стало ясно, знал об этих вещах даже меньше, чем Томми Хоффман, а уж интереса к ним не испытывал практически никакого. Образование его ограничилось шестью классами, и он мало что знал о мире, находившемся за пределами его фермы. У него не было даже радиоприемника, а единственным его чтением были еженедельная газета и один журнал для фермеров, да и те он читал с трудом.

Мозговик не сразу заставил нового хозяина двигаться; некоторое время он позволил ему лежать спокойно, пока сам разбирался в содержании его сознания и выяснял кое-что необходимое.

На два вопроса он получил ответы немедленно, и эти ответы его вполне устроили. Во-первых, Эльза Гросс любила поспать и сон ее был очень крепким; так что никакой шум, меньший, чем звук от удара совы, разбивающей стекло, не мог бы ее разбудить. На кухне, которая находилась внизу, но не под спальней, нужно было просто особенно не шуметь, например, ничего не ронять. Во-вторых, он узнал, что в холодильнике есть примерно кварта супа и полмиски хорошей мясной подливы. Будучи соединены вместе и слегка разогреты (что позволит растворить подливу и подготовить к абсорбированию), они дадут замечательный питательный раствор. Если бы их не было, то пришлось бы использовать консервы, а то и готовить мясо в течение двух часов, да и то в этом случае нельзя было рассчитывать на столь идеальную комбинацию, как имеющаяся.

Теперь ему больше ничего не было нужно, решил мозговик; все остальное, если было что-либо представлявшее интерес в голове Гросса, он мог выяснить позднее, в более спокойной обстановке. В конце концов, пока тело мозговика будет, примерно в течение часа, насыщаться питательным раствором, его мыслящая часть будет находиться в мозгу старого фермера.

Подчиняясь приказу мозговика, Зигфрид Гросс тихонько встал с постели и босиком подошел к двери комнаты. Выйдя и тихонько прикрыв за собой дверь, он нащупал путь к лестнице и стал спускаться вниз. Он не стал зажигать свет, пока не добрался до кухни.

Как можно тише он извлек из холодильника суп и миску с подливой. Он отлил некоторое количество супа в кастрюлю, размер которой был достаточным, чтобы поместить мозговика, перелил туда же подливу из миски и тщательно перемешал. Затем он зажег газ и поставил кастрюльку на слабый огонь. Помешивая раствор, он периодически проверял температуру, пробуя из ложечки получившийся бульон.

Когда вся подлива растворилась и температура стала достаточной — довольно высокой (что мозговик в панцире мог выдерживать температуру от пятидесяти и более градусов ниже нуля почти до температуры кипения воды), Гросс выключил конфорку.

Затем он вышел из дома, оставив дверь кухни открытой, чтобы оттуда шел свет, опустил руку под деревянные ступеньки и извлек тело мозговика. После этого он вошел в кухню и аккуратно опустил его в кастрюлю с бульоном.

Взглянув на часы, чтобы проследить за продолжительностью приема пищи, Зигфрид Гросс присел на стул и стал ждать. Пока он сидел, мозговик просматривал информацию, содержавшуюся в его мозге, сортируя и классифицируя его знания.

То, что он при этом выяснил, не было особенно впечатляющим и ограничивало возможность использования нового хозяина за рамками нынешней конкретной задачи.

Зигфрид Гросс в свои шестьдесят пять лет был угрюмым и одиноким человеком. Хотя он поддерживал неплохие отношения с соседями и с некоторыми торговцами в городе, однако друзей у него не было. Он никого не любил, и никто не любил его; даже его жена. Несмотря на прожитые вместе годы, между ними не было теплоты и привязанности. Они оставались вместе исключительно потому, что нуждались друг в друге, хотя и по разным причинам. У Эльзы не было родственников, на которых она могла бы рассчитывать и не было возможностей заработать себе на жизнь; Зигфриду была нужна ее помощь в управлении хозяйством, в поддержании порядка в доме. Можно сказать, что они только терпели друг друга, хотя и вражды между ними не было.

У них было двое детей, сын и дочь, но Зигфрид настолько испортил с ними отношения, когда они были молодыми людьми, что оба решили покинуть ферму и перебраться в город. Каждый написал по несколько писем Эльзе, но Зигфрид запретил ей отвечать на эти письма, так что теперь Гроссы даже не знали, где живут их дети.

Будущее фермера обещало быть довольно мрачным, поскольку вот уже несколько лет он страдал медленно развивающимся артритом, который постепенно прогрессировал. Докторам Зигфрид не верил, да они и вряд ли могли бы ему помочь. Ему уже тяжело было выполнять необходимые работы на ферме, мучили боли. Зигфрид понимал, что через несколько лет, если боли будут усиливаться, ему ничего не останется, как отказаться от работы и продать свою небольшую ферму. По всей вероятности, он смог бы выручить за нее достаточно денег, чтобы купить им с Эльзой домик и прожить в нем остаток дней, но, к сожалению, больше ему не на что было надеяться — медленно, но неуклонно болезнь изуродует его, если он вообще сможет долго прожить.

Озлобленность, не покидавшая его всю жизнь, частично объяснялась тем, что он ненавидел эту страну и ее правительство. Фактически она была его страной чисто номинально; сам он всегда считал себя не американцем, а немцем. Родители привезли его в Штаты из Германии в возрасте четырех лет. Они стали натурализованными гражданами из чисто практических соображений, в результате чего он тоже стал гражданином США. Но подлинную верность они всегда хранили лишь своей истинной родине так же, как и он. До школы, куда он пошел в семь лет, Зигфрид не разговаривал по-английски. Ему было чуть больше двадцати, когда Соединенные Штаты вступили в первую мировую войну. Его пытались призвать в армию, и в результате он провел полтора тяжелых года в качестве интернированного отказника.

В действительности он вполне одобрял войну, просто ему не хотелось воевать «против своих».

Он приветствовал возрождение Германии при Гитлере и стал убежденным нацистом, хотя и не вступал ни в какие организации. Когда Соединенные Штаты вступили во вторую мировую войну, его неприязнь к ним стала еще более острой. К тому времени ему было уже далеко за сорок, так что о призыве в армию не могло быть и речи, однако в своих высказываниях он стал значительно более резким, чем в молодые годы. Поговаривали о том, что его следовало бы арестовать, но власти сочли, что при всей своей словесной агрессивности он совершенно безобиден и не в силах помешать Америке вести войну. Да и по правде сказать, если бы всех симпатизировавших нацистам жителей штата Висконсин стали отправлять в концентрационный лагерь, то последний разросся бы до размеров всего штата Висконсин.

Частенько во время войны, да и после ее окончания, он с раздражением думал о своем сыне, покинувшем родной дом незадолго до начала войны. Сын и дочь считали себя американцами. Это было одной из причин наряду с их желанием покинуть ферму, по которой между ними и отцом частенько вспыхивали споры. Неужели его сын был призван — или даже добровольно согласился — сражаться против Фатерлянда? Если так, то пусть он погибнет.

Во время войны, чтобы следить за ходом событий, он выписал ежедневную газету и купил себе радиоприемник. После поражения Гитлера он отказался от подписки, а радио разрубил топором.

Всю свою жизнь Гросс мечтал, что в один прекрасный день, пусть даже, когда он вынужден будет пойти на отдых, в этот день он вернется на Родину. Но всегда, даже в те времена, когда его финансовое положение позволяло это сделать, находились причины, его останавливавшие. Теперь он знал, что мечте уже не суждено сбыться. Он обречен умереть в этой чужой стране, в которой он прожил шестьдесят лет среди чужих. Причем после смерти родителей он остался совершенно один среди совершенно чужих людей.

Только в одном отношении он слился с этой страной: он говорил по-английски и почти совсем забыл немецкий. Поначалу они с Эльзой разговаривали друг с другом по-немецки, но она, столь покорная ему во всем остальном, после рождения детей настояла на том, чтобы в семье говорили только по-английски. Если он обращался к ней на своем родном языке, она отвечала на английском. Он не был учителем, поэтому дети никогда не учили немецкий, если не считать нескольких фраз. Так что и он сам в конце концов сдался.

Все эти факты о своем новом хозяине мозговик узнавал лишь для того, чтобы как-то убить время, пока его собственное тело находилось в питательном растворе, да еще потому, что все, каким-то образом касающееся традиций, образа мыслей и поведения человеческих созданий, могло ему впоследствии пригодиться. Он не испытал сочувствия к своему нынешнему хозяину в его отчаянной ситуации; его заботила только потенциальная полезность хозяина. И мозговик уже пришел к выводу, что после сегодняшней ночи Зигфрид Гросс будет ему не нужен.

Гросс был затворником; он ни с кем не общался, так что не мог собирать необходимую для мозговика информацию, не привлекая к себе внимания. Это противоречило его манере поведения, к которой все окружающие успели привыкнуть. У него не было телефона, он ни с кем не переписывался. В Бартлесвилль он ездил на фургоне, запряженном лошадью; у него никогда не было машины, и он никогда не хотел ее иметь. Да и эти-то поездки совершал всего лишь раз в неделю, чтобы закупить необходимую провизию. Исключение составляли случаи, когда он вез что-либо на продажу, то, что не могло подождать до очередного субботнего визита. Посещал он только весьма определенные места и нигде не задерживался просто поболтать или узнать последние сплетни. Вот уже больше пятнадцати лет — с тех пор, как Германия второй раз потерпела поражение — он не уезжал никуда дальше Бартлесвилля, дальше пяти миль от дома.

Нет, Зигфрид Гросс, учитывая его характер и образ жизни, будет худшим из всех возможных инструментов для сбора информации. Свою нынешнюю задачу он выполнил, а стало быть, завершив ее, должен будет уйти. Кроме всего прочего, мозговик уже выявил идеального хозяина для сбора информации — кота. Пока он вынужден будет пребывать в теле Гросса, он не сможет использовать этого шпиона, но придет время и какой-нибудь кот непременно приведет его к нужному человеку, более отвечающему его целям.

Но пока Гросс сидел здесь, ожидая конца питательного цикла, мозговик решил получить от него сведения о соседях. Таких данных оказалось немного, да и значимость их была, скорее всего, невысока. Гросс знал о своих соседях куда меньше, чем, например, Томми Хоффман. Он даже не знал еще о самоубийстве Томми, всполошившем всю округу. Видимо, он мог узнать о нем лишь во время своей традиционной субботней поездки в Бартлесвилль.

Тем не менее, мозговик получил ответ на вопрос, который его ранее заинтересовал, а именно — почему ближайшие соседи Гросса держали такого свирепого пса, которого приходилось сажать на цепь в сарае. Фамилия соседа была Лурса (французская, хотя сами они имели бельгийское происхождение). Их собака — сука ньюфаундленда, водолаза — весьма ценная, Джон Лурса охотился с ней на уток. Прежде, чем она стала столь свирепой по отношению ко всем, кроме самого Лурса, он случил ее с другим хорошим ньюфаундлендом и ожидал потомства через несколько недель. Случилось так, что собака набросилась на жену Лурса — к счастью, не покусала ее — и была приговорена к смерти, но супруги надеялись, что она не принесет вреда своим новорожденным щенкам, а потому решили сохранить ей жизнь до тех пор, пока она выкормит их, а уж потом пристрелить свирепую тварь. Джон посадил собаку на цепь в дальнем углу сарая и строго запретил жене и дочери появляться поблизости. Гросс знал об этом, поскольку Лурса был одним из немногих людей, с которыми угрюмый немец поддерживал почти хорошие отношения; Лурса предлагал Гроссу щенят, причем очень настойчиво даже после того, как Гросс отказался. Гросс не любил собак так же, как и людей. Кота он еще мог терпеть, коль скоро тот жил в сарае и охотился там на мышей.

Глазами Гросса мозговик взглянул на часы и решил, что тело его находится в питательном растворе вполне достаточно: для оценки у него были только такие параметры, ибо, находясь в теле хозяина, он оказывался лишенным возможности ощущать свое собственное тело.

Гросс поднялся, вынул панцирь мозговика из уже остывшего бульона и направился вместе с ним к двери. Тут мозговик кое-что вспомнил, и Гросс повернул обратно. Подойдя к раковине, он очень тщательно вымыл панцирь, а затем насухо вытер его. Мозговик подумал, что запах раствора наверняка привлечет внимание какого-нибудь домашнего животного, которое начнет рыть землю возле ступенек, а то еще и вытащит мозговика из-под них. Собственно у самого мозговика запаха не было. Он узнал об этом от Бака, когда пес выкапывал его из песка в пещере, а затем переносил к пустому стволу дерева.

Гросс вынес тело мозговика на улицу, оставив дверь открытой, чтобы свет из дома помог ему найти укрытие. Мозговик решил сделать его еще более надежным, а поэтому Гросс раскопал мягкую землю под ступеньками и погрузил панцирь примерно на дюйм в грязь, а затем аккуратно заровнял все руками. После этого он таким же способом убрал следы своих босых ног возле ступенек.

Затем он вернулся в дом для того, чтобы умереть.

Но прежде он убрал все следы того, чем занимался на кухне; вылил оставшийся бульон в раковину, вымыл три предмета, которые использовал, положил посуду туда, откуда брал. Конечно, Эльза заметит исчезновение супа и подливы и удивится этому, однако тут уж он ничего не мог поделать. С другой стороны, последнее время ее память стала похуже, и она, по всей вероятности, подумает, что просто забыла о том, как использовала «пропавшие» продукты. Да и в конце концов, после его неожиданной смерти ей будет не до того. Хотя не очень-то она будет горевать по поводу его ухода. А позднее может придти к выводу, что так для нее даже лучше. То, что можно выручить, продав ферму, обеспечит старость одному человеку куда лучше, чем двоим.

Стоит ли упоминать об этом в посмертной записке? На этот раз необходимо оставить подобную записку. Такой урок извлек мозговик из случая с Томми Хоффманом; уж слишком много было вокруг него загадок, что и побудило Хоффмана и Гарнера отправиться к пещере; они даже собрались перекапывать дно. Мозговик хотел, чтобы самоубийство Гросса выглядело вполне правдоподобным, хорошо мотивированным и ни у кого не вызвало подозрений.

Он приказал Гроссу взять блокнот и ручку и сесть к кухонному столу. Затем мозговик задумался, решая, какую записку мог написать Гросс, если бы действительно решился наложить на себя руки. Он безусловно не стал бы приводить такой, например, мотив, как желание оставить Эльзе побольше денег на старость. Кроме того, его записка наверняка была бы короткой и сухой, без всяких извинений и прощаний.

Гросс выводил буквы на бумаге медленно и старательно, причем написание слов больше походило на немецкое, хотя слова были английские, сохранявшие произношение Гросса:

«Я немогу больше вынасить боль артерита. Я убивать себя».

Он подписался полным именем, а затем по-немецки выдал фразу, в которой выразил всю свою ненависть к этой стране. Последнее, что он написал, было:

«Германия превыше всего».

После этого он вынул из шкафа свой дробовик, зарядил его и снова сел за стол. Засунул дуло в рот, поставил ружье вертикально и нажал на курок. Разлетевшиеся по комнате сгустки крови и мозга попали и на предсмертную записку, сильно ее забрызгав, но слова по-прежнему были хорошо различимыми.

Вернувшись в собственное тело, на этот раз надежно спрятанное под деревянными ступеньками, мозговик с помощью своих перцептивных способностей услышал, как Эльза выкрикнула сверху имя мужа. Затем он увидел, как она зажгла свет в спальне, потом в холле и стала спускаться по лестнице на первый этаж.

Глава девятая

Док Стаунтон с трудом проснулся, перевернулся в кровати и поднес к глазам часы. Было уже больше десяти часов, что его нисколько не удивило — вчера он заснул очень поздно. Он лишь поздним вечером вернулся из Бартлесвилля, куда ездил специально, чтобы позвонить в лабораторию и узнать результаты анализа на бешенство. По телефону ему сообщили то, что, как он потом признался себе, он и ожидал услышать.

У Бака не было бешенства. Не было также никаких органических нарушений, не считая ударов, вызвавших смерть под колесами, которые показало вскрытие. То, что пес бросился под машину, не имело никаких соматических предпосылок.

Док тяжело вздохнул и позвонил в Уилкокс, надеясь застать шерифа. Шерифа могли заинтересовать результаты анализа, по крайней мере — должны были заинтересовать. Однако шерифа на месте не оказалось, и никто не мог сказать Доку, когда он объявится. Док задержался в городе, чтобы пообедать в одном из местных ресторанов. После обеда он еще дважды пытался поймать шерифа — по служебному и по домашнему телефону, оба раза безуспешно.

Он провел некоторое время в таверне, приняв участие в карточной игре, происходившей в задней комнате. Один из местных торговцев, Ханс Вейсс, бакалейщик, в магазине которого Стаунтон закупал свои припасы, пригласил его принять участие в игре. Присутствовало всего четверо, включая Ханса, и необходим был пятый игрок. Ставки были минимальными, но способными придать игре интерес: потолок — пятьдесят центов. Док проиграл двадцать долларов за первые полчаса, не взяв ни одной партии, затем ему пошла карта и он вернул проигранное. Еще дважды, около восьми и около девяти часов, он пытался дозвониться до шерифа, и снова неудачно. Следующий раз он взглянул на часы уже около полуночи и решил, что так поздно звонить уже неудобно. К этому моменту он выигрывал уже около семидесяти долларов, а в игре участвовали уже семеро. Док решил, что пора прекращать игру, не дожидаясь, когда это предложит кто-нибудь другой. Однако сделать это не удалось до половины второго ночи, так что он добрался домой только в два, выиграв больше сорока долларов. При этом он подружился со всеми принимавшими участие в игре и получил приглашение сыграть как-нибудь еще. В конце концов, надо же дать ребятам шанс вернуть проигранное. Большего не мог предложить новый в их компании человек.

И вот теперь, утром в четверг, он зевнул и с трудом поднялся. Можно бы поехать в Бартлесвилль к полудню и попытаться еще раз дозвониться до шерифа. Они могли бы встретиться в Уилкоксе, если у шерифа будет время. Еще лучше, если шериф и сам собирается в Бартлесвилль, тогда они смогут встретиться за ленчем.

Выпив чашку кофе, он отправился в Бартлесвилль и в половине двенадцатого позвонил шерифу из закусочной. На этот раз удачно.

— Это Док Стаунтон, шериф, — представился он. — Хочу поговорить с вами, если у вас найдется свободная минутка. Вы не собираетесь сюда приехать? Если хотите, я сам подъеду в Уилкокс.

— Я как раз собирался выезжать, Док. В Бартлесвилль.

— Отлично. Может, перекусим вместе?

— Я не прочь. Где?

Док предложил:

— Давайте встретимся в таверне. Одна рюмочка не повредит, если мы потом плотно закусим.

Шериф согласился и сказал, что будет на месте примерно через полчаса.

Док прошел от телефона к прилавку закусочной, чтобы купить кое-что. Продавцом оказался один из тех мужчин, с которыми он накануне играл в покер. Они поздоровались.

— Слышал, что вы звонили шерифу, Док, — заметил продавец. — Надеюсь, у вас все в порядке?

— Да, слава Богу. Хотел кое-что ему передать.

— Надеюсь, не по поводу нашей вчерашней игры в покер? А скажите-ка, Док, ведь вы живете за Бэскомб-роуд, не так ли?

Док кивнул.

— Всегда удивлялся, откуда взялось это название. Но я и в самом деле живу там. А почему вы спрашиваете?

— Там еще одно самоубийство было этой ночью. Вы разве о нем не слышали?

Дока как будто что-то кольнуло в шею.

— Нет, не слышал. Я только что приехал и, кроме вас, никого не видел. Так кто это?

— Один старый грубиян, его зовут Зигфрид Гросс. Потеря небольшая; никто его не любил, а он тем более никого не любил. Он живет, то есть жил, в пяти милях от города. Это примерно в трех милях от вас.

Док принялся расспрашивать, но узнал лишь две вещи: что Гросс застрелился поздно ночью из дробовика и что он оставил записку, в которой объяснял, что уходит из жизни из-за невыносимой боли от артрита.

Стаунтон положил покупки в машину и поехал в таверну. Бармен Майк беседовал с двумя посетителями как раз о самоубийстве Гросса, но никаких новых сведений не было.

Док сидел за пивом, когда в помещение бара вошел шериф и сел рядом.

— Сегодня пива не надо, — устало сказал шериф. — Пожалуй, я выпью кое-что покрепче, Майк. Двойной бурбон.

Док заказал себе еще пива, и Майк пошел к бару.

Шериф зевнул.

— Похоже, вы уже слышали про Зигфрида Гросса, — сказал он, — я вынужден был ехать туда посреди ночи и с тех пор не спал. Боже, как я устал. А ведь мне нужно опять туда ехать.

— Можно мне поехать с вами? — спросил Док.

— Если хотите. У вас появились какие-то соображения в связи с историей Гросса, Док?

— Нет, ведь когда я звонил вам, то ни о чем еще не знал. Я хотел сказать насчет собаки Хоффмана. У нее не было бешенства.

Брови шерифа поднялись в изумлении.

— Вы хотите сказать, что проверяли это? Но зачем, ведь собака никого не укусила! Или все же укусила?

— Нет, никого. Но я очень заинтересовался этим, особенно после того, как вы сказали, что собака боялась машин. Я недоумевал, почему же в таком случае пес так слепо бросился под колеса. Если он был бешеным, это хоть что-то объясняло бы.

— Что вы, Док, собаки каждый день гибнут под колесами. Наверное, пес гнался за кроликом, перебегавшим дорогу, шел по следу и не увидел машину. Нельзя же в самом деле проводить дознание в верховном суде штата о самоубийстве собаки!

— Конечно, нет. Однако скажите, наконец, шериф, что необычного в самоубийстве Гросса.

— Вообще все это было ужасно. Он выстрелил из дробовика прямо себе в рот, так что мозги разлетелись по всей кухне. Человек из похоронного бюро, которого я захватил с собой, целый час провозился, приводя помещение в порядок. Господи, ну и кровищи было там!

— Будет ли проводиться дознание?

— Зачем? Ведь осталась его собственноручная предсмертная записка. Лишняя трата средств налогоплательщиков. Давайте-ка еще по одной и пойдем есть, ладно?

Лишь во время десерта и кофе Док вновь поднял вопрос об обстоятельствах самоубийства или событиях, хоть как-то с ним связанных.

— Да, пара событий случились в эту ночь, — признался шериф, — хотя к самоубийству они не имели отношения. Сова влетела к нему в дом где-то около полуночи, разбив стекло. Гроссу пришлось ее прикончить, потому что у нее крыло оказалось сломанным.

— Из того самого дробовика?

— Нет. Из винтовки двадцать второго калибра. И примерно через три часа он покончил с собой. Я думаю, он лег спать, но не смог заснуть от мучивших его болей и, в конце концов, решил прекратить свои страдания тем же способом, которым избавил от жизни страдавшую сову. Решив это, направился на кухню и выпалил в себя.

Док нахмурил брови.

— Был ли какой-нибудь физический контакт между Гроссом и совой?

— Нет, только после того, как она умерла. Застрелив ее, Гросс выбросил трупик в окно и сказал жене, что закопает его утром.

Шериф сделал паузу и глотнул кофе из чашки.

— Птицу закопал Лурса, тот парень, что живет рядом с ним. Да, еще кот. Той же ночью кот Гроссов забрался в амбар к Лурса, и там его загрыз их пес, кстати, очень свирепый.

У Дока Стаунтона перехватило дыхание. Он произнес очень тихо, так тихо, что шериф едва расслышал его.

— Сова и Кошечка уплыли в море, на славной лодочке зеленой.

— Что это?

— Это строчка из Эдварда Лира. А скажите, шериф, вы хоть раз слышали, чтобы сова врывалась в дом, разбивая стекло?

— О совах не слышал такого. Но вообще-то, Док, птицы часто бьются в стекла. У меня на доме есть нарисованное окно, так в него часто влетают птицы. В основном воробьи. Обычно только на минутку оглушаются, но, случается, и шеи ломают. Ну что, можем ехать? В моей машине поедете или в своей?

Глава десятая

Мозговик за последнее время узнал много удивительного для себя.

После самоубийства Зигфрида Гросса он довольно долго оставался без хозяина, так что, находясь под деревянными ступеньками и используя свои перцептивные способности, мог видеть и слышать все, происходившее на ферме Гросса и поблизости от нее.

Прежде всего он узнал, что проявил неосторожность и возбудил всеобщее любопытство теми поступками, которые заставлял совершать своих хозяев и, в особенности, способами самоубийства, которые выбирал.

Он и понятия не имел о том, что из-за самоубийства человека может быть поднят такой шум, даже если человек оставляет записку, в которой излагает свои мотивы. То, что случилось в доме Гросса после самоубийства, стало для мозговика откровением, многое объяснив в человеческом поведении.

Все началось сразу после рокового выстрела из дробовика. Эльза Гросс сбежала вниз по лестнице. Она оказалась куда более возбужденной и расстроенной, чем ожидал мозговик, знавший из мыслей Гросса, что подлинной любви между супругами не было.

Первый шок был сильнейшим. После того, как пик его миновал, Эльза надела туфли и, набросив пальто прямо на ночную рубашку, выбежала из дома и поспешила к своим соседям, Лурса, которых мозговик накануне ночью видел через окно у постели больного ребенка. Именно их свирепый пес избавил его тогда от очередного хозяина, кота.

Примерно через полчаса Эльза Гросс вернулась вместе с Лурса. Из разговора между ними мозговик узнал, что Лурса позвонил шерифу, который прибудет в течение часа; Лурса как раз и пришел сюда, чтобы вместе с Эльзой дождаться приезда полиции. Жена его не смогла прийти, оставшись с больным ребенком, которому, правда, стало лучше, хотя он был еще очень слаб.

Лурса предложил Эльзе сходить наверх и одеться. Сам он тем временем тщательно осмотрел кухню, стараясь не наступать в лужицы крови, разбрызганной повсюду. Несколько раз он перечитал записку Гросса и покачал головой. Но ни разу не прикоснулся к ней, да и вообще не тронул ни одного предмета на кухне.

После этого Лурса вышел в гостиную — там мозговик тоже все мог видеть и слышать — и сел дожидаться Эльзу. В гостиной они и побеседовали.

Мозговик узнал, что несмотря на записку Эльза Гросс была совершенно ошарашена внезапным самоубийством мужа. Да, у него действительно был артрит, но не настолько ужасный, чтобы толкнуть его на самоубийство. В конце концов, он выглядел совершенно нормальным этой ночью, во всяком случае боли не мучили его около полуночи, когда их разбудила сова, внезапно разбившая окно. Лурса расспросил Эльзу, и она подробно рассказала о случае с совой.

— Странно, — сказал Лурса, — никогда не слыхал ничего подобного о совах. Может, на них какое-то безумие напало? Как, например… да, а вы знаете про Томми Хоффмана?

Она ничего не знала и поэтому Лурса рассказал ей о случившемся раньше.

Примерно после трех часов ночи приехал шериф с машиной «скорой помощи», коронером и гробовщиком.

Из всех разговоров и событий, происшедших этой ночью, мозговик понял, насколько серьезно люди относятся к самоубийству себе подобных, даже если самоубийца оставляет записку с объяснением причин своего поступка.

На следующий день он узнал еще больше. Приходили соседи, чтобы выразить сочувствие миссис Гросс и предложить свою помощь. Вновь пришел Лурса, на этот раз с плохой новостью по поводу кота Гроссов. Кот забрался в амбар к Лурса, и там их пес, хотя он и сидел на цепи в самом углу, каким-то образом смог загрызть кота. Потом приходили еще соседи, и уже предметом обсуждения стала история с котом.

К полудню миссис Гросс обнаружила исчезновение супа и подливы. Мозговик понял это по тому, как тщательно она осматривала холодильник, несколько раз переставив банки.

После полудня снова появился шериф, на этот раз с каким-то незнакомым человеком. Он сообщил миссис Гросс, что предстоит дознание, хотя, учитывая наличие предсмертной записки, оно будет чистой формальностью и не займет много времени. Шериф предложил провести дознание на следующий день в морге и сказал, что подвезет миссис Гросс туда на машине, а потом отвезет домой. Там же она сможет сделать необходимые распоряжения насчет похорон.

Затем шериф представил человека, приехавшего с ним. Мистер Стаунтон. Он сказал, что мистер Стаунтон — ученый, проводящий свой отпуск в окрестностях Бартлесвилля, и что он заинтересовался обстоятельствами таинственного самоубийства Томми Хоффмана, которым пытается найти хоть какое-то правдоподобное объяснение. Теперь же, поскольку еще одно самоубийство случилось здесь же и через столь короткое время, он хотел бы переговорить с ней, если она не возражает.

Миссис Гросс не возражала; более того, она настояла на том, чтобы угостить приехавших кофе.

Мистер Стаунтон оказался маленьким жилистым человеком лет пятидесяти, с серо-стальными коротко подстриженными волосами и необыкновенно живыми, сверкающими голубыми глазами.

Любознательность его была ненасытной. Он задал сотни вопросов, и на все Эльза Гросс ответила. Вопрос о том, не было ли еще чего-то необычного, привлек внимание к исчезновению продуктов из холодильника и к смерти кота. Каждое из этих обстоятельств породило множество дополнительных вопросов. Стаунтон был одновременно озадачен и возбужден.

Теперь мозговик понял, до какой степени он недооценил человеческое любопытство. Это не удивительно, если учесть, что его знакомство с людьми ограничивалось до сей поры человеком с весьма незрелым сознанием. Томми не занимал себя серьезными проблемами, а лишь принимал мир таким, каков он есть. Гросс же был упрямым догматиком, который вообще ничем не интересовался, помимо своего узкого личного мирка.

Тём большим откровением для мозговика стал образ мышления этого маленького человечка Стаунтона, его манера задавать вопросы, умение выслушивать и т. д. К тому же, как сказал шериф, он был ученым. В какой области интересно? Судя по вопросам, которые были им заданы, он не физик, но во всяком случае, это не менее подходящий хозяин, чем владелец ремонтной мастерской.

Уже после того, как Стаунтон и шериф уехали, мозговик сообразил, что стоило бы узнать, где живет этот перспективный хозяин. Но шериф и Стаунтон уже находились на границе зоны его перцептивных возможностей, и мозговик стал лихорадочно подыскивать хозяина, который смог бы догнать машину шерифа.

Первая мысль была о лошади в сарае, но мозговик отверг ее, хотя в данный момент лошадь дремала. Как уже было сказано, мозговик многое понял. Лошадь могла вырваться из сарая и поскакать за машиной, но это находилось настолько за пределами нормального поведения лошади, что привлекло бы к ней нежелательное внимание и поставило под угрозу весь план мозговика. Лошади не выскакивают ни с того ни с сего из конюшен, чтобы погоняться за автомобилями.

Затем мозговик подумал о птице. Сначала о ястребе, как наиболее быстрой из птиц, но поблизости не оказалось спящей особи. Совы сейчас спали, но он решил, что сова не сможет угнаться за машиной.

Наконец он подумал о воробье. Скорость воробья была ему неизвестна, но их было такое множество, что наверняка какой-то воробей спал поблизости.

Выбранный мозговиком воробей действительно спал на дереве ярдах в двухстах от дома. Поднявшись в воздух, он увидел, что опоздал: шериф и Стаунтон приехали на разных машинах, и сейчас эти машины разъезжались в разные стороны, причем каждая уже отъехала примерно на четверть мили. Даже для глаз воробья они отъехали слишком далеко, чтобы определить, какая именно машина ему нужна. Кроме того, мозговик сразу же понял, что воробью не догнать машину.

На этот раз мозговик решил тщательнее избавляться от хозяина. Он пролетел над дорогой и углубился в лес, чтобы разбиться о дерево; он помнил о том, как сова инстинктивно закрывала глаза, и сосредоточил усилия на том, чтобы глаза воробья были открыты. Однако и это не привело к успешному концу: помешала совсем маленькая веточка. Она отклонила полет и, вместо того, чтобы сломать себе шею, воробей сломал крыло и теперь лежал беспомощный под деревом.

Поскольку альтернативы ожиданию не было, он стал ждать. Воробей умрет от голода или жажды, если до того его не обнаружит какой-нибудь враг. А тело мозговика тем временем будет в безопасности под ступеньками на ферме Гросса. Мозговик не ощущал боли своего хозяина; боль была доступна для него лишь при нахождении в собственном теле. Она могла появиться при сильном повышении или понижении температуры, которых эта планета не знала. Еще, разумеется, болью сопровождался момент смерти, когда панцирь разбивался или даже просто трескался.

Спешить было некуда еще и потому, что теперь мозговик насытился питательными веществами, которых ему должно было хватить на несколько земных месяцев. К тому времени он надеялся обзавестись по-настоящему ценным хозяином, обладавшим знаниями, деньгами и способностью создать электронную аппаратуру, которая помогла бы мозговику попасть домой. Ни одна из перечисленных ценностей по отдельности не могла принести успеха — если только он не будет использовать целую цепочку хозяев, что было бы и неудобно, и рискованно.

Он подумал о самовоспроизводстве, но немедленно отверг эту возможность. Коль скоро процесс деления начинался, он не мог быть приостановлен, и в течение длительного времени мозговик оказывался безнадежно раздвоенной личностью, способной лишь частично контролировать каждую из двух частей, в которые преобразуется его панцирь; этого контроля явно не хватит, чтобы какая-либо часть смогла приобрести хозяина. Состояние беспомощности в процессе воспроизводства — такова была цена, которую его сородичи платили за свою высокоспециализированную эволюцию: каждая из частей нуждалась в посторонней помощи для управления хозяином, причем такое ослабленное состояние мозговика сохранялось в течение целого земного года.

Лишь на очень небольшом числе планет представители его народа могли размножаться в одиночестве. Там, где проживали редкие по уровню интеллектуального развития расы, принимавшие статус хозяина добровольно, способные обучиться уходу за мозговиком в период его беспомощности.

Мозговик приготовился ждать смерти воробья в течение нескольких суток, но после наступления темноты неожиданно услышал сверху шум крыльев совы. Он тут же заставил воробья затрепыхать своими крыльями, чтобы привлечь внимание ночного хищника. Через мгновение острый клюв убил воробья, и мозговик вновь вернулся в собственное тело под деревянными ступеньками на ферме Гроссов.

Он очутился там как раз вовремя, чтобы услышать стук в дверь и увидеть — поскольку мог видеть одновременно все, происходившее в зоне его восприятия, — шерифа, стоявшего у двери, и Эльзу Гросс, спешившую открыть дверь. Она сняла белый фартук, надетый сверху на черное платье. Миссис Гросс не собиралась тратиться на траурные платья. Почти все ее «выходные» платья и так были черными.

— Добрый вечер, мэм, — сказал шериф, когда хозяйка открыла дверь, — хотел подвезти вас в похоронную контору, если вы готовы ехать.

— Благодарю, шериф, но мистер Лурса уже был здесь и обещал через полчаса за мной заехать. Разве он вас не предупредил? Он собирался.

— Наверное, он звонил, но не смог меня застать. Нужно было заехать сразу в несколько мест, а вот домой и в свой офис я так и не попал.

Шериф снял шляпу и почесал лысеющую голову.

— Ну что же, если моя помощь вам не нужна…

— Может быть, все-таки заглянете на минутку? Выпьете чашечку кофе? Кофе горячий.

— Если так, то не откажусь.

Она пропустила шерифа в дом и заперла дверь.

— Садитесь, шериф, — указала вдова на уютное кресло. — Сейчас я принесу кофе. Сливки, сахар?

— Чуть-чуть сахару.

Она скоро вернулась, подала шерифу чашку, держа свою в руках.

— Горячий?

Шериф отпил глоток.

— Отличный. Я не люблю слишком горячий. Мэм, и что же вы намерены делать дальше? Я хочу сказать, не собираетесь же вы вести хозяйство одна? Наверное, если кого-нибудь нанять, то…

— Я слишком стара для этого, шериф. Нет, видно, придется мне продать ферму. В каком-то смысле она уже продана.

— Кому, если не секрет, мэм?

— У мистера Лурса есть брат, он работает в Меномине. Он машинист, но сам вырос на ферме и любит сельское хозяйство; давно мечтал приобрести собственную и обосноваться на ней. Лурса написал ему письмо. Они с братом в хороших отношениях, и тот рад был бы поселиться рядом. Еще мистер Лурса сказал, что готов ссудить брату денег для покупки.

— Что ж, это неплохая идея, мэм.

— Да, если все получится. Пока что мне обещали помощь до конца школьных каникул. Мистер Крамер, у которого ферма на том конце дороги, сказал, что его сын, школьник, этим летом помогает ему на ферме. Он заезжал ко мне и сообщил, что мальчик мог бы и мне помогать до конца лета.

— Это хорошо, мэм. Я вижу, у вас все складывается нормально. Планируете переехать в город? Я имею в виду Бартлесвилль…

— Еще не решила.

— Если не ошибаюсь, у вас есть сын и дочь?

— Да… были. Но Зигфрид с ними разругался и не разрешал мне писать им. А от них письма перестали приходить уже лет десять назад…

— И вы даже их адресов не знаете?

— Нет. Берта жила в Цинциннати, а Макс в Милуоки. Но это было десять лет назад.

Шериф улыбнулся.

— Ну, думаю, что смогу кое-чем вам помочь. Напишу шефам полиции в эти города, и мы сможем отыскать ваших детей. Если одного найдем, так и другого наверняка — они, видимо, переписываются друг с другом.

— Благодарю вас, шериф, — улыбнулась миссис Гросс, и вдруг по ее щекам потекли слезы.

Раздался еще один стук в дверь. На этот раз пришел Лурса. Эльза Гросс, на ходу вытирая слезы, поспешила к двери.

Через десять минут все покинули дом; первым ушел шериф, а спустя десять минут — миссис Гросс и Лурса. Он показал ей письмо, написанное брату в Меномин, Мичиган.

Мозговик размышлял.

У него была масса времени на размышления, в течение тех двух часов, что она отсутствовала, и после, когда она пошла спать.

Он строил планы. Теперь, когда ему были известны намерения Эльзы Гросс, можно было рассмотреть ее кандидатуру в качестве следующего хозяина. Это зависело от двух «если». Первое — чтобы она продала ферму, как и собиралась. Второе — чтобы шериф смог отыскать ее сына или дочь в Цинциннати или в Милуоки, а может, и еще где-нибудь, лишь бы это был сравнительно крупный город.

Сейчас Эльза спала, и мозговик без всякого труда мог в нее вселиться, но не стал этого делать. Он мог и подождать — она будет здесь ночевать еще недели две, не меньше. А кроме того, все еще может обернуться по-другому. Например, брат Лурса может передумать или шериф не найдет никого из детей. Не очень здорово получится, если мозговику придется убивать Эльзу Гросс здесь, даже в результате «несчастного случая». Две неестественные смерти в течение такого короткого промежутка времени привлекут излишнее внимание к этой ферме.

Но он вполне может подождать, все обдумать и выбрать наилучшие шаги. Шериф, например, мог стать прекрасным хозяином, куда лучше Эльзы Гросс; шериф в любую минуту мог найти предлог для поездки в Милуоки, имел полную свободу передвижения для сбора сведений о людях, интересующих мозговика. К тому же шериф водил машину, а стало быть, его легко будет убить, когда он выполнит свою функцию. Можно будет все организовать так, что он погибнет в автокатастрофе, например, заснув за рулем или выпив лишнего, если выяснится, что он не прочь пропустить рюмочку-другую.

Но получить в хозяева шерифа было весьма проблематично. Ведь он жил в Уилкоксе — это было слишком далеко, а потому перемещаться туда с помощью животного или птицы было рискованно.

Между тем, сейчас у него была возможность расширить свои знания о сельской местности, ближайшем городке и его обитателях. Мастер по ремонту радиоприемников и телевизоров оказался не очень удобным вариантом, но могут быть и более подходящие. Даже если таковых нет, полученные сведения все равно пригодятся.

Итак — коты. Бесшумно ступающие, чуткие, идеальные шпионы.

Мозговик сосредоточился на понятии «кот».

Глава одиннадцатая

Утро пятницы оказалось в Бартлесвилле пасмурным, а перед полуднем зарядил слабый дождь. Вилли Чандлер выглянул из окна своей мастерской по ремонту радиоприемников и телевизоров и порадовался, что сообразил взять с собой еду и ему нет необходимости бежать в ресторан.

Пожалуй, это было единственное, что его сейчас радовало.

Дела шли неважно, и он был по уши в долгах. Три года назад он совершил ошибку, поверив, что в Бартлесвилле выгодно держать мастерскую по ремонту радиоприемников и телевизоров. Да, действительно здесь у всех были радиоприемники, но они ломались крайне редко. Телевизоров же было мало: прием передач из Грин-Бея был не слишком хорош, так что и те, кто имели телевизоры, смотрели их лишь от случая к случаю.

Вилли Чандлеру было тридцать два года. Высокий и худощавый, он носил роговые очки. Его любили за дружелюбную улыбку и обращались к нему всякий раз, как что-то из аппаратуры выходило из строя, но, к несчастью, обращений таких было слишком мало, чтобы он мог обеспечить себя и свою мать-инвалида.

Он родился и вырос в Бартлесвилле. У отца Вилли был не слишком прибыльный бизнес, и после школы мальчик работал в семейном магазине. Это продолжалось до смерти отца.

Но торговля продуктами питания не увлекала Вилли, он интересовался радио, еще мальчишкой сам собирал приемники и немного разбирался в принципе их работы. Он уговорил мать продать магазин — единственную ценность семьи, чтобы он смог поехать на четыре месяца в Чикаго для учебы в технической школе. Тогда мать еще не была инвалидом и могла обойтись без его помощи. К концу обучения все деньги отца оказались истраченными.

Нельзя сказать, что мастерская была убыточной, но доход она приносила мизерный. Через год мать Вилли пережила удар, в результате которого оказалась частично парализованной. Больничные счета и гонорары врачей съели все оставшиеся деньги. Несколько раз он вынужден был брать кредит в банке и продлевал его до крайней точки, стремясь сохранить свой небольшой запас электронных ламп и запасных частей. Теперь мастерская едва-едва позволяла ему сводить концы с концами, все деньги уходили на выплачивание процентов по долгам и приобретение самого необходимого для жизни. В их маленький коттедж, арендную плату за который он обычно просрочивал на один-два месяца, приходила соседка, чтобы помочь накормить миссис Чандлер; все остальное Вилли делал сам.

Если бы не мать, которую он не мог оставить одну и которая никуда не могла ехать, то лучше всего было бы закрыть мастерскую и расплатиться с долгами за счет продажи оборудования. В таком городе, как Милуоки или Миннеаполис, он вполне мог получить работу в большой мастерской и зарабатывать гораздо больше, чем сейчас. Но пока состояние матери не улучшится (а это было маловероятно), он вынужден был бедствовать. Теперь нельзя было даже распродать оборудование и наняться на работу в Бартлесвилле, торговать бакалеей или заниматься еще чем-нибудь, так как рабочих мест в городе не хватало. Он пытался поговорить с человеком, купившим у них магазин отца, но выяснил, что даже у него в магазине работы нет. Вилли мало что понимал в фермерском деле и даже если бы нашел сезонную работу, то не смог бы обеспечить мать, потому что в их местности подручные на ферме работали, как правило, за стол и кров.

Итак, он оказался вынужден делать, что было возможно в его обстоятельствах, до тех пор, пока его матери не станет лучше или… Он слишком любил свою мать, чтобы даже подумать об этом «или».

Вилли отошел от окна и вернулся к своему рабочему столу. Расчистив место, он вынул свой завтрак. Два сандвича и термос с горячим кофе. Один из сандвичей — с арахисовым маслом, другой — со студнем. Он так привык экономить на всем подряд, что экономил и на еде. Только в особых случаях Чандлеры позволяли себе мясное — гамбургер, суповую кость — что-нибудь самое дешевое. На первом месте всегда стояла плата за дом и за мастерскую, так что хоть они ели и достаточно, но редко это бывала по-настоящему хорошая еда. Последний раз нечто приличное попалось им месяца три назад: у Вальтера Шредера сломался телевизор и он, за неимением наличных, расплатился двадцатифунтовым окороком. Сделка оказалась очень выгодной, поскольку в телевизоре пришлось заменить лишь пару ламп и вряд ли ремонт обошелся дороже шести долларов. Окорок стоил, по меньшей мере, в два раза дороже, и они ели его чуть ли не целый месяц.

Вилли уже съел сандвич с арахисовым маслом и заканчивал второй, со студнем, запивая его горячим кофе, когда услышал какое-то царапание. Он огляделся вокруг.

На карнизе бокового окна сидел кот и скреб одной лапой стекло. Это был большой черный кот, такой мокрый и грязный, как будто он только что вынырнул из сточной канавы. Вилли подошел к окну и внимательно рассмотрел кота.

— Ну, чего тебе, киса? — спросил он. Он любил кошек.

Кот был изможденным и, по-видимому, здорово проголодался. В значительной степени это впечатление вызывалось тем, что шерсть его из-за дождя прилипла к коже. Как бы отвечая на вопрос, кот открыл пасть и мяукнул, видимо громко, хотя из-за стекла этого не было слышно. Затем снова стал царапать стекло лапой.

— Хочешь сюда? Хочешь укрыться от дождя? Умный котик!

Вилли открыл окно, и кот мягко соскочил на пол.

Затем Вилли закрыл окно и посмотрел на кота.

— Голоден? — спросил он. — Боюсь, что не смогу предложить тебе ничего, кроме корочки хлеба и кусочка студня, а ведь это не совсем кошачья еда…

Он сел на стул и отломил маленький кусочек сандвича со студнем. Кот принюхался, как будто недоумевая, а затем принялся есть. Та же участь постигла и остальные кусочки сандвича, которые бросил ему Вилли.

— Попить? — спросил Вилли.

Он пошарил на полке и нашел жестяную банку, наполнил ее водой из крана и поставил на пол.

— Извини, молока нет, — сказал он.

Кот попил из банки. Вилли посмотрел на полотенца, висевшие над умывальником. Одно было погрязнее, его не мешало бы постирать. Он снял это полотенце.

— Вытереть тебя? Пожалуй, это единственное, что я еще могу для тебя сделать. Не досуха, конечно, но, по крайней мере, ты будешь не таким мокрым, как сейчас.

Кот сидел смирно; похоже, что обтирание доставляло ему удовольствие. Неожиданно зазвонил телефон. Вилли взял трубку:

— Вилли Чандлер, ремонт радио и телевизоров.

— Привет, Вилли, это Кэп Хейден.

Кэп работал в универмаге и подрабатывал на почте.

— Ты просил позвонить, когда придет посылка из Чикаго. Она здесь.

— Отлично, Кэп. Я сейчас буду.

— Секундочку, Вилли. Захвати с собой деньги. Нужно оплатить доставку — 6 долларов 80 центов. Не могу записать их на твой счет, почта требует выплаты наличными.

— Проклятье, — в сердцах сказал Вилли. — Послушай, эта посылка нужна мне из-за одной лампы, которая там есть. У меня как раз такой не хватало, а без нее я не могу починить телевизор Дольфа Марша. Все уже готово, только этой детали недостает. За работу я получу верных двадцать долларов наличными, так что тебе не придется ждать. Но в данный момент у меня только три доллара с мелочью. Если ты займешь мне недостающее из своих, не ставя в счет, то я верну сразу же, как только получу деньги от Дольфа…

— Ну ладно, пожалуй, я дам. Но только ты, как обещал, отдашь сразу, как получишь плату от Дольфа.

— Спасибо, Кэп. Я мигом.

Вилли снял с вешалки пальто и шляпу, подошел к двери, затем обернулся.

— Эй, киса, ты тут присмотри за лавочкой, пока меня не будет. Дверь закрывать не буду — все равно украсть здесь нечего. Если кто-нибудь заглянет, скажи, чтобы подождали. Я скоро вернусь.

Он открыл дверь, затем вновь посмотрел на кота.

— Давай договоримся так. Можешь оставаться здесь, пока на улице дождь, пока не обсохнешь. Насовсем оставить тебя я не смогу. Стыдно признаться, но я не могу позволить себе держать кота ни здесь, ни дома. Слышал этот разговор по телефону? Значит, понимаешь, что дела мои не блестящи. Надеюсь, тебе есть куда идти, а я не могу держать кота, я не могу тебя кормить ни кошачьей едой, ни молоком. Это хоть и недорого стоит, но в моей ситуации весьма ощутимо.

Кот не ответил. Вилли вышел и закрыл за собой дверь. Он сбегал за посылкой и быстро вернулся, держась поближе к домам, чтобы не намокнуть. В помещении мастерской он, едва успев повесить пальто и шляпу на вешалку, бросился к столу, чтобы распаковать посылку.

Кот сидел на столе и спрыгнул оттуда, как только открылась дверь. На тонком слое пыли, покрывавшем стол, тут и там видны были кошачьи следы. По-видимому, кот осмотрел и обнюхал два телевизора, находившихся в ремонте: один, над которым Вилли собирался работать сейчас и где оставалось только заменить полученную лампу, и другой — там нужно было менять кинескоп. Кроме того, кот, похоже, осмотрел инструменты и запчасти, лежавшие на столе.

Еще удивительнее было то, что справочник электронных схем, лежавший на столе, оказался открытым не на той странице.

— Эй, киса, ты изучаешь электронику? — произнес Вилли, обращаясь к коту.

Предположение его явно позабавило. Видимо, он ошибся и оставил справочник открытым именно на этой странице.

Вскрыв посылку, Вилли отшвырнул верхнюю крышку и принялся рассматривать содержимое. Найдя лампу для телевизора Дольфа, он провел ее ножками по столу.

Похлопав ладонью по поверхности стола, Вилли сказал:

— Иди-ка сюда, можешь посмотреть, как я работаю. Готов начать обучать тебя, хотя и сам не очень-то разбираюсь в электронике. Во всяком случае, в теории я слабоват. Что ты хочешь — всего четырехмесячные курсы. Я могу проверить схему, но не больше тебя знаю, как она работает. Ладно, иди сюда.

Он еще раз призывно похлопал по столу. Кот вскочил на стол. Он сидел неподвижно, наблюдая за происходящим с сосредоточенностью, присущей только кошкам.

Вилли был одинок, поэтому, работая, он вслух обращался к коту. При этом он как будто чувствовал симпатию со стороны животного, особенно в момент, когда, заменив лампу, выяснил, что телевизор по-прежнему не работает. Проверяя конденсаторы и сопротивления, отыскивая обрыв в цепи, он комментировал свои действия.

Найдя идеального слушателя, он стал говорить о наболевшем: о тревоге за свою мастерскую, о том, сможет ли он ее содержать, о здоровье матери, о неопределенности собственного будущего. Вскоре Вилли обнаружил, что ему стало легче. Он рассказал коту то, что не смог бы сказать никому из людей: ни своей матери, которую это еще больше огорчило бы и расстроило; никому вообще, потому что никто не хочет признаваться в безнадежности своего положения. Коту же он даже пожаловался, что не может позволить себе встречаться с девушками, потому что их скудный бюджет не выдержит и посещения кинотеатра.

Когда кот, наконец, спрыгнул со стола и, подбежав к двери, замяукал, Вилли подошел, чтобы его выпустить, и сказал:

— Знаешь, котик. Заходи, когда захочешь. В то же окошко подай тот же сигнал. Я поделюсь с тобой завтраком, если не найду чего-нибудь повкуснее.

Дождь прекратился. Вилли увидел в окно, как кот перебежал на другую сторону улицы и скрылся.

«У него явно есть где-то дом, — подумал Вилли. — Я тоже когда-нибудь заведу себе кота. В конце концов, это не так уж дорого обойдется. Пусть это будет первой причудой, которую я позволю себе, когда дела хоть чуточку поправятся».

Вилли не знал, и ему не суждено было узнать, что совсем недавно он подвергся оценке и был признан бесперспективным. Только что он счастливо избежал участи, которая привела бы его к преждевременной смерти.

Глава двенадцатая

Утро следующего дня Док Стаунтон провел, делая записи собранных сведений о двух человеческих самоубийствах и странных явлениях, которые их сопровождали — во всяком случае они совпали по времени и произошли в том же месте, что и самоубийство. Но ему нужны были не просто конспективные заметки. Покуда все разговоры во время дознания и особенно на ферме Гроссов были свежи в памяти, он хотел воспроизвести их как можно точнее.

Но записать все оказалось поистине гигантской работой, если учесть, что пишущей машинки у него с собой не было, да и печатал он неважно. За полчаса он успел заполнить крупным почерком три страницы детальным описанием гибели пса Хоффмана и приступил к изложению показаний Шарлотты Гарнер, но тут Док понял, что изложение всех собранных данных займет от тридцати до пятидесяти листов, не говоря уж о выводах и умозаключениях, которые побуждали его присоединить к материалам сведения о смертях животных, явно смахивавших на самоубийства, об исчезновении супа и подливы с кухни Эльзы Гросс и других событиях, не имеющих, казалось бы, никакого отношения к смерти людей. Вся эта информация могла бы занять целую книгу. Но, так или иначе, записать все это было необходимо.

Он продумывал возможность съездить в Грин-Бей, чтобы взять напрокат или купить магнитофон. Правда, Док терпеть не мог эти штуки, потому что во время диктовки любил расхаживать по комнате. Иначе говоря, ему нужно было найти стенографистку.

Вероятно, это можно было сделать в Грин-Бее, но для начала он решил попытать счастья в Бартлесвилле.

Помочь ему мог издатель бартлесвилльского еженедельника «Горн». Док был знаком с ним, поскольку уже дважды играл с ним в покер. Конечно, попросить можно было Эда Холлиса. Он мог указать на кого-нибудь и в Бартлессвилле, и в Уилкоксе, городке чуть побольше, расположенном на полпути между Грин-Беем и Бартлесвиллем.

Когда Док около полудня вошел к Холлису, тот колотил по допотопному «Ундервуду».

— Секундочку, — сказал он и, закончив фразу, поднял голову от машинки. — Ну что? Сыграем сегодня вечерком? Ханс только что звонил мне, предупреждал, что сегодня будет игра. Он сказал еще, что тебе невозможно позвонить. Так что ты зашел очень кстати, если намереваешься вытянуть из нас оставшиеся денежки.

— Я не упущу такую возможность. Но, по правде сказать, я зашел по другому делу. Скажи-ка, в этом городке есть кто-нибудь, владеющий стенографией и машинописью?

— Разумеется. Мисс Телли, мисс Аманда Телли.

— Работает ли она теперь? Могу ли я приглашать ее по вечерам?

— В данное время она не работает. Так, от случая к случаю. Вообще-то она преподает английский в старших классах школы. Летом, когда кончается ее отпуск, а теперь он как раз кончился, она остается в городе и берется за любую работу, какую найдет. Например, она работала бухгалтером и счетоводом.

— А она квалифицированная стенографистка?

— О да, — сказал Эд. — Пару раз я прибегал к ее услугам, когда не мог справиться с работой сам. Она обучалась стенографии, машинописи, бухгалтерскому делу в бизнес-колледже еще до того, как занялась преподаванием. Это было, правда, уже давно, но она не утратила квалификацию. Помнится, она хотела получить сертификат на ведение коммерческого класса здесь, в городе, но пока это ей не удалось. Лично я был «за» и писал об этом в газете. Зачем местным ребятам ездить в Грин-Бей или Милуоки и платить деньги за обучение в коммерческом классе, когда можно было получить его здесь бесплатно? Да он дал бы им больше, чем множество других предметов, которые они вынуждены тут учить.

— Похоже, что это идеальный вариант для меня, — сказал Док. — Если уж она преподает английский, то, наверное, умеет грамотно писать. Но свободна ли она сейчас?

— Я могу это выяснить, — Эд Холлис потянулся к телефону, но внезапно остановился. — А какую работу ты можешь ей предложить? На час, на неделю или больше?

Док задумался.

— Думаю, понадобится часа четыре писать под диктовку, ну, плюс-минус час… А потом еще пара дней, чтобы положить записи на машинку.

Холлис кивнул и снял трубку. Он набрал номер.

— Мисс Телли? Одному моему другу нужны на пару дней услуги машинистки и стенографистки. Сможете ему помочь? Да? Ну и чудесно. Секундочку.

Он прикрыл микрофон ладонью и обернулся к Доку.

— Говорит, что готова начать хоть сейчас. Теперь полдень. Что, если я ей скажу, что вы можете с ней встретиться в час дня? Я объясню, как туда пройти — это недалеко отсюда, всего пара кварталов.

— Отлично.

Холлис вновь заговорил в трубку:

— Хорошо, мисс Телли. Он заглянет к вам около часа. Его зовут Док Стаунтон…. О’кей. До скорого.

Положив трубку, Эд посмотрел на Дока.

— Она попросила предупредить тебя о ее расценках, — усмехнулся он. — Наверное, думает тебя испугать. 10 баксов в день. Или полтора доллара за час короткой работы.

— Это весьма умеренно. Может быть, позавтракаешь со мной, Эд, пока еще есть время до часа?

— Я бы с удовольствием, но, к сожалению, мне обязательно нужно закончить одну работу, а это займет никак не меньше часа.

Эд дал Доку адрес мисс Телли и проводил его до дверей, объяснив, как найти дом стенографистки.

Прибыв туда к часу, Док увидел перед собой аккуратный маленький коттедж. Рядом с ним на дорожке стоял маленький «фольксваген», размерами вполне соответствовавший дому.

Мисс Телли, открывшая дверь на его стук, оказалась далеко не маленькой, особенно в своей вертикальной составляющей. Она была почти на голову выше Дока, но столь худая, что вес их был, по-видимому, почти одинаковым. Ей было, наверное, между пятьюдесятью пятью и шестьюдесятью пятью, скорее всего — посреди этого возрастного интервала. На ней были очки в металлической оправе, старо-модный костюм серо-стальным цветом совпадал с цветом ее волос, собранных на затылке в тугой пучок.

«Прибавить к этому нелепую шляпку и зонтик, — подумал Док, — и получится женщина-детектив из романов Стюарта Палмера». Однако он нанимал не девушку для вечеринки, а в своем деле эта дама была, по всей вероятности, вполне компетентной.

— Доктор Стаунтон? — Когда он кивнул, она отступила на шаг. — Входите, пожалуйста.

— Благодарю, мисс Телли, — ответил Док и вошел.

— Присядьте, доктор. Сейчас я возьму блокнот.

— Э-э… видите ли, мисс Телли. Я, наверное, смог бы диктовать и здесь, но боюсь, что мне будет труднее сосредоточиться, чем у себя. Это примерно в восьми милях от города, последний дом на Бэскомб-роуд. Если бы вы согласились хотя бы стенографировать там, то все было бы прекрасно: печатать можно и здесь. Ну, правда, я живу там один и… — он смутился.

Мисс Телли слегка усмехнулась.

— Мы здесь тоже только вдвоем с вами, доктор, так что все в порядке. Уверяю вас, что я не нуждаюсь в сопровождающих. Я сама выступаю в этой роли на большинстве школьных танцевальных вечеров и вечеринок. Ну, разумеется, время на дорогу…

— Естественно, — сказал Док. — Давайте назначим такое же время, как сегодня — час дня. Если вы захватите с собой блокнот и ручку…

На улице мисс Телли настаивала на том, чтобы ехать в своем «фольксвагене» вместо того, чтобы воспользоваться машиной Дока. Заверение Дока, что он все равно в конце дня должен вернуться в город, так что ему ничуть не трудно будет отвезти ее обратно, были восприняты мисс Телли как «вежливая ложь».

Тихая, вкрадчивая поступь котов. Изумительные хозяева с их мягкими лапками, ловкостью и острым слухом. Способные проникать куда угодно, причем повсюду их воспринимали как нечто само собой разумеющееся, никто не обращал на них особого внимания.

С помощью котов — разумеется, по очереди, — мозговик осмотрел каждую ферму между домом Гросса и городом, за исключением двух, на которых оказались свирепые собаки, одна из которых сразу же прикончила кота-хозяина.

Несмотря на это мозговик ничего не потерял, ибо на всех фермах не обнаружилось ничего существенного. Далее он обследовал весь город, начав с наиболее, на его взгляд, подходящего варианта — местного телевизионного мастера, но тот оказался совершенно безнадежным, поскольку был по рукам и ногам связан тяжелыми финансовыми проблемами.

Черный кот, разделивший с Вилли Чандлером трапезу, а затем покинувший его, остаток дня провел, осматривая город и прислушиваясь к разговорам. Ничего путного мозговик не выяснил и тут вдруг вспомнил интересного маленького человечка — Стаунтона, который посетил ферму Гросса вместе с шерифом и так любопытствовал по поводу самоубийства Зигфрида Гросса. Мозговик решил прервать осмотр города и попытаться обнаружить Стаунтона.

По всей видимости, решил мозговик, он живет дальше от города, чем жил Гросс, причем по той же дороге. Когда мозговик, находившийся в теле воробья, увидел две разъезжавшиеся машины, он решил, что шериф скорее всего направился в сторону Бартлесвилля, так как лишь таким путем он мог попасть в свой офис в Уилкоксе. Значит, Стаунтон двигался в противоположном направлении, удаляясь от города.

В том направлении возле дороги находились еще пятнадцать или шестнадцать фермерских домов, и мозговик решил начать завтрашний день с их осмотра, отказавшись от бесплодных поисков в городе.

Мозговик вывел черного кота из города, но, пробежав полпути вдоль дороги, тот внезапно упал; мозговик понял, что довел хозяина до полного изнеможения, заставив бежать слишком быстро. Вдобавок разбитые лапы кота кровоточили, оставляя заметные следы. Даже ночной отдых не сможет восстановить его силы, так что он уже не годится в хозяева. Мозговик заставил кота снова встать на ноги и бежать по полям в сторону от дороги до тех пор, пока тот не упал мертвым, пробежав не более полумили.

Наутро мозговик взял другого хозяина, маленького серого кота с одной из ближайшей к Гроссам ферм. Сперва мозговик проверил содержимое его памяти; к счастью, кот оказался любознательным и, благодаря его визуальным образам, он исключил из рассмотрения несколько ферм, соседних с фермой Гроссов, что облегчало поиски.

Он тщательно осмотрел каждый дом близ дороги, следя за тем, чтобы не упустить Стаунтона, если тому вдруг вздумается поехать в город.

Именно так и произошло после одиннадцати часов, когда кот двигался по полю между двумя фермами. Мозговик услышал шум автомобиля, приближавшегося с востока, и под-бежал к дороге как раз вовремя, чтобы увидеть старый автофургон. За рулем сидел Стаунтон.

На следующей ферме кот почти целый час просидел на крыше сарая, куда его загнала собака, до тех пор, пока женщина, очевидно, раздраженная лаем, не вышла из дому, чтобы ее прогнать. К этому моменту мозговик, сопоставив все, что ему удалось узнать, включая воспоминания Томми Хоффмана, пришел к убеждению, что Стаунтон занимает самый дальний дом у дороги. Судя по его внешности и манерам, он явно не был фермером, а ведь лишь последний дом у дороги располагался не на ферме. Томми смутно знал, что этот дом приобрел какой-то человек с востока и жил в нем пару месяцев в году, используя как место отдыха и уединения, приют рыболова. Наверняка Стаунтон мог жить только в этом доме.

Мозговик бегло осмотрел две оставшиеся фермы и подошел к последнему дому.

Во дворе были видны свежие следы шин — очевидно, именно здесь Стаунтон держал свою машину, поскольку гаража при доме не было. Имелись и другие признаки недавнего пребывания здесь человека. Но может быть, Стаунтон уехал отсюда насовсем?

Около дома не оказалось собаки, так что его удалось осмотреть вблизи и без помех. Внизу виднелось несколько подвальных окон, сквозь которые он расслышал шум генератора и электромотора. Значит, Стаунтон уехал лишь на время и должен вернуться. Оставался вопрос: живет ли он в одиночестве или в доме есть еще кто-нибудь?

Кот обошел дом, ища какую-нибудь лазейку. Нигде ничего не было. Несколько окон первого этажа были приоткрыты на пару дюймов. Одно из окон второго этажа было распахнуто настежь.

Мозговик понял, что дальнейший осмотр можно будет продолжить лишь после возвращения Стаунтона. Поскольку придется ждать второй половины дня, а может быть, и вечера, он решил пока осмотреть двор. Единственным строением, помимо дома, был маленький деревянный сарай, который когда-то, наверное, служил в качестве склада для инструментов, но дверь у него отсутствовала, и сарай был пуст. Имелись следы фундамента, на котором прежде, по всей вероятности, возвышался амбар, давно, впрочем, исчезнувший: либо его сожгли, либо разобрали на дрова.

Кот снова подошел к дому, на этот раз останавливаясь под каждым окном и прислушиваясь к звукам изнутри, но ничего не было слышно.

Затем он прошел к пустынной части двора, которая завершалась густыми зарослями сорняков, и прилег там отдохнуть. Мозговик сознательно дал поспать своему хозяину: на примере черного кота он понял, что нет никакого смысла доводить хозяина до предела возможностей, а затем приобретать нового для очередной операции. Кроме того, мозговик знал, что кот сразу же проснется от шума автомобиля.

Ждать пришлось недолго. Лишь полчаса проспал серый кот до того момента, когда его чуткие уши сообщили мозговику, что во двор заезжает машина. Он заставил хозяина открыть глаза и присмотреться к происходящему.

Это был автофургон Стаунтона, который сидел за рулем, но на этот раз с ним в машине находилась какая-то женщина. Высокая, худая, пожилая женщина.

Мозговик узнал ее — из содержимого памяти Томми Хоффмана, которое теперь стало содержимым и его памяти. Мисс Телли — она преподавала Томми Хоффману английский в старших классах школы. «Телли Хо» — так звали ее между собой ученики. Может быть, она приятельница Стаунтона? И он тоже учитель? Тут мозговик заметил, что она несет с собой блокнот, и вспомнил, что мисс Телли иногда подрабатывает стенографией и бухгалтерским делом. Видимо, это обстоятельство и привело ее в дом Стаунтона. Это хорошо: если Стаунтон собирается диктовать ей письма, тогда мозговик многое узнает об этом маленьком человечке.

Когда они вошли внутрь, мозговик приказал серому коту обежать вокруг дома как можно ближе к стенам, чтобы его нельзя было увидеть изнутри, и, прислушиваясь, определить, в какой комнате находятся вошедшие. Голоса доносились, хотя слова нельзя было разобрать, из заднего окна, вероятнее всего, с кухни. Кот присел, готовясь прыгнуть на подоконник, как поступал всегда. Оттуда он все сможет расслышать. Если даже его увидят, все равно никто ничего не заподозрит — об этом он знал из собственного опыта. Более того, если находившиеся в доме люди любили кошек, то они могли открыть окно и позвать его внутрь, как сделал Вилли Чандлер. Тем лучше.

Попытавшись прыгнуть, он с досадой обнаружил, что целых восьми дюймов не хватает для того, чтобы дотянуться передними лапами до края подоконника. Проклятый кот оказался слишком мелким. Любой из взрослых котов, в которых мозговик вселялся раньше, с легкостью допрыгнул бы до этого окна. На минуту им овладело желание избавиться от нынешнего хозяина и как можно быстрее приобрести следующего. Но ведь новый может оказаться в нескольких милях отсюда — слишком далеко, чтобы успеть к дому Стаунтона до окончания диктовки. Нет уж, пусть этот вариант остается на самый крайний случай.

Он быстро подбежал к задней двери, которая также вела на кухню, приложил к ней ухо. Дверь оказалась слишком массивной — вновь до него доносились лишь звуки, а не слова.

Он снова обежал вокруг дома. Всего лишь одно окно на втором этаже было открыто больше чем на пару дюймов. Тут, однако, он заметил кое-что, прежде ускользнувшее от его внимания. Там было дерево, вяз, одна из веток которого заканчивалась возле приоткрытого окна, чуть выше его. По всей видимости, под весом кота ветка согнется до окна, с которого он уже сможет прыгнуть на карниз.

Серый кот быстро вскарабкался на дерево и осторожно полез по ветвям. Действительно, по мере приближения к окну ветка наклонялась, прыгнуть с нее будет нетрудно.

Но прежде он заглянул внутрь — это была спальня — и убедился, что дверь из нее открыта. Иначе прыжок мог оказаться бессмысленным.

Кот прыгнул. Оказавшись на карнизе, он оглянулся и увидел, что для бегства этот путь уже использовать нельзя. Ветка распрямилась и оказалась слишком высоко, чтобы пытаться прыгнуть на нее с окна. Ничего — наверняка найдутся и другие пути; не будет же Стаунтон постоянно держать закрытыми все окна первого этажа.

Кот выбежал в коридор, затем спустился вниз по лестнице, потом тихонько пошел по другому коридору, который вел от парадной двери к кухне. У самого поворота он остановился. Это место казалось идеальным для подслушивания.

До мозговика донесся звук открываемой двери холодильника, а потом он четко различил слова.

Глава тринадцатая

— Значит, вы отказываетесь выпить со мной пива, мисс Телли? — спросил Док. — Диктовать — это довольно скучная работа, а писать под диктовку еще скучнее.

Мисс Телли слегка улыбнулась впервые за время их общения.

— Если вы настаиваете, доктор. Но обещайте мне, что это будет сохранено в тайне. В таких маленьких городках, как наш, учительница не имеет права ни пить, ни курить.

— Клянусь, я вас не выдам, — уверил ее Док, вынимая из холодильника вторую банку пива. — Я очень желал бы соблазнить вас и на курение, но, к сожалению, кроме трубки ничего предложить не могу. Кстати, вы не возражаете, если я буду курить по ходу диктовки?

— О нет, нисколько. Мне даже нравится запах трубочного дыма, особенно в таком просторном помещении, как эта кухня.

— Да, она меня устраивает; здесь удобно расхаживать. Я в основном и живу на кухне. За исключением тех дней, когда рыбачу или выезжаю в город.

Вернувшись с двумя бокалами пива, он поставил один из них на стол перед мисс Телли, а другой — напротив. Потом и сам сел за стол.

— Положите карандаш, мисс Телли. Я пока что не хочу начинать диктовки. Ну, разумеется, если вы не будете на этом настаивать. Мне хочется пока просто поговорить. Я порой думаю, что мои студенты предпочитают, чтобы я был более последователен.

— Студенты? Вы что, тоже преподаватель?

— Да, мисс Телли. Я физик из Массачусетского технологического института. Специалист по электронике и, хотя и в меньшей степени, по ядерной физике.

Мисс Телли положила карандаш и уставилась на Дока.

— Стаунтон?! Доктор Ральф С. Стаунтон! Ну, конечно же, вы участвовали во всех больших спутниковых программах!

Док улыбнулся.

— Не во всех. Но я польщен, мисс Телли, что вам известно мое имя. Вы интересуетесь научными исследованиями?

— Разумеется! А кто не интересуется? Особенно, когда это касается межпланетных путешествий. Долгие годы я была страстной почитательницей научной фантастики.

— Вы, мисс Телли?!

— Ну, конечно. А почему бы нет?

«И в самом деле, почему нет?» — подумал Док. Не мог же он сказать, что она меньше всего напоминает ему страстную любительницу фантастики. Вместо этого Док произнес:

— Боюсь, что здесь наши вкусы расходятся. Лично я для развлечения предпочитаю детективы. Мне известно, что некоторые ученые любят научную фантастику. Что же касается меня, то на отдыхе я стараюсь держаться как можно дальше от всего, связанного с наукой.

— Вас можно понять, — сказала мисс Телли. — Кстати, то, что вы собираетесь мне диктовать, — научный материал или просто ваша корреспонденция?

— Ни то, ни другое. Боюсь, мне трудно будет объяснить, чем я занимаюсь сейчас. Но здесь происходит что-то странное. Я, ну скажем, веду некое расследование происходящего и хочу теперь записать все, что мне удалось собрать к данному моменту. Боюсь упустить или забыть что-то…

Мисс Телли широко раскрыла глаза.

— Вы имеете в виду самоубийства?

— Да, но не уверяйте, что они возбудили ваше любопытство. Я думаю, что все здесь, начиная с шерифа, рассматривают их как совершенно естественные события.

— Нет, не все, доктор. Вот теперь я вспомнила, где видела вас: на дознании о смерти Томми Хоффмана. Вы стояли сзади. Я прошла мимо вас, направляясь к выходу.

Док начал набивать трубку.

— Да, я был там. Я, правда, вас не запомнил, но просто потому, что очень внимательно смотрел на мистера Гарнера и хотел перехватить его до того, как он уйдет. Этого мне сделать не удалось, но зато я поговорил с шерифом.

— Вы хотите сказать, что располагаете информацией, каким-то образом связанной с… О, не обязательно отвечать, доктор! Если все, что касается самоубийства Томми, я и так узнаю во время диктовки, то вам нет смысла повторяться.

Доктор подождал, пока табак разгорелся, и лишь потом ответил:

— В этом есть смысл, мисс Телли. Но коль скоро вы сказали, что тоже интересуетесь этим делом, то я хочу попросить вас рассказать, что вы знаете. Если в вашем распоряжении имеются факты, мне незнакомые, то я смогу присоединить их к моим. Итак, что вам известно о деле Томми Хоффмана сверх информации, обнародованной во время дознания?

— Таких фактов у меня нет, зато я знала Томми. Ну, и Шарлотту тоже. Обоим я преподавала английский язык и литературу. Томми был самым здоровым и уравновешенным мальчиком из всех, кого я знала. Не слишком умным и успевающим в учебе, но вполне нормальным, обычным и бесхитростным. Физически же он был очень крепким парнем. Я говорила с доктором Грюном — он принимал Томми при рождении и был его врачом всю жизнь. Так вот, он сказал, что Томми обладал прекрасным здоровьем. Корь и коклюш — единственные его болезни, причем он перенес их много лет назад.

— Но ведь это значит, что доктор не видел его несколько лет!

— Понимаю вашу мысль, но это не так. Томми получил травму во время бейсбольного матча прошлой весной. Нет, это была не черепно-мозговая травма, а перелом бедра. В нашей школе же есть строгие правила: если учащийся получает повреждение в спортивных соревнованиях, он непременно подвергается самому тщательному медосмотру. В противном случае он не будет допущен к участию в соревнованиях. Доктор Грюн обследовал Томми два месяца назад и утверждает, что тогда юноша находился в прекрасной физической форме и психически был совершенно нормальным. «В здоровом теле — здоровый дух». Что касается духа, я могу гарантировать — и в буквальном, и в переносном смысле он не знал, что такое невроз.

— Похоже, — заметил Док, — он не страдал и от подавленных сексуальных импульсов. А что вы можете сказать о Шарлотте Гарнер?

— Хорошая девушка — именно так. Я не ханжа, несмотря на мой возраст и профессию. Она умная девушка, поумнее Томми, что там говорить. Настолько умная, что не давала ему почувствовать ее собственное интеллектуальное превосходство.

— Выдумщица?

— Нет, наоборот, она очень близка к реальности. Если она что-то рассказала, хотя бы ту историю с мышкой, то можете быть уверены, что все было именно так — ни малейшего преувеличения. И я восхищена ее смелостью и твердостью в стремлении рассказать об этом, хотя и шериф, и коронер считали этот эпизод не имеющим отношения к делу. Не знаю почему, но этот случай слишком необычен, чтобы не иметь отношения к такому странному событию, как самоубийство Томми.

— Согласен с вами, мисс Телли. Может быть, вы еще хотите что-нибудь сообщить? Разумеется, кроме того, о чем говорилось во время дознания.

— Боюсь, что нет. А о самоубийстве мистера Гросса я вообще знаю очень мало. Я сказала о «двух самоубийствах» просто потому, что эти два события так близки по времени и месту, притом, что ближе Уилкокса много лет ни одного самоубийства не было. Конечно, Томми знал в лицо Зигфрида Гросса и наоборот, но по-настоящему они не были знакомы.

Док улыбнулся и вновь принялся набивать трубку.

— А что вы скажете, мисс Телли, о шести самоубийствах: двух людей и четырех животных, начиная с полевой мыши, которая явно спровоцировала Томми убить ее? Что вы скажете о явных самоубийствах этой мыши и собаки Хоффмана — в сочетании с самоубийством Томми Хоффмана? А о явных самоубийствах совы и кота — кота Гроссов — в сочетании с самоубийством Зигфрида Гросса? Не говоря уж о таинственной пустяковой пропаже — или не такой уж и пустяковой — из холодильника миссис Гросс: кварты супа и кастрюльки с подливой, причем как раз в день самоубийства Гросса.

Глаза мисс Телли расширились, лицо побледнело. Док присмотрелся и решил, что это не страх, а возбуждение.

Она очень тихо проговорила:

— Доктор Стаунтон, если вы не… если то, что вы сказали — правда, тогда скорее начинайте диктовать, если вы не хотите, чтобы я лопнула от любопытства.

С этими словами она взяла в руки карандаш и открыла свой блокнот.

Док опять закурил трубку и начал диктовать, расхаживая по комнате. Порой между предложениями возникали паузы, поскольку он хотел, чтобы все было изложено последовательно и детально, без эмоций и преувеличений. Описание первых трех смертей заняло примерно полтора часа.

После этого Док сел напротив мисс Телли и стал выбивать трубку.

— Теперь нам лучше отдохнуть несколько минут. Я, вероятно, уже отшагал не менее двух миль, а у вас может судорогой свести пальцы.

Мисс Телли покачала головой.

— У меня — нет, а вот вам действительно необходим отдых. По-моему, мы приступаем к новой главе. Теперь я знаю о Томми все, вплоть до момента гибели собаки. Что же касается Гросса, то тут для меня все в новинку.

— Ну что ж, десять минут передохну. А как насчет еще одного бокала пива?

Сначала мисс Телли отнекивалась, но Док легко уговорил ее. После пары глотков она спросила:

— Сколько копий вам понадобится?

— Три, — ответил Док. — Одна для себя, а две я хочу переслать своим друзьям, чтобы узнать их мнение о происшедшем. Один из них — известный врач. Я хочу узнать, не может ли тут быть какой-нибудь редкой инфекции типа бешенства, передаваемой от животного к человеку и наоборот, что приводит к безумию и суициду. Другой мой друг — блестящий математик; специализируется в символической логике, но он силен и в количественных методах. Мне бы хотелось узнать, какова вероятность случайного появления такой последовательности событий. Позже я продиктую сопроводительные письма.

— Вы не возражаете, если я и себе сделаю копию?

— Пожалуйста, мисс Телли.

Она улыбнулась.

— Вот и хорошо. Я, конечно, так и так сделала бы себе копию, но лучше все-таки иметь ваше разрешение.

Док засмеялся. Ему нравились искренность и любопытство мисс Телли, особенно после того, как он столкнулся с невозможностью убедить шерифа в необходимости тщательного расследования. Поэтому Док испытал удовлетворение от признания мисс Телли в намерении получить копию его материалов.

Он начал даже подумывать, не оказать ли ей протекцию. Бюджет МТИ на будущий год был увеличен, так что для профессора впервые оказалась предусмотрена должность секретаря. Мисс Телли вполне подойдет для этой работы. Да и зарабатывать она сможет ничуть не меньше, не говоря уж о том, что работа будет куда интереснее. Но Док не спешил предлагать ей работу.

Допив пиво, Док вновь принялся расхаживать и диктовать. Закончил он в половине пятого.

— Вот и все, мисс Телли, — сказал он, садясь в кресло. — Сейчас я немного отдохну и отвезу вас домой.

— Вы хотите сказать, что это — все? Мне казалось, что вы собираетесь изложить свои выводы.

— Я передумал, — сказал Док. — Во-первых, я еще не готов к выводам. Кроме того, мне хотелось бы, чтобы мои друзья высказали независимое мнение. Знаете, мисс Телли, пока что у меня возникли только самые дикие предположения, и я не в силах им поверить.

— Я поняла. Но ведь препроводительные письма к вашим друзьям не займут много времени? Может быть, есть смысл сделать их сегодня, чтобы я перепечатала материалы и присоединила их к письмам, не задерживая, таким образом, их отправку?

— Звучит разумно, но, боюсь, что сегодня я уже не в силах больше диктовать. Давайте сделаем так. Когда я заеду к вам, чтобы забрать перепечатанный материал, я надиктую оба письма. Договорились?

— Отлично. — Мисс Телли пролистала блокнот, оценивая записанный материал. — Я думаю, тут машинописной работы на два дня. Сегодня вторник. Если я буду работать по вечерам, то к полудню в четверг все будет готово.

— Разве вы работаете вечерами?

— Обычно нет. Но это — не работа, и я не возьму за нее плату, так что в данном случае все меняется. Знаете, доктор, то, что мы с вами делаем, — самое захватывающее переживание в моей жизни. И мне не нужны деньги за этот труд, так что не пытайтесь настаивать на оплате.

Док кивнул. Он понял, что она тверда в своих намерениях и спорить с ней бесполезно. Единственное, что можно было сделать, это послать ей какой-нибудь подарок из Бостона так, чтобы она уже не смогла отказаться. Если, разумеется, она не согласится на должность секретаря, которую он намерен ей предложить.

— Ну что ж, очень хорошо, мисс Телли. Но в таком случае вы становитесь моим партнером в этом деле, что, несомненно, потребует от вас большего.

— Я была бы рада помочь. Что вы имеете в виду?

— Вы могли бы разведать, что происходит в городе? Обычно я бываю там раз в день, так что о таких громких событиях, как самоубийства, я узнаю быстро. Но, помимо смерти человека, может случиться что-то важное, не обязательно броское, но вполне вписывающееся в то, что я… то есть мы, что мы расследуем. Теперь вы в курсе всего, и я на вас рассчитываю.

— Я с радостью буду вам помогать. Но как мне с вами связаться, если выяснится что-нибудь очень важное? Ведь, насколько я понимаю, телефона у вас нет.

— Нет, и сейчас я впервые об этом жалею. Но когда я приезжаю в город, то неизменно захожу на почту. Если вы оставите там для меня записку с просьбой позвонить вам, го я ее обязательно получу. Ну что ж, мы обо всем договорились и встретимся с вами послезавтра днем у вас дома. Вы готовы ехать?

Мисс Телли положила в сумку блокнот и ручку, и они вместе направились к автофургону. Док завел мотор и уже был готов тронуться с места, когда женщина сказала:

— О, я хотела, чтобы вы представили меня своему коту но забыла. Впрочем, это не имеет значения.

Док убрал ногу с педали сцепления и повернулся к мисс Телли.

— Коту? — переспросил он. — Простите, но у меня нет никакого кота. Вы хотите сказать, что видели его в доме?

— Я… да, кажется. Тогда я была уверена, а вот сейчас…

Док поставил рычаг переключения скоростей на нейтралку и выключил зажигание.

— Видимо, это какой-то бездомный кот… Подождите пожалуйста, я схожу посмотрю. Надо его выпустить, чтобы он смог пойти домой, если, конечно, у него есть дом.

Он вылез из машины и пошел в дом. Закрыв за собой дверь, он быстро обошел первый этаж, но кота нигде не было. Более того, не было ни одного открытого окна, через которое кот мог бы проникнуть в дом. Имелись окна, приоткрытые на пару дюймов, но в них не пролез бы и котенок. К тому же, котенок не смог бы запрыгнуть на подоконник.

Дверь погреба была закрыта целый день, это он точно помнил. Док поднялся на второй этаж. И там не было видно кота, хотя он не заглядывал под кровати и за ванну — излюбленные кошачьи укрытия. Единственное открытое окно находилось в его спальне.

Док подошел к открытому окну и оценивающе осмотрел ветку дерева, находившуюся чуть выше. Он дотянулся до ветки и обхватил ее рукой; ветка легко подалась и опустилась на уровень окна. Да, под весом кота ветка могла согнуться, тем самым позволив ему прыгнуть на подоконник. Но уйти из дома подобным способом коту бы не удалось. Посмотрев вниз, Док решил, что и спрыгнуть отсюда кот не мог. Еще если бы там была мягкая трава… Но под окном почва оказалась каменистой. Спрыгни кот сюда, он наверняка, если и не убился, то серьезно поранился бы.

Но тут ему пришло в голову, что кот, если он действительно находился в доме, мог сам искать смерти. Кот Гроссов, похоже, хотел, чтобы его загрызла собака, да и другие животные…

Он закрыл окно, спустился вниз и вышел из дома. Если кот действительно остался в доме, то теперь он никуда не денется до его возвращения.

Док сел в машину, завел мотор и тронулся с места.

— Я не нашел кота, мисс Телли, — сказал он. — Вы уверены, что видели его? Где и когда?

— В тот момент я была уверена, что вижу его, но это могло быть обманом зрения. Это случилось, когда вы диктовали, точнее, во время паузы между фразами. Я отвела глаза и увидела голову кота, который заглядывал на кухню из коридора. Я ничего не сказала и не позвала его, потому что не хотела прерывать течение ваших мыслей. Потом вы возобновили диктовку, а когда я вновь посмотрела туда, кота уже не было.

Она на минуту замолчала.

— Знаете, сейчас мне все больше кажется, что на самом деле ничего не было. Мимолетный взгляд, после которого я снова обратилась к своему блокноту. Учитывая обстоятельства и тему, которую вы обдумывали, легко объяснить игру воображения.

— Может быть, и так, — сказал Док нарочито спокойным голосом. — Если я все-таки обнаружу там кота, то обязательно дам вам знать.

Несколько минут они ехали молча. Затем мисс Телли сказала:

— Доктор, а вы правда не верите, что может быть такая… такая болезнь, заразная болезнь, передающаяся от человека к животному и наоборот, которая побуждает заболевших кончать жизнь самоубийством?

— Признаюсь, что никогда о таком не слышал, так что подобное заболевание, если оно существует, должно быть очень редким.

— Очень редким, но и очень хорошо известным как раз в силу своей необычности. Если бы оно существовало, то хотя бы один из нас что-нибудь о нем слышал. Или читал.

— Боюсь, что так. Но все же, мисс Телли, помимо этого варианта и чистого совпадения, вам не приходит в голову еще хоть какое-нибудь объяснение?

— Да, несомненно. Вы помните о гадаринских свиньях, доктор?

Глава четырнадцатая

— Гадаринские свиньи… — задумался Док. — Что-то знакомое, но не помню, откуда это…

— Из Библии, — сказала мисс Телли, — Евангелие от Луки. Христос встречает человека, одержимого бесами, и приказывает им покинуть несчастного. Рядом находится стадо свиней. Погодите, я припомню, как там сказано: «Бесы, выйдя из человека, вошли в свиней, и бросилось стадо с крутизны в озеро и потонуло».

Док тихо застонал.

— Мисс Телли, только не говорите, ради Бога, что вы верите в одержимость бесами.

— Конечно, я не верю. То есть, я не верю в демонов. Что же касается одержимости…

— Одержимость чем, в таком случае? Я материалист, мисс Телли. Признаюсь, эксперименты Рейна и тому подобные вещи произвели на меня сильное впечатление, так что я не отметаю с порога ни телепатию, ни телекинез. К тому же гипноз и гипнотическое внушение полностью доказаны наукой. Но даже самый ярый сторонник парапсихологии не допустит мысли о том, что один разум может вытеснить другой и контролировать его изнутри.

— Человеческий разум, — твердо сказала мисс Телли, — но во Вселенной помимо Земли есть миллиарды планет, причем миллионы из них обитаемы. Откуда нам знать, какими возможностями может обладать нечеловеческий разум? Откуда нам знать, на что способно чуждое нам внеземное существо?

— Хм-м, — только и смог выдавить Док. На минуту решив, что мисс Телли шутит, он повернул голову, чтобы увидеть ее лицо в. зеркальце. Глаза пожилой дамы сверкали, но лицо оставалось серьезным.

Она продолжала.

— Разве мы не работаем сейчас над тем, чтобы послать человека на другие планеты? А почему, собственно, вы считаете, что именно мы, земляне, наиболее передовая цивилизация во Вселенной? Почему не допускаете, что нас посетил чужой!

— Хм-м, — опять протянул Док. — Я не могу быть твердо уверенным ни в чем. Но почему, в таком случае, вы говорите — «чужой», а не «чужие»?

— Да потому что в каждый момент времени только один человек или одно животное оказывались… ну, скажем, одержимыми, коль скоро я не могу подобрать слова получше. Полевая мышь, затем Томми после того, как полевая мышь погибла, после гибели Томми — охотничий пес, после гибели пса — сова, потом кот… Вы понимаете, к чему я клоню? Ни разу их не было двое одновременно. Вот почему он заставляет носителей своего разума кончать самоубийством — чтобы высвободиться из них и получить возможность приобрести, так сказать, нового хозяина.

Док ощутил дрожь между лопатками. Но взял себя в руки и сказал?

— Вам не откажешь в фантазии, мисс Телли. Мне тоже, наверное, стоило бы читать побольше научной фантастики, а не тратить время на детективы.

— Может быть, и так. Но учитывая ваше отношение к происшедшему, думаю, что нет необходимости стимулировать ваше воображение фантастикой. Если там у вас в доме действительно находится какой-то кот, то почему бы ему не оказаться хозяином для того инопланетянина, который нас выслеживает. Спросите у него сами.

Док засмеялся:

— А потом прикончить кота, чтобы чужой мог вселиться в меня, не так ли? Если это случится, то вам я сообщу в первую очередь, мисс Телли.

Однако после того, как он высадил помощницу у ее дома, он глубоко задумался и на обратном пути был заметно обеспокоен. Конечно, все это звучит весьма забавно, но что если..

Он очень осторожно вошел в дверь, проследив, чтобы никто при этом не выскользнул из дома. Ничего необычного не было заметно.

Прислонившись к двери с внутренней стороны, он набил трубку и закурил.

Войдя в гостиную, он сел в свое любимое кожаное кресло Повернутое спинкой к самому большому окну, стоящее радом с торшером, оно было исключительно удобным для чтения как днем, так и вечером. На одном из подлокотников лежал детектив в бумажной обложке, но Док к нему даже не притронулся.

Стоит ли тщательно осмотреть дом? Проверить все места, где мог бы спрятаться кот, — трудная и неблагодарная работа. Да и к тому же здесь, на первом этаже, умному коту нет необходимости прятаться, поскольку в проемах между гостиной и кухней, между кухней и коридором нет дверей. Кот может просто тихонько переходить из помещения в помещение, опережая его и оставаясь вне поля его зрения. Он ходит совершенно бесшумно, да и слух у него куда острее, чем у человека.

Разумеется, если здесь вообще был кот.

А если даже и был, то почему бы ему не попасть сюда по самым обыкновенным кошачьим делам? Хотя… конечно, не так уж часто коты входят в чужие дома, да еще прибегая для этого к опасным для их жизни прыжкам с раскачивающихся веток в окна вторых этажей. И потом с какой стати коту так старательно прятаться где-то в доме в течение всего времени, пока шла диктовка?

Трубка погасла и, выколотив из нее пепел, он подумал, что стоило бы поесть или съездить поужинать в город. Почему-то сегодня особенно не хотелось заниматься приготовлением пищи.

Но что же все-таки с котом?

Неожиданно ему пришла в голову мысль, как выяснить, был ли в доме кот, по крайней мере, если он расхаживал по дому, а не сидел на одном месте. Вместе с кастрюлями и сковородками в одном из кухонных шкафов находилось сито для муки; он несколько раз пользовался им, чтобы обсыпать мукой рыбу перед жаркой. Док достал сито и насыпал туда немного муки. Затем он поднялся вверх по лестнице и посыпал мукой почти невидимым тонким слоем несколько верхних ступенек. То же самое он проделал в коридоре и в проеме между гостиной и кухней.

Затем, стараясь не наступить на рассыпанную муку, он вышел из дома через черный ход и поехал в город.

Ужинал Док в заведении, где его обслуживала самая болтливая официантка города. Однако никаких сведений о новых самоубийствах, равно как и фактов необычного поведения домашних или диких животных, он не узнал. Самым волнующим происшествием за прошедшие сутки оказался пожар на продовольственном складе Смолли; ущерб был незначителен, а причиной пожара явилась неисправность в электропроводке.

Ни у одной свиньи не выросли крылья, ни одна собака не вскарабкалась на телеграфный столб. Он специально спросил об этом, не для того, чтобы позабавить собеседницу (хотя и эта цель присутствовала), но для того, чтобы побудить ее вспомнить что-нибудь необычное в поведении животных, если такое имело место.

Док шел к своей машине, когда его кто-то окликнул.

— Эй, Стаунтон!

Это был доктор Грюн. Он подошел поближе.

— Мы тут собрались поиграть партию в покер. Нужен еще один партнер. Как насчет этого?

— Звучит неплохо, — ответил Док, — часик-другой отчего не посидеть за столом? Как всегда — в таверне, в дальней комнате?

Грюн кивнул.

— Я еще хочу позвать Лэма. Начнем минут через пятнадцать.

— Хорошо, — сказал Док, — у меня как раз хватит времени, чтобы пропустить стаканчик крепленого в баре. Встретимся там.

Время, как хорошо известно, вещь субъективная; несколько минут в зубоврачебном кресле тянутся дольше, чем несколько часов за хорошей игрой в покер. Доку казалось, что они сели играть совсем недавно, но когда он решил закончить игру, было уже за полночь. Он снова проголодался, а оба ресторана в Бартлесвилле уже закрылись. Пришлось ждать до дома, где он рассчитывал на хороший сандвич.

Припарковав машину во дворе и подойдя к двери, Док вспомнил, что внутри может оказаться кот, если только мисс Телли не стала жертвой галлюцинации.

Он вошел в дом со стороны кухни, следя, чтобы никто не выскочил наружу. Лунный свет был настолько ярким, что даже мышку нельзя было бы не заметить. Внутри — ни звука.

Док включил на кухне свет и огляделся. Вспомнив про рассыпанную муку, он прошел в коридор.

На полоске муки виднелись кошачьи следы.

Док крикнул:

— Эй, кот! Покажись, если хочешь пить или есть. Я не собираюсь тебя ловить, но учти — пока мы не познакомимся, тебе отсюда не выйти.

Он подошел к холодильнику и открыл его. Достав необходимые продукты, сделал себе сандвичи с ветчиной, взял бутылку пива и сел к столу.

Медленно жуя бутерброд и прихлебывая пиво, он тщательно обдумал ситуацию. Чем больше он думал, тем страшнее ему становилось, хоть он и не знал, чего именно боится. Ему очень не хотелось выключать свет на кухне и идти наверх, в спальню, в полной темноте. Хотя теперь он знал дом настолько, что мог ходить ночью без света, Док все же вынул из шкафчика карманный фонарик. Он включил его, когда погасил свет на кухне.

Освещая себе путь, Док прошел по коридору, а затем вверх по лестнице. Он понимал, что выглядит идиотом (какой вред, в конце концов, мог причинить ему кот?), но ничего не мог с собой поделать.

В холле и на лестнице он ничего не заметил. Войдя в спальню, он плотно прикрыл дверь и лишь затем включил свет. Затем осмотрел комнату, заглянув и под кровать.

В этой комнате кота явно не было. Даже если кот безобидный и самый обыкновенный, все равно он не сможет войти в комнату, значит, спать можно спокойно. Ночь прохладная, так что в комнате не будет душно, если даже он закроет дверь и притворит окно. В конце концов, через окно мог проникнуть только кот, кому еще это может понадобиться?

Док пожалел, что не взял с собой в спальню ружье. Через некоторое время он уснул и спал крепко.

Глава пятнадцатая

Мозговик очень испугался, услышав, как Док Стаунтон крикнул: «Эй, кот!»

Паника была совершенно естественной реакцией. В самом деле, хозяин, которого он считал идеальным, подошел гак близко к истине, что становился просто опасным. До сих пор мозговик не испытывал к человеческому интеллекту ничего, кроме презрения.

Но Стаунтон и правда был бы идеальным хозяином — специалист высочайшей квалификации, вполне платежеспособный, любит путешествовать, холост, ничем не связан. С растущим восхищением мозговик прислушивался к разговору Стаунтона с мисс Телли и в особенности к тому, что диктовал профессор.

Предвидя события, мозговик испытал уверенность в том, что Стаунтон располагает всем необходимым для его возвращения домой. Заполучив Стаунтона, мозговик мог бы уже через несколько недель вернуться на свою планету, да еще и стать героем, открывшим планету, подходящую для заселения.

Однако он опять совершил ошибку! В самом деле, ну зачем он спрятался, как только мисс Телли бросила на него случайный взгляд? Почему не повел себя, как самый обычный кот? По всей видимости, сказалось волнение, которое он испытал, слушая их беседу. Нужно было, поймав взгляд мисс Телли, тут же забежать прямо к ним, на кухню. Если бы он поступил именно так, то они, скорее всего, приласкали бы его, налили в блюдечко молока, а потом выпустили с миром, начни он только мяукать и царапаться в дверь. В худшем случае, если оба терпеть не могут кошек, они открыли бы дверь и выгнали его из дома. Он был бы уже давно свободен, аккуратненько избавился бы от этого кота и вернулся в собственное тело, надежно спрятанное под ступеньками черного хода на ферме Гроссов.

Там он мог бы спокойно планировать дальнейшее поведение, выбрать нового хозяина, который перенес бы его тело в дом Стаунтона так, чтобы постель профессора оказалась в зоне действия его перцептивных способностей, и тогда он вселился бы в мозг Стаунтона, стоило тому заснуть!

Да, именно так и следовало поступить! Но… что сделано, то сделано. Теперь он решил прятаться, выжидая момента, когда дверь или окно будут открытыми и он сможет вырваться на свободу. Но Стаунтон оказался дьявольски умным! Он закрыл все выходы. Более того, по оставленным следам он теперь твердо знает, что в доме действительно находится кот.

Интересно, о чем еще догадался Стаунтон? Он явно что-то подозревает, раз проделал перед уходом манипуляции с мукой. Оставшись в доме один и расхаживая повсюду, кот несколько раз проходил по тонкому слою муки, пока чувствительные подушечки его лап не подсказали ему, что на полу что-то насыпано. Он, посмотрел на пол, но… слишком поздно. Как ни пытался он найти способ убрать следы — все было напрасно: миниатюрное тело его нынешнего хозяина не позволяло, например, рассыпать муку заново. То есть, он мог заставить кота слизать всю муку языком, но аккуратно насыпать новый тонкий слой тот был не в силах. Абсолютно невыполнимая задача!

Настоящая паника охватила мозговика, когда Стаунтон по возвращении позвал кота, обращаясь к нему, как к разумному существу. Неужели логика или дьявольское чутье подсказали Стаунтону, что кот, запертый в его доме, — это вовсе не кот? Казалось невероятным, что ученый пришел к такому заключению на основании столь скудных данных.

Но именно так и случилось. Стаунтон был настоящим ученым. До этого момента мозговик сталкивался с разумом юноши, еще не окончившим школу, и с разумом тупого и малограмотного старика. Наверняка в этом мире было много такого, о чем ни Томми, ни Гросс не подозревали, но что являлось совершенно элементарным для Стаунтона. Возможно, на Земле есть существа, подобные сородичам мозговика, которые могут захватывать и использовать хозяев. Вероятно, некоторые люди способны при помощи особых методов и после специальной тренировки подчинять себе особей низшего уровня развития. Ну что ж, ответы на все эти вопросы он найдет в мозгу Стаунтона, когда вселится в него.

Сейчас главное было — убежать, вырваться из этого дома. Самоубийство исключалось, даже если бы он мог найти возможность осуществить его. Ведь именно необъяснимая серия самоубийств среди людей, зверей и птиц пробудила научный интерес Стаунтона. Если же подобное произойдет здесь, в его доме, при данных обстоятельствах, то предположения Дока, очень близко подошедшего к истине, обратятся в уверенность.

Оставалось, как понимал теперь мозговик, только одно — утром выйти из укрытия, попасться на глаза Стаунтону и выглядеть обыкновенным котом. Это будет рискованно, но иного выхода нет. Опасность заключалась не в том, что Стаунтон убьет его, наоборот — это принесло бы освобождение. Кроме того, если Стаунтон знает о хозяевах, то наверняка не станет его убивать. Он должен знать, что смерть хозяина несет освобождение «гостю». Главная опасность в том, что Стаунтон поймает его и посадит в клетку для дальнейшего изучения. Это отнимет у мозговика массу времени; он не сможет освободиться, пока кот не умрет естественной смертью, а коты живут больше десятка лет! Наконец, Стаунтон может знать психологические тесты, позволяющие отличать контролируемое существо от свободного.

А вдруг Стаунтону удастся доказать, что..? Из отрывочных знаний Томми Хоффмана мозговику было известно о существовании «сыворотки правды». Стоит коту сделать инъекцию, и под ее влиянием мозговик выдаст местонахождение собственного тела, беспомощно лежащего на ферме Гроссов и оно попадет в руки к людям.

В довершение ко всему он вдруг сообразил, что гибель неминуема в случае длительного пребывания в клетке независимо от того, сколько проживет кот. Гораздо раньше его собственное тело погибнет от голода. Полученного на ферме Гроссов абсорбента хватит на несколько месяцев. А будучи запертым в клетке, он не сможет кормить свое тело.

Всю ночь мозговик размышлял, прикидывая различные варианты. Он даже рассмотрел возможность с разбега пробить стекло головой и выскочить наружу, но отказался 6 т нее, как от той же попытки самоубийства. Даже если она и удастся, это лишь подтвердит догадки профессора.

Оставалось надеяться, что пока это лишь догадки и подозрения, что они еще не превратились в уверенность и что утром Стаунтон отпустит его с миром. Еще оставалось уповать на то, что мозговик сможет убедить Дока: перед ним самый обыкновенный кот.

Док Стаунтон не ложился спать до часу ночи, да и когда лег, еще целый час не мог заснуть. Проснулся он позже обычного, после десяти утра, от очень сумбурного сновидения, в котором пытался создать какой-то измерительный прибор для спутника, но никак не мог выяснить, что именно прибор должен измерять. Некоторое время после пробуждения он лежал, пытаясь вспомнить этот сон, но начало ускользало от него до тех пор, пока он не подумал про кота в своем доме. Док тут же выбросил сон из головы и вернулся к размышлениям на кошачью тему.

Сейчас, при дневном свете, все это вовсе не выглядело столь зловещим, как ночью. Не слишком ли он перегибает палку, связывая какого-то бродячего кота со странными смертями десяти последних дней?

Ну что ж… Возможно, он не прав. И все-таки многое требовало объяснений. Нет ничего удивительного, если кот из любопытства забрался в дом через приоткрытую дверь или окно. Конечно, не так уж много найдется подобных котов, но… все же они есть. Странным в данном случае был сам способ проникновения в дом. Но даже это объяснимо при условии, что кот бездомный и очень голоден. Скажем, вскарабкался на дерево, увидев там спящую птицу, и попытался ее поймать. Затем, оказавшись на ветке и упустив добычу, соблазнился открытым окном.

Любой кот, даже бродячий, хорошо знает, что в домах есть пища.

Однако зачем тогда прятаться в коридоре возле кухни, как будто шпионя за ними, подслушивая их с мисс Телли разговор. И после этого снова прятаться…

Ну, допустим, что у этого кота никогда не было дома, его однажды забросали камнями мальчишки или злобный фермер, так что теперь он боится людей…

Док встал с постели и оделся, решив, что сначала он должен во что бы то ни стало найти кота.

Вспомнив, что где-то в ящиках шкафа лежит пара толстых кожаных перчаток, он достал их оттуда и положил в карман. Перчатки пригодятся, если придется вытаскивать этого кота откуда-нибудь из угла. Судя по следам, кот небольшой. И не дикий — Док видел следы диких кошек.

Выйдя из спальни, он плотно закрыл за собой дверь. Методичные поиски требовали закрывать дверь уже осмотренного помещения, убедившись, что там кота нет. Сначала он осмотрел ванную, затем — две другие спальни.

Наверху кота не было.

Он увидел его, спускаясь по лестнице. Совершенно спокойно кот сидел у входной двери, как всегда поступают кошки или собаки, если они хотят выйти из дома. Он выглядел совершенно мирным. Маленький серый котик, совсем обычный. Не похоже, чтобы он был голоден или испуган. Наоборот, он смотрел на Дока вполне дружелюбно. Котик мяукал и царапал дверь.

Ну что — обыкновенный, нормальный кот. Просится на улицу.

«Даже слишком нормальный, — подумал Док, — для кота, который вчера целый день прятался от меня». Док сел на нижнюю ступеньку лестницы и посмотрел на кота, явно желавшего выйти на улицу.

— Мяу, — сказал кот.

Док покачал головой.

— Не сейчас, котик. Я выпущу тебя, но попозже, а сна чала хочу с тобой поговорить. Кстати, как насчет завтрака? Лично я намерен поесть.

С этими словами он встал и направился на кухню, не оглядываясь до тех пор, пока не подошел к холодильнику.

Кот следовал за ним, держась несколько поодаль. На кухне он тоже подошел к двери, поцарапался в нее и замяукал, поглядывая на Дока. Его желание выйти наружу было совершенно очевидным.

Док снова покачал головой.

— Нет, кот, — твердо сказал он. — Позже. Я хочу все это хорошенько обдумать.

Он вынул из холодильника молоко, налил в блюдечко и поставил на пол. Кот не подошел к блюдечку. Он продолжал сидеть у двери и в течение всего времени, пока Док готовил себе яичницу с кофе.

Когда Док поставил свой завтрак на большой стол, кот отошел от двери и, приблизившись к блюдечку, стал жадно лакать молоко.

— Хороший котик, — сказал Док, прожевывая кусок яичницы. — Поживешь у меня немножко?

Кот не ответил, однако, глядя на него, Док решил, что и вправду стоит оставить его у себя. Будет, с кем поговорить. А если это действительно необычный кот, то за ним можно понаблюдать.

Разумеется, его нельзя бесконечно держать взаперти: в жаркий день здесь можно будет задохнуться. Или стоит повесить на окна сетки? Здесь настолько мало мух, что владелец дома не думал ни о каких сетках. Док решил было, что можно пригласить плотника из города, чтобы всюду натянуть сетки на окнах, тем более, что он так или иначе собирался кое-что починить, хотя бы в знак признательности другу, предоставившему ему свой дом. Кот или не кот, а сетки все равно поставить стоит.

Док не хотел бы похищать чужого кота, если выяснится, что у этого есть владелец, желающий его вернуть. Надо поспрашивать о нем в городе. Если он найдет хозяина, то почему бы не купить у него кота? За несколько долларов владелец, скорее всего, продаст кота: кошек вокруг полно, они дешевы, размножаются быстро, настолько быстро, что предложение всегда превышает спрос.

Когда он должен будет вернуться в Массачусетский технологический институт, ему придется найти дом для кота. Это наверняка окажется нетрудным делом, особенно если он предложит сколько-нибудь денег. На фермах всегда живут по нескольку кошек, поэтому завести еще одну не так уж и хлопотно. Тут полно мышей-полевок, так что кот себя прокормит.

— Послушай, кот, — сказал он, — а если серьезно, как насчет того, чтобы пожить у меня? И, между прочим, как тебя зовут?

Кот, не отвечая, продолжал лакать молоко.

— Ну ладно, вижу, ты мне не скажешь, — заметил Док. — В таком случае ты получишь новое имя от меня Кот. Оно тебе вполне подходит… надеюсь.

Кот выпил только половину молока, налитого в блюдце, но этого было достаточно для животного такого размера, и снова уселся у двери.

— Мяу, — сказал он.

— Я понимаю, Кот, — произнес Док. — Естественная надобность. Неудивительно, ведь ты уже так долго здесь находишься. Но сам факт, что ты просишься на улицу, показывает, что ты — домашний. Сейчас я все сделаю.

Он закончил завтрак и, подойдя к двери, которая вела в погреб, спустился туда. К счастью, там оказалось множество сухих опилок в углу. Док нашел картонку нужных размеров, наполнил ее опилками, принес на кухню и поставил в угол.

— Придется пользоваться этим, Кот, — сказал он. — Боюсь, что несколько дней у тебя не будет возможности выйти из дома.

Кот посмотрел на коробку с опилками, но остался у двери.

— Мяу, — сказал он очень жалобно.

— Так ты, может быть, уличный кот, и никогда не пользовался коробкой с опилками? — спросил Док. — Ничего, научишься, когда станет невмоготу.

Он собрал со стола грязную посуду и начал мыть ее в раковине.

— Знаешь что, Кот, — бросил он через плечо. — Давай попробуем хотя бы несколько дней. Я буду мыть за тобой, пока ты не разберешься в опилках. А если мы понравимся друг другу, то я дам тебе право выбора: ты сможешь уйти, а потом вернуться, если захочешь, или не возвращаться. Это по-честному, не так ли?

Кот не ответил. Он по-прежнему оставался у двери.

Док решил заняться своими делами и не обращать внимания на кота. Интересно, что он будет делать?

Мозговик, беспомощный в теле кота, избавиться от которого мог только лишь выдав себя еще больше, хотя и так уже выдал очень многое, оставался возле двери. Давление кишечника и мочевого пузыря кота становилось все более ощутимым. А Стаунтон, похоже, не собирался выпускать его из дома. Мозговик не чувствовал боли в теле кота; проблема состояла в другом. Нужно было обязательно опорожниться, чтобы не вызвать дополнительных подозрений. У Стаунтона их и без того более, чем достаточно. Вопрос в том, как поступить: сходить на пол или в коробку? Если притвориться, что он — уличный кот, непривычный к ящику с опилками, и начать пачкать пол как можно чаще, это может вызвать у Стаунтона отвращение, и тогда он освободит кота быстрее, чем если он притворится домашним и использует коробку.

Он бесстрастно взглянул на Стаунтона — без ненависти, ибо ненависть была для него столь же чуждой, как и сострадание. Только своим сородичам мог сострадать мозговик, только их мог и по-настоящему ненавидеть.

Внезапно его озарила догадка. Стаунтон вполне способен предпринять попытку выяснить, откуда взялся кот — нынешний хозяин мозговика; кому он принадлежал, как и когда исчез. Да и другие факты, например, о его «домашнем воспитании»… Всякие расхождения усилят подозрения Стаунтона. Мозговик решил проверить содержимое мозга нынешнего хозяина, чтобы его действия соответствовали мыслям кота.

Найти нужное воспоминание в мозгу кота оказалось делом секунды. И он направился к ящику с опилками.

Стаунтон, стоявший у раковины, взглянул на него и сказал:

— Ну и молодец! Хороший котик, хороший…

Да, мозговик понял, что именно это и нужно делать всегда — просматривать содержимое мозга нового хозяина и поступать в конкретных обстоятельствах так, как поступил бы хозяин. Так и надо было повести себя вчера, когда женщина заметила его в коридоре, — войти в кухню и посмотреть на них мирно и спокойно вместо того, чтобы прятаться…

Что необходимо предпринять дальше, чтобы остаться в нужной роли? Наверное, лечь где-нибудь и заснуть. Найти мягкое уютное место. В гостиной была софа. Он прошел в гостиную, прыгнул на софу и свернулся калачиком.

Стаунтон стоял в дверях.

— О’кей, Кот, — сказал он. — Чувствуй себя, как дома. С какой стати ты прятался вчера?

Мозговик дал телу хозяина заснуть, а сам в очередной раз подумал, какого же дурака он свалял, поддавшись панике и дважды спрятавшись: от увидевшей его с кухни женщины и от Стаунтона, когда тот около полуночи вернулся домой.

Теперь, пока хозяин спал, он тщательно обследовал содержимое его памяти. Потерять несколько дней, оказавшись запертым здесь, было досадно, но это в любом случае станет лишь маленькой задержкой, так как, судя по всему, Стаунтон не намерен подвергать его специальным психологическим тестам, а ограничится, скорее, общими наблюдениями. В таком случае у мозговика не возникнет проблем, тем более, что он хорошо представляет себе «правильное поведение».

В доме становилось довольно душно, и Стаунтон начал открывать окна первого этажа, но при этом в каждом случае оставлял просвет не более двух дюймов, через который средних размеров кот проникнуть не мог.

Спустя некоторое время Стаунтон подошел к нему.

— Послушай, Кот, — сказал он, — я съезжу в город, так что ты остаешься за сторожа. Я привезу какой-нибудь кошачьей еды. Пока ты здесь, я должен проявить себя идеальным хозяином.

Услышав слово «хозяин», мозговик чуть было не заставил кота подпрыгнуть от неожиданности; лишь потом он сообразил, что Стаунтон использует это слово совсем в другом смысле. Кот сонно посмотрел на Дока.

Когда Стаунтон оказался у двери, он спрыгнул с дивана и побежал за ним, чтобы остаться в рамках своей роли. Стаунтон протянул руку, нежно взял его за шею — это был первый телесный контакт между ними — затем опустил на пол и быстро захлопнул дверь снаружи.

В Бартлесвилле Док сначала заехал в редакцию «Горна».

Холлис поднял глаза от пишущей машинки.

— Привет! — сказал он. — Что новенького?

— Ничего особенного, Эд. Просто хотел кое о чем спросить тебя. Никто не разыскивает пропавшего кота?

Холлис засмеялся.

— Кота? Коты здесь идут по центу за дюжину. Убежал так убежал. А что? Ты нашел кота?

— Да. Я подумал, что мог бы оставить его, если он согласен. Но мне не хотелось бы оставлять себе кота, которого ищут хозяева. Вдруг он любимец их детей?

— Пожалуй, ты прав. Ну что ж, я могу поместить объявление. Крайний срок сдачи — в пятницу днем.

Стаунтон на минуту задумался, потом сказал:

— О’кей, я сейчас дам тебе текст. «Найден маленький серый кот». И номер почтового ящика. Через неделю я заеду узнать, есть ли отклики.

— Хорошо. — Холлис записал текст в блокнот. — Постой, я, кажется, знаю, чей это кот. На прошлой неделе я был у Крамеров и среди прочих видел там маленького серого кота. Они живут в той же стороне, где и ты, так что, может быть, это тот самый кот.

— Где они живут?

— По соседству с фермой Гроссов. Ты ведь был там вместе с шерифом после самоубийства старика. Так вот, Крамеры живут на следующей ферме к востоку, с другой стороны — дом Лурса.

— Благодарю, Эд. На обратном пути я заскочу к ним и все выясню. Но все равно ты пусти в дело мое объявление. Если что, я тебе сообщу дополнительно.

Затем Док купил в магазине две банки кошачьей еды. Для кота такого размера одной банки должно было хватить на пару дней.

Из закусочной Док позвонил мисс Телли, чтобы узнать, успевает ли она с выполнением работы к полудню четверга и не удалось ли ей выяснить чего-либо новенького. Она с уверенностью ответила, что успеет закончить и ничего нового не узнала, поскольку все ее время занято печатаньем.

Да, кстати, спросила она, нашел ли он в доме кота? Он рассказал ей про кота и про свои действия в связи с ним.

По дороге домой он остановился на ферме Крамеров. На крыльце сидели два кота. Оба примерно того же размера, что и его серый: видимо, из одного помета.

Пухленькая дружелюбная женщина ответила на его стук в дверь.

— Я — Ральф Стаунтон, — представился он. — Я живу в последнем доме у дороги. Я…

— О, да, — ответила она. — Я слышала ваше имя и видела, как вы здесь проезжали. Зайдете?

Она отступила, чтобы дать ему дорогу.

— Только на минутку. Ничего серьезного, миссис Крамер. Я слышал, что у вас есть серый кот. Я нашел кота, по всем признакам очень похожего на тех двоих, — он показал на крыльцо, — и я подумал…

— О, да! Я действительно не видела его уже пару дней. Думала, что с ним что-нибудь случилось.

— Ничего особенного. Просто он забрался ко мне в дом. Я подумал, не оставить ли мне его у себя? Вы не продадите мне этого кота?

Она рассмеялась.

— Продать его? О чем вы! Конечно, нет! Можете взять его себе, если хотите. У нас и так уже есть три кота. Наша старая кошка принесла в последний раз шестерых котят, из них мы смогли пристроить только троих. А кошка скоро снова окотится Боюсь, что после этого нам придется избавиться от нее или же удалить яичники. Иначе останется только топить котят.

— Благодарю вас, — сказал Док. — Я буду рад оставить его у себя. Обещаю, что когда подойдет к концу мой отпуск, я найду для него дом. А если нет, то заберу его с собой. Ну, разумеется, если он захочет остаться…

— Подождите, но ведь вы сказали…

— Сейчас я его запер в доме, чтобы проверить, привыкнет ли он к новому месту. Но долго держать его взаперти я не могу и выпущу через пару дней; тогда посмотрим, захочет ли он остаться или предпочтет вернуться к вам.

Нельзя, в самом деле, удерживать его против воли. Коты — очень независимый народец.

— О, да, но все же надеюсь, что он останется у вас! Кстати, его зовут Джерри.

— Нет, если он останется со мной, то получит новое имя. Я буду звать его Кот.

Миссис Крамер вновь рассмеялась.

По всей вероятности, кот услышал Дока Стаунтона, потому что ждал у двери и попытался выскочить наружу. Док сумел задержать его.

— Нет, Кот, — сказал он, подхватив кота на руки и захлопнув дверь. — Я уже объяснял тебе: ты несколько дней поживешь у меня. Потом ты сможешь выбрать — оставаться у меня Котом или вернуться к Крамерам и вновь стать Джерри. Как видишь, теперь я знаю, кто ты.

Он опустил кота на диван и посмотрел на него.

— А знаю ли я?.. — тихо добавил он.

Когда он подошел к окну, чтобы раскрыть его пошире, он сообразил, что забыл договориться об установке сеток на окна. «Ничего, завтра я опять буду в городе, — подумал он, — один день погоды не сделает».

Глава шестнадцатая

Один день и в самом деле ничего не изменил. В четверг Док снова поехал в город и встретился с Хэнком Парди, единственным по-настоящему хорошим плотником в Бартлесвилле. От него Стаунтон узнал, что у Хэнка полно заказов, так что раньше, чем через неделю, он не сможет приступить к работе. Плотник обещал приехать к Доку на следующей неделе, снять необходимые размеры, оценить объем работ. Наверное, Доку следовало найти другого мастера, который взялся бы выполнить работу быстрее, но Хэнк — один из его партнеров по покеру — был Доку очень симпатичен, так что стоило подождать. В конце концов, он не собирался держать кота взаперти больше, чем несколько дней, а после этого установка сеток теряла срочный характер. Погода стояла прохладная, так что приоткрытые окна давали возможность достаточно проветривать помещение.

Док припарковал свой автофургон у дома мисс Телли. Должно быть, она увидела, как он подъехал, потому что дверь распахнулась прежде, чем он подошел.

— Входите, доктор. Все уже готово. Садитесь, пожалуйста, сейчас я принесу рукопись и блокнот.

— Благодарю, мисс Телли. Но сегодня я, видимо, не стану диктовать письма. Мне нужно еще несколько дней, чтобы все обдумать. Может случиться что-то новое, о чем стоило бы упомянуть.

— Ну что ж, если вы так хотите, — она подала ему большой коричневый конверт. — Вы сейчас прочитаете?

Он покачал головой.

— Могу сделать это и дома. А сейчас мне хотелось бы с вами потолковать, если вы располагаете временем.

Мисс Телли заверила его, что время у нее есть. Док рассказал про кота.

— А знаете, — засмеялся он, — я поначалу его боялся. Все ваши разговоры об одержимых бесами! Но теперь я отношусь к этому совсем иначе. Мне нравится этот кот; даже хорошо, если он останется. По-моему, он совершенно нормальный.

— Бак тоже был совершенно нормальным псом, пока не бросился под колеса вашей машины. Знаете, доктор, не нравится мне этот кот у вас в доме. Может, это и глупо, но я волнуюсь за вас.

— Уверяю вас, мисс Телли, со мной все будет в порядке. Боюсь, что мы с вами слишком много нафантазировали.

— Возможно, доктор… Вы обещаете мне все-таки послать своим друзьям эти письма?

Док кивнул.

— Да, обязательно пошлю. Просто мне нужно пару дней подумать.

— Ну, хорошо. До конца недели я буду дома, так что вы можете в любой момент прийти диктовать…

Вечером, после того, как он закончил мыть тарелки, Док прошел в гостиную и сел на диван. Кот уже был там, и Стаунтон погладил его. Кот блаженно заурчал.

— Что, Кот, нравится тебе здесь? А я тебе тоже нравлюсь? Ну вот, смотри — сегодня уже четверг. Давай договоримся о времени, когда я предоставлю тебе свободу. Понедельник тебя устроит? Я выпущу тебя утром, конечно, при условии, что ты захочешь уйти. Видишь, у тебя есть время все обдумать и решить. Вероятно, я уеду в город после того, как тебя выпущу, но ненадолго, и уже к полудню вернусь. Буду ждать тебя с едой, если надумаешь остаться у меня. Договорились?

Кот не отвечал, но не переставал довольно урчать.

Док продолжал:

— Чтобы ты не переживал, я скажу — Крамеры разрешили мне тебя взять; им не нужно, чтобы ты возвращался. Нет, они, конечно, примут тебя обратно, ты не думай. Они простят тебя и будут кормить. Я знаю, кто ты такой. Знаю, что там тебя звали Джерри. Я бы оставил тебе это имя, если бы с тобой пришел еще один кот. Того я назвал бы Томом. Том и Джерри, понимаешь? Они хорошие. Но это неважно. И все же у кого тебе лучше — у меня или у Крамеров?

Док встал, взял мягкое кресло и, придвинув его, сел напротив дивана. Он смотрел прямо в глаза коту.

— Кот, а все-таки скажи, ну почему ты прятался? Зачем ты залез в дом через то окно? Разве ты не знаешь, что коты так не делают? Черт тебя раздери, почему ты с самого начала не вел себя так, как сейчас?

Кот томно растянулся, затем свернулся в клубочек и прикрыл глаза.

— Кот! — резко произнес Док. Кот открыл глаза и посмотрел на него.

— Нечего спать, слышишь, Кот! Невежливо спать, когда к тебе обращаются. Кот, ты ведь жил на ферме рядом с домом Гроссов. Ты знал их кота? Того, что покончил с собой в ночь самоубийства старика? Нет, не убеждай меня, что это не было кошачьим самоубийством, что кот случайно прыгнул в пасть свирепого пса! Это было, конечно же, самоубийством, но почему? А если это не самоубийство, то что же?

Глаза кота закрылись, но Док чувствовал, что он не спит.

— И сова покончила с собой в ту же ночь. Ты об этом знаешь? А еще до этого, в день, когда погиб Томми Хоффман, полевая мышка пошла на смерть, причем — намеренно. Да еще и пес. Ты знаешь, ведь это я задавил пса. Он прятался в тени деревьев у дороги, поджидая идущую машину, и выскочил прямо под колеса. Я клянусь, что он сделал это умышленно. Тем более, что, как мне рассказали, он до смерти боялся машин.

— Два человека, четверо животных — те, о которых нам известно. Разумеется, о других самоубийствах людей мы знали бы, а вот сколько еще животных погибло так где-нибудь в чаще леса после того, как… После чего? После того, как достигли цели? Чьей цели? Кто или что их использовал?

За окнами стрекотали сверчки, тысячи сверчков. Док вспомнил, что можно точно определить температуру воздуха по интервалу между стрекотами сверчка. Сверчок — живой термометр, и куда более точный, чем обыкновенный термометр! В природе много странного и необычного, например, периодические самоубийства леммингов в море. Групповое безумие? Или леммингам известно то, что неведомо нам?

Слушая сверчков, Док смотрел, как черная ночь давит на стекла. Он снова повернулся к коту.

— Кот, — произнес он, — почему те животные убили себя? Если ты такой же, как они, почему ты себя не убиваешь? Неужели все дело в том, что у тебя нет возможности сделать это здесь, в доме? Обожди-ка минутку, сейчас разберемся.

Он вышел из гостиной, прошел через коридор в третью комнату на первом этаже — маленькую, используемую как кладовую. Помимо всего прочего Док хранил там свои рыболовные снасти и оружие. Хотя он знал, что летом в Висконсине нет настоящей добычи, он все же захватил с собой пистолет и охотничью винтовку для тренировки в стрельбе, а также дробовик — просто потому, что недавно приобрел его и хотел опробовать.

Док взял пистолет «Смит и Вессон» тридцать восьмого калибра и достал из коробки картонную мишень. Он положил мишень на пол в проеме двери между коридором и гостиной, после чего вернулся в кресло, где сидел до этого. Затем он навел пистолет и увидел, как кот поднял голову.

— Слушай, Кот, — сказал он, — давай попробуем. Если ты только и думаешь, как бы отсюда выбраться, а для этого тебе нужно быть убитым, я тебе помогу. Понял меня? Если — да, то пройди вон туда, в проем двери, и сядь на мишень. Мне так будет удобнее в тебя выстрелить.

Несколько секунд кот сонно взирал на него, затем вновь опустил голову и заснул или притворился спящим. Если он и понял предложение Дока, то никак на него не отреагировал.

Док вздохнул. Он, в общем, и не ожидал, что кот встанет и пойдет к мишени. Если бы он повел себя так — то есть, если бы он на самом деле не был котом, — таким поступком он мог себя выдать. И, разумеется, стрелять Док не собирался, тем более, из незаряженного револьвера.

Он убрал назад в кладовку пистолет и мишень и направился на кухню. Док намеревался достать из холодильника последнюю на сегодня банку пива и чем-нибудь перекусить перед сном.

Стук двери холодильника разбудил кота, и тот пришел на кухню. Он, похоже, не обратил внимания на сказанное Доком, но, видимо, узнал этот звук, а может, помнил его еще со времени пребывания в доме Крамеров, так что из холодильника нельзя было ничего извлечь в тайне от кота. Он не попрошайничал, просто ожидал угощения.

Док нашел несколько кусочков печенки, один из них бросил в миску кота, а из остального сделал себе сандвич. Открыв банку пива, он направился к столу. Съевший свою порцию кот вернулся в гостиную и, по-видимому, снова забрался на диван. Док уже успел приучить его, что дальнейшее попрошайничество бессмысленно. Кроме того, кот не был голоден. Скорее всего, он подошел к холодильнику в надежде получить что-нибудь помимо кошачьих консервов и молока.

Док взял фонарик и отправился наверх; он все еще пользовался фонариком, поднимаясь в спальню, как и в ту ночь, когда искал в доме кота. Теперь же он просто не хотел наступить на кота или споткнуться о него.

На следующий день — это была пятница — ничего особенного не произошло. Совершив свою обычную поездку в город, он не нашел писем, адресованных ему, да и в магазины не заглядывал. Он заехал в редакцию, чтобы снять свое объявление, а больше для того, чтобы поболтать с Эдом Холлисом и узнать последние городские новости.

Новость оказалась одна: Гарнеры нашли покупателя на свою ферму и собирались переезжать на запад, скорее всего — в Озерке, а может быть, и в Калифорнию. И еще — Гус Хоффман поместил объявление о продаже своей фермы в газетах Бартлессвилля и Грин-Бея.

— По-моему, — сказал Холлис, — это означает, что Шарлотта беременна. Я имею в виду отъезд Гарнеров.

— Не стоит помещать такие догадки на страницах газеты, Эд, — заметил Док.

После этих слов Эд так посмотрел на него, что Док вынужден был извиниться.

— Но почему, — воскликнул Холлис, — и Гус Хоффман собрался уезжать? Я хочу сказать, что со смертью Томми, если и случится какой-то скандал, в чем я, правда, сомневаюсь, то уж Гуса он никоим образом не затронет.

— Не будь дураком, Эд. Теперь Хоффман всегда будет держаться поближе к Гарнерам. После смерти жены и сына вся его надежда на будущего внука или внучку. Законный или незаконный, этот младенец станет для него светом в окошке.

— Да, ты прав, черт побери. Как же я об этом не подумал? Теперь, куда бы не перебрались Гарнеры, он поедет за ними, а может быть, постарается уговорить их купить общую ферму. Шарлотта станет юной вдовой, миссис Хоффман, а Гус — ее свекром. У малыша или малышки сохранится фамилия Хоффман, так что жизнь Гуса вновь обретет смысл.

В городе у Дока больше не было дел, поэтому вернулся он рано и остаток дня решил посвятить рыбной ловле. Он собрался на рыбалку впервые с тех пор, как сбил пса Хоффмана.

Док с радостью убедился, что кот явно привыкает к дому; во всяком случае, он уже не делал попыток вырваться наружу, когда профессор подходил к двери.

А может, дело в том, что кот понял все сказанное ему и просто ждет обещанной скорой свободы? Док решил на время рыбалки выбросить эту мысль из головы.

Поход оказался удачным. За час он поймал пять форелей среднего размера, не считая огромного удовольствия, испытанного в процессе ловли. Даже с помощью кота он не смог бы съесть весь улов до завтрашнего дня. А как известно, свежая форель бесконечно вкуснее той, что день-два полежит в холодильнике.

Поэтому, вернувшись, он сразу же разделал и приготовил три рыбины. Сам Док съел пару, а кот без труда справился с третьей, да еще с таким энтузиазмом, который растрогал Дока. Он сказал:

— Считай это формой подкупа, Кот. Если ты останешься со мной, то будешь получать форель регулярно. Не каждый день, конечно, но через два на третий я тебе обещаю.

Утром в понедельник, за завтраком, он обдумывал свое решение относительно кота. Да, он отпустит его, чтобы посмотреть, вернется ли кот обратно через пять-шесть часов, то есть к привычному времени приема пищи. Нет смысла дальше держать его взаперти.

Вместе с тем, ему не хотелось совершенно упускать кота из вида. У Дока был прекрасный бинокль. Из окон второго этажа он мог следить за перемещениями кота на достаточно большом расстоянии. Если кот направится к ферме Крамеров, то, вероятно, Док больше никогда его не увидит; если он пойдет в другом направлении, то… все возможно. Если же он останется в непосредственной близости от дома, например, будет расхаживать по двору, то наверняка вернется ко времени приема пищи.

Выглянув наружу, он увидел, что слегка моросит, и подумал, не пойдет ли настоящий дождь? Если да, то кот вообще может не выйти из дома. Однако моросило лишь около четверти часа, как раз достаточно, чтобы прибить пыль и слегка увлажнить землю.

Ровно в десять часов Док вошел в гостиную и, минуя кота, растянувшегося на диване, подошел к входной двери. Он широко открыл ее и сказал:

— Ну как, Кот, хочешь прогуляться?

Кот понял, если не слова, то, во всяком случае, действия. Он спрыгнул с дивана, неторопливо потянулся и прошел мимо Дока на улицу.

Док схватил бинокль и взбежал на второй этаж. Он выглянул из окна спальни (оно оказалось очень удобным): кот пересек двор, направляясь к тому месту, где заканчивалась дорога. Он бежал неторопливо, как бежит кот, знающий, куда направляться, когда нет необходимости спешить.

«Вероятно, отправился к Крамерам, — подумал Док. — Ну что ж, если ему этого хочется, пусть так и будет. Может быть, оно и к лучшему. Эта женщина, Крамер, она рассказывала, что здесь не так-то легко пристроить кота. Пришлось бы брать его с собой в Бостон, а там, честно говоря, кот стал бы для меня обузой».

Однако, дойдя до конца дороги, кот остановился. Он повернулся и посмотрел на дом, откуда недавно вышел. Док быстро отступил в глубь комнаты, продолжая держать кота в поле зрения своего бинокля. Может, кот пока еще не решил, куда пойти? Или он старается проверить, не следят ли за ним из дома?

Примерно с полминуты кот стоял так, будто решая, куда идти, или определяя, не смотрят ли за ним. О чем он думал?

Затем он вновь двинулся вперед, на этот раз несколько быстрее, причем не по направлению к Крамерам. Он пересек дорогу и углубился в лес. После этого следить за ним стало очень трудно.

Док опустил бинокль и почесал в затылке. Ну что, в конце концов, кот ведет себя вполне нормально, хотя…

Тут он вспомнил, что полчаса назад прошел дождичек. Значит, кот непременно оставит следы на земле. Так почему бы не пойти по его следам, чтобы выяснить, куда он направился?

Он сразу же выбежал из дома, захватив с собой шляпу и плащ на случай, если снова начнется дождь. Кошачьи следы четко отпечатались во дворе так, что с другими он бы их не спутал.

Задача Дока облегчалась тем, что кот двигался по идеально прямой линии. Столкнувшись с участком, заросшим травой, Док продолжил движение прямо вперед и вскоре вновь заметил следы кота на песке или чуть влажной глине.

Он углубился в лес примерно на полторы мили, когда след внезапно оборвался на краю маленького ручья, который в этом месте был шириной не более четырех футов. Может быть, кот перепрыгнул через ручей? Док перешагнул на другую сторону и там попробовал найти следы. Их просто не было, хотя почва с обеих сторон ручья была увлажнена, и с одной стороны следы пропечатались очень четко и подходили к самой воде. Судя по всему, кот ручья не перепрыгивал.

Отгоняя от себя сразу возникшую мысль, Док пошел вдоль ручья, вниз по его течению, которое было достаточно медленным. Меньше, чем через двадцать шагов, он увидел то, чего так боялся увидеть.

Он увидел маленького серого кота, утонувшего в ручье.

Это было самоубийство даже более явное, чем гибель собаки под колесами; совы, влетевшей в окно; полевки, напавшей на Томми Хоффмана; кота Гроссов, который прыгнул на свирепого пса в десять раз крупнее себя.

К тому же, этот кот несколько дней жил в его доме. Он отказался от трюка с пистолетом, не пытался заморить себя голодом и вообще не искал смерти. Он дождался момента, когда сможет покончить с собой, оставшись незамеченным, в лесной глуши, где тело — не сообрази Док, как ему действовать, — никогда не было бы обнаружено.

Неужели кот действительно понял все, что говорил ему Док, и потому решил не выдавать себя, а дождаться обещанного понедельника и покончить с собой вне дома?

Однако самоубийство — не самоцель. В чем же была цель самоубийства?

Кот, живя в доме, казался самым обычным; Док выяснил это. Пес Бак был самым обычным до тех пор, пока не сбежал от хозяина незадолго до своей смерти под колесами автомобиля. Значит ли это, что некая сила использует животных для каких-то таинственных целей, а затем избавляется от них, заставляя убивать себя?

Что было в мозгу этого кота, пока он находился в его доме?

А как же с этими людьми, Томми Хоффманом и Зигфридом Гроссом? Или их тоже использовало нечто, контролируя их мозг, заставляя совершать действия, слишком сложные для животных, а затем тоже побуждая убивать себя?

Но что это было? И почему?

Док вспомнил, как гладил кота, и тот довольно урчал под рукой. Кого или что он на самом деле гладил?

Дока передернуло. Легкий испуг, который он испытал той ночью, когда кот прятался от него (это было не далее, чем во вторник), сейчас казался ничтожным. Ведь все основывалось на минутной догадке, на интуиции.

Тогда он смутно догадывался. Теперь он знал.

Док нашел прутик и подтолкнул труп кота к берегу ручья. Затем аккуратно вынул его из воды и понес к дому. Там он завернул тельце в старое одеяло и положил в свой автофургон. Отвезти в Грин-Бей, в лабораторию на вскрытие? Он еще пока не решил. Что сказать там? На этот раз нет даже малейшего подозрения на бешенство: кот вел себя совершенно нормально, по крайней мере, час тому назад.

Док закурил трубку, немного подумал и затем понял, что нужно сделать в первую очередь. Он взял конверт с копиями заявления, которое продиктовал мисс Телли, и поехал в город. Нужно отослать их поскорее. Так он и сделает, только добавит к тексту историю кота-утопленника и продиктует сопроводительные письма.

Мисс Телли не было дома. К ее двери была прикреплена записка: «Вернусь к трем часам». Док съездил в город перекусить, а затем сидел в баре, выпив пару кружек пива. С ним несколько раз пытались завязать разговор, но Док избегал общения. Говорить о том, что его сейчас беспокоило, он не мог, никто не смог бы понять его. Кроме мисс Телли.

Док взглянул на часы и поехал к ней. Время до трех часов еще оставалось, но пожилая дама уже вернулась.

— Доктор! — воскликнула она, едва взглянув на него. — Входите! Что-нибудь случилось?

Он мрачно кивнул.

— Да, кое-что с этим самым котом. Но я хотел бы продиктовать свои соображения о случившемся в качестве дополнения к тому, что вы записали на той неделе. Если вы готовы…

Мисс Телли принесла блокнот. Пока он диктовал, ее глаза блестели. Вся история кота, которую Док изложил в деталях, заняла более часа.

Сразу после окончания диктовки мисс Телли воскликнула:

— Доктор! Мало отправить эти письма! Вы должны немедленно обратиться к шерифу, обязательно. Или сообщить в ФБР — или еще куда-нибудь, если шериф не отнесется серьезно к вашим словам.

Док кивнул.

— Я непременно так и сделаю, мисс Телли. Я подробно расскажу вам о своих планах, но сначала хочу, чтобы вы записали сопроводительные письма моим друзьям.

И вновь диктовка заняла времени больше, чем предполагал Док. Когда они закончили, было уже почти пять часов.

— Мисс Телли, сколько времени у вас займет перепечатка?

— Думаю, часа четыре. Я начну немедленно, не буду есть, пока не закончу. А вы тем временем можете навестить шерифа…

— Нет, мне нужно иметь с собой полный текст своего заявления, чтобы дать ему прочесть. Думаю, что так удастся произвести более сильное впечатление. Ведь, помимо эпизода с серым котом, остальные факты ему известны… Кроме того, никуда не годится, если вы будете работать весь вечер без еды. Одевайтесь, мы пообедаем в городе. Потом я отвезу вас домой и оставлю. Вы начнете перепечатку, а утром я к вам заеду, чтобы взять материал и для беседы с шерифом, и для почты. Даже если вы начнете прямо сейчас, то закончите слишком поздно, чтобы все это сегодня сделать.

— Ну что ж, вы правы. Можно ускорить доставку писем, если отправить их из Грин-Бея. Но… почему бы вам не переночевать здесь, у меня? Ведь все события произошли в окрестностях той самой дороги, где стоит ваш дом. А последний случай — прямо в вашем доме! Стоит ли рисковать?

Док улыбнулся.

— Со мной все будет в порядке, мисс Телли!

Глава семнадцатая

Мозговик, освободившийся, наконец, от досадного заключения в теле хозяина, которое стало для него бесполезным, вернулся в собственное тело, в свой панцирь, лежащий под деревянными ступеньками на ферме Гроссов. Он испытал облегчение и удовлетворение от сделанного. Мозговик так далеко завел своего кота-хозяина перед тем, как его утопить, что тело, по всей видимости, никогда не будет найдено. Стаунтон наверняка удивится, узнав, иго кот так и не вернулся к прежним хозяевам, но Стаунтону не суждено это узнать, потому что сегодня ночью, пока он будет спать, Стаунтон перестанет быть Стаунтоном, мозговик захватит его.

Планы мозговика были просты; у него вполне хватало времени, чтобы обдумать их в то время, как он лентяйничал в доме Стаунтона, играя роль кота. Он постарался не сделать ничего, что не вписывается в эту роль. На секунду, когда Стаунтон предложил застрелить его, он чуть не поддался искушению, но быстро разгадал ловушку. Если бы он сел на мишень, как предлагал Стаунтон, то подозрения профессора подтвердились бы, да к тому же он, конечно, стрелять бы не стал. Вместо этого, по всей вероятности, Стаунтон посадил бы его в клетку и подверг бесконечному интенсивному изучению. Наверное, он и кормил бы его внутривенно, чтобы не дать умереть от голода.

Но теперь все было в порядке, и после полуночи он окажется в полной безопасности. В его распоряжение попадет единственный человек, который одновременно являлся для него и угрозой, и идеальным хозяином.

Заполучить Стаунтона в кратчайший срок было столь важно, что мозговик не мог позволить себе риск использовать для этого хозяина из числа животных. Миссис Гросс будет куда надежнее. Он захватит ее сразу же, как только она заснет. Подождет примерно до часу ночи, когда все вокруг погрузится в сон и станет тихо. Если в доме Стаунтона будет еще гореть свет, она подождет снаружи. Когда свет погаснет, Эльза спрячет тело мозговика так, чтобы спящий Стаунтон находился в пределах досягаемости. После этого она вернется домой и умрет. Можно придать ее смерти вид несчастного случая, например, почему бы ей не упасть с лестницы в темноте? Разумеется, смерть Эльзы Гросс так или иначе вызовет подозрения, учитывая недавнее самоубийство ее мужа, но это уже не будет иметь никакого значения — все равно через минуту после ее смерти мозговик вселится в Стаунтона, единственного по-настоящему опасного человека. Остальные пусть думают, что хотят.

Мозговик применил свои перцептивные способности, чтобы оценить обстановку: определить, какие изменения произошли за время его отсутствия.

Миссис Гросс была в доме одна. В данный момент она стерилизовала банки для консервирования.

Все как будто было в порядке.

На скотном дворе тоже не произошло никаких изменений. Правда, в стойле не хватало трех коров, но они наверняка сейчас находились на пастбище.

Миссис Гросс вышла из дома, пройдя по ступенькам прямо над мозговиком. Он следил за ней с легким недоумением. Она обошла сарай и остановилась где-то на самой границе видимости мозговика.

— Джим! — крикнула она. — Эй, Джим!

Мозговик услышал прозвучавший в ответ голос, но слов разобрать не смог.

Тут он вспомнил. Ну, конечно, это мальчик Крамеров, отец его еще предлагал Эльзе помощь. Юноша должен был помогать ей на ферме до конца летних каникул, если она не соберется продать свое владение раньше.

Мозговик мог представить себе Джима по воспоминаниям Джерри, кота Крамеров: рослый парень, ровесник Томми Хоффмана. Он, конечно, больше подходил для роли хозяина, чем пожилая и хрупкая миссис Гросс. Но… он ведь не спал здесь.

— Джим, принеси-ка несколько кукурузных початков! — крикнула миссис Гросс. — Я приготовлю их на завтрак. И еще захвати немного огурцов.

Она обошла сарай и вернулась в дом.

Джим Крамер собирал бобы. Услышав голос миссис Гросс, он остановился, вытер лоб платком и пошел к углу кукурузного поля. Это и правда был крепкий парень, ровесник Томми, которого он хорошо знал, хоть они и не были близкими друзьями. Томми нравилась работа фермера, и он собирался посвятить ей всю жизнь. Планы Джимми были другими. После окончания школы на будущий год он намеревался поступить в колледж изучать машиностроение. Правда, он еще не выбрал для себя отрасль. Видимо, механика, хотя химическое машиностроение было перспективнее и смогло бы принести больше денег, но Джим был прирожденным механиком; механизмы интересовали его куда больше, чем химические реакции. Он мог разобрать и собрать любую машину, любой трактор, которые ему до сих пор встречались, а после колледжа сам сможет конструировать различные машины и механизмы.

Однако он не гнушался фермерским трудом и умел работать. Сделка с миссис Гросс давала возможность накопить этим летом немного денег для будущей учебы в колледже. Плату нельзя было назвать щедрой, но она была вполне приличной. К тому же, теперь он работал полный день, в необходимости чего ему удалось убедить своего отца.

Джим сорвал полдюжины самых спелых початков, затем, подумав, захватил еще парочку. Аппетит у него был отменный, к тому же, работа на свежем воздухе его только усиливала. Миссис Гросс вряд ли съест больше двух початков, а уж он запросто управится и с шестью. По дороге на ферму он набрал на огороде дюжину крупных огурцов — больше, чем нужно, но лишние не помешают, и, обойдя сарай, вошел в дом. Там он положил все, что принес, на кухонный стол.

Когда он собрался уходить, миссис Гросс сказала:

— Погоди, Джим. Уже время ленча. Я быстро сделаю кукурузу, а все остальное уже готово, осталось только нарезать огурцы. Что толку идти обратно в поле, раз все равно скоро возвращаться? Садись, отдохни, а хочешь — приляг; ты здорово поработал с утра.

— Отлично, — согласился он, — давайте только я сперва очищу кукурузу. А потом немножко вздремну в сарае.

— В сарае? Почему в сарае, когда в соседней комнате есть прекрасный диван? Кроме того, отсюда тебя легче позвать, чем идти за тобой в сарай.

— Ну что ж, ладно.

Он очистил кукурузу, потом пошел в гостиную и лег на диван, предварительно сняв ботинки. Джим не так уж и устал, но двадцать-тридцать минут сна не помешают.

Джим закрыл глаза и вскоре заснул. В его голове возникла внезапная боль, и произошла яростная, но очень короткая схватка. Он продолжал лежать на диване в то время, как мозговик использовал короткий промежуток сна юноши, чтобы исследовать содержимое его памяти и подготовиться к роли Джимми Крамера. По крайней мере, до конца сегодняшнего дня. Теперь ему нет необходимости использовать хрупкую немецкую фрау.

— Готово, Джим, — позвала с кухни миссис Гросс. — Ты проснулся?

— Конечно, — отозвался он, — секундочку. — Он спустил ноги с дивана и надел ботинки.

Джим встал, потянулся и пошел на кухню.

— М-м-м, пахнет вкусно, — произнес он.

Поев, юноша вернулся к работе, на что ушла большая часть дня. Завтра бобы надо будет отвезти в город и продать овощеводу, который изготовлял из них консервы. Но мозговик знал, что Джиму Крамеру сделать это уже не придется. Джим Крамер не доживет до завтра.

Когда он привел коров с пастбища и подоил их, рабочий день закончился. Он направился домой.

Вечером, ужиная с родителями, Джим был таким же, как всегда, ну, может, чуть молчаливее, чем обычно. Правда, этот вечер он провел довольно необычно. После того, как стол освободился, он вынул из книжного шкафа все десять томов энциклопедии и принялся просматривать их, читая то одну, то другую статью, видимо, руководствуясь ссылками из прочитанного прежде. Проходя мимо стола, отец увидел его читающим статью «Электрон»; в следующий раз это была статья «Радар».

— Подумываешь об электротехнике, Джим? А как же механика и химическое машиностроение? — спросил отец.

— Так, смотрю кое-что, па, — сказал Джим, не оборачиваясь. — Электротехника и электроника. Электроника становится все более важной. Может быть, это самый лучший выбор, насколько я могу судить.

— Может, и так. Ну что ж, у тебя еще есть целый год на раздумье.

— Так-то оно так, но многое зависит от того, какие предметы я выберу в этом году. А занятия начинаются уже через месяц. В общем, нужно решать побыстрее.

— О’кей, Джим, — согласился мистер Крамер, — это твое решение; ты лучше меня знаешь, что нужно делать.

— Постой-ка, па. Могу я завтра утром взять грузовик?

— Думаю, что да. С утра он мне не нужен. Подожди, а как же работа у миссис Гросс?

— Все в порядке. С грузовиком я успею обернуться и по своим делам. Нужно доставить в город пять бушелей бобов на продажу. С нашим пикапом я смогу отвезти их в Грин-Бей; там за них дадут больше, да и свои дела я успею сделать.

— О каких делах ты говоришь?

— Заеду в библиотеку взять кое-какие книжки. Так, чтобы не рыться в энциклопедии. Хороший учебник по электронике куда лучше!

— Знаешь, Джим, если не найдешь в библиотеке то, что тебе нужно, сходи в книжную лавку. Купи, что необходимо, а если этого нет — закажи. Я все оплачу.

— Большое спасибо, па. Думаю, что хватит библиотеки. А если нет, я сделаю, как ты советуешь.

Он собрал тома энциклопедии и поставил обратно на полку. Разум, вселившийся в его мозг, мгновенно запоминал каждую страницу, на которую Джим просто бросил взгляд, не говоря уж о тех, которые он якобы читал. На досуге мозговик намеревался усвоить и оценить собранные сведения.

Оставшуюся часть дня он старался не выходить из роли, включая радио и прислушиваясь к нему по ходу чтения (он делал вид, что читает только что полученный номер «Популярной механики»). В десять вечера, когда родители легли спать, он выключил радио, но еще некоторое время продолжал читать. Джим сумел убедить родителей, что может обходиться меньшей, чем они, продолжительностью сна, так что мать с отцом привыкли к его позднему чтению. В начале одиннадцатого он, как обычно, заглянул в холодильник, чтобы что-нибудь перекусить, и лишь после этого поднялся к себе в спальню. Но не заснул: сняв ботинки, он тихо лег поверх одеяла и лежал так до тех пор, пока светящиеся стрелки часов не показали половину третьего. Затем, держа ботинки в руке, он встал и тихо вышел из дома.

Яркий лунный свет помогал и мешал одновременно — все было видно, но легко можно было и оказаться увиденным. Завтра утром он должен погибнуть в автокатастрофе по пути в Грин-Бей (мозговик решил отложить смерть до утра; не было никакого резона погибать ночью — это вызвало бы лишние толки и подозрения; лучше, если никто не сможет припомнить, что видел его ночью). Быстро и бесшумно он подошел к ферме Гроссов, засунул руку под ступеньку черного хода, немного порылся в земле и, наконец, извлек оттуда панцирь — пустующее тело существа, вселившегося ныне в Джима Крамера. Затем ладонью он пригладил разрыхленную землю.

Положив панцирь за пазуху, чтобы случайный свидетель не мог сказать, что у него что-то было в руках, Джим двинулся, минуя ферму родителей, по направлению к дому Стаунтона. Дважды он отклонялся от дороги, углубляясь в лес. На двух фермах были злые собаки, которые могли раз-будить кого-либо, подняв лай, и тогда Джим не остался бы незамеченным.

Дом в конце дороги был погружен во тьму; Стаунтон наверное, спал. На всякий случай сняв ботинки, Джим прошел через двор и обогнул дом. Здесь тоже имелось крыльцо у двери в кухню, и Джим закопал панцирь под деревянными ступеньками. Затем, еще аккуратнее, чем на ферме Гроссов, он разровнял и пригладил разрытую землю.

Завершив свою миссию, юноша тем же путем вернулся домой и на цыпочках поднялся в спальню. На этот раз он разделся до трусов, потому что каждое утро мать заглядывала к нему, чтобы разбудить. Разворошив простыни, он лег на кровать и затих, ожидая, что мать откроет дверь и позовет его. Когда миссис Крамер окликнула его, он сонно отозвался и сел на край постели.

За завтраком он выглядел невыспавшимся и несколько раз зевнул. Когда мать спросила, не слишком ли поздно он засиделся вчера за чтением, Джим ответил, что нет, не слишком, но добавил, что никак не мог уснуть и задремал лишь под утро.

— Все ломаешь голову по поводу будущей профессии? — предположил отец. — Слушай, Джим, раз ты так не выспался, может, не стоит сегодня ехать в Грин-Бей? Чего доброго, заснешь за рулем. Ложись-ка, поспи еще, а я предупрежу миссис Гросс, что сегодня ты поработаешь полдня. Она не будет возражать, тем более, что ты сможешь сгонять в город и днем.

Джим опять зевнул.

— Не волнуйся, па. Я сразу же проснусь, как только примусь за дела. Лучше сегодня лягу пораньше. Все в порядке.

Спустя полчаса он уже миновал на грузовике Бартлесвилль и поехал по направлению к Грин-Бею. Миссис Гросс тоже обратила внимание, что он зевал, пока грузил бобы в пикап. Теперь и родители Джима, и миссис Гросс смогут подтвердить, что он хотел спать, а поэтому вопрос о причине аварии снимется сам собой. Разумеется, он врезался в дерево или столкнулся со встречной машиной только оттого, что заснул за рулем.

В конце концов мозговик остановил свой выбор на бетонной опоре моста примерно в десяти милях от Грин-Бея. Еще более эффективным мог быть удар во встречную машину, но он повлек бы дополнительную смерть. Поэтому его пришлось отвергнуть (не из-за сострадания: как уже говорилось, жизнь человека для мозговика была пустым звуком), просто подобный несчастный случай привлек бы к себе больше внимания, что совершенно нежелательно.

Направив автомобиль на опору моста, Джим врезался в нее на скорости более шестидесяти миль в час. Удар был достаточным.

В тот же миг мозговик вернулся в собственное тело, лежащее теперь уже под ступеньками черного хода в доме Стаунтона.

Было пять минут десятого.

Глава восемнадцатая

Док Стаунтон спал беспокойно и когда проснулся в семь утра и увидел свет, то решил больше не пытаться заснуть.

Приготовив себе завтрак, он сидел за дымящейся чашкой кофе, дожидаясь, когда можно будет поехать в город. Вчера они с мисс Телли довольно долго разговаривали за обедом, и он сомневался, что ей удалось закончить печатание до полуночи; поэтому неловко было приезжать к ней раньше девяти, а то и десяти утра. Однако он не смог усидеть дома, и в половине девятого уже выехал в город на своем фургоне.

В такую рань делать в городе ему было нечего. Он не хотел заходить на почту или звонить шерифу до того, как получит от мисс Телли напечатанный текст своего заявления. Бар не откроется раньше десяти, так что он не сможет скоротать время за кружечкой пива. Он зашел в ресторан выпить кофе.

В четверть десятого он решил подождать еще пятнадцать минут и позвонить мисс Телли. Может быть, она уже встала и готова его принять. К этому времени шериф будет в своем офисе в Уилкоксе, можно позвонить туда сейчас и договориться о встрече.

Он застал шерифа и хотел уже условиться о встрече, когда шериф перебил его:

— Секундочку, Док. Не кладите трубку, — и минуту спустя: — Нет, Док, боюсь, что сегодня утром не выйдет; позвоните мне позже. Меня только что вызвала патрульная машина. Автомобильная катастрофа между Бартлесвиллем и Грин-Беем, я должен ехать туда. Извините.

Шериф повесил трубку.

Док несколько мгновений смотрел на телефонный аппарат, размышляя, не могла ли катастрофа произойти с кем-либо из известных ему людей. «Видимо, нет, — сказал он себе, — иначе шериф упомянул бы об этом». Хотя, с другой стороны, он не мог точно знать всех известных Доку людей, да к тому же еще и очень спешил.

Док опустил монетку и снова набрал номер шерифа. Когда ему ответил дежурный, Док представился и объяснил, что его разговор с шерифом был прерван при упоминании автокатастрофы, и спросил, не может ли дежурный сказать ему, кто стал жертвой катастрофы.

Дежурный охотно ответил. Это старшеклассник по имени Джеймс Крамер, который жил неподалеку от Бартлесвилля. Он погиб. Ехал один в грузовике в направлении Грин-Бея; вероятно, заснул за рулем; врезался в бетонную опору моста. Смерть наступила мгновенно.

Док поблагодарил полицейского и повесил трубку. Крамер. Эта семья жила рядом с фермой Гроссов. Док вспомнил, что их сын, старшеклассник, ровесник Томми Хоффмана, работал на мисс Гросс. И именно Крамерам принадлежал серый кот — тот самый, который провел с ним почти целую неделю.

И вот теперь юноша погиб, причем это случилось при обстоятельствах, очень смахивающих на самоубийство. Самоубийство человека под номером три, и вновь тесная связь с самоубийством животного!

Док Стаунтон не испытал страха. Он почувствовал холодное спокойствие, зная, что нужно делать. Причем быстро, не тратя времени даром.

Это дело совершенно не относилось к компетенции шерифа. Расследованием, пожалуй, могли заняться ведущие ученые под эгидой ФБР. Не то, чтобы местную полицию вообще не нужно ставить в известность, нет, ФБР могло бы их использовать в расследовании. Наверное, данный случай заинтересует также и военных. К счастью, будучи ведущим специалистом по спутникам, Стаунтон знал нескольких высших офицеров военной контрразведки и двух влиятельных людей из ФБР. Они тоже знали его, стало быть, не отмахнутся, как от чокнутого, а готовы будут серьезно отнестись к его соображениям, насколько бы дикими они не выглядели.

Он позвонит нужным людям, как только получит текст заявления от мисс Телли. Но вот одна вещь казалась сейчас наиболее важной, и это он мог бы сделать не мешкая: переехать куда-нибудь из опасной зоны.

Док решил для себя этот вопрос, когда подходил к машине. Он поедет домой, упакует вещи и положит в фургон. Затем, захватив перепечатанный мисс Телли текст, направится прямо в Грин-Бей, там создаст свой штаб и будет вести международные телефонные переговоры. Если бы у него была даже половина того влияния, которое он имел в действительности, уже к концу дня город оказался бы наводнен агентами ФБР и службы безопасности. В ожидании этого он должен собрать как можно больше сведений о смерти Джима Крамера. Он надеялся, что мисс Телли согласится сотрудничать с ним.

Первая же проверка, осуществленная мозговиком, показала, что Стаунтона нет дома. Это было странно — так рано он никогда в город не выезжал. Очевидно, что не пошел он и прогуляться: во дворе не было его машины. Значит…

Мозговик размышлял. Все личные вещи Стаунтона остались на месте, не считая одежды, которая была на нем. Тарелки в раковине свидетельствовали, что завтракал он дома. Видимо, сегодня он встал раньше обычного и по какой-то причине перенес свою ежедневную поездку в город на утренние часы. Беспокоиться не о чем; он вернется. Если не будет счастливого стечения обстоятельств и он не решит немного вздремнуть днем, то уж ночью…

Хотя мозговик и провел в этом доме почти неделю, он был вынужден обходиться органами чувств кота. Он не заглядывал в затворенные комнаты, не прочел закрытых книг и писем в запечатанных конвертах. Теперь, пользуясь своими перцептивными способностями, мозговик мог не спеша все тщательно изучить.

Он запомнил дом и все, что в нем находилось; это пригодится позже, когда он вселится в Дока и ограничит себя его органами чувств. Там, в теле Стаунтона, ему предстоит пробыть неделю, то и две. Трудно предположить, что найдет он в мыслях и воспоминаниях профессора. Но все равно не стоит заставлять его внезапно покидать этот дом, коль скоро он планировал пробыть здесь до конца лета.

Мозговик услышал шум подъезжающего автомобиля. Это был фургон Стаунтона, и Док сидел в нем один. Часы на кухне показывали десять.

Пока Стаунтон входил в дом, Мозговик решил осмотреть его машину. И тут впервые он понял, что случилось нечто ужасное. Тщательно завернутый в старый брезент, в салоне лежал труп утонувшего серого кота. Его предпоследнего хозяина. Каким образом Стаунтон обнаружил его и зачем положил в машину? Неужели он по кошачьим следам дошел до лесного ручья? Мозговик не предвидел такой возможности, хотя и должен был предвидеть. Он же ограничился тем, что взглянул на дом и «убедился» — за ним не следят. Ведь прошел дождик, значит, остались следы! По ним-то и сориентировался Стаунтон. Значит, мозговик снова выдал себя.

Ну что ж, Стаунтон теперь в доме. Рано или поздно он уснет. И тогда все его подозрения будут не опасны.

Но что он делает? Он принес из кладовки два чемодана и потащил их наверх. А теперь он складывает туда свою одежду, упаковывает туалетные принадлежности. Он собирается уезжать, причем насовсем!

Но это невозможно, его необходимо остановить любой ценой.

Док Стаунтон перенес чемоданы в фургон и положил сзади, после чего вернулся в дом. Быстро обойдя его, он закрыл все окна и убедился, что задняя дверь заперта. На кухне он на секунду задумался — стоит ли отключить движок в подвале, но решил не делать этого. В холодильнике оставалась еда; ни к чему, чтобы она испортилась за те дни, что его здесь не будет. А он вернется, причем не один. Он обязательно должен показать дом тем, кто будет проводить расследование.

Теперь было уложено все, кроме рыболовных принадлежностей и оружия. Он погрузил в фургон снасти, коробки с патронами, резиновые сапоги и еще раз вернулся в дом за пистолетом, дробовиком и винтовкой. Положив пистолет в карман, а ружье держа под мышкой, он закрыл дверь и, взяв с собой ключ, направился к фургону.

Он уже взялся за ручку дверцы, когда увидел оленя — крупного самца с ветвистыми рогами. Тот стоял футах в пятидесяти, на краю леса, там, где начинался двор. Олень даже не пытался спрятаться. Он смотрел прямо на Дока, затем опустил голову и приготовился к броску.

Док быстро сел в машину и включил зажигание. Он внезапно догадался, что сейчас произойдет, но был лишь один способ убедиться в этом. Он включил первую скорость и тронулся с места. Нужно было проехать мимо оленя в нескольких ярдах, если, конечно, олень пропустит его.

Олень пропускать его не собирался. Как только машина тронулась с места, он бросился вперед. Док ударил по тормозам и попытался — правда, безуспешно, — ослабить удар, включив задний ход. Опустивший рогатую голову олень двухсотфунтовой ракетой врезался прямо в радиатор, между фарами, и превратился в двести фунтов мертвого мяса, сломанных костей и раздробленного черепа. Машина почти на два фута откатилась назад; и только то, что Док в последнее мгновение соскользнул вниз и лег поперек переднего сидения, спасло его от тяжелой травмы.

Он медленно поднялся. Мотор заглох, а возможно, и вышел из строя из-за заднего хода при включенной первой скорости. Док понял, что машина не тронется с места без серьезного ремонта в гараже. Как минимум, нужно было менять радиатор и вентилятор. Но и более серьезные поломки не удивили бы его.

Винтовка двадцать второго калибра была бесполезна. Даже и с пистолетом и дробовиком он не мог направиться пешком в город или до ближайшей фермы, где расположен телефон. Против него будет выслана целая цепочка животных-хозяев. Нельзя миновать поля с одной стороны дороги, где в тени деревьев укрылись коровы, а может быть, даже и быки. А с другой стороны дороги простиралась полоса девственного леса, где обитали олени, а возможно, и медведь или дикая кошка. Был и еще менее приятный вариант — что, если его враг найдет человека-хозяина? Что он станет делать, если миссис Крамер или миссис Гросс вдруг выйдут на дорогу с дробовиком или винтовкой и начнут стрелять в него? Сделает ответный выстрел? Разумеется, это уже не будет нормальная миссис Крамер или миссис Гросс, но так или иначе — он не сможет выстрелить в женщину. Неважно, сколько животных или людей он застрелит прежде, чем получит помощь; рано или поздно кто-нибудь или что-нибудь сможет убить его. Он знал, был уверен, что против него выступает только один разум, но ведь это был разум, способный послать бесконечную цепочку атакующих, больше, чем он в силах вынести.

«Ну что ж, — подумал он, — холодная война окончена. Враг — кто бы он ни был — перестал притворяться. По крайней мере, от меня, Дока Стаунтона, он уже не скрывает своей силы. Он хочет и будет удерживать меня здесь». Док дотянулся до заднего сиденья, достал пистолет и дробовик, зарядил их, а остальные коробки с патронами рассовал по карманам.

Удивительно, что он совершенно не боялся. Он был даже спокойнее, чем всегда. Спокоен и рассудителен. Именно это ему и необходимо, если он намерен выиграть войну. Его разум должен стать главным орудием, огнестрельное оружие может выиграть битву, но не выиграет войну.

Первое, что сейчас нужно — остаться в живых. Где лучше находиться — здесь, в машине, или там, в доме? Более безопасным и удобным ему представлялось пребывание в доме. Враг дал понять, что намерен убить его, если он начнет искать помощи. А если он примет условия осады и не возобновит попытку убежать? Он может ошибаться, но одно обстоятельство четко указывало на то, что, останься он дома, враг не будет пытаться его уничтожить. Если бы ему была нужна смерть Дока, то Стаунтон уже был бы мертв. Он не видел оленя, пока не подошел к машине, но тот явно за ним следил. Олень вполне мог наброситься на него до того, как он сел в машину. Да и ружья тогда еще не были заряжены.

Итак, в дом. Он осторожно выбрался из машины с пистолетом в кармане, с дробовиком наготове и осмотрелся вокруг. Ни одного живого существа в поле зрения не было. Если только…

Он посмотрел вверх. Примерно в сотне ярдов от земли дикая черная утка совершала круги. Утки так не летают. Атака с воздуха? Об этом он и не подумал, когда представлял себе опасности пешего похода в город. Теперь же понимал, что удар тяжелой птицы, подобно камикадзе упавшей с неба, не менее опасен, чем удар обезумевшей лошади или коровы. Приглядывая за уткой, он направился к дому. Внезапно она нырнула вниз. Док вскинул ружье… но необходимости стрелять не было. Птица устремилась не на него: с отвратительным звуком она ударилась о землю ярдах в десяти, подняв облако пыли.

Док в задумчивости вошел в дом и запер за собой дверь. Нет, враг не пытался убить его, а лишь не хотел выпустить из дома. Вряд ли утка могла промахнуться, если была нацелена именно на него. Просто враг хочет показать ему всю тщетность попыток выйти отсюда. Стало быть, он нужен врагу живым, и нужен именно здесь, в доме.

Док перезарядил дробовик и поставил его у окна, рядом с входной дверью. Вынув из карманов коробки с патронами, Док положил их на край дивана, чтобы были под рукой. Затем сел на диван лицом к окну и стал смотреть на улицу.

Снаружи стояла тишина. Может, все это ему только кажется? И он без всяких помех запросто может пешком идти в город? Нет, олень был достаточно веским аргументом, а уж падающая утка окончательно убедила Дока в обратном.

Сейчас никто на него не нападал, и он предполагал, что и не нападет, пока он остается здесь. Но почему?

Он подошел к холодильнику, чтобы взять бутылку пива, но передумал и вернулся. В умеренных количествах пиво не влияло на умственные способности. Но сейчас он просто не имел права рисковать.

Что же за враг противостоит ему? Человеческое существо, скажем, мутант с неведомой доселе науке способностью подчинять иные разумы своей воле? Демон? Пришелец из космоса? Последнее казалось более правдоподобным. Как сказала мисс Телли, во вселенной миллионы обитаемых миров. Почему на некоторых из них не может быть разумной жизни? Разве Земля столь уж уникальна? Разве иные формы разумной жизни не могли подготовить межзвездное путешествие? Почему приоритет в этом должен принадлежать землянам?

Да, этот вариант явно выглядел правдоподобнее — хотя и опаснее — других.

Но почему именно он подвергся нападению? Потому что многое уже знал и стал для врага опасным? Да, скорее всего, так, и каким-то образом врагу это стало известно.

Впрочем, понятно, каким образом. Использовав в качестве хозяина серого кота, враг провел в его доме больше пяти дней. Он слышал, что диктовал Стаунтон мисс Телли; он узнал также, что намечалось отправить письма экспертам. Враг изучил и самого Стаунтона, который держал кота взаперти, чтобы изучить его!

Да, он стал опасен для врага, и тот понял это. Но почему же он оставил его в живых? Олень запросто мог прикончить его, направив свои рога на него, а не на радиатор громоздкого фургона. Да и утка даже не попыталась ударить его в голову. Итак, он нужен врагу живым, причем именно здесь, в доме. Почему?

Потому что его хотят заполучить в качестве хозяина? Возможно, но почему такой попытки не было до сих пор?

Снаружи все выглядело по-прежнему спокойно, поэтому Док пошел на кухню и поставил на плиту воду, чтобы сварить себе кофе. Может быть, врагу нужны специальные условия, чтобы вселиться в хозяина?

Внезапно он сообразил, какие это могут быть условия, и чем больше он об этом думал, тем больше утверждался в своей догадке. Томми Хоффман был захвачен во время сна. Так же, как и Зигфрид Гросс. Спал ли Джим Крамер в момент вселения врага, Док не знал, но по всей вероятности, спал. Что касается хозяев-животных: почти все животные — особенно кошки и собаки — пусть ненадолго, но часто засыпают, причем как ночью, так и днем.

Но если враг хочет задержать его здесь до тех пор, пока он не заснет, то почему он не захватил его вчера ночью, когда он спал? Спал он, правда, беспокойно, но ведь спал же! Ответ пришел ему в голову почти мгновенно. По каким-то причинам после смерти серого кота враг выбрал в качестве следующего хозяина Джима Крамера — и вынужден был ждать случая, когда самоубийство юноши удастся представить как несчастный случай. Это было еще одним свидетельством в пользу гипотезы о единичном враге, а не множестве врагов: в каждый момент времени он мог владеть лишь одним хозяином. Если бы только знать…

Тут Док схватил дробовик и бросился к двери. Открыв ее, он осторожно ступил за порог на крыльцо и поднял голову вверх.

Птицы, большие птицы кружились в небе, шесть или семь сразу. Много птиц. Неужели он ошибся?

Понаблюдав за ними, он вздохнул с облегчением. Эти птицы не были хозяевами; кажется, их называют «канюки». Они кружили над мертвым оленем, постепенно снижаясь и предвкушая трапезу. Обыкновенные птицы. Канюки никогда не казались ему особенно привлекательными; не были исключением и сегодняшние.

И тут он увидел, как со стороны леса показалась еще одна птица; это, кажется, снова была утка. По мере приближения к дому она набирала высоту и вдруг резко рванула вниз, прямо на него. Док легко мог застрелить ее из дробовика, но смысла в этом не было. Он быстро сделал шаг назад и захлопнул дверь. Спустя секунду раздался оглушительный шлепок: утка разбилась о деревянное крыльцо.

Док мрачно усмехнулся. Проделав этот рискованный эксперимент, он подтвердил, по крайней мере, часть своих выводов. Если бы враг мог вселяться в бодрствующее создание, то ему ничего не стоило заполучить любого из этих кружащих в небе канюков, тем более, что они совсем рядом. Или всех сразу — если бы враг мог вселяться в несколько существ одновременно. Вместо этого, рискуя потерять время, враг где-то далеко нашел утку. Видимо, это была спящая утка.

Да, хоть враг и смертельно опасен, но его возможности не безграничны.

Значит, есть надежда. Мисс Телли ждет его; рано или поздно она начнет беспокоиться и позвонит шерифу. Если шериф направится к дому и станет жертвой нападения, это печально. Но другие полицейские, увидев это, могут вызвать на помощь полицию штата. А группа вооруженных людей наверняка прорвется к дому, каких бы животных не насылал на них враг.

Он уверен: рано или поздно помощь придет. Обязательно придет. Главное — не заснуть до этого момента.

Глава девятнадцатая

Казалось, ничего не происходило целую вечность. Настала ночь — время сна. Док обошел весь дом, оба этажа, и везде включил свет, во всех комнатах.

А потом свет разом погас. Всюду.

Движок? Разумеется, движок. Топлива для мотора, от которого работал генератор, должно было хватить еще на несколько дней. Но либо мотор, либо сам генератор вышли из строя.

Враг захватил нового хозяина. Кого, например? Мышку? Наверное, мышку — домашнюю, если такие водятся в подвале, а может быть, и полевку, которая смогла туда пробраться. Скорее всего, она залезла под кожух мотора и там погибла; по всей видимости, тельце ее разметало по коллектору… Теперь уже не было смысла заново включать двигатель — у врага хватит и других мышей. А возможно, для этого и не нужна мышка. Ведь даже насекомое, направляемое мощным интеллектом, способно ценой собственной жизни вызвать остановку мотора или генератора.

Итак, темнота. Как бы то ни было, он обязан бороться со сном. Сон означает конец всего.

Вышла луна. Луна в три четверти, но она светила очень ярко в ясном звездном небе. Из окон были хорошо видны окрестности заброшенной фермы. Лунного света оказалось достаточно, чтобы ходить по комнатам, по крайней мере, без риска споткнуться обо что-нибудь и сломать себе шею. У Дока имелся карманный фонарик, но даже с запасной батарейкой он не сможет держать его включенным всю ночь; придется использовать его лишь время от времени.

Сколько он сможет бороться со сном? «Еще сутки, — подумал он, — выдержать можно, хотя в прошлую ночь я спал мало и чувствую себя очень усталым».

Он проголодался, но решил ничего не есть. Еда повышает сонливость, особенно, если человек устал. Голодному легче оставаться без сна, чем сытому, во всяком случае, до того момента, пока голод или дурное питание его не ослабят. Здесь такого не случится; он знал, что может обходиться без еды дольше, чем без сна.

Док расхаживал по комнате, стараясь сосредоточиться. Надо принять ответные меры. Но как?

В чем уязвимое место врага? Интересно — он бестелесен или имеет собственное тело, скажем, спящее — в моменты, когда он вселяется в хозяина? Должно быть, у него все-таки есть собственное тело. Во-первых, Док не мог себе представить бестелесное существо; во-вторых, он сейчас вспомнил одну странную деталь самоубийства Зигфрида Гросса. Той ночью из холодильника Эльзы Гросс исчезли кастрюля с супом и судок с подливой. Вряд ли Гросс полностью съел их; а выливать их в раковину у него было еще меньше поводов. Но ведь эти продукты представляют собой базовые ингредиенты питания любого существа с химией тела земного типа. А может быть, Гросс, прежде чем покончить с собой, был использован для кормления врага? Это звучало абсурдно, но что из всего происходившего не выглядело чудовищным абсурдом? Во всяком случае, это было возможно.

Док вышел на кухню и на короткое время включил фонарик, чтобы сварить себе еще кофе. Когда кофе был готов, он сел с чашкой в кресло, освещенное ярким лунным светом.

Где находится тело врага? Вполне возможно, поскольку должен быть предел диапазону его действия, оно где-то рядом; очевидно, дом был эпицентром его активности. Поэтому вероятно, что тело — где-то в окрестностях дома, а скорее всего — внутри дома. Может быть, здесь и проходит линия его контратаки? Как только станет светло, он тщательнейше обыщет дом и застрелит все живое, что встретит!

Это была длинная-длинная ночь, самая тоскливая и одинокая ночь в его жизни. Но она закончилась.

Когда достаточно рассвело, он внимательно осмотрел весь дом, каждую комнату, от подвала до чердака. Док, разумеется, не знал, что именно он ищет. И если только враг не мог обратиться, например, в маленький домашний предмет или стать невидимым — а в том и в другом он сомневался — то оставалось сделать вывод, что врага в доме нет. В подвале он убедился, что его догадка по поводу генератора была верной. Нечто вроде мыши проникло под кожух и теперь превратилось в красную жижу. Он, конечно, мог все это убрать и снова включить движок, но какой смысл? Если враг не хочет, чтобы у него было электричество, найдется еще что-нибудь маленькое, способное забраться под кожух, чтобы все выключить, как только Док начнет подниматься по лестнице.

За всю эту бесконечную ночь ему удалось найти лишь одно решение. Враг теперь стал беспомощным пленником, поскольку от любого хозяина он может избавиться, лишь умертвив его. Значит, теперь у Дока появился шанс перехватить инициативу. Если бы ему удалось ранить и захватить в плен, или просто захватить в плен того хозяина, который может быть использован против него, и сохранять его в живых, чтобы исключить всякую возможность его смерти, тогда враг на время станет беспомощным. А сам он за это время сможет беспрепятственно выбраться в город.

Но вот будет ли у него такой шанс?

Он посмотрел на потолок и, увидев мотылька, вдруг ощутил смутную надежду. Может, это он? Мотылек, конечно, безопасен, но враг мог контролировать его, например, использовать как шпиона.

Он осторожно встал и пробрался в кладовку, закрыв за собой дверь. Там Док принялся мастерить очень грубый сачок для ловли бабочек. Он согнул вешалку в некое подобие кольца. Затем разорвал спальный мешок, чтобы вынуть оттуда кусок марли, служащий в качестве накомарника. Этот кусок марли он ухитрился прикрепить к согнутой вешалке, в результате чего появилось очень приблизительное подобие сачка.

Мотылек все еще кружил. После нескольких неудачных попыток Док все-таки поймал его, стараясь не поранить крылышко. На кухне он нашел коробок спичек и опустошил его; после этого он посадил туда мотылька и закрыл коробок. Мотылек проживет там какое-то время — достаточное, чтобы Док успел убежать в город. Разумеется, если мотылек…

Впрочем, это легко выяснить. Взяв дробовик, он открыл дверь и шагнул наружу. Оглядевшись вокруг, он не увидел ничего подозрительного и опасного. И в небе как будто тоже.

Он глубоко вздохнул и пошел. Сделав несколько шагов, он снова взглянул на небо. Ястреб, большой ястреб взмывал в небо кругами. В следующий миг он нырнул вниз с явным намерением убить Дока, а не просто загнать его обратно в дом.

Док вскинул дробовик и нажал на курок как раз вовремя — ястреб был в восьми или десяти футах от его головы. Он падал со свистом, как управляемый реактивный снаряд. Брызнула кровь, полетели перья, попав ему прямо в лицо. То, что осталось от птицы, врезалось в землю в двух шагах от Дока.

Он бросился к дому. Там он смыл с лица кровь и отряхнулся. Затем открыл спичечный коробок и выпустил невинного мотылька. Идея была неплохая, но, похоже, враг не собирался дать ему уйти так легко.

Глава двадцатая

Долгое время ничего не происходило.

Минуты тянулись, как часы. Он не спал уже более двадцати четырех часов. Его состояние усугублялось тем, что в предшествующие сутки он спал не более трех часов. Большую часть времени он расхаживал от окна к окну.

Ноги его гудели от усталости, и он отдал бы тысячу долларов за несколько минут отдыха, но это было слишком опасно. Он даже не мог себе позволить сесть и откинуться в кресле. Садился он только на подлокотник кресла или валик дивана перед окном гостиной, или на краешек стула на кухне. Время от времени он позволял себе выпить чашечку кофе, но теперь он пил его холодным; он знал, что влияние кофеина ослабляется горячей жидкостью.

Утро вползало в дом. Скоро появится шериф или полиция штата. Мисс Телли не позднее нынешнего утра уведомит их, сообщив, что Стаунтон вчера не позвонил в назначенный час — должно быть, что-то случилось, и Док в опасности.

Да, долго ему не продержаться. Для него становится опасным даже просто сидеть. Он заметил, что глаза закрываются сами собой и держать их открытыми стоит больших усилий. Хотя вообще он не был заядлым курильщиком, но сегодня курил трубку так часто, что у него саднило в горле. Бензедрин — это средство сейчас для него казалось ценнее бриллиантов, но кто же знал, что в отпуске придется бороться со сном?!

Было около полудня, когда он, стоя у окна и не решаясь даже прислониться головой к стеклу, услышал шум приближающегося автомобиля.

Док взял в руки дробовик и открыл дверь, сам оставаясь внутри, чтобы при случае уберечь шерифа или того, кто пришел, от неожиданного нападения.

Во двор въехала машина. Маленькая машина, «фольксваген», в ней сидела мисс Телли, одна.

Он яростно замахал рукой в надежде, что если она повернет и быстро уедет, то…

Но она уже въехала во двор, не глядя на него, поскольку внимание ее было приковано к разбитому фургону и мертвому оленю — от него взлетела целая стая канюков, которых вспугнул шум машины. Мисс Телли выключила мотор прежде, чем взглянула на Дока.

— Мисс Телли! — крикнул он. — Разворачивайтесь и быстрее возвращайтесь в город. Вызовите полицию штата и…

Бесполезно. Он услышал стук копыт — по дороге мчался бык, он был в каких-то ста ярдах. «Фольксваген» находился ярдах в двенадцати от Дока, но тут он подумал о шансе, хотя и рискованном. Если ему удастся ранить быка не убивая, вывести его из строя, скажем — сломать ногу, тогда враг окажется связанным.

Крикнув мисс Телли, чтобы она оставалась в машине, Док выбежал из дома и поднял дробовик. Только бы не ошибиться и хорошенько прицелиться в передние ноги…

Прицел был точен, но от волнения он поторопился. Выстрел попал в цель, но не остановил быка. Он взревел от ярости, изменил направление и теперь бежал прямо на Дока. Когда тот выстрелил второй раз, между ними оставалось не более десяти футов. Выстрел оказался смертельным. Бык пробежал по инерции несколько шагов и рухнул на землю у ног Дока.

Он открыл дверь «фольксвагена».

— Быстрее в дом, мисс Телли. У нас есть минутка времени, торопитесь.

Он поспешил за ней. Дробовик был разряжен. Возле двери Док обернулся и посмотрел вверх. Большая птица кружилась над домом, но она опоздала. Док вошел внутрь и закрыл дверь.

В доме, перезаряжая дробовик, он быстро рассказал ей все, что случилось за прошедшие сутки.

— О, доктор, — сказала она, — если бы только я могла настоять, чтобы шериф… Я звонила ему вчера днем, но он не поверил, что с вами может что-то случиться. Правда, сказал, что приедет. Только сегодня утром я дозвонилась до него снова. Он сказал, что были срочные дела и до завтра он не сможет приехать. По-моему, он решил, что это все игра моего воображения, и время терпит.

— Завтра… — Док печально помотал головой. — До завтра я не дотяну. А если сразу же, как только я засну, он… Лучше было бы вам не приезжать, мисс Телли. Вы теперь тоже в беде.

— А что, если мы все-таки попробуем вырваться в город на моей машине? Я за рулем, вы с дробовиком наготове?

— Один шанс из сотни, мисс Телли. Там, откуда примчался этот бык, могут быть еще быки или коровы; не говоря уж об оленях в лесу. Я думаю, что крупная птица, упав с большой высоты, способна пробить крышу вашего «фольксвагена». Сколько мы продержимся? Ваши соседи заметят, если вы не вернетесь домой?

— Боюсь, что нет. Они знают, что у меня есть двоюродная сестра в Грин-Бее, у которой я останавливаюсь, когда езжу туда. О, если бы я только догадалась позвонить в полицию штата вместо того, чтобы приехать сюда, а я ведь об этом даже не подумала.

Док Стаунтон устало махнул рукой.

— Не вините себя ни в чем, мисс Телли. Первую ошибку сделал я сам, вернее, первые две ошибки. Мне не следовало оставаться здесь той ночью после того, как кот себя убил. Из-за этого мой дом привлек внимание. Да и вчера утром, когда стало известно о смерти Джима Крамера, мне не следовало возвращаться, чтобы собрать свои пожитки. Это была главная ошибка, на ней я и попался.

Он вздохнул.

— Давайте выпьем кофе. Я пил его холодным, но теперь мне есть с кем поговорить, так что могу позволить себе чашечку горячего. Даже могу присесть и попросить вас его приготовить, если только вы будете говорить со мной или я с вами. Может, вдвоем что-нибудь придумаем. Должны придумать.

На кухне он прислонился к стене, пока она поставила кипятить воду для свежего кофе. Говорил в основном он.

— Чужой, — мисс Телли сказала это твердо, когда он впервые упомянул «врага». — Доктор, почему вы не хотите признать, что мы вступили в борьбу с внеземным разумом? Чем же еще это может быть?

— Человеческое существо — мутант, наделенное от рождения каким-нибудь ужасным даром.

— Вы что, правда, в это верите?

— Нет, — ответил Док, — так же, как и в другую возможность — в демона или беса. Но и ее я не исключаю. Пока я не буду полностью уверен в его существовании, я намерен называть это врагом. Дело не в названии, дорогая мисс Телли. У нас достаточно поводов для беспокойства. Прежде всего, главный вопрос: каковы наши шансы на спасение? Конечно, есть надежда, что враг вовсе не намерен держать нас здесь взаперти, пока я не засну.

— А какие вообще у вас есть соображения?

Док рассказал о возможности ранить животное, которое станет очередным хозяином, чтобы выиграть время для бегства.

— Но, — добавил он, — трудно ранить крупное животное из дробовика так, чтобы оно не в силах было ни атаковать, ни убить себя. Нужно раздробить ногу, чтобы обездвижить его.

— А винтовки у вас нет?

— Только двадцать второго калибра. Она лежит в фургоне, и не стоит даже подвергаться риску, чтобы пытаться достать ее. И если бы еще у меня были длинные патроны, но я взял только короткие; я ведь собирался просто стрелять по мишени. У меня есть еще пистолет, но я не настолько хорошо им владею, чтобы пытаться ранить из него нападающее животное.

Док устало помотал головой.

— Я думаю, оно знает об опасности быть раненым, поэтому предпочитает выбирать в хозяева птиц. Даже если только ранить птицу в воздухе, она все равно при падении разобьется о землю… О, Боже, как хочется спать…

— Чем я могу помочь?

— Все время говорите или слушайте. Кстати, я объявил голодовку, чтобы не заснуть, но вам нет нужды к ней присоединяться. Правда, холодильник со вчерашнего дня отключен, так что оттуда ничего брать не нужно. Но у меня много консервов.

Они допили кофе, и мисс Телли налила еще две чашки.

— Благодарю, я не голодна. Но кофе нужно приготовить еще.

— Пожалуйста. Но зачем?

— Видите ли, если он отключил электричество, то может найти способ и газ отключить. А вы ведь не хотите отказаться от кофе, даже если придется пить его холодным?

— Не думаю, что он сможет перекрыть газ, если только не использует человека-хозяина. Нужно гаечным ключом завернуть кран на баллоне с бутаном. Никакому зверю этого не сделать. Впрочем, кофе про запас нам не помешает.

Она поставила воду на плиту, а затем села за стол напротив Дока.

— Как насчет запасов воды? Он не может перекрыть доступ к ней? Может быть, набрать несколько ведер?

— Не думаю, что в этом есть нужда. — Док объяснил, как устроена подача воды. — Конечно, он легко может сломать насос, который подает воду из колодца в бак на крыше, но сам бак очень тяжелый и, по крайней мере, наполовину полон воды. Там не меньше сотни галлонов.

Док отхлебнул кофе.

— Кстати, что касается воды. Я хотел бы принять холодную ванну и переодеться. Думаю, это пойдет мне на пользу. Нужно было вообще-то сделать это с утра.

— Неплохая мысль. Я тем временем что-нибудь съем. Думаю, вам было бы не очень приятно смотреть, как я ем.

— Отлично. Но, пожалуйста, не забывайте смотреть в окна и позовите меня, если заметите что-нибудь необычное. Я накину халат и тут же прибегу.

Он собрался идти, но мисс Телли удержала его на месте. Она, не откладывая, обошла все окна первого этажа и, вернувшись, сообщила, что ничего подозрительного не заметила. Канюки по-прежнему занимались оленем. Никто из них не заинтересовался мертвым быком: видимо, олень больше пришелся им по вкусу.

Док кивнул:

— Я и не думал, что будет что-то подозрительное до тех пор, пока мы не решим бежать. Он пока что не пытался проникнуть в дом, а если бы захотел, то давно уже сделал бы это. Любое крупное животное способно вломиться в эту дверь.

— Или человек. Интересно, почему он не послал против вас человека?

— Нет смысла до тех пор, пока я не попытаюсь бежать. Мне бы хотелось, чтобы он использовал человека. Очень опасно пытаться ранить в ногу разъяренного быка. Что же касается человека, то тут задача куда проще!

— Доктор, а когда я приехала — откуда вы узнали, что я… ну, в общем, не враг? Вы запросто могли бы раздробить мне коленку.

Он засмеялся.

— Мне это и правда не пришло в голову. А если и так, то бык, появившийся за вами, был убедительнейшим опровержением. Я точно установил, что враг не в силах иметь одновременно более одного хозяина.

Док встал и, потянувшись, зевнул во весь рот.

— Пойду приму холодную ванну. Пока будет набираться вода, я обойду окна второго этажа.

Он направился наверх и вернулся спустя полчаса внешне посвежевший. Мисс Телли закончила еду и сидела в гостиной. Док настоял на том, что сам будет время от времени обходить окна. Он объяснил, что куда опаснее оставлять его одного, сидящим в гостиной, в этом случае он легко может заснуть, и тогда все пропало.

Потянулись томительно долгие часы. То он, то она придумывали множество всяческих шагов, от которых после обсуждения отказывались, признав их неразумными или чересчур опасными. Один раз Док проверил, продолжается ли блокада дома снаружи. Он сделал шаг из дома с дробовиком в руках. Увидев кружившую в небе птицу, которая неожиданно начала стремительно падать вниз, он выстрелил, не дожидаясь, пока она приблизится. Но если какие-то дробинки и ранили ее, это было незаметно, и Док вынужден был выпустить еще один заряд. Даже в этом случае пришлось отскочить в сторону, чтобы уклониться от удара. Разрядив дробовик, он дулом столкнул мертвую птицу — снова ястреба — с крыльца.

Кровь забрызгала его ботинки и отвороты брюк. Док поспешил подняться наверх, чтобы принять еще одну холодную ванну и переодеться; он оставил в ванне воду, поскольку решил, что даже и сотни галлонов не хватит, если много раз наполнять ее. Вторая ванна не очень помогла ему; больше того, он чуть было не заснул в ней и понял, что почти полностью исчерпал свои ресурсы в борьбе со сном.

Спустившись вниз, Док сообщил мисс Телли о своем состоянии и попросил ее принести миску с холодной водой и стакан, все время держа его полным. Она должна будет сидеть напротив него со стаканом в руке и плескать водой ему в лицо, как только увидит, что его глаза закрываются.

Она принесла воду и захватила полотенце на случай, если придется плеснуть ему в лицо водой.

В течение последующего часа ей пришлось-таки дважды это сделать. Оба раза он закрывал глаза в тот момент, когда говорил сам, прямо посреди фразы. Третий раз она плеснула водой в лицо Стаунтона около шести часов вечера; скоро должно было стемнеть. Док не думал, что сможет так долго продержаться без сна, но был уверен, что дольше не способен с ним бороться.

Вытерев лицо полотенцем, он встал, слегка шатаясь.

— Мисс Телли, — сказал он, — нет никакого смысла продолжать эту пытку; даже если я положу на кресло гвозди остриями вверх и сяду на них, все равно потеряю сознание. Мы с вами можем предпринять одно из двух действий; оба опасны как для вас, так и для меня, поэтому нужно сейчас принять решение. Первый вариант: я ухожу по направлению к городу или, по крайней мере, до ближайшей фермы, где есть телефон. Я возьму с собой дробовик, а пистолет оставлю вам. Может быть, я преувеличил опасность, и диапазон влияния врага не столь широк. Так или иначе, если это мне удастся, я затем спасу вас. Здесь будет полиция штата с оружием. Если я не смогу прорваться…

— Нет, — твердо заявила мисс Телли, — если уходите вы, то ухожу и я, причем я поведу машину. Или же мы пойдем пешком, если в этом есть преимущество. Но в чем, собственно, оно?

— Просто, если мы пойдем пешком, я смогу бороться со сном. Кроме того, я смогу следить за небом. Я уже говорил, что крупная птица, упав с большой высоты, вполне может пробить крышу вашей машины и убить кого-либо из нас. Но ваш уход со мной вместе не является альтернативой моему предложению. Не знаю, что на самом деле опаснее.

Он на минуту замолчал.

— Итак, мой второй вариант. Я ложусь спать здесь, на диване, но мы предпринимаем некоторые меры предосторожности. Во-первых, вы меня связываете. На кухне имеется пятьдесят футов бельевой веревки, так что вам придется потрудиться. В конце концов, то, что во сне со мной может что-либо случиться, это лишь мое предположение, а я могу ошибаться. Во-вторых, если враг все-таки захватит меня, я буду связан и бесполезен для него; в частности, я не смогу нанести травму вам и не смогу покончить с собой, чтобы он заполучил другого хозяина. А это означает, что вы сможете спокойно поехать в город за помощью.

— Но… чем я смогу помочь… если вы..?

— Мы все равно не предусмотрим все варианты. Но, если вы доберетесь до города, ни в коем случае не торопитесь. Подготовьте свой рассказ: возьмите текст моего заявления со всеми дополнениями и покажите его высшему представителю власти, до которого вы сможете добраться. Тогда они должны будут что-то сделать. Лучше начать с ФБР. Позвоните сперва им и постарайтесь связаться с Роджером Прайсом или Биллом Келлерманом, это мои друзья, и они скорее, чем кто-то еще, отнесутся к вашему сообщению серьезно. Запомните имена или мне стоит записать их?

— Роджер Прайс или Билл Келлерман. Я запомню. Но откуда известно, что поездка в город окажется для меня безопасной? Ну вот, если вы проснетесь… обезумевшим и попытаетесь вырваться из пут или еще что-нибудь в этом роде?

— Если я это сделаю, то вы, само собой, об этом узнаете. Если нет, то придется рискнуть и поступить так же, как действовал я: выйти на крыльцо с дробовиком и посмотреть, не попытается ли кто-либо напасть на вас. При отсутствии какой-нибудь опасности можете идти смело. Или немного переждите, чтобы убедиться, что все спокойно. Коль скоро я надежно связан, тогда неважно — я это или не я — вы можете дождаться шерифа. Он наверняка завтра прибудет. Это наиболее безопасный для вас вариант. Кстати, раньше мне это не приходило в голову. Я так хочу спать, что плохо соображаю.

— Хорошо, — сказала мисс Телли, — это лучше, чем идти в город в одиночку или пытаться убежать вдвоем.

— Идемте, я достану веревку.

Мисс Телли последовала за ним, захватив нож, чтобы разрезать веревку.

В гостиной Док вынул из кармана пистолет и положил на стол рядом с патронами и дробовиком. Затем поставил дробовик к стене.

— Уберите все это с моих глаз, — сказал он. — И нож тоже уберите, когда закончите резать веревку. Свяжите сначала мне руки — сзади, а потом я лягу, чтобы вы могли связать мне лодыжки.

Он отвернулся от нее, скрестив руки за спиной.

— Слушайте, если меня охватит безумие, и я попытаюсь высвободиться, не рискуйте. Ударьте меня по голове рукояткой пистолета, чтобы оглушить. Но постарайтесь не убить меня. Тогда враг, вселившийся в меня, обретет свободу, и вам придется все начать сначала. В случае, если вам не удастся побороть сон до приезда шерифа, он сможет захватить вас.

Мисс Телли затягивала узел.

— Вы уверены, что это менее опасно, нежели попытка добраться до города?

— Полной уверенности, конечно, у меня нет, но думаю — выбранный нами вариант надежнее других.

— Ну что ж, договорились. Как по-вашему, я связала вас достаточно крепко?

— Отлично. К тому же я не смогу дотянуться пальцами до узла. Теперь я лягу и как можно дольше постараюсь бороться со сном.

Это ему не удалось. Как только мисс Телли крепко связала ему лодыжки, Док вздохнул и закрыл глаза. В следующую секунду он уже крепко спал.

Мисс Телли несколько минут смотрела на него. Затем, чтобы убедиться, проник враг в мозг доктора Стаунтона или нет, она взяла дробовик и, открыв входную дверь, посмотрела в небо. Что-то большое и черное падало вниз прямо на нее, но она успела шагнуть назад — это было надежнее, чем стрелять вверх с риском промахнуться. Она отступила в дом и едва успела захлопнуть дверь, как что-то массивное шлепнулось на крыльцо.

То, что упало на крыльцо, еще недавно было канюком, одним из тех, что пировали на мертвом олене. Насытившись, птица улетела на ближайшее дерево, где и заснула.

Мозговика крайне раздосадовало неожиданное прибытие школьной учительницы, этой самой мисс Телли. Он увидел приближавшийся «фольксваген» в тот момент, когда находился в воздухе. Быстро разбившись о землю, он вселился в ближайшего быка. Затем мозговик направил грозного хозяина в погоню за маленькой машиной. Первой мыслью было — сокрушить «фольксваген», но когда Стаунтон выстрелил из дробовика, целясь явно в ноги, чтобы изувечить быка, оставив его в живых, мозговик изменил направление бега так, что Стаунтон был вынужден застрелить его хозяина ради спасения собственной жизни.

Затем, уже в собственном теле — черепашьем панцире, укрытом под деревянными ступенями заднего крыльца, — мозговик долго прислушивался к разговору между мужчиной и женщиной и узнал, что они вполне осознали бессмысленность попыток добраться до города или до ближайшего телефона как пешком, так и в маленьком автомобиле.

Мозговик успокоился и стал слушать дальше. Он поначалу удивился, как много им удалось выяснить, но потом понял, каким образом они добились этого. Но его уже ничего не беспокоило, так или иначе, оба они бессильны.

Однако из дальнейшего разговора он выяснил, что мисс Телли попросила приехать шерифа, и что тот обещал прибыть завтра, но ведь он может передумать и приехать раньше или прислать дежурную машину. Если приедет еще одна машина, то мозговику нужно заранее узнать об этом, чтобы подготовиться к ситуации. Лучше всего — сломать машину и убить находящегося там человека прежде, чем он войдет в дом и присоединится к пленникам.

После этого, поскольку Стаунтон и мисс Телли периодически выглядывали в окна, мозговик несколько раз вселялся в птицу, заставляя ее кружить высоко в небе, наблюдая за дорогой из города и одновременно следя за домом. После всякого подобного полета он уничтожал птицу, разбивая ее о землю, и возвращался в свой панцирь.

Когда Стаунтон сказал, что он больше не в силах бороться со сном, мозговик начал очередной облет территории. Он знал, что это будет, по всей вероятности, последний полет. Поэтому он решил сделать круг пошире, чтобы проверить дорогу на более далеком расстоянии. Из-за этого полета он не услышал последнего разговора Стаунтона с учительницей и не увидел, как она связывала Дока.

Поэтому мозговик был крайне изумлен, когда, собравшись разбить очередную птицу о землю, увидел на крыльце мисс Телли, одну, с дробовиком в руках. Разумеется, он тут же изменил направление и понесся прямо на нее. Его хозяин — канюк, как и было запланировано, погиб от удара.

Оказавшись вновь в своем панцире, он изумился еще больше, увидев, что его потенциальный хозяин, Стаунтон, спит, причем связанный по рукам и ногам. То, что он спит, было неудивительно, а вот то, что он связан…

Это было чертовски умно и очень неприятно. Никто из них об этом не упоминал в разговоре, так что, по всей вероятности, идея пришла внезапно.

Если теперь он вселится в Стаунтона, то окажется беспомощным до тех пор, пока Дока не развяжут. Мозговик напряженно обдумывал положение. Он решил, что риска здесь нет. Женщина не сможет держать Стаунтона связанным бесконечно. А если он захватит мозг Стаунтона, но прикажет его телу спать, то воспользуется этим временем. Он изучит наиболее потаенные мысли и воспоминания Стаунтона и, скажем, к полуночи, позволит ему проснуться, а сам будет в состоянии играть роль Стаунтона весьма тщательно, чтобы не вызвать подозрений у мисс Телли. Тогда она со спокойной душой развяжет Стаунтона. А уж потом… — но дальнейшие планы он сможет продумать в те долгие часы, пока Стаунтон будет спать.

Мозговик вошел в мозг Стаунтона.

И тут он столкнулся с чем-то совершенно для себя новым. Всякий мозг, в который ему приходилось вселяться до сих пор, сопротивлялся доли секунды. В мозгу животного эта борьба была легкой, в трех случаях вселения в человека — яростной, но короткой…

В данном случае все было примерно так же, иной оказалась лишь степень сопротивления. Счет шел уже на секунды — то есть гораздо дольше, чем раньше, — и в этот краткий интервал времени Стаунтон частично сохранял контроль над своим телом. Он отчаянно боролся с вторжением; тело его дернулось, приняв почти сидячее положение, из уст вырвались слова:

— Похоже на… под ступеньками…

Но тут все оборвалось; мозговик одержал победу. Как всегда.

Док Стаунтон глубоко вздохнул, потом еще и открыл глаза. Они встретились с глазами мисс Телли, склонившейся над ним. Спокойно, даже небрежно Док произнес:

— Похоже, мне приснился страшный сон, мисс Телли. Наверное, я слишком устал. Я кричал?

Несколько секунд мисс Телли молчала. Потом сказала очень тихо:

— Да, вы кричали, доктор, если вы и вправду доктор Стаунтон. Вы сказали вот что: «Под ступеньками. Похоже на…» — это все. Что вам приснилось?

— Боже правый, мисс Телли! Разве это можно запомнить! Только смутно… Там был несущийся на меня бык и еще… Да, я и правда, помнится, пытался забраться под ступеньки крыльца, чтобы спрятаться от него, во сне у меня не было оружия… Думаю, что я смогу заснуть снова. Надеюсь, на этот раз без кошмаров.

Он снова закрыл глаза.

— Доктор Стаунтон, вы говорили мне, что «враг», как вы его назвали, находится где-то рядом и даже может прятаться в доме. Вы осматривали дом, в том числе и под лестницей. Кроме того, вы не сказали «лестница», вы произнесли — «под ступеньками». А здесь есть по три ступеньки у переднего и заднего крыльца. Пока еще светло, я схожу посмотрю.

— Мисс Телли, но ведь просто смешно. Это же только сон…

Но он обращался в пустое пространство. Мисс Телли уже вышла через парадную дверь, захватив с собой дробовик и пистолет. И еще фонарик; хотя на улице и было светло, под ступеньками все равно без фонарика ничего не увидишь.

Ступив за порог, она осмотрелась — не готовится ли на нее атака. Вообще-то она догадывалась, что никакой атаки не будет, но удостовериться не мешало. Мисс Телли заглянула с фонариком под ступеньки. Там ничего не было, но она решила, что нужно проверить более тщательно, может, даже порыться в земле. Однако перед этим стоило осмотреть заднее крыльцо. Она обошла дом.

Под задним крыльцом тоже как будто ничего не было, по крайней мере, на первый взгляд. Всмотревшись в освещенное фонариком пространство, она заметила пятно — будто бы в этом месте копали землю. Точно! На земле был отпечаток человеческой руки!

Не обращая внимание на свою одежду, она легла прямо на землю и просунула голову и одну руку под ступеньки.

Потом она стала ковырять и раскапывать землю под отпечатком руки. Земля оказалась рыхлой и там — там что-то было! Похожее на панцирь черепахи, хотя черепахи не живут в сухих норах. Взяв это в руки, мисс Телли выбралась из-под ступеней. На свету, хорошенько рассмотрев его, она обнаружила нечто, похожее на черепаху, только без отверстий для головы, хвоста и конечностей. Она сразу поняла, что перед ней — чужое.

С отвращением мисс Телли выпустила его из рук, затем приставила дуло пистолета к центру панциря — к месту, где у черепахи находится щиток, и нажала курок. Грохнул выстрел.

Из дома донесся ужасающий вопль Стаунтона, как будто крик агонии. Мисс Телли бросилась вокруг дома, так как задняя дверь была заперта, и вбежала внутрь. Она забыла у заднего крыльца дробовик, но пистолет держала в руке.

Док лежал уже на полу, а не на диване, но лежал тихо, с блаженной улыбкой на лице. Он сказал:

— Вы сделали это, мисс Телли. Это был он — первое внеземное существо, которое смогут изучить люди. Мозг в панцире и больше ничего. Даже органов пищеварения у него нет, он абсорбирует пищу через свой панцирь. Не развязывайте меня, мисс Телли. Со мной все в порядке, просто я хочу поскорее рассказать вам то, что узнал. Я узнал нечто такое, что может навсегда лишить сна.

Он вздохнул.

— Бедный маленький чужак. Он хотел всего лишь вернуться к себе домой, но человечеству от этого не поздоровилось бы. Видите ли, мисс Телли, он вселился в мой мозг после короткой борьбы в течение того малого времени, пока я смог сопротивляться, успев сказать лишь несколько слов. Благодарю вас, вы точно поняли их смысл.

При воспоминании об этом мгновении Дока передернуло.

— Но я тоже был в его мозге! Я узнал все, что было известно ему. Включая, хотя это и долгая история, причины выбора им каждого хозяина — будь то человек или животное, и цели, для которых он использовал их.

— Откуда он был? С другой планеты Солнечной системы?

— Нет, его планета находится очень-очень далеко. А знаете, мисс Телли, что еще я выяснил?

Ей не нужно было даже кивать, выражение лица говорило само да себя.

Док продолжал почтительно и тихо:

— Совершенно новая для нас наука, о которой мы даже не подозревали. Путешествие через пространство без ракет — они давно устарели. С теми знаниями, что мне известны теперь, мы через год завоюем космос. Можно освоить все планеты, достойные освоения, года за два. И не только в Солнечной системе, расстояние не имеет значения. Мы сможем путешествовать на Альфу Центавра и на любую другую звезду так же просто, как на Луну.

— Больше того, мисс Телли, путешествовать сможет любом, как только сильные и умные команды астронавтов найдут планеты, пригодные для обитания. Даже люди нашего возраста смогут путешествовать без всяких ограничений. Мисс Телли, как насчет того, чтобы поехать со мной и поработать моим секретарем, пока я приведу в порядок все собранные сведения? А года через три не откажитесь побывать со мной на нескольких планетах. Начнем с коротких визитов на Марс и Венеру. Коротких, потому что нужно будет надевать скафандры. А потом — в любое место Вселенной, где есть планеты земного типа и можно жить без искусственной среды. Куда бы вы хотели отправиться вначале, мисс Телли?

Она поверила ему, хотя, наверное, развязала бы даже в случае сомнений. Сперва — лодыжки, а затем, когда он перевернулся на бок, — запястья. Док сел и прислонился к дивану.

Поскольку она не ответила на его вопрос (она не могла, потому что у нее перехватило дыхание), Док снова спросил:

— Ну что, мисс Телли, по рукам?

Простое «да» она, конечно, могла выговорить и выговорила с пылкостью юной девушки. Но доктор Стаунтон не услышал ее; как только задал вопрос, он крепко уснул, не успев дождаться ее короткого ответа.

Мисс Телли долго смотрела на него. Затем подошла к двери, открыла ее и вышла на крыльцо, на этот раз без оружия, зная, что ей ничто не угрожает.

Она посмотрела вверх. Наступили ранние сумерки, на небе было мало звезд, хотя самые яркие были хорошо видны. Скоро их будет тысячи из тех триллионов…

Ее жизнь, помимо чтения прекрасных книг, была скучной, но не напрасной. Она доживет до того момента, когда начнется истинное становление человечества, а это произойдет, должно произойти. И ей больше никогда не понадобится отдушина в виде чтения фантастики; повседневная реальность отныне превзойдет самую причудливую игру воображения.

Вот и еще больше звезд стало на небе, но одна из тех, что появились первыми — она знала, что это Сириус, — была ярче других. Она смотрела на звезду до тех пор, пока ее очертания не стали расплываться, а затем звезда и вовсе исчезла, потому что глаза мисс Телли наполнились слезами, слезами такой острой радости, что ее невозможно было отличить от боли.

Роланд Топор

ЖИЛЕЦ

пер. Нины Леонтьевой

Часть первая

НОВЫЙ ЖИЛЕЦ

1. Квартира

Трелковский оказался в очень сложном положении: его собирались выкинуть на улицу, но один из приятелей — Саймон — рассказал ему про квартиру на Пиренейской улице. Он сразу же отправился туда, чтобы взглянуть на нее. Поначалу вздорного вида консьержка отказывалась показать ему помещение, однако тысячефранковая банкнота настроила ее на более миролюбивый лад.

— Идите за мной, — проговорила она, впрочем, сохраняя на лице прежнее угрюмое выражение.

Трелковский был добропорядочным, вежливым молодым человеком немногим более тридцати лет от роду, который больше всего на свете ненавидел всяческие сложности. Зарабатывал он немного, ему едва хватало на жизнь, и перспектива потерять крышу над головой грозила самой настоящей катастрофой, поскольку на свою зарплату он никак не мог позволить себе роскошь постоянно жить в гостинице. У него, правда, были кое-какие сбережения в банке, однако он знал, что хозяину квартиры, чтобы получить желаемое жилье, придется заплатить сверху, и потому все свои надежды он теперь связывал лишь с тем, чтобы сумма эта оказалась не слишком большой.

Квартира состояла из двух мрачноватых комнат, но без кухни. Открывавшийся из единственного окна в дальней комнате вид был весьма зауряден. Вернее, вида, как такового, не было. Он разглядел всего лишь причудливо очерченное окно на стене здания, расположенного по другую сторону внутреннего двора. Трелковский подумал, что это, должно быть, одно из окон туалета соседнего дома.

Стены его квартиры были оклеены желтоватыми обоями, на которых, очевидно, от сырости, появилось несколько крупных пятен. Весь потолок был покрыт густой сетью мелких трещин, разбегавшихся в разные стороны и наползавших друг на друга, подобно прожилкам древесного листа. Под ногами тихонько похрустывали осыпавшиеся на пол кусочки штукатурки. В той комнате, где вообще не было окон, отделанный под мрамор камин обрамлял маленький газовый обогреватель.

— Бывшая жиличка выбросилась из окна, — заявила консьержка, на которую вдруг напал приступ дружелюбной разговорчивости. — Вон, посмотрите, куда она упала.

Она подвела Трелковского через узкий, образованный мебелью лабиринт к окну и торжественно указала на останки разбитого стеклянного навеса над внутренним двором, лежащим тремя этажами ниже.

— Она не умерла, — проговорила женщина, — хотя, вроде, должна бы. Лежит в больнице Сан-Антуан.

— А если она поправится? — пробормотал Трелковский.

— Этого можно не бояться, — консьержка залилась омерзительным смехом. — Даже не берите в голову. — Она подмигнула ему и добавила: — Считайте, что вам крупно повезло.

— И какие здесь удобства? — спросил Трелковский.

— Умеренные. Придется немного приплачивать за воду. Трубы совсем недавно сменили. А раньше надо было за водой выходить на лестничную площадку. Вот хозяин и распорядился провести воду.

— А как с туалетом?

— Он вон там. Спуститесь вниз, а потом пройдете по лестнице Б. Оттуда видно окно вашей квартиры. И наоборот. — Она снова бесстыдно подмигнула ему. — А там есть на что посмотреть!

Нельзя было сказать, что Трелковского распирало от восторга, хотя и следовало признать, что квартира действительно оказалась весьма удачной находкой.

— И какая арендная плата?

— Пятьсот сорок тысяч. Сразу за три года вперед из расчета по пятнадцать тысяч франков в месяц.

— Дороговато. Больше четырехсот тысяч я не могу себе позволить.

— Это уже не ко мне. Обговорите это с хозяином. — Очередное подмигивание. — Идите, поговорите с ним. Он живет как раз этажом ниже, так что далеко идти не придется. А мне пора возвращаться — но не забудьте, что я вам сказала. Это ваш шанс, так что постарайтесь не упустить его.

Трелковский проводил ее вниз до дверей квартиры хозяина и нажал кнопку звонка. Открыла ему какая-то старуха, окинувшая его подозрительным взглядом.

— Слепым не подаем, — отрезала она прежде, чем он успел произнести хотя бы слово.

— Я насчет квартиры…

Она хитро прищурилась.

— Какой квартиры?

— Той, что наверху. Могу я увидеть месье Зая?

Старуха оставила Трелковского у дверей. До него донеслось какое-то бормотание, после чего женщина появилась снова и сказала, что месье Зай примет его. Она проводила его в столовую, где за столом сидел этот самый месье Зай, сосредоточенно ковырявший в зубах заостренным концом спички. Коротким жестом он дал понять вошедшему, что сильно занят, после чего опять принялся скрупулезно ковыряться в зубах. Через несколько секунд он извлек оттуда зацепившийся за кончик зубочистки крохотный кусочек мяса, внимательно рассмотрел его, а затем снова сунул в рот и, пожевав, проглотил. Лишь после этого он перевел взгляд на Трелковского.

— Вы уже видели квартиру? — спросил он.

Трелковский кивнул.

— Да. Именно поэтому я и хотел поговорить с вами — обговорить условия аренды.

— Пятьсот сорок тысяч — пятнадцать тысяч в месяц.

— Консьержка так и сказала. Но мне хотелось спросить, это ваша окончательная цена? Дело в том, что я не могу заплатить больше четырехсот тысяч.

Домовладелец нахмурился. Несколько секунд он сидел молча, следя глазами за движениями старухи, убиравшей со стола. Казалось, он мысленным взором окидывал все только что им съеденное, иногда при этом кивая, словно выражая свое одобрение. Наконец он решил вернуться к обсуждаемому вопросу.

— Консьержка сказала вам насчет воды?

— Да.

— В наше время чертовски трудно найти квартиру. Студент платит мне половину этой суммы всего лишь за одну комнату, а живет на шестом этаже. И воды у него нет.

Трелковский откашлялся, желая немного прочистить горло и чувствуя, что все это начинает его раздражать.

— Пожалуйста, поймите меня, — проговорил он, — мне не хотелось бы умалять достоинства вашей квартиры, но, согласитесь, ведь в ней нет даже кухни. Да и с туалетом тоже проблема… Представьте себе, например, что мне станет плохо — хотя такое, правда, случается нечасто, уверяю вас… но вдруг мне посреди ночи понадобится встать и сходить… Согласитесь, это все же не очень-то удобно. С другой стороны, даже если я заплачу вам всего четыреста тысяч, вы ведь получите их наличными.

Хозяин поднял руку, перебивая его.

— Речь не идет о деньгах, и я хотел бы сказать вам об этом прямо, месье…

— Трелковский.

— Месье Трелковский. Я не в таком уж сложном финансовом положении, и мне не нужны ваши деньги, чтобы заработать себе на кусок хлеба. Нет, я сдаю квартиры, потому что у меня есть пустующая жилплощадь, а я знаю, какая это редкость в наши дни.

— Разумеется.

— Однако я человек принципиальный. Я не скряга, но и не филантроп. Пятьсот сорок тысяч — вполне приемлемая цена. Я знаю других домовладельцев, которые потребовали бы за такое же жилье все семьсот тысяч и имели бы на это полное право. Что же до меня, то я прошу всего пятьсот сорок и не вижу никаких оснований снижать цену.

Трелковский слушал эту тираду, чуть кивая головой, словно в знак согласия, и с понимающей улыбкой на устах.

— Разумеется, месье Зай, — проговорил он, — я прекрасно понимаю вашу точку зрения, она вполне разумна. Но… Я могу предложить вам сигарету?

Домовладелец отказался, и Трелковский продолжил:

— В конце концов, мы же не дикари. Мы можем спорить по каким-то вопросам, но в то же время всегда в состоянии попытаться понять друг друга. Вы хотите пятьсот сорок тысяч. Хорошо. Но если придет кто-то, кто согласится на эти пятьсот сорок тысяч, но с условием выплаты денег частями через каждые три месяца, эти три месяца могут потом растянуться на три года. Вы не находите, что гораздо лучше было бы получить четыреста тысяч, но, как говорится, разом?

— Нет, не нахожу. Я лучше вашего знаю, что самое лучшее — это наличными и сразу. Однако я предпочитаю пятьсот сорок тысяч наличными четыремстам тысячам наличных.

Трелковский прикурил сигарету.

— Естественно. И у меня нет ни малейшего желания утверждать, что вы неправы. Но задумайтесь хотя бы на минуту — ведь прошлая жиличка еще не умерла. Возможно, эта женщина потом вернется обратно сюда же. Но даже если она проболеет довольно долго, или не сможет больше взбираться по ступеням лестницы на третий этаж, то ведь всегда сможет поменять квартиру на другую. И вам известно, что по закону вы не имеете права запретить ей подобный обмен. В таком случае вы не получите уже эти четыреста тысяч — вы не получите ничего. Но со мной — со мной вы получите именно эту сумму, у вас не возникнет никаких проблем, и все будет базироваться исключительно на дружеской основе. Никаких проблем для вас, никаких проблем для меня. Ну что, вы могли бы предложить более приемлемый вариант решения?

— Вы исходите из крайне маловероятного развития событий.

— Пожалуй, но ведь такое вполне возможно. А с четырьмястами тысячами наличных у вас не будет никаких проблем, никаких осложнений…

— Так, хорошо — давайте на минуту посмотрим на это дело с другой точки зрения, месье… Трелковский. Я уже сказал вам, что для меня главное заключается не в деньгах. Вы женаты? Извините, что интересуюсь подобными вещами, но речь идет о детях. Это очень тихий и спокойный дом, а я и моя жена — старые люди…

— Ну, уж не настолько вы и стары, месье Зай! — перебил его Трелковский.

— Я знаю, что говорю. Мы оба старые люди и не выносим шума. Поэтому хочу сразу вас предупредить, что если вы женаты и если у вас есть дети, то вы можете предложить мне хоть миллион франков, я и тогда не соглашусь.

— На этот счет можете не беспокоиться, месье Зай. Со мной у вас таких проблем не будет. По натуре я очень тихий человек и к тому же холост.

— С холостяками иногда тоже бывают проблемы. Если квартира вам нужна, чтобы развлекаться с девицами, то в таком случае этот дом явно не для вас. Я лучше соглашусь на двести тысяч, но отдам квартиру тому, кто в ней действительно нуждается.

Трелковский кивнул.

— Абсолютно с вами согласен. Но я и есть тот самый нуждающийся. Я тихий человек, который не любит всевозможных осложнений. И у вас со мной их также не будет.

— Не обижайтесь, что я говорю с вами обо всех этих вещах, — проговорил домовладелец. — Нам надо с самого начала понять друг друга, зато потом мы сможем жить в полном согласии.

— Вы совершенно правы: подобный подход представляется и мне наиболее логичным.

— В таком случае вам следует также знать, что я не потерплю здесь никаких животных — кошек, собак, вообще, любую живность.

— Я и не собираюсь никого заводить.

— Ну что ж, месье Трелковский, естественно, я пока не могу дать вам свой окончательный ответ; об этом не может идти и речи до тех пор, пока та женщина жива. Но, по правде говоря, вы мне нравитесь; вы производите впечатление серьезного молодого человека. Поэтому вот что я вам скажу: приходите в конце недели. К тому времени, надеюсь, я смогу дать вам окончательный ответ.

Перед уходом Трелковский сердечно попрощался с хозяином дома. Когда он проходил мимо комнаты консьержки, та с любопытством глянула на него, не показывая при этом, что они знакомы, и тут же продолжила вытирать передником тарелку.

На тротуаре он остановился, чтобы взглянуть на здание со стороны. Верхние этажи утопали в лучах сентябрьского солнца, что придавало всему дому определенную свежесть. Благодаря этому казалось, будто дом построен совсем недавно. Затем он хотел было перевести взгляд на окно «своей» квартиры, но тут же вспомнил, что оно выходит во внутренний двор.

Все пять этажей были покрашены в розовый цвет, а ставни сверкали канареечной желтизной. Нельзя сказать, что сочетание цветов отличалось безошибочным вкусом и изысканной утонченностью, однако в целом краски придавали всему дому веселый и даже радостный вид. Под всеми окнами третьего этажа были укреплены ящики с зелеными растениями, а на четвертом к ограждению балконов приварены дополнительные металлические рейки, как будто предназначенные для безопасности детей, хотя это и казалось маловероятным, поскольку хозяин объяснил, как он относится к детям в собственном доме. Крыша была заполонена дымоходами всех фасонов и размеров, между которыми прохаживалась кошка, также едва ли принадлежавшая кому-либо из жильцов этого дома. Трелковский улыбнулся, представив себе, что это не кошка, а он сам нежится под лучами солнца. Но затем он заметил, как в окне второго этажа качнулась штора — это были апартаменты хозяина дома, — и поспешил удалиться.

Улица была почти пустынна — сказывалось то, что еще не кончилось обеденное время. Трелковский остановился и купил себе булку с чесночной сосиской, после чего присел на скамейку и принялся за едой обдумывать сложившуюся ситуацию.

В конце концов, нельзя было исключать, что те аргументы, которые он использовал в споре с домовладельцем, окажутся вполне справедливыми, и бывшая жиличка действительно вернется назад и захочет обменять свою квартиру. Вероятно, она и в самом деле поправится — разумеется, сам он искренне желал, чтобы так оно и случилось. Но если получится иначе… то, возможно, она оставит завещание. Какими правами в таком случае будет обладать хозяин дома? Не будет ли Трелковский обязан платить двойную арендную плату — одну хозяину дома, а другую — бывшей жиличке? Ему надо было бы переговорить со своим приятелем Скопом, который работал в адвокатской конторе. Правда, сейчас его не было в городе — уехал куда-то по делам.

«Да, самое лучшее будет сходить в больницу и проведать эту женщину», — подумал он.

Покончив с едой, он снова направился к дому, чтобы задать консьержке еще пару вопросов. С трудом сдерживая раздражение, та сообщила ему, что бывшую жиличку зовут мадемуазель Шуле.

— Бедная женщина! — проговорил Трелковский и записал имя на оборотной стороне конверта.

2. Бывшая жиличка

На следующий день в точно назначенный час для посещения больных Трелковский вошел в дверь больницы Сан-Антуан. Одет он был в свой единственный темный костюм, а в правой руке нес фунт апельсинов, завернутых в старую газету.

Он всегда с неприязнью относился к больницам; ему казалось, что здесь за каждым окном в любой момент может раздастся последний хриплый вздох умирающего и что стоит ему хотя бы на мгновение отвернуться, как из больницы сразу же начнут вывозить трупы. И врачей, и медсестер он считал подлинными чудовищами, живым воплощением бессердечия, хотя и восхищался их преданностью чувству долга.

В окошке для справок он поинтересовался, нельзя ли проведать мадемуазель Шуле. Молодая дежурная просмотрела свои записи.

— Вы член семьи? — спросила она.

Трелковский заколебался. Если он ответит отрицательно, не укажет ли она ему на дверь? Наконец он все же решился и произнес:

— Я ее друг.

— Палата 27, койка 18. Но сначала поговорите со старшей сестрой.

Он пробормотал слова благодарности и вошел в здание больницы. Палата 27 представляла собой громадное помещение, по размерам не уступавшее залу ожидания солидного вокзала. Во всю его длину выстроились четыре ряда коек. Вокруг их белых прямоугольников кое-где кучковались небольшие группки людей, мрачное одеяние которых резко контрастировало с окружающей обстановкой. Это был час «пик» для посетителей. Непрекращающийся гул, походивший на рокот запертого в ракушке моря, давил ему на уши. Неожиданно рядом с ним материализовалась женщина в белом, которая сразу же агрессивно выпятила нижнюю челюсть.

— Что вы здесь делаете? — требовательным тоном спросила она.

— Вы старшая сестра? — в свою очередь спросил Трелковский, а когда челюсть утвердительно дернулась, продолжил: — Моя фамилия Трелковский. Как хорошо, что я вас встретил, потому что в справочном окне мне порекомендовали сначала поговорить с вами. Я насчет мадемуазель Шуле.

— Койка 18?

— Да, мне именно так и сказали. Я могу ее видеть?

Старшая сестра нахмурилась, сунула в зубы карандаш, задумчиво покрутила его пальцами и лишь потом ответила:

— Ее нельзя беспокоить. Вплоть до вчерашнего дня она находилась в коме. Идите, только ведите себя очень тихо и не пытайтесь заговорить с ней.

Трелковскому не составило большого труда отыскать койку под номером 18. На ней лежала женщина с забинтованным лицом; ее левая нога была подвешена на сложной системе блоков, грузов и растяжек. Единственный видимый между бинтами глаз был открыт.

Трелковский и в самом деле очень тихо приблизился к постели. Он не мог точно сказать, заметила ли женщина его появление, поскольку глаз ни разу даже не моргнул, а остальная часть лица была покрыта бинтами, и потому было невозможно определить, какое у нее выражение. Он положил апельсины на прикроватную тумбочку и опустился на маленький табурет.

Женщина оказалась старше, чем он себе ее представлял. Дышала она с большим трудом, а широко раскрытый рот чем-то напоминал черный колодец посередине белого поля. С неожиданным замешательством он заметил, что один из ее верхних резцов отсутствует.

— Вы ее друг?

Он едва было не подпрыгнул от неожиданности, поскольку совершенно не заметил приблизившегося к кровати второго посетителя. И без того влажный лоб Трелковского покрылся бисеринами пота, и он почувствовал себя преступником, которого вот-вот разоблачит свидетель, о существовании которого он совершенно забыл. В мозгу его разом промелькнули десятки самых безумных объяснений и оправданий, но другой посетитель — им оказалась молоденькая девушка — заговорил снова:

— Скажите, ради Бога, что произошло? Вы знаете, почему она пошла на такой шаг? Я поначалу даже не поверила, когда узнала. Ведь я буквально накануне вечером видела ее, и она была в прекрасном настроении! Что же с ней произошло?

Трелковский облегченно вздохнул. Девушка, очевидно, приняла его за одного из членов довольно обширного круга друзей мадемуазель Шуле. При этом она, в сущности, даже ни о чем его не спрашивала, а скорее обозначала свое собственное отношение к случившемуся. Он присмотрелся к ней повнимательнее.

На нее было приятно смотреть, и хотя внешне она едва ли могла быть отнесена к миловидным девушкам, было в ней что-то возбуждающее. Она явно принадлежала к тому типу женщин, которых Трелковский любил вызывать в своем воображении в самые интимные минуты жизни. Что же касалось ее тела, то оно также вполне удовлетворяло его, поскольку отличалось приятной округлостью и в то же время было лишено излишней полноты.

На девушке был надет зеленый свитер, отчетливо подчеркивавший линии ее груди, а благодаря мягкому бюстгальтеру он смог даже разглядеть чуть выступающие соски. Ее темно-синяя юбка задралась намного выше колен, хотя было заметно, что это скорее небрежность, нежели результат тонкого расчета. Тем не менее над эластичной лентой чулок проглядывал весьма значительный участок обнаженного тела. Эта молочно-белая, чуть затененная часть бедра, казавшаяся поразительно светящейся по контрасту с тем местом, где она переходила в еще более темную зону, почему-то буквально заворожила Трелковского, и ему стоило немалого труда отвести взгляд от бедра девушки и снова взглянуть в ее лицо, на котором застыло совершенно банальное выражение. У нее были каштановые волосы, почти такие же карие глаза и большой рот, небрежно подкрашенный помадой.

— По правде говоря, — произнес он, чуть откашлявшись, — я в общем-то не ее друг. Более того, я ее практически не знаю.

Некоторая робость не позволила ему признать, что он вообще ее раньше не знал.

— Но поверьте, мне искренне жаль, и я сильно расстроен из-за всего случившегося.

Девушка улыбнулась ему: — Да, это ужасно.

Она снова повернулась к распростершейся на койке фигуре, которая, казалось, по-прежнему находилась в бессознательном состоянии, несмотря на широко распахнутый глаз.

— Симона, Симона, — пробормотала девушка, — ты узнаешь меня? Скажи… Это я, Стелла. Твоя подруга Стелла. Неужели ты меня не узнаешь?

Глаз Симоны Шуле неподвижно уставился в пространство над собой, словно вглядываясь в какую-то точку на потолке. Трелковский с тревогой подумал: уж не умерла ли она, но в этот самый момент изо рта женщины вырвался протяжный стон — поначалу сдавленный, напряженный, а затем перешедший в невыносимый вопль.

Стелла шумно разрыдалась, чем поставила Трелковского в крайне неловкое положение. Он хотел уже было наклониться к ее уху и прошептать «Ш-шшш», поскольку был уверен, что теперь в их сторону смотрит едва ли не вся палата, единодушно считающая, что именно он повинен в ее слезах.

Он мельком глянул на ближайших соседей, чтобы проверить их реакцию. Слева от него на койке спал старик — от его дыхания одеяло на груди ритмично поднималось и опускалось. Губы его слабо шелестели, выталкивая наружу поток совершенно неразборчивых слов, и в такт движению груди вверх-вниз колыхалась нижняя челюсть, как если бы он сосал громадный леденец. Из угла его рта по щеке стекала кровянистого цвета слюна, терявшаяся где-то под белизной простыни. Лежащий справа толстый крестьянин-алкоголик изумленно взирал на вино и закуски, которые извлекали из корзины столпившиеся вокруг его койки посетители.

Трелковский с удовлетворением обнаружил, что никто даже не посмотрел в их сторону. Через несколько минут к ним подошла медсестра, которая сказала, что им пора уходить.

— Скажите, есть хотя бы какой-то шанс на то, что ее удастся спасти? — спросила Стелла. Она все еще продолжала плакать, хотя уже не так надрывно.

Сестра раздраженно глянула в ее сторону.

— А вы как думаете? — требовательным голосом произнесла женщина. — Если сможем спасти ее, мы ее спасем. Что еще вам хотелось бы знать?

— Но что вы сами об этом думаете? — спросила Стелла. — Это возможно?

Сестра раздраженно пожала плечами.

— Спросите доктора, хотя он скажет вам не больше моего. В подобных случаях… — ее голос приобрел оттенок особой важности, — …ничего нельзя сказать наверняка. Хорошо уже то, что она вышла из комы!

Трелковский чувствовал себя отвратительно. Ему не удалось поговорить с Симоной Шуле, и тот факт, что бедная женщина одной ногой уже стояла в могиле, еще больше расстроил его. Он отнюдь не был эгоистом или, тем более, злым человеком и искренне согласился бы остаться в своем нынешнем нелегком положении, если бы это хоть как-то облегчило ее участь.

«Надо поговорить с этой Стеллой, — подумал он. — Возможно, она скажет мне что-то такое, чего я не знаю».

Но он не имел ни малейшего понятия, как завязать разговор, поскольку девушка по-прежнему продолжала плакать. В самом деле, трудно было затевать разговор о квартире, не подготовив предварительно почву. С другой стороны, он серьезно опасался того, что, едва ступив за порог, девушка протянет ему руку и распрощается с ним еще до того, как он смекнет, что ему надо делать. И как бы в подтверждение того, что подобный исход оказался бы для него не таким уж плохим, он внезапно почувствовал жгучее желание помочиться, что сразу же избавило его от необходимости принимать ответственное решение. Он заставил себя идти медленно, несмотря на то, что больше всего на свете хотел бы сейчас со всех ног броситься на поиски ближайшего туалета.

Наконец он набрался смелости и решил познакомиться с девушкой традиционным способом.

— Не стоит вам так убиваться, — проговорил он как можно более спокойным тоном. — Если хотите, мы могли бы пойти и выпить чего-нибудь. Думаю, это пойдет вам на пользу.

Он тут же до крови прикусил губу, потому что — нужда становилась просто чудовищной, непереносимой.

Девушка хотела было что-то ответить, но на нее неожиданно напала сильная икота, а потому она лишь грустно улыбнулась ему и закивала в знак согласия.

Трелковский обливался потом. Дикое желание молотом колотило в нижнюю часть живота, словно это был громадный кулак сидевшего внутри него боксера. Однако прежде им пришлось выйти из больницы, и он тут же заметил находившееся на противоположной стороне улицы большое кафе.

— Может, сюда зайдем? — спросил он с наигранным безразличием в голосе.

— Как вам будет угодно, — согласилась Стелла.

Он терпел, пока они нашли свободный столик, потом, когда у них принимали заказ, и лишь после этого пробормотал:

— Вы не возражаете, если я на минутку выйду? Мне очень надо позвонить.

Вернулся он уже совершенно другим человеком. Ему хотелось смеяться и петь, причем делать это одновременно, и лишь увидев все еще заплаканное лицо Стеллы, он напустил на себя выражение скорби.

Оба катали между ладонями принесенные официантом стаканы, но продолжали хранить молчание. Стелла постепенно успокаивалась; Трелковский же внимательно присматривался к девушке, выжидая психологически удобного момента, чтобы заговорить о квартире. Не удержавшись от повторного взгляда на ее грудь, он тут же поймал себя на мысли о том, что хотел бы переспать с ней. Под конец он все же собрался с силами.

— Наверное, я так никогда и не пойму самоубийц, — мрачно проговорил он. — У меня нет серьезных аргументов в споре с ними, и все же подобный шаг просто не укладывается в голове. А вы никогда не говорили на эту тему с ней?

Стелла сказала, что этой темы они с Симоной никогда не касались, что они давно знают друг друга и что ей не было известно о жизни подруги ничего такого, что могло бы толкнуть ее на столь отчаянный шаг. Трелковский предположил, что, возможно, причина кроется в несчастной любви, каком-то разочаровании, однако Стелла заверила его в том, что это не так. По ее словам, ничего такого уж серьезною в этом смысле не было. С тех самых пор, как Симона приехала в Париж, — ее родители остались в Туре — она жила одна и изредка встречалась с друзьями. Разумеется, у нее было два-три увлечения, но это так, ничего серьезного, — как говорится, без последствий. Свободное время Симона в основном проводила за чтением исторических романов — сама она работала в книжном магазине.

В рассказе девушки Трелковский не узрел каких-либо препятствий, которые могли бы помешать ему в решении вопроса с арендой квартиры, причем он даже молча обругал себя, когда понял, что подобный исход его откровенно радует. Ему это показалось почти бесчеловечным. Словно в отместку себе, он снова подумал о женщине, попытавшейся совершить самоубийство.

— Может, ей и удастся выкарабкаться, — проговорил он, правда, без особой уверенности в голосе.

Стелла покачала головой. — Не думаю. Вы заметили — она даже не узнала меня. До сих пор не могу прийти в себя от этого. Какой ужас! Нет, сегодня я уже не смогу работать. Весь день просижу дома и буду мучать себя мыслями о ней.

Трелковскому тоже не надо было в этот день идти на работу, потому что для поиска жилья он взял несколько дней отгула.

— Так не годится, — сказал он. — Напротив, вам надо постараться совершенно выбросить все это из головы. Возможно, вам это покажется бестактным, но я бы посоветовал вам сходить в кино. — Он сделал небольшую паузу, а затем поспешно добавил: — Возможно… Если вы позволите… Мне сегодня тоже больше нечего делать. Может быть, мы вместе пообедаем? А потом сходим в кино. Если у вас действительно нет других планов…

Она приняла его приглашение.

Пообедав в ближайшем кафетерии, они зашли в первый попавшийся кинотеатр. Посетителей в нем почти не было, да и сеанс еще не начался, когда он почувствовал, как бедро девушки плотно прижалось к его ноге. Он должен был ответить ей аналогичным образом! Трелковский никак не мог решить, что же именно надо сделать, хотя и понимал, что нельзя просто так сидеть сложа руки.

И тогда он сделал то, что обычно делается в таких случаях, — обнял девушку за плечи. Она сделала вид, что ничего не заметила, но уже через пару секунд он вдруг ощутил сильную судорогу в верхней части предплечья. Начался журнал перед фильмом, а он все продолжал сидеть в этой неудобной позе и не решался посмотреть на девушку. Стелла же еще плотнее прижалась к нему ногой.

Как только начался сам фильм, он снял руку с плеч Стеллы и опустил ее на талию девушки. Теперь он кончиками пальцев касался основания ее груди — той самой груди, которую уже видел раньше, — там, в больнице, под тугой шерстью зеленого свитера. Девушка даже не попыталась оттолкнуть его. Тогда он осторожно подвел ладонь под ткань свитера и, медленно скользя вверх, дотянулся до бюстгальтера, после чего ухитрился просунуть пальцы между грудью и его тонкой нейлоновой оболочкой. Его указательный палец ощутил тугую упругость соска, и он принялся медленно поглаживать его, совершая ласкательные, словно массирующие движения.

У девушки на мгновение перехватило дыхание, после чего она резко заерзала на сиденье, одновременно полностью высвобождая грудь от сдерживающей ткани бюстгальтера. Он почувствовал мягкую, теплую плоть и принялся судорожно скользить ладонью по нежному полушарию.

Но даже делая это, он вдруг снова подумал о Симоне Шуле.

«Возможно, в этот самый момент она умирает…»

На самом же деле она умерла чуть позже — где-то перед заходом солнца.

3. Переезд

Из будки телефона-автомата Трелковский позвонил в больницу, чтобы справиться насчет состояния здоровья бывшей жилички, и ему сказали, что она умерла.

Его глубоко тронул этот безжалостный конец. Ему казалось, что он потерял очень дорогого, близкого человека, и испытал внезапное, прочувствованное сожаление о том, что не знал Симону Шуле раньше, еще в добрые времена ее жизни. А ведь они могли вместе ходить в кино, рестораны, делить мгновения радости, которые она так и не смогла познать вместе с ним. Думая о ней, Трелковский уже не представлял ее, как девушку, которую он видел в больнице, а скорее воображал молоденькой девушкой, рыдающей над каким-то невинным проступком юности. Ему хотелось именно в такие моменты быть с нею вместе, иметь возможность указать ей на то, что все это, в конце концов, всего лишь маленькие огрехи молодости, что ей не надо плакать и что она еще будет счастлива. И еще не надо плакать потому, объяснил бы он ей, что тебе не доведется прожить долгую жизнь, а вместо этого однажды вечером ты умрешь в больничной палате, так толком и не пожив на этом свете.

«Я пойду на похороны. Это самое меньшее, что я теперь способен сделать. Возможно, и Стеллу там увижу…»

Со Стеллой они расстались так, что он даже не узнал ее адреса. Выйдя из кинотеатра, они неловко посмотрели друг на друга, не зная, что сказать. Обстоятельства, при которых они познакомились, вызвали в его душе смутное чувство раскаяния, и потому в те минуты Трелковский испытывал лишь одно-единственное искреннее желание — как можно скорее уйти оттуда. Обменявшись чисто формальными и небрежными фразами насчет того, что обязательно встретятся снова, они распрощались, и каждый пошел своей дорогой.

Уже через минуту вновь охватившее Трелковского острое чувство одиночества заставило его сожалеть о том, что он не воспользовался этим случаем, чтобы избавиться от него. Насколько он мог судить, девушка чувствовала то же самое.

Похорон вообще не было. Тело Симоны Шуле должны были отправить в Тур, чтобы там предать земле, а мессу собирались отслужить в церкви Менильмонтана. Трелковский решил сходить на нее.

Когда он вошел в церковь, служба уже началась. Он тихонько опустился на первый попавшийся стул и огляделся, рассматривая посетителей. Их было немного. В первом ряду он разглядел затылок Стеллы, однако она так ни разу и не обернулась. Он настроился на то, чтобы провести здесь все полагающееся время.

Сам Трелковский никогда не был верующим человеком, хотя искренне уважал это чувство в других людях. Сейчас же его заботило лишь то, чтобы с максимальной точностью имитировать движения и позы присутствующих, в нужные моменты становиться на колени и подниматься вместе со всеми. Однако царившая вокруг скорбная атмосфера постепенно овладела его мыслями. Он был ошеломлен вереницей мрачных мыслей. Сейчас, в эту самую минуту, в этой церкви вместе с ними находилась сама смерть, и он более других ощущал ее присутствие.

Обычно Трелковский не задумывался на тему смерти.

Нельзя сказать, чтобы он относился к ней совершенно безразлично — скорее наоборот, — но, пожалуй, именно по этой причине он старался поменьше о ней думать. Как только он начинал сознавать, что мысли его соскальзывают на этот опасный путь, так тут же пускал в ход целый арсенал уловок, который скопил и отладил на протяжении ряда лет.

В подобные критические моменты он мог, например, начать вслух и громко петь какой-нибудь легкомысленный, дурацкий мотивчик, который когда-то слышал по радио, и это создавало непреодолимый барьер на пути подобных мыслей. Если вдруг это не помогало, он мог сильно, чуть ли не до крови ущипнуть себя или погрузиться в мир сладостных эротических фантазий. К примеру, вызывал в своем воображении увиденную на улице женщину, которая наклонилась, чтобы поправить чулок; женскую грудь, линию которой увидел под блузкой у какой-нибудь продавщицы; или давнее, почти стершееся в памяти сиюминутное и совершенно случайное увлечение. Это была своего рода приманка, и если его рассудок клевал на нее, то затем воображение разыгрывалось неимоверно, и сила его оказывалась поистине огромной. Оно поднимало юбки, разрывало блузки, меняло и расширяло пространство воспоминаний. И мало-помалу в присутствии податливой, извивающейся плоти образ смерти все более стирался, растворялся в отдалении, пока наконец не исчезал вовсе, подобно вампиру, исчезающему с первыми рассветными лучами.

На сей раз, однако, образ не ослаб. На какое-то мгновение у Трелковского возникло ошеломляюще интенсивное, чудовищно реальное ощущение разверзшейся под ногами бездны — у него даже закружилась голова. А затем проступили еще более кошмарные детали: как вгоняют в гроб гвозди, как по его стенкам и крышке тяжело ударяют комья земли, как начинает медленно разлагаться труп…

Он попытался взять себя в руки, но это ему не удалось. Внезапно он почувствовал, что должен немедленно поскрести ногтями собственное тело, дабы убедиться, что в него пока еще не проникли черви. Поначалу он делал это осторожно, а затем все более яростно, неспособный избавиться от ощущение того, как тысячи зловещих, маленьких, извивающихся тварей вгрызаются в его плоть, пробивая себе путь к его внутренностям. Он начал напевать про себя какой-то глупый мотив, но это тоже не помогло. Вслух же петь здесь он не мог.

В качестве последнего спасительного средства он решил сконцентрироваться на мысли о самой смерти. Если бы ему удалось как-то символизировать смерть, то это стало бы своего рода бегством от нее, путем к спасению. Трелковский целиком отдался этой игре и в конце концов набрел на персонификацию, которая удовлетворила его. Вот что он придумал.

Смерть была землей. Вылезавшие из нее и в дальнейшем развивающиеся формы жизни пытались освободиться от ее объятий, устремляя свои взоры к свободным и открытым пространствам. Смерть позволяла им делать все, что заблагорассудится, потому что она была очень пристрастна к идее самой жизни. Она успокаивала себя тем, что внимательно присматривала за своей паствой, а когда подмечала, что та наконец как следует созрела, с жадностью пожирала ее, словно это было какое-то невиданное, сладкое лакомство. Затем она откидывалась на спину и медленно переваривала пищу, сытая, счастливая и удовлетворенная, как изнеженный кот.

Трелковский резко встряхнулся — он не мог больше выносить эту нелепую и нескончаемую церемонию. В дополнение ко всему прочему, в церкви было ужасно холодно; он настолько замерз, что у него заломило в переносице.

«К черту Стеллу. Все, ухожу».

Он осторожно поднялся, стараясь не произвести никакого шума. Когда он подошел к двери и надавил на ручку, та даже не шевельнулась. Охваченный паникой, он поворачивал ручку двери во всех возможных направлениях — все было тщетно. Ничего не получалось. Он уже не решался вернуться на прежнее место; ему было страшно даже просто обернуться, поскольку в таком случае в спину ему обязательно вонзятся осуждающие взгляды. Он отчаянно сражался с дверью, не понимая причины ее сопротивления и быстро теряя надежду. Лишь спустя некоторое время он обнаружил еще одну, довольно маленькую дверь, встроенную в ту, что была побольше, и располагавшуюся примерно в футе или что-то около того правее него. Она открылась без малейшего труда, и уже через мгновение он оказался снаружи.

У него было такое ощущение, словно он только что очнулся от кошмара.

«Месье Зай, наверное, уже готов дать мне свой ответ», — подумал он и решил, не откладывая, встретиться с хозяином дома.

После пещерного холода церкви воздух на улице показался ему теплым и мягким. Трелковский неожиданно почувствовал прилив такого счастья, что невольно рассмеялся. «В конце концов, — подумал он, — я пока еще не умер, а к тому времени, когда этому суждено будет случиться, наука достигнет таких высот, что я проживу лет двести!»

В животе у него заурчало, и он, подобно ребенку, принялся развлекаться тем, что на каждой ступеньке стал портить воздух и краешком глаза поглядывать на выражения лиц идущих сзади людей. Какой-то пожилой, хорошо одетый господин настолько хмуро и сердито посмотрел ему вслед, что он от смущения невольно покраснел и утратил всякое желание продолжать дурацкую забаву.

Дверь ему открыл сам месье Зай.

— А, это опять вы, — произнес он.

— Добрый день, месье Зай. Похоже, вы узнали меня.

— Да, конечно. Вы насчет квартиры, не так ли? Вы заинтересованы в ней, но по-прежнему не хотите заплатить положенную сумму, правильно? И вы считаете меня именно тем человеком, который готов пойти на уступку, так?

— Вам совершенно нет необходимости идти на какие-либо уступки, месье Зай, — поспешно проговорил Трелковский. — Я готов заплатить вам ваши четыреста тысяч франков немедленно.

— Но я хотел получить пятьсот сорок тысяч!

— Всегда ли мы получаем то, что хотим, месье Зай? Например, я бы хотел иметь у себя на этаже туалет, но его ведь там нет, правильно?

Домовладелец расхохотался. Это был густой, сочный смех, в котором почти потонул отголосок сдержанного ответа Трелковского.

— А вы неглупый человек, — наконец проговорил он. — Ладно, остановимся на четырехстах пятидесяти тысячах на-личными и не станем больше возвращаться к этой теме. Договор об аренде я подготовлю завтра. Ну как, довольны?

Трелковский выразил благодарность и спросил:

— Когда я смогу въехать в квартиру?

— Если хотите, так сразу и въезжайте — разумеется, при условии, что внесете деньги вперед. Это не потому, что я вам не доверяю. — Но я и в самом деле вас, в сущности, совершенно не знаю, так ведь? В моем деле, если верить всем и каждому, кто к тебе приходит, далеко не продвинешься. Поставьте себя на мое место.

— Ну что вы, это совершенно нормально! — запротестовал Трелковский. — Я завтра же перевезу часть своих вещей.

— Как хотите. Сами скоро убедитесь, что со мной не так уж трудно иметь дело, если ведешь себя как надо и регулярно платишь за жилье. — Хозяин сделал небольшую паузу, а затем добавил, словно желая привнести в их разговор оттенок большей доверительности:

— А знаете, не так уж плохо, что вы здесь поселитесь. Семья прежней жилички проинформировала меня, что они не собираются забирать мебель, так что все это останется вам. Этого вы, наверняка, не ожидали. Кстати, на размере арендной платы это никак не отразится.

— Ну, — Трелковский пожал плечами, — несколько стульев, стол, кровать и платяной шкаф…

— Вы так думаете? Ну так сходите в город, купите все это там, а потом придите и скажите, что вам удалось найти и во сколько все это обошлось. Так что поверьте моему слову — вам досталось очень неплохое место, и вы сами это прекрасно знаете!

— Я искренне признателен вам, месье Зай, — смиренно пробормотал Трелковский.

— Ох уж эта признательность! — снова раскатисто захохотал хозяин и, почти вытолкав Трелковского на лестничную площадку, захлопнул у него перед носом дверь.

— До свидания, месье Зай! — прокричал Трелковский, но ответа не последовало. Подождав еще несколько секунд, он стал медленно спускаться по лестнице.

Вернувшись в свою старую квартиру, он внезапно почувствовал себя страшно усталым. Даже не разувшись, он завалился на постель и пролежал так довольно долго, полуприкрыв глаза и вяло оглядываясь вокруг себя.

Он так много лет прожил в этой квартире, что даже не мог до конца осознать, что сейчас всему этому настал конец. Никогда уже он не увидит этого места, которое являлось центром всей его жизни. Сюда придут другие люди, которые нарушат существующий ныне порядок, переоборудуют эти четыре стены в нечто такое, что он даже представить себе не мог, и навсегда убьют всякое упоминание о том, что прежде здесь проживал некий месье Трелковский. День за днем он будет все больше и больше исчезать из этой жизни.

Даже сейчас он уже почти не ощущал, что находится здесь у себя дома. Неопределенность ситуации отразилась на последних днях его жизни здесь. Это было подобно последним минутам, проведенным в купе поезда, когда вы знаете, что в любой момент прибудете на вокзал. Он практически перестал заниматься уборкой, вытирать пыль, приводить в порядок бумаги и даже застилать постель. Нельзя сказать, чтобы все это обернулось страшным беспорядком, — не так уж много у него было вещей, чтобы ожидать подобного результата, — и все же сейчас здесь чувствовалась атмосфера запустения, внезапно отложенного отъезда.

Трелковский спокойно проспал до раннего утра следующего дня. Затем он отправился на работу, собрав все свои личные вещи, которые удалось без особого труда упаковать в два чемодана. Отдав ключ консьержке, он заказал такси и отправился по новому адресу.

Остаток утра он провел за тем, что снимал со счета в банке все свои накопления и улаживал с домовладельцем необходимые формальности.

Где-то к полудню он впервые повернул ключ в замочной скважине двери своей новой квартиры. Поставив чемоданы у порога, он не стал проходить дальше, а вместо этого снова спустился и зашел в ресторан, поскольку после вчерашнего ленча вообще ничего не ел.

Покончив с едой, он позвонил начальнику управления и сказал, что уже со следующего дня сможет приступить к работе.

Период переезда закончился.

4. Соседи

Ближе к середине октября, откликнувшись на многочисленные призывы друзей — в первую очередь Скоупа, служившего клерком в адвокатской конторе, и Саймона, который работал коммивояжером и торговал домашней утварью, — Трелковский решил организовать небольшую вечеринку, своего рода «обмытие» новой квартиры, на которую были приглашены некоторые его друзья из офиса, а также все оказавшиеся свободными на тот момент знакомые девушки. Вечеринка состоялась в субботу вечером, так чтобы все могли что следует расслабиться и повеселиться, не заботясь о том, как завтра утром идти на работу.

Каждый принес что-нибудь из еды или выпивки, и все это было разложено на столе. Трелковский попросту не мог запастись достаточным для такой оравы количеством стульев, но под конец смекнул пододвинуть к столу кровать, на которую затем и уселись некоторые из гостей, сопровождаемые смехом девушек и двусмысленными остротами мужчин.

По правде говоря, никогда еще раньше квартира не казалась настолько уютной и ярко освещенной. Трелковскому было очень приятно ощущать себя хозяином всего этого великолепия. Как, наверное, и эта квартира, он еще ни разу в жизни не был объектом внимания столь обширного общества. Все умолкали, когда он рассказывал какую-то историю, смеялись, когда она оказывалась смешной, и иногда даже аплодировали. И, ко всему прочему он слышал, как постоянно произносят его имя. Кто-то говорил: «Я был с Трелковским…», или «В тот день Трелковский…», или «Трелковский как-то сказал…». Да, на некоторое время он стал настоящим королем.

Он никогда не умел пить помногу, однако, не желая разбивать компанию и нарушать веселье остальных, прикладывался к рюмке даже чаще других гостей. Число пустых бутылок неумолимо возрастало, а девушки не переставали втихую раззадоривать пьющих. Вскоре кто-то высказал идею, что освещение в комнате слишком режет глаза, и будет гораздо лучше, если они вообще выключат свет и зажгут лишь лампу в соседней комнате, а дверь между ними оставят открытой. После этого все повалились на постель. Трелковский вполне мог бы даже заснуть в этом полумраке, однако соседство такого количества женщин, а также то обстоятельство, что у него начала побаливать голова, заставляли его как-то держаться.

Скоуп и Саймон заспорили между собой, где лучше проводить отпуск, — на море или в горах.

— Разумеется, в горах, — проговорил Саймон довольно хмельным голосом. — Это самое прекрасное на земле место. А ландшафт какой! А озера! Леса! А воздух — такого воздуха в городе ты никогда не встретишь. Когда я нахожусь в горах, то встаю в пять часов утра, беру с собой холодный провиант и с рюкзаком за спиной ухожу на весь день. И, скажу я вам, побыть вот так одному, наедине с самим собой, поднявшись на тысячи футов к небу, видеть у себя под ногами восхитительную панораму — нет, лучшего на свете отдыха не сыскать.

Скоуп рассмеялся.

— Ну уж, нет, это не для меня! Каждую зиму, — впрочем, летом тоже — то и дело слышишь о том, как кто-то сорвался с утеса, оказался засыпанным ужасной снежной лавиной или на несколько дней застрял в кабине подвесной дороги.

— То же самое тебя может поджидать на морском берегу, — возразил Саймон. — Люди тонут чуть ли не каждый день. Этим летом, как ни включишь радио, так только об этом и слышишь.

— Эти вещи никак между собой не связаны. Те, которые тонут, на самом деле просто идиоты, которым хочется покрасоваться, — вот и заплывают, куда не нужно.

— Точно так же и в горах. Уходят в одиночку, без достаточной экипировки, неподготовленные…

Постепенно к спору стало подключаться все больше людей. Трелковский сказал, что в этом вопросе он не делает для себя каких-либо предпочтений, хотя ему и казалось, что атмосфера в горах все же более здоровая, чем на море. Кто-то поддержал его мнение, добавив к этому собственные вариации аналогичных доводов, но в конечном счете полностью извратив суть сказанного.

Трелковский слушал все это вполуха. Гораздо больше его интересовала девушка, расположившаяся на противоположном конце кровати. Она откинулась назад и полулежа пыталась разуться, но не прибегая к помощи рук, а просто стаскивая задник левой туфли мыском правой. Когда та наконец свалилась на пол, она проделала ту же операцию, поменяв ноги и поддевая ногой в нейлоновом чулке пятку второй туфли, пока та также не упала под стол. После этого девушка повернулась на бок, подтянула обе коленки к груди и застыла в неподвижной позе.

Трелковский пытался определить для себя, была ли она симпатичной, но так и не пришел к какому-либо выводу. Однако вскоре он заметил, что девушка снова зашевелилась и стала то вытягивать обе ноги, то обратно поджимать их к груди, как при плавании, и при этом постепенно приближаться к тому месту, где сидел он сам. Слишком оглушенный выпитым вином и усиливающейся головной болью, он был не способен пошевелиться и лишь изумленно наблюдал за ее телодвижениями.

Изредка он ухватывал разрозненные отрывки продолжавшегося разговора, которые доносились до него, словно откуда-то издалека.

— О, нет, вы неправы… море… влажность… более умеренный климат.

— Прошу прощения… кислород… два года назад… с друзьями…

— Быки… коровы… рыбалка… болезнь… смерть…

— Давайте сменим тему…

Девушка опустила голову Трелковскому на колени и так замерла, а он почти автоматически принялся накручивать локоны ее волос себе на палец.

«Почему я? — подумал он. — Судьба так неожиданно улыбнулась мне, но вместо того, чтобы пользоваться случаем, я мучаюсь от головной боли. Ну, что я за идиот…»

Видимо, потеряв с ним терпение, девушка наконец ухватила ладонь Трелковского и положила ее себе на левую грудь.

«И что дальше?» — подумал он и в тот же момент решил, что самое разумное с его стороны будет не шевелиться вовсе.

Почувствовав тщетность всех своих предыдущих попыток, девушка пододвинулась чуть дальше вперед и опустилась затылком ему на грудь. После этого она стала легонько тереться головой, явно в надежде возбудить его, а когда он и после этого продолжал сидеть, словно каменный, через брючину ущипнула его за бедро. Трелковский же с надменным равнодушием позволял ласкать себя, храня на губах высокомерную ухмылку. Чего хотела эта маленькая дурочка? Соблазнить его? Но почему из всех она выбрала именно его?

Он резко дернулся и поднялся, чуть ли не гневно откинув голову девушки. Наконец он все понял. Ее интересовала его квартира. Теперь он узнал ее — это была Люсиль. Она пришла с Альбертом, который сказал ему, что та недавно развелась, но квартира осталась за мужем. Вот оно что — за ним ухаживали всего лишь ради его собственной квартиры!

Трелковский громко рассмеялся. Чтобы слышать друг друга на фоне всеобщего гомона, спорщики были вынуждены повысить голос. Девушка на кровати принялась всхлипывать. Именно в этот момент кто-то постучал в дверь.

Мгновенно протрезвев, Трелковский пошел открывать.

На лестничной площадке стоял мужчина — высокий, очень тощий, и невероятно бледный. На нем был длинный темно-красный банный халат.

— Месье..? — пробормотал Трелковский.

— Месье, вы слишком шумите, — угрожающим тоном проговорил мужчина. — Уже второй час ночи, а вы подняли невообразимый шум.

— Но, месье, — проговорил Трелковский, — у меня собралось всего лишь несколько друзей… И разговариваем мы совсем тихо…

— Тихо? — возмутился мужчина, и голос его соответственно повысился. — Я живу прямо над вами и могу различить буквально каждое сказанное вами слово. Перетаскиваете туда-сюда стулья, без конца ходите, топаете каблуками. Это невыносимо. Прекратится это когда-нибудь или нет?

Теперь он уже почти кричал, и Трелковский хотел было уже сказать ему, что это он скоро разбудит весь дом, но потом смекнул, что незваный гость, скорее всего, именно к этому и стремился: привлечь всеобщее внимание к непотребному поведению нового жильца.

На лестничном пролете, ведущем на четвертый этаж, уже стояла какая-то старуха, плотно завернутая в ночной халат и всем телом подавшаяся вперед в попытке увидеть сцену у распахнутых дверей.

— Послушайте, месье, — поспешно проговорил Трелковский. — Искренне прошу простить меня, если мы разбудили вас. Мне и в самом деле очень неловко. Уверяю вас, что мы будем более…

Однако тот, похоже, уже основательно распалился.

— Что это за дела — будить человека во втором часу ночи? Как вы можете себя так вести?

— Мы постараемся больше не шуметь, — повторил Трелковский, также чуть повышая тон, — но вам бы следовало…

— Никогда не видел ничего подобного! Надо же, поднять такой шум! Вам что, совершенно наплевать на соседей? Конечно, очень хорошо вот так веселиться, но кое-кому завтра идти на работу!

— Завтра воскресенье, и я совершенно не понимаю, почему я не могу в субботу вечером пригласить к себе нескольких друзей.

— Даже в субботу вечером, месье, нельзя позволять себе устраивать такой бедлам!

— Хорошо, — снова пробормотал Трелковский, — мы будем вести себя тише. — После чего захлопнул дверь.

До него еще доносилось ворчание соседа, после чего тот, похоже, заговорил со старухой, поскольку послышался женский голос. Минуты через две все снова стихло.

Трелковский приложил руку к сердцу и обнаружил, что оно бьется вдвое чаще обычного. На лбу у него выступил холодный пот.

Компания, мгновенно умолкшая было при появлении в дверях постороннего человека, снова затеяла какой-то спор. Всем хотелось высказать свое мнение по поводу «таких вот» соседей. Стали упоминать каких-то друзей, которые сталкивались с аналогичными проблемами, и говорить, как они в этой связи поступали. Постепенно все стали высказываться на тот счет, каким образом лучше всего противостоять подобным наскокам. Не ограничившись описательными средствами речи, гости принялись подкреплять их красноречивыми примерами, что звучало гораздо более эффектно. Один из явно порадовавших всех вариантов заключался в том, чтобы просверлить в потолке дырку и через шланг запустить в верхнюю квартиру ядовитых пауков или скорпионов. Предложение это было встречено громогласным хохотом.

Трелковский пребывал в состоянии тихого ужаса. Всякий раз, когда гости повышали голос, он произносил: «Ш-шшш!», да так энергично, что скоро все стали подтрунивать над ним, смеяться и разговаривать еще громче, явно желая подзадорить его. К этому времени он уже настолько сильно ненавидел гостей, что совершенно забыл про свои обязанности и манеры гостеприимного хозяина.

Он прошел в соседнюю комнату, принес их верхнюю одежду и стал поспешно раздавать присутствующим, не особенно обращая внимания на то, кому что давал, после чего едва ли не вытолкал всех на лестничную площадку. Словно бы в отместку ему, они всю дорогу вниз не переставая смеялись над тем, как сильно вся эта сцена на него повлияла. Он поймал себя на мысли, что с удовольствием опрокинул бы на их головы котел с кипящим маслом, после чего вернулся в квартиру и запер за собой дверь. Обернувшись, он задел локтем стоявшую на столике пустую бутылку и та свалилась на пол, издав при этом звук, похожий на артиллерийский залп. Последствий не пришлось долго ждать — снизу в потолок ожесточенно застучали. Хозяин дома!

Трелковскому было стыдно; настолько, что, казалось, он с головы до пят покрылся пунцовой краской стыда. Стыдно за все — и за себя самого, и за свое поведение. Каким же отвратительным человеком он оказался. Невообразимый шум, который подняли его гости, перебудил весь дом! Неужели он на самом деле столь наплевательски относится к правам других людей? Имел ли он вообще право жить в нормальном, цивилизованном обществе? Ему захотелось сесть и расплакаться. Что же он мог сказать в свое оправдание? И как в этой связи можно теперь защититься перед лицом неопровержимых свидетельств всего этого шума и гама? Мог ли он теперь сказать: «Да, я виноват, но у меня имеются некоторые смягчающие обстоятельства»?

Трелковский чувствовал, что не в силах даже попытаться навести в квартире прежний порядок. Он слишком отчетливо представлял себе, как сейчас прислушиваются соседи, ожидая малейшего предлога, чтобы снова забарабанить ему в пол или в дверь. Прямо там, где стоял, он разулся и осторожно пересек комнату, чтобы выключить свет. После этого на ощупь он пошел сквозь темноту — вытянув руки и растопырив пальцы, чтобы, не дай Бог, не наделать нового шума, столкнувшись с каким-то предметом мебели, — добрел до кровати и, не раздеваясь, рухнул на нее.

Ясное дело, завтра ему предстоит разговор с соседями. Но хватит ли у него смелости для подобного противостояния? При одной лишь мысли об этом он почувствовал, как последние силы покидают его. Что он скажет им, если домовладелец потребует оправданий?

Он страшно разозлился на себя. Какая глупость была организовать подобную вечеринку, тем более в подобном доме! Не было лучшего способа лишиться столь долгожданного жилья. Ну надо же — угрохать уйму денег и так легкомысленно подорвать доверие к себе. Он противопоставил себе буквально всех обитателей дома. Ничего себе, хорошенькое начало!

С этой зудящей мыслью он наконец провалился в сон.

Страх перед возможностью встречи с кем-то из раздраженных соседей заставил его все воскресное утро не переступать порога собственной квартиры. При этом следовало признать, что он отнюдь не испытывал переизбытка энергии во всем теле. Ему казалось, что на голове у него болит каждый волосок и что стоит ему поглядеть по сторонам, как глаза тут же вывалятся из глазниц.

Вся квартира являла собой зрелище полнейшего разгрома, словно специально вознамерилась цинично показать ему оборотную сторону всех вещей. Буквально в каждом углу валялись какие-то осколки и обломки, похожие на мусор, выброшенный на морской берег и оставшийся там после отлива: пустые бутылки; пепел, плавающий в лужах кофейной жижи на донышке чашек; куски разбитой тарелки; ошметки пищи, вдавленные в пол безжалостными и беззаботными каблуками; стаканы, запачканные красным вином и окурками сигарет.

Трелковский сделал все, от него зависящее, чтобы навести хоть какой-то порядок, но под конец обнаружил, что мусорное ведро переполнено до предела. Мысль о необходимости вынести его во двор до ночи ужаснула его, а потому вплоть до наступления темноты ему предстояло терпеть этот затхлый, тошнотворный запах, безжалостно при каждом вздохе напоминавший, что он натворил.

Под конец он пришел к выводу, что не в силах терпеть подобной вони, и даже схватка с соседями казалась ему более приемлемой. Спускаясь по лестнице, он предпринял мужественную попытку что-то насвистывать себе под нос — разумеется, никто из них не осмелился бы выговаривать ему, увидев его в столь веселом и уверенном состоянии. На его беду на площадку второго этажа он спустился в тот самый момент, когда месье Зай открывал дверь, чтобы выйти наружу. Пути назад для Трелковского были отрезаны.

— Добрый день, месье Зай, — поспешно проговорил он. — Прекрасный день сегодня, вы не находите? — После чего понизил голос до доверительного шепота и добавил: — Мне ужасно неудобно за вчерашний вечер, месье Зай, но я даю вам слово, что ничего подобного больше не повторится.

Домовладелец холодно глянул на него.

— Хотелось бы на это надеяться. Вы разбудили не только меня, но и мою жену, и мы после этого до самого рассвета не могли сомкнуть глаз. Да и соседи тоже жаловались. Что все это значит?

— Мы просто праздновали… — Трелковский заколебался, — …да, веселились по поводу того, что мне ужасно повезло найти такую великолепную квартиру. Просто несколько моих друзей и я сам — мы подумали, что можем организовать, э… нечто вроде обмытая, но, разумеется, чтобы никому не помешать. Но вы ведь знаете, как в подобных случаях бывает, — питаешь самые добрые намерения и в мыслях не имеешь причинить кому-то беспокойство, болтаешь, веселишься… и все вдруг начинают говорить разом, а потом и сам не замечаешь, как стараешься перекричать остальных… Нет, правда, мне чертовски неловко, и я уверяю вас, что больше ничего подобного не повторится.

Теперь домовладелец смотрел на Трелковского прямо в упор.

— Рад слышать от вас подобные слова, месье Трелковский, и, надеюсь, вы произнесли их вполне искренне, поскольку в противном случае… Скажу прямо, я всерьез продумывал конкретные шаги, чтобы исправить сложившуюся ситуацию. Весьма серьезные шаги. Я не могу допустить, чтобы жилец моего дома вносил в окружающую обстановку сумятицу и беспорядок; я этого просто не потерплю. Поэтому на первый раз давайте забудем об этом инциденте, однако им и ограничимся. Не допускайте впредь ничего подобного. В наше время не так-то легко найти жилье, и тем более глупо потерять то, что с таким трудом нашел. Запомните это.

В последующие дни Трелковский старался не давать соседям ни малейшего повода быть недовольными им. Его радиоприемник был приглушен настолько, что он едва различал доносившийся из него звук, а в десять часов он уже лежал в постели и читал. Зато в будущем он сможет спускаться вниз с гордо поднятой головой; теперь он стал примерным жильцом или что-то вроде того. Однако он никак не мог избавиться от ощущения, что, несмотря на все его безупречное поведение, ему все еще не до конца простили ту злосчастную вечеринку.

В общем-то, ему нечасто приходилось видеться с жильцами соседних квартир, однако временами он все же был вынужден сталкиваться с ними на лестнице. Разумеется, он не мог с определенностью сказать, были ли это действительно его соседи, или кто-то из их родственников или друзей, а то и вовсе случайные торговцы, предлагающие свой товар. Однако, не желая показаться невежливым, он говорил «доброе утро» буквально каждому встречному. Если при этом он был в шляпе, то неизменно приподнимал ее и легонько кланялся, а если таковая отсутствовала, то характерным движением руки имитировал аналогичный жест. Завидев впереди себя кого-либо, он всякий раз отступал на шаг, а то и вовсе вжимался спиной в стену лестницы или лестничной площадки, после чего широко улыбался и, взмахнув рукой, приговаривал: «Только после вас, месье» (или, соответственно, «мадам»).

В той же манере он никогда не забывал при встрече пожелать доброго утра или вечера консьержке, но та по-прежнему реагировала на его приветствия отсутствующим взглядом, в котором не проскальзывало ни малейшего намека на узнавание, всякий раз лишь с любопытством разглядывая его, словно искренне удивляясь подобным встречам. Помимо же этих случайных встреч на лестнице, Трелковский не поддерживал абсолютно никаких контактов с соседями. Он никогда больше даже не видел того высокого бледного мужчину в банном халате, который приходил к нему со своими возмущенными жалобами. Однажды, когда он подошел к туалету, дверца того оказалась заперта, и изнутри донесся голос: — «Занято!» Ему показалось тогда, что это был голос того самого высокого бледного господина, однако, поскольку он не дождался его появления, — ему не хотелось смущать своим присутствием человека и заставить его краснеть при мысли о шелесте туалетной бумаги, он так и не смог проверить свою догадку.

5. Загадки

Теперь, где бы друзья Трелковского ни встречали его, они тотчас же начинали над ним насмехаться. Когда же коллеги по работе узнали про тот случай, они тут же присоединились к общему улюлюканью по поводу его панического поведения.

— Зря ты позволяешь им запугивать тебя, — продолжал увещевать его Скоуп. — Если ты так и будешь все это покорно сносить, они сядут тебе на голову. Поверь мне, надо вести себя так, словно они не существуют вовсе, и тогда им скоро надоест приставать к тебе.

Однако, несмотря на все свои попытки, Трелковскому не удавалось вести себя так, «словно они не существуют вовсе».

Не было ни минуты, когда он, находясь у себя в квартире, мог бы отделаться от мысли, что со всех сторон — у него над головой, под ним, справа и слева — его окружают недоброжелательно настроенные соседи. Но даже если временами ему действительно удавалось забыть про этих людей, они тут же напоминали ему о своем существовании. Не то, чтобы сами поднимали какой-то невообразимый шум — нет, разумеется, ничего подобного не было; это был обычный набор знакомых звуков: едва слышное поскрипывание половиц, приглушенный кашель, металлический скрежет дверных петель.

Изредка кто-нибудь из них стучал в дверь. Трелковский открывал, но на лестничной площадке никого не оказывалось. Он подходил к перилам и заглядывал вниз, вверх. Иногда замечал, как этажом ниже закрывалась чья-то дверь, либо кто-то начинал нетвердой походкой спускаться по лестнице. Однако ничего такого, что имело бы непосредственное отношение к нему самому, не было.

По ночам он внезапно просыпался от чьего-то храпа, хотя в кровати рядом с ним никто и никогда не лежал. Звук исходил откуда-то еще — храпел кто-то из соседей. Трелковский часами молча и неподвижно лежал, не сомкнув глаз, вслушиваясь в сонные шорохи неведомого ему субъекта. Временами он пытался мысленно воссоздать образ этого загадочного человека. Мужчина или женщина с широко раскрытым ртом, простыня задралась настолько высоко, что прикрывала нижнюю половину лица, либо, напротив, сползла вниз, оставляя плечи и грудь неприкрытыми. Одна рука, возможно, свешивалась с края кровати. В конце концов ему удавалось заснуть, но несколько минут спустя он снова просыпался — уже от звонка будильника. После этого снова наступала тишина, когда чья-то рука где-то за стеной нажимала на невидимую кнопку на часах. Трелковский также принимался ощупывать свой собственный будильник, хотя толку от этого не было никакого.

— Увидишь, — как-то сказал Скоуп, — со временем ты к этому привыкнешь. Ведь раньше, в других местах, у тебя тоже были соседи, но ведь ты же так на них не реагировал.

— Если ты перестанешь шуметь, — продолжал эту мысль Саймон, — они решат, что одержали победу. И тогда уже от тебя не отстанут. Сюзанна сказала мне, что когда они только переехали в их новую квартиру, соседи тоже пытались было шуметь по поводу их ребенка. Так вот, тогда ее муж купил барабан и всякий раз, когда ей кто-то начинал выговаривать насчет младенца, он часами стучал в него. С тех пор больше их никто не беспокоил.

Трелковский искренне восхищался мужеством мужа Сюзанны, который казался ему большим и сильным. Надо бы и ему вести себя точно так же. Правда, сам он был маленьким и тщедушным, хотя тоже не хотел, чтобы им помыкали только из-за его скромных габаритов. С другой стороны, Трелковский никак не мог взять в толк, почему в таком случае они не решились просто побить его? Разумеется, будь он здоровым и сильным, они бы не решились даже попытаться сделать это, но он же был слабым, более того, почти тщедушным. Возможно, они просто решили, что все это неважно, — а это и в самом деле было неважно. Проблема заключалась в том, все ли соседи думали таким же образом? В его случае — что произойдет с его соседями, если он станет вести себя, как ему заблагорассудится? Но в то же мгновение он вспомнил один из пунктов договора об аренде, в котором прямо говорилось, что играть на музыкальных инструментах в доме не разрешается, а уж на барабане тем более.

Когда у себя в офисе у него случалось что-то подобное, например, он ронял на пол книгу или стакан для карандашей, его коллеги принимались колотить кулаками в стену и кричать: «Вы опять мешаете нам спать?», или «Сколько еще будет продолжаться этот шум?» При этом они, как дети, покатывались со смеху, замечая на лице Трелковского выражение ужаса. Он понимал, что все это делалось в шутку, но все равно, как он ни старался оставаться спокойным, сердце его всякий раз билось так сильно, что готово было вот-вот выскочить из груди. Он улыбался, как будто ему тоже было весело, хотя на самом деле чувствовал себя несчастным.

Как-то однажды Скоуп пригласил его к себе домой.

— Сейчас увидишь, — сказал приятель, — как я отношусь к подобным вещам.

Как только они переступили порог квартиры, он включил проигрыватель и до отказа повернул ручку громкости. Объятый безмолвным ужасом, Трелковский слушал грохот басов, пронзительное визжание высоких тонов и стрекот ударных. Ему казалось, что он сидит в самом центре оркестра, и у всех, в первую очередь у соседей, должно было возникнуть такое же ощущение. Трелковскому показалось, что от смущения и стыда он покрылся пунцовой краской. В те минуты ему больше всего на свете хотелось лишь одного: убавить громкость и восстановить в комнате тишину и покой.

Скоуп злобно рассмеялся.

— Ну, в чем дело? — спросил он. — Ты что, шокирован? Не обращай внимания — скоро сам увидишь; я знаю, что делаю.

Трелковский мобилизовал всю свою волю, заставляя себя оставаться в кресле. Ну надо же, разве так можно? Что соседи подумают? Ему казалось, что это была вовсе не музыка, а оглушительная, непристойная отрыжка — адский шум, исторгаемый организмом, которому полагалось вести себя благопристойно.

Наконец он потерял всякое терпение.

— Сделай, пожалуйста, потише, — робко попросил он.

— Нет, пусть останется, как есть, — произнес Скоуп, стараясь перекричать звуки музыки. — Почему тебя это должно беспокоить? Я тебе сказал, что знаю, что делаю. — И добавил со смехом. — Они уже привыкли к этому.

Трелковский поднес ладони к ушам.

— Но это же слишком громко, даже для нас.

— Ты к подобному не привык, да? Ну так почему бы тебе не расслабиться немного, коль скоро не можешь позволить подобное у себя дома!

В этот момент кто-то постучал в дверь — Трелковский аж подпрыгнул на месте.

— Сосед? — с тревогой спросил он.

— Наверное. Смотри, как надо улаживать такие дела.

Разумеется, это был сосед.

— Прошу извинить меня за беспокойство, месье, — начал тот. — Я вижу, у вас гости… Но не мог бы я попросить вас немного убавить звук; видите ли, моя жена больна…

Лицо Скоупа покрылось пунцовыми пятнами гнева.

— Вот как! Она больна! И что же, по-вашему, в данной ситуации должен делать я? Вообще перестать из-за нее жить? Если она больна, почему бы ей не лечь в больницу? Можете приберечь свои слезливые истории для кого-нибудь другого, на меня они не действуют! Я слушаю свои записи тогда, когда хочу, и так громко, как мне нравится! Я немного глуховат, однако не намерен по этой причине отказывать себе в удовольствии послушать музыку!

Он вытолкал соседа на лестничную площадку и захлопнул дверь у него перед носом.

— И не вздумайте шутки со мной шутить, — прокричал он через дверь. — Я знаком со старшим инспектором полиции!

Затем он с широкой улыбкой на лице посмотрел на Трелковского.

— Ну как, видел? Наилучший способ избавиться от них.

Трелковский ничего не сказал. Он был просто не в силах что-либо сказать. При малейшей попытке произнести хотя бы слово он неминуемо подавился бы им. Он был не в состоянии смотреть на человека, которого бы унижали подобным образом. До сих пор у него перед глазами стояло выражение лица соседа, когда тот буквально отскакивал под ударами разгневанных выкриков Скоупа. Глаза мужчины красноречиво указывали на глубину его смущения. Что он мог сказать своей жене, вернувшись к себе в квартиру? Станет ли он изображать, что кричал именно он, или попросту признает постыдное поражение?

Трелковский был просто сражен.

— Но если его жена и в самом деле больна… — пробормотал он.

— Ну и что? Да меня ничуть не волнует его жена. Я же не отправляюсь к нему, чтобы попросить вести себя потише, когда болен я сам. И уж больше он сюда не придет, могу гарантировать.

К счастью, Трелковский никого не повстречал на лестнице, когда выходил. Ничего не говоря вслух, он, однако, поклялся про себя, что больше не ступит ногой в дом Скоупа.

— Если бы ты видел лицо Трелковского, когда я вышвырнул того типа, — сказал Скоуп Саймону. — Казалось, он не знал, под какой стол залезть!

Оба дружно захохотали. В тот момент Трелковский ненавидел их обоих.

— А может, он и прав в этом, — сказал Саймон. — Взгляни-ка вот на это. — Он извлек из кармана газету и развернул ее. — Как тебе такой заголовочек? «ПЬЯНИЦА В ТРИ УТРА РАСПЕВАЛ АРИЮ ИЗ „ТОСКИ“ И БЫЛ ЗАСТРЕЛЕН СОСЕДОМ ИЗ ПИСТОЛЕТА». Интересно, ты не находишь?

Трелковский и Скоуп принялись вырывать у него газету, но Саймон взмахом руки остановил их.

— Не будьте такими нетерпеливыми, — сказал он. — Я сам вам прочитаю. — «Для жильцов дома номер 8 по авеню Гамбретта в Лионе прошлая ночь оказалась наполненной активной деятельностью, а для одного из них стала и вовсе роковой. Месье Луи Д., сорока семи лет, холостяк, занимавшийся торговлей мануфактурой, отмечал с друзьями выгодную сделку и основательно напился. Вернувшись к себе домой в три часа утра, он вздумал порадовать жильцов некоторыми оперными ариями, поскольку всегда гордился своим голосом. После нескольких фрагментов из „Фауста“ он перешел к „Тоске“, когда один из соседей, месье Жюльен П., пятидесяти лет, женатый, виноторговец, попытался было призвать его к порядку. Месье Д. отказался внять призывам и в подтверждение своих намерений продолжить концерт вышел на лестничную площадку, где продолжил пение. Тогда месье П. вернулся к себе в квартиру, взял автоматический пистолет и разрядил обойму в незадачливого пьяницу. Месье Д. немедленно отвезли в близлежащую больницу, где он вскоре по прибытии скончался. Убийца арестован».

Пока Саймон читал, а Скоуп заливисто хохотал, Трелковский чувствовал, как у него в горле образуется громадных размеров ком. Он судорожно сжал зубы, чтобы не разрыдаться на месте. Подобное нередко случалось с ним и раньше, в том числе по самым нелепым причинам, причем его самого подобные сцены смущали гораздо больше, чем окружающих. В таких случаях его охватывало непреодолимое желание удариться в слезы, отчего он был вынужден многократно высморкаться, хотя и не чувствовал ни малейших признаков простуды.

Он купил номер этой газеты, намереваясь прочитать статью еще раз, уже у себя дома.

Все это время ему было просто невозможно видеть Скоупа или Саймона, слышать поток их анекдотов про поведение соседей. Рассказывая ему все эти истории, оба неизменно требовали от него новых деталей относительно того, как развивается ситуация у него дома. Они сгорали от желания быть снова приглашенными к нему в гости в надежде устроить там грандиозный скандал, который положил бы всему этому делу жестокий конец. Когда Трелковский категорически отказал им в приглашении, они пригрозили прийти просто так, вне зависимости от того, ждет он их или нет.

— Увидишь, — сказал Саймон, — мы придем в четыре часа утра, станем барабанить в твою дверь и выкрикивать твое имя.

— Или, — добавил Саймон, — станем стучать в дверь этажом ниже и при этом спрашивать тебя.

— Или, вообще, пригласим к тебе в дом на вечеринку человек сто, а им скажем, что это будет для тебя приятным сюрпризом.

Трелковский посмеивался в ответ на подобные шутливые угрозы, но смех его стал еще более жалким. Разумеется, Скоуп и Саймон говорили все это исключительно ради забавы, однако полной уверенности в этом у него не было. Кроме того, у него возникло ощущение, что при одном лишь виде его в них взыгрывает все самое худшее, и, почуяв жертву, они вполне могут стать самыми настоящими убийцами.

«Чем чаще они будут меня видеть, — подумал он, — тем больше будут возбуждаться».

Он совершенно ясно понимал всю абсурдность такого поведения, однако был не в силах что-то изменить. Абсурдность была неотъемлемой частью его самого; возможно, она была краеугольным камнем всей его личности.

В тот вечер, сидя дома, он снова перечитал газетную статью.

«Даже если бы я напился, — подумал он, — то и тогда все равно не смог бы настолько распуститься, чтобы в три часа утра распевать оперные арии».

Он подумал о том, что будет, если, несмотря на все свои самые добрые намерения, он все же запоет ночью на весь дом. Однако мысль эта показалась ему настолько нелепой, что он, лежа в кровати, разразился хохотом, изо всех сил пытаясь заглушить столь громкий звук кучей одеял.

С того самого дня он стал сторониться своих друзей. Ему не хотелось подталкивать их к какому-то необдуманному шагу, спровоцированному одним лишь его присутствием. Как знать, возможно, если он перестанет попадаться им на глаза, они успокоятся. Из дома он теперь почти не выходил. Ему стало доставлять удовольствие по вечерам сидеть дома, не шумя и вообще не издавая практически никаких звуков. Он полагал, что это станет лучшим доказательством для соседей того, что новый жилец преисполнен по отношению к ним самых добрых намерений.

«А если потом что-то и случится, — думал он, — если здесь почему-то возникнет какой-то шум, то они обязательно припомнят эти вечера и ночи абсолютной тишины и простят меня».

За время подобных вечерних уединений Трелковский обнаружил, что его новый дом представляет собой самый настоящий театр, переполненный всевозможными странными явлениями, на наблюдение и изучение которых он потратил немало часов. Он пытался было — хотя и тщетно — разобраться в происходящем, неоднократно повторял себе, что слишком много внимания уделяет самым банальным вещам, хотя они того явно не заслуживали. И все же, когда он относил мусор…

Обычно мусор в квартире Трелковского копился на протяжении многих дней. С учетом того, что питался он, как правило, в ресторанах, в мусорном ведре лежали преимущественно старые газеты и совсем мало остатков скоропортящихся продуктов. Разумеется, иногда он прихватывал с собой из ресторанов куски хлеба или это были кусочки сыра, прилипшие к картонной упаковке. Однажды вечером Трелковский понял, что дальше терпеть этого уже нельзя. Он собрал весь мусор в одну кучу, свалил его в синий мусорный мешок и понес вниз к стоявшему во дворе большому контейнеру. Мешок оказался заполнен под самую завязку, и потому, спускаясь по лестнице, он ненароком ронял обрывки бумаги, клочья ваты, кусочки апельсиновой кожуры и прочий мусор, который тянулся за ним следом. Однако Трелковского слишком сильно волновал вопрос о том, как донести мешок, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

«На обратном пути подберу», — подумал он, спускаясь по лестнице.

Однако, возвращаясь назад, он обнаружил, что лестница абсолютно чиста. Кто-то уже убрал все это. Но зачем? Или кто-то следил за ним, поджидал, когда он выйдет за дверь, а потом собрал все, что он обронил? Но кто?

Соседи?

Разве теперь не было бы более логичным ожидать с их стороны немедленной, оскорбительной реакции и угроз неминуемого наказания за неаккуратное поведение и захламление дома? Соседи ни за что бы не упустили такой прекрасной возможности в очередной раз продемонстрировать свою власть над ним.

Нет, это был кто-то еще… или что-то еще.

Трелковский предположил, что, возможно, это крысы. Громадные крысы, выползающие из подвала или канализации в поисках пищи. Шуршащие и шелестящие звуки, временами доносившиеся до его ушей с лестничной площадки, подтверждали это предположение. Но если это действительно были крысы, почему они не накидывались на мусорный контейнер во дворе дома? И почему он ни разу не видел ни одной из них?

Эта загадка не на шутку испугала его. Он стал еще реже выносить из квартиры мусор, а когда все же был вынужден пойти на эту меру, то стал что-то ронять чуть ли не на каждой ступеньке. Однако, когда он возвращался, лестница, как и в первый раз, сияла безупречной чистотой.

Разумеется, не только эти мелочи стали причиной того, что Трелковский почувствовал еще большее отвращение к самой простой работе по поддержанию чистоты в доме. Дело в том, что вся эта история с мусором порождала у него в душе чувство глубокого стыда.

Всякий раз, поднимая крышку мусорного бака перед тем, как вывалить в него содержимое своего мешка, он искренне поражался его неизменной чистоте и, можно сказать, даже ухоженности. Его же собственный мусор был едва ли не самым неопрятным, даже грязным во всем доме. Отвратительным, мерзким. Не было ни малейшего сходства между ним и аккуратным, собираемым день за днем мусором других жильцов. Да и вид у «их» мусора в отличие от «его» был какой-то приличный, вызывающий уважение. Трелковский не сомневался в том, что когда на следующее утро консьержка станет проверять содержимое бака, она без труда установит, какой мусор принадлежал именно ему. Он почти представил себе то выражение презрения и брезгливости, которое появится на ее лице при мысли о нем. Эта женщина подумает о нем, как о каком-то деградирующем типе, а ее ноздри высокомерно задрожат, как если бы мусор излучал запах его собственного грязного тела. Чтобы хотя бы отчасти помешать ей определить, где чей мусор, он иногда доходил до того, что перегибался через край бака и энергично перемешивал весь мусор. Однако даже идя на этот шаг, он чувствовал, что хитрость его будет без труда раскрыта, поскольку консьержка сразу же смекнет, что лишь ему одному могла прийти в голову подобная нелепая затея.

В дополнение к загадке с исчезающим мусором была в этом доме еще одна тайна, которая попросту зачаровывала Трелковского. И была она связана с туалетом. Из его окна — как консьержка и сказала ему в самый первый день — ему было видно абсолютно все, что происходило в крохотной комнатке на противоположной стороне двора. Поначалу он отчаянно старался побороть в себе соблазн подсматривать, однако сам по себе факт расположения данного наблюдательного пункта в конце концов сломил его сопротивление. Теперь он уже регулярно, часами просиживал у окна, разумеется, предварительно выключив в квартире свет, чтобы иметь возможность наблюдать, самому оставаясь незамеченным.

Он стал ревностным наблюдателем прекращающегося парада соседей. Он видел их всех, мужчин и женщин, снимающих брюки и задирающих юбки, совершенно беззастенчиво приседающих, а затем, после неизбежных жестов, обусловленных гигиеническими требованиями, застегивающих пуговицы или поднимающих язычок замка «молнии», и, наконец, дергающих за цепочку слива воды. Расстояние, однако, не позволяло ему услышать шум падающей воды.

Все это было вполне нормально и естественно. Ненормальным же было поведение некоторых людей, входящих в кабинку. Они не присаживались, почти полностью исчезая из его поля зрения, не производили каких-то манипуляций с одеждой; они вообще ничего не делали. Трелковский внимательно к ним присматривался, иногда по нескольку минут не отрывая взгляда от окна, но так ни разу и не обнаружил ни малейшего намека на какое-то движение. Это казалось ему полнейшим абсурдом, но одновременно почему-то вызывало тревожное чувство. Даже если бы он застал их за каким-то непотребным, а то и вовсе постыдным занятием, ему и тогда было бы легче, однако же нет — он не замечал абсолютно ничего.

Они просто стояли, в полной неподвижности проводили несколько минут — кто чуть больше, кто чуть меньше, — а затем, словно повинуясь какому-то неслышному и невидимому сигналу, спускали воду и выходили. Это были не только мужчины, но также и женщины, хотя Трелковскому ни разу не удавалось разглядеть черты их лиц. Но какие причины могли вызывать подобное поведение? Потребность хотя бы некоторое время побыть в одиночестве? Какой-то порок? Необходимость выполнять некий странный ритуал, если все они являлись членами какой-то секты, о которой сам он ничего не знал? Как же он мог выяснить это?

Он купил подержанный театральный бинокль, однако и это ничего ему не дало. Люди, интересовавшие его больше всего, и в самом деле не делали абсолютно ничего, а их лица казались ему совершенно незнакомыми. Более того, они постоянно менялись, и ему не доводилось дважды увидеть одно и то же лицо.

Как-то раз, когда один из них предавался своему непостижимому для Трелковского занятию, тот решил раз и навсегда положить конец своим сомнениям и недоумениям, и сам поспешно направился к туалету. К сожалению, он опоздал — к тому моменту, когда он подошел, там уже никого не было. Он втянул в себя воздух — характерный запах не ощущался, а на сиденье унитаза совсем не осталось следов, которые могли бы указывать на то, что им недавно пользовались.

Он еще несколько раз предпринимал попытки застать загадочных посетителей туалета врасплох, но всякий раз подходил к уже опустевшей кабинке. Наконец однажды вечером ему, как он думал, повезло. Дверца оказалась закрытой — изнутри ее удерживала в закрытом положении прочная стальная защелка, оберегавшая уединение посетителя. Трелковский стал терпеливо дожидаться, преисполненный решимости не уходить до тех пор, пока не удостоверится в личности посетителя.

Ждать пришлось недолго — из кабинки вышел мистер Зай, небрежно застегивающий на ходу пуговицы брюк. Трелковский любезно улыбнулся ему, но тот совершенно проигнорировал его и удалился с высоко поднятой головой, как и должен был идти человек, у которого не имелось абсолютно никаких причин стыдиться своих действий.

Но что делал в этом туалете месье Зай? Ведь у него наверняка был свой, в своей собственной квартире. Почему же тогда он решил воспользоваться общим?

В конце концов Трелковский сдался и оставил всякие попытки проникнуть в суть этих тайн. Однако он не прекращал изучать их и делать кое-какие выводы, которые, впрочем, никогда до конца не удовлетворяли его.

6. Ограбление

Кто-то постучал — на сей раз звук донесся из квартиры этажом выше, хотя он не делал ничего, что могло создать сколь-нибудь серьезный шум. А случилось вот что.

В тот самый вечер Трелковский прямо с работы направился домой. Он не особенно проголодался, а с учетом того, что с деньгами у него в последнее время было туговато, решил посвятить вечер наведению порядка в собственной квартире. Несмотря на то, что жил он здесь уже больше двух месяцев, ему так и не довелось пока обустроиться и разложить свои вещи, если не считать самого необходимого на каждый день. Поэтому сразу после возвращения в квартиру он распаковал два чемодана, но вскоре забыл про них и принялся критическим взглядом оценивать окружающую обстановку — глазом инженера, вознамерившегося приступить к осуществлению какого-то грандиозного проекта или крупной перестановки.

Время было непозднее, а потому он решил отодвинуть от стены массивный шкаф; действовал он при этом с величайшей осторожностью, стараясь создать как можно меньше шума. Прежде он вообще ничем подобным в квартире не занимался, и вплоть до этого вечера перестановка мебели казалась ему чем-то немыслимым, вроде изменения расположения стен. Разумеется, во время той памятной вечеринки ему пришлось выкатить кровать в переднюю комнату, однако эту деталь внутреннего убранства помещения он и за мебель не считал.

За шкафом он обнаружил весьма странную находку. Под пушистым слоем покрывавшей стену пыли обнаружилась дыра — маленькое углубление, располагавшееся примерно в метре от пола, которое снаружи было заткнуто посеревшим комочком ваты. Заинтригованный, он сходил за карандашом, которым поддел и затем извлек вату наружу. Внутри оставалось еще что-то, а потому ему пришлось поковыряться еще пару минут, пока загадочный предмет не вывалился на ладонь его левой руки. Это был зуб, если говорить точнее, — резец.

Но почему он испытал столь неожиданный прилив эмоций, когда зуб этот столь явственно напомнил ему зияющее отверстие во рту лежавшей на больничной койке Симоны Шуле? Он до сих пор со всей отчетливостью видел у себя перед глазами пустое отверстие как раз в том месте, где должен был находиться ее верхний резец — брешь в бастионе зубов, через которую в организм вошла смерть. Неотрывно глядя на зуб и машинально перекатывая его на ладони, он пытался было представить себе, зачем Симоне Шуле понадобилось прятать зуб в стене. Он смутно припомнил старую детскую легенду, согласно которой спрятанный подобным образом зуб возмещался подарком для ребенка. Могло ли быть так, чтобы прежняя обитательница квартиры по-прежнему верила в подобную детскую фантазию? Или же ей просто не хотелось — и это Трелковский очень даже хорошо мог понять — расставаться с чем-то таким, что, в сущности, являлось частью ее самой? Трелковский однажды читал про человека, который в автомобильной аварии потерял руку и хотел после этого похоронить ее на кладбище. Власти отказали ему в этом, и руку просто сожгли в больничной печи, однако газеты не писали, что произошло после этого. Отказали ли они после этого ему в выдаче пепла, и если да, то по какому праву?

Естественно, ни рука, ни зуб, будучи удаленными, больше не являлись частью человека. Хотя, если разобраться, все это было весьма неоднозначно.

«В какой именно момент, — задавался вопросом Трелковский, — человек перестает быть личностью, которой он сам себя и все окружающие считают? Предположим, мне должны ампутировать руку. Я говорю: я и моя рука. Если же должны отрезать обе руки, я говорю: я и две мои руки. Если бы это были ноги, то было бы то же самое: я и мои ноги. Если бы им пришлось удалить у меня желудок, печень, почки — если бы такое оказалось возможным, — я бы говорил то же самое: я и мои органы. Но если бы они отрезали мне голову, что бы я сказал в таком случае? Я и мое тело, или я и моя голова? По какому же праву голова, которая даже не является членом организма, вроде руки или ноги, претендует на право говорить от моего имени, говорить „я“? Только потому, что в ней находятся мозги? Но существуют такие создания, как личинки, черви и прочие подобные творения природы, у которых вообще нет мозга. Как быть в отношении их? Или у них тоже где-то есть мозг, который способен сказать: я и мое тело?»

Трелковский хотел уже было выбросить зуб, но в последнюю минуту переменил решение. Вместо этого он заменил ватный тампон на новый, более чистый, и положил зуб на место, в дыру.

Но теперь его стало по-настоящему разбирать любопытство. Он стал сантиметр за сантиметром обследовать комнату, и вскоре старания его были вознаграждены. Под маленьким комодом он нашел пачку писем и стопку книг, покрытых толстым слоем пыли. Он взял тряпку и тщательно вытер их. Книжки оказались историческими романами, а письма не представляли собой никакого интереса, но Трелковский все же дал себе слово при случае прочитать их. После этого он завернул находку во вчерашнюю газету и залез на стул, чтобы положить их на шкаф. Именно тогда и произошла катастрофа. Сверток выскользнул у него из руки и с грохотом упал на пол.

Реакция соседей наступила почти мгновенно. Не успел он еще спуститься со стула, как со стороны потолка послышалась серия ожесточенных ударов. Неужели уже было больше десяти часов вечера? Он глянул на часы: десять минут одиннадцатого!

Он бросился на кровать, охваченный дикой яростью, но все же вознамерившись вплоть до самого утра не издавать ни шороха и тем самым лишить их малейшего предлога для очередного вторжения в его квартиру.

Но тут же кто-то постучал в дверь.

Соседи!

Трелковский проклинал панику, которая захлестнула его, словно всесокрушающая волна. Ему было слышно биение собственного сердца, которое, словно эхо, вторило стуку в дверь. Надо было что-то делать. Он попытался укротить поток ругательств и проклятий, которые вертелись у него на языке.

Получалось, он опять собирался оправдываться, объяснять, что и зачем он делал, просить прощение за сам факт того, что он был все еще жив! Значит, ему снова придется проявлять презренное слабоволие и безропотно реагировать на все, что ему будет сказано. Придется сказать что-то вроде: «Да вы только посмотрите на меня, разве я достоин вашего гнева. Ведь я всего лишь тупое животное, которое не в силах избавиться от шумных симптомов своего разложения. Так что не марайте о меня руки, а просто смиритесь с фактом моего существования. Я не стремлюсь вам понравиться, знаю, что это бесполезно, потому что такие, как я, понравиться не могут, но окажите мне любезность — презирайте меня так, чтобы не связываться со мной».

Кто бы ни стоял за дверью, стук повторился, и Трелковский пошел открывать.

Он сразу понял, что это не один из его соседей. Человек этот держался без обычной для них надменности, словно не был безоговорочно уверен в собственной правоте; более того, в глазах его можно было прочитать даже некоторую нерешительность. Появление Трелковского, казалось, несколько удивило его.

— Это квартира мадемуазель Шуле? — чуть заикаясь, спросил он.

Трелковский кивнул: — Да… ее, была ее. Я новый жилец.

— А, так она съехала?

Трелковский не знал, что сказать. Было ясно, что незнакомцу ничего не было известно о ее смерти. Но что за дружба связывала его с этой девушкой? Просто дружба — или любовь? Может ли он прямо так взять и рассказать ему про ее самоубийство?

— Проходите, — сказал он наконец. — Что так стоять на лестнице?

Незнакомец пробормотал слова благодарности, которые прозвучали, как какой-то невнятный лепет. Вид у него был явно расстроенный.

Трелковский чувствовал себя не лучше. А вдруг этот человек поднимет крик или сделает еще что-нибудь подобное? Такой возможности соседи ни за что не упустят. Он откашлялся, пытаясь прочистить горло.

— Пожалуйста, присядьте, месье…

— Бадар. Жорж Бадар.

— Рад с вами познакомиться, месье Бадар. Моя фамилия Трелковский. Боюсь, произошел несчастны…

— Бог мой, Симона! — почти прокричал он.

«Говорят, что великая скорбь всегда хранит молчание, — подумал Трелковский. — Как бы я хотел, чтобы это оказалось правдой!»

— Вы хорошо ее знали? — спросил он.

Мужчина вскочил на ноги.

— Вы сказали — знал ли я ее? Она что… значит, она умерла?

— Она покончила с собой, — пробормотал Трелковский. — Чуть более двух месяцев назад.

— Симона… Симона…

Теперь он говорил почти шепотом. Тоненькая полоска его усов чуть подрагивала, губы конвульсивно сжались, под накрахмаленным воротничком рубашки судорожно метался вверх-вниз острый кадык.

— Она выбросилась из окна, — пояснил Трелковский. — Если вы желаете взглянуть… — Почти неосознанно он повторял слова консьержки. — Она пробила своим телом стеклянный навес над внутренним двором. Умерла не сразу.

— Но почему? Почему она это сделала?

— Пожалуй, об этом никто толком не знает. Вы знакомы с ее подругой Стеллой?

Бадар покачал головой.

— Она тоже ничего не знает, а ведь была ее самой близкой подругой. Ужасное событие. Хотите чего-нибудь выпить?

Лишь сказав это, он вспомнил, что в доме совершенно нет спиртных напитков.

— Давайте спустимся в кафе, — предложил он, — и я вас чем-нибудь угощу. Вам это сейчас необходимо.

Несмотря на весьма жалкое материальное положение Трелковского, к этому шагу его подталкивали два обстоятельства. Первое заключалось в том тревожном душевном состоянии, в котором находился молодой человек, в его неестественной бледности. Второе же соображение сводилось просто к страху перед возможным, а скорее даже неизбежным взрывом негодования со стороны соседей.

В кафе он узнал, что Бадар с самого детства дружил с Симоной, всегда втайне любил ее, он только что демобилизовался из армии, намеревался признаться ей в любви и просить ее выйти за него замуж. Бадар оказался в общем-то незамысловатым молодым человеком и к тому же предельно банальным. В искренности его горя сомневаться не приходилось, однако фразы, в которых он пытался его выразить, были явно почерпнуты из дешевых романов. По его представлениям, используемые им готовые формулировки являлись гораздо более важным атрибутом выражения скорби по покойной, нежели все то, что он мог придумать сам. И все же он был забавно трогателен в своем невежестве. После второй рюмки коньяка Бадар вдруг заговорил о самоубийстве.

— Я хочу быть со своей любимой женщиной, — проговорил он, заикаясь и с близкими слезами в голосе. — Теперь мне уже незачем жить.

— Не надо так говорить, — возразил ему Трелковский, перенимая у него манеру использования готовых речевых оборотов. — Вы молоды, вы забудете…

— Никогда! — ответил Бадар, глядя в свой стакан, словно на дне его находилась смертельная доза яда.

— На свете немало других женщин, — провозгласил Трелковский. — Конечно, они не смогут занять ее место, но, по крайней мере, помогут вам заполнить пустоту в вашем сердце. Вам надо куда-нибудь уехать, что угодно делать, встречаться с другими людьми — лишь бы чем-то занять себя. Сами увидите — у вас все снова наладится.

— Никогда! — повторил Бадар и проглотил остатки коньяка.

Из этого кафе они отправились в другое, а оттуда в третье. Молодой человек находился в отчаянии, и Трелковский не решался оставить его одного. Так они всю ночь переходили из одного бара в другой, и Трелковский изрекал банальные истины в ответ на долгие причитания неутешного Бадара. С появлением первых лучей солнца Трелковскому все же удалось добиться, чтобы молодой человек немного повременил с самоубийством: Бадар с неохотой согласился пожить еще, по крайней мере, месяц, прежде чем принять окончательное решение.

В одиночестве возвращаясь домой, Трелковский принялся напевать. Он вконец вымотался, был слегка пьян, однако чувство юмора у него не пострадало. Его прямо-таки забавляли почти ритуальные фразы, которыми они с Бадаром обменивались во время своего ночного бдения. Какими сладостно искусственными, фальшивыми они были по сравнению с реальностью, которая каждый раз заставала его полностью неподготовленным и совершенно беззащитным.

Когда он подходил к дому, двери кафе на противоположной стороне улицы только-только открывались. Трелковский зашел внутрь, намереваясь позавтракать.

— Вы живете напротив? — спросил официант.

Трелковский кивнул.

— Я недавно там поселился.

— В той самой квартире, где жила девушка, что покончила с собой?

— Да. Вы знали ее?

— Разумеется. Она каждое утро сюда заходила. Я даже не дожидался, когда она сделает заказ, — сразу приносил чашку шоколада и тост. Кофе она не пила, потому что делалась от него нервной. Как-то она сказала мне, что если с утра выпьет кофе, то потом две ночи подряд не может уснуть.

— Это так, — согласился Трелковский. — От него действительно начинаешь нервничать. Но я уже привык к нему; утром без чашки кофе просто не могу.

— Вы так говорите только потому, что сейчас с вами все в порядке, — надменно произнес официант, — но когда что-нибудь случится и вы заболеете, сразу же перестанете его пить.

— Возможно, — кивнул Трелковский.

— Это уж точно. Разумеется, есть люди, которые терпеть не могут шоколад, поскольку он плохо действует на их печень, но она была не из тех. Нет, с ней определенно что-то случилось.

— Не думаю, — произнес Трелковский.

— И все же это нехорошо. Такая женщина, совсем молодая, лишает себя жизни, а никто толком не знает, почему, отчего. Приступ депрессии, ощущение, что с тобой что-то не так — хлоп! — и ты сдаешься. Принести вам шоколад?

Трелковский не ответил. Он снова вспомнил предыдущую жиличку. Выпив чашку шоколада и не заметив даже, что это не кофе, он расплатился и вышел. Поднявшись на лестничную площадку третьего этажа, он обнаружил, что дверь в его квартиру чуть приоткрыта. Брови его в хмуром недоумении поползли вверх.

«Странно, — подумал он. — Я уверен, что закрыл ее перед уходом».

Он толкнул дверь рукой и вошел внутрь. Сквозь шторы одинокого окна тускло просвечивали бледные солнечные лучи.

Впрочем, он не столько расстроился, сколько удивился. Поначалу подумал было о соседях, потом о месье Зае и, наконец, о Скоупе и Саймоне. Неужели они и в самом деле осуществили один из своих идиотских планов? Он отдернул шторы и осмотрелся вокруг себя. Дверца шкафчика была широко распахнута, а его содержимое раскидано по кровати. Да, кто-то основательно покопался в его вещах.

Вначале он заметил пропажу радиоприемника, а вскоре обнаружил, что исчезли два его чемодана.

Значит, теперь у него и в самом деле не осталось ничего из прошлого.

Нельзя было сказать, чтобы в этих чемоданах находилось что-то очень уж ценное — всего лишь недорогой фотоаппарат, пара туфель и кое-какие книги. Но, помимо прочего, там лежали его фотографии, сделанные еще в детстве, снимки его родителей и девушек, в которых он был влюблен еще подростком, несколько писем и коллекция сувениров — память о самых дорогих событиях его жизни. Слезы невольно навернулись на глаза, когда он подумал о них.

Он сорвал с ноги один башмак и с силой запустил через всю комнату. Разъяренный жест немного успокоил его.

Кто-то застучал в стену.

— Все в порядке! — закричал он. — И без вас знаю, что шумлю! Только стучать надо было не сейчас, а тогда, когда все это происходило!

Он постарался взять себя в руки. В конце концов, они же в этом не виноваты. А может, преступники и в самом деле стучали, когда его обворовывали?

Что же ему теперь делать? Пожаловаться? Да, определенно это надо сделать — он пойдет в полицию и предъявит официальную жалобу. Он глянул на часы: семь утра. Интересно, они уже открылись? Лучше всего сходить и самому проверить.

Трелковский снова надел ботинок и стал спускаться по лестнице. На площадке первого этажа ему повстречался месье Зай.

— Вы опять всех потревожили, месье Трелковский, — разгневанно проговорил домовладелец. — Так больше не может продолжаться. Все жильцы на вас жалуются.

— Прошу меня извинить, месье Зай, — перебил его Трелковский. — Вы случайно не о вчерашнем вечере говорите?

Его самоуверенный тон застал хозяина дома врасплох. Тому было явно невдомек, почему его гнев совершенно не подействовал на жильца, что, в свою очередь, вызвало его раздражение.

— Разумеется, я говорю о вчерашнем вечере, — проговорил он. — Вы опять подняли страшный шум. Насколько помню, я уже однажды предупреждал вас, что вы не станете жить в моем доме, если будете действовать таким образом. Однако мне, похоже, придется принять определенные меры…

— Меня обокрали, месье Зай, — снова перебил его Трелковский. — Я вернулся всего несколько минут назад и обнаружил, что дверь моей квартиры открыта. А сейчас как раз собирался пойти в полицию, чтобы составить соответствующее заявление.

Выражение лица домовладельца совершенно изменилось. От маски жесткой решимости не осталось и следа, однако ее сменила иная гримаса, в которой уже светилась самая настоящая угроза.

— Что вы хотите этим сказать?! — прокричал он. — Мой дом — вполне респектабельное место. И если вы намерены выкручиваться путем изобретения всяких надуманных историй!..

— Но это действительно так! — теперь и Трелковский сорвался на крик. — Вы что, не поняли, что я вам сказал? В мою квартиру кто-то проник. Меня обокрали!

Ответил месье Зай не сразу, а когда заговорил снова, голос его звучал уже спокойно.

— Я вас прекрасно понял. И искренне сожалею о случившемся. Но зачем вам идти в полицию?

На сей раз Трелковский просто опешил.

— Как зачем? Чтобы сообщить им о случившемся, — чуть заикаясь, произнес он. — Чтобы рассказать, что именно украдено и чтобы, если они задержат вора, могли определить, какие вещи принадлежат мне.

Лицо месье Зая претерпело еще одно превращение. Теперь оно лучилось благожелательностью, можно сказать, прямо-таки отцовскими чувствами.

— Послушайте, месье Трелковский, — промолвил он, — видите ли, это очень порядочный дом. И мои жильцы — уважаемые люди…

— Речь идет вовсе не об этом… — начал было Трелковский.

— Позвольте мне закончить. Я ведь знаю людей. Если они увидят здесь полицию, то Бог знает о чем подумают и что станут говорить. Вы же знаете, сколь тщательно я подбираю своих жильцов. В вашем конкретном случае — я сдал вам эту квартиру лишь потому, что увидел в вас честного человека. Если бы это было не так, то вы могли бы предложить мне хоть десять миллионов франков, на что я бы лишь рассмеялся вам в лицо. Если вы сейчас пойдете в полицию, они пришлют сюда своих людей, те станут задавать всевозможные вопросы — бесполезные, разумеется, вопросы, но они могут катастрофическим образом отразиться на мнении об остальных жильцах. При этом я говорю не только о себе, но и о вас тоже.

— Обо мне?! А я-то что сделал такого? — Трелковский не мог сдержать своего изумления.

— Я понимаю, вам это может показаться безумием, — успокаивающим тоном проговорил домовладелец, — однако к людям, которые каким-то образом связаны с полицией, всегда относятся с изрядным подозрением. Я понимаю, что в данном конкретном случае вы абсолютно ни при чем, но другие-то люди об этом не знают. Они станут подозревать вас Бог знает в каких вещах; меня, кстати, тоже. Нет-нет, вы слушайте меня, я знаю, что говорю. Я знаком со старшим инспектором полиции и сам поговорю с ним о случившемся. Он сам решит, что надо будет сделать. В этом случае вас никто не упрекнет в несоблюдении своего гражданского долга, а мы избежим ненужных кривотолков среди соседей.

Трелковский был слишком ошеломлен, чтобы возражать.

— Да, кстати, — добавил месье Зай, — предыдущая жиличка после десяти часов вечера всегда ходила по дому в мягких тапочках. Это было гораздо удобнее для нее самой — и намного более приятно для тех, кто жил под нею!

Часть вторая

СОСЕДИ

7. Схватка

Битва продолжалась в самом сердце здания. Трелковский прятался за шторами своей квартиры, наблюдая за развернувшимся во внутреннем дворе спектаклем, и негромко, но с явным наслаждением смеялся.

Как только до него стали доноситься первые звуки ссоры, он поспешно выключил свет — чтобы потом, когда все закончится, его никто не смог бы упрекнуть в чем-то предосудительном.

А началось все в доме на противоположной стороне двора, где на четвертом этаже праздновали какое-то торжество. Комнаты веселящейся квартиры были настолько ярко освещены, что уже одно это являлось своего рода вызовом окружающим. Окна были плотно закрыты, однако, даже несмотря на это, можно было отчетливо различить громкий смех и чье-то пение. Уже с первых минут Трелковский предвидел, что торжества эти завершатся трагически, и в глубине души был искренне признателен этим нарушителям общественного спокойствия. «В сущности, они ничем не лучше остальных, — думал он. — Я уже слышал, как они сами жаловались на шум, доносящийся с пятого этажа, но это неважно. Просто скоро все это превратится в настоящее побоище, и тогда волки перегрызут друг другу глотки!» Начало было довольно спокойным, вполне мирным. За-тем он расслышал чей-то пронзительный голос, призывающий к тишине ради больной женщины. Реакции со стороны веселящихся, однако, не последовало. Повторная попытка носила уже более агрессивный характер. Кто-то прокричал:

— Эй вы там, немедленно заткнитесь! Нам завтра рано вставать!

И снова никакой реакции — только новый смех и пение. Трелковский наслаждался той атмосферой, которую создавало это шумное веселье. Во всех остальных углах здания воцарилась гнетущая, угрожающая тишина. Один за другим гасли огни в квартирах, словно демонстрируя всему миру, что их обитатели твердо вознамерились спать. Преисполненные чувством собственной правоты, два мужских голоса снова потребовали немедленной тишины и порядка. Вот тогда-то и завязался весьма оживленный диалог.

— Людям, что, и повеселиться теперь нельзя?

— Можно, можно, да только меру надо знать. Пируйте, сколько хотите, но только до положенного часа, а сейчас пора расходиться на покой. Людям завтра на работу идти!

— Нам тоже завтра идти на работу, но мы имеем право изредка собраться и повеселиться. Или не так?

— Слушай, приятель, тебе было сказано кончать с этим делом, прекратить шум. Как вас еще можно убедить?

— Если ты думаешь, что можешь запугать меня, то не на того нарвался! Терпеть не могу, когда мне приказывают — будем вести себя так, как нам захочется!

— Ах, вот оно как! А ну-ка, спустись на минутку во двор, тогда и посмотрим, что тебе там захочется.

— Да заткнись ты!

Достигнув этой стадии скандала, голоса с обеих сторон принялись поливать друг друга взаимными оскорблениями, под конец дойдя до таких выражений, от которых Трелковский даже покраснел. На четвертом этаже гости затянули песню, явно намереваясь таким образом выразить свою солидарность с хозяином квартиры. Это вызвало немедленную реакцию со стороны квартир, доселе хранивших молчание. На гуляк обрушилась лавина проклятий. Вслед за этим два мужских голоса, затеявших всю эту свару, обменялись короткими фразами и решили все же спуститься во двор, чтобы раз и навсегда разобраться с обидчиком.

Врага требовалось немного раззадорить, однако Трелковский был уверен, что за этим дело не станет. Он уже слышал доносившиеся откуда-то с нижних этажей подбадривающие крики.

— Ты иди туда, а я пойду с этой стороны. Позови меня, если схватишь кого-нибудь из них. Ну, что же вы не спускаетесь, ублюдки поганые?!

— Я только что заметил там кого-то — ну подожди, поганец, сейчас я доберусь до тебя!..

Трелковский уже больше не смеялся — ему становилось все более страшно. Он видел, что взаимная ненависть мужчин была отнюдь не наигранной, они не забавлялись. Они словно вновь открыли в себе оставшиеся со времен войны рефлексы, как будто припомнили то, чему их учили в армии. Это были уже не мирные жильцы, а убийцы, рыщущие в поисках жертвы. Прижавшись лицом к оконной раме, он стал следить за развитием конфликта. Походив по кругу, мужчины сошлись в его центре.

— Ты никого не видел?

— Нет. Одного схватил было в холле, но он сказал, что не из их компании, я его и отпустил.

— Ну, разумеется, эти подонки боятся спуститься! Но ведь когда-то же они станут расходиться по домам — вот уж тогда!..

Внезапно послышался резкий, какой-то лязгающий звук — это на четвертом этаже с силой распахнулось окно.

— Ну что ж, вы сами напросились! Подождите, пока я спущусь, — вот тогда посмотрим, кто здесь кому отдает приказы!

Несмотря на разделявшее их расстояние, Трелковский отчетливо различал тяжелый топот спускающихся по лестнице ног. Во дворе два мужских голоса явно торжествовали.

— Немало же им понадобилось времени, чтобы набраться духу, но вот, гляди-ка, решили все-таки спуститься! Ну, сейчас мы им покажем, подонкам проклятым, — покажем, как посреди ночи людям спать не давать!..

Долгожданная встреча, похоже, произошла под разбитым стеклянным навесом, где-то неподалеку от мусорных баков, поскольку Трелковский услышал, как металлические баки с грохотом опрокинулись, внеся этим новым шумом некоторое разнообразие в поток проклятий и яростных криков. Затем кто-то бросился наутек, пытаясь добраться до относительно безопасной зоны. От общей массы дерущихся отделился темный силуэт, энергично припустившийся вслед за убегающим. По двору между тем катались двое мужчин, с театральной живостью наносивших друг другу и соответственно получавших жестокие пинки и удары, но не расцеплявших своих объятий. Наконец, один из них занял господствующее верхнее положение, ухватил за уши голову соперника и принялся методично вколачивать ее в бетонное покрытие тротуара.

Сирены полицейских машин резко оборвали пронзительные вопли женщин, облепивших окна своих квартир, и во двор вбежали одетые в форму люди. За какую-то долю секунды на булыжном пространстве под окнами обоих домов не осталось ни души. Вскоре полицейские сирены смолкли в отдалении, вслед за чем наступила гробовая тишина.

В ту ночь Трелковскому приснилось, что он встал со своей постели, отодвинул кровать и в стене, находившейся за ее изголовьем, обнаружил потайную дверь. Ошеломленный столь неожиданным открытием, он открыл таинственную дверь и оказался в длинном коридоре. Это был самый настоящий подземный ход, поскольку он уходил под уклон все ниже, расширяясь по мере продвижения, и завершался громадной пустой комнатой, в которой не было ни дверей, ни окон. Стены комнаты были совершенно голые. Пройдя назад по подземному коридору, он наконец достиг той самой потайной двери и обнаружил, что на ней со стороны подземелья появился массивный блестящий засов. Когда он принялся взад-вперед двигать его ручку, тот перемещался свободно и совершенно бесшумно. Трелковского внезапно охватило чувство дикого ужаса, поскольку он совершенно не мог себе представить, что за существо установило этот засов, откуда оно взялось, куда ушло и почему именно сегодня ночью оно оставило дверь незапертой…

Кто-то стучал в дверь. Трелковский изумленно открыл глаза.

— Кто там?

— Это я, — послышался женский голос.

Он накинул старый банный халат и пошел открывать.

У порога стояла женщина, которую он никогда раньше не видел, и держала за руку девушку лет двадцати. По выражению лица девушки Трелковский сразу понял, что она немая.

— Чем могу быть вам полезен? — спросил он.

На вид женщине было лет шестьдесят, возможно, даже чуть больше. У нее были совершенно черные глаза, которые неотрывно всматривались в лицо Трелковского. Она чуть взмахнула листом бумаги, который сжимала в свободной руке.

— Месье, это вы подали на меня жалобу?

— Какую жалобу?

— Ну, по поводу того, что я, дескать, мешаю людям по ночам спать.

Трелковский стоял ошеломленный.

— Никаких жалоб я не подавал! — гневно произнес он.

Женщина тут же ударилась в слезы и едва не завалилась на худенькую фигурку девушки, которая так же пристально всматривалась в его лицо.

— Кто-то подал на меня жалобу, официальную петицию, — проговорила женщина. — Сегодня утром я получила эту бумагу. Но это не я — это она производит весь этот шум. На протяжении всей ночи.

— Кто это — «она»? — еще более изумленным голосом спросил он.

— Та старуха. Это ужасная старуха, месье. Она делает все, лишь бы досадить мне. И все лишь потому, что моя дочь инвалид…

Она подняла подол длинной юбки, скрывавшей ноги девушки, и указала на тяжелый ортопедический башмак на ее левой ноге.

— Она ненавидит меня за то, что у меня дочь инвалид. А теперь я получаю это письмо, в котором говорится, что я якобы всю ночь не даю людям уснуть! Скажите, это правда не вы, месье? Не вы подали эту жалобу?

— Разумеется, не я, — проговорил Трелковский. — Говорю вам, что не подавал никому никаких жалоб.

— Значит, это она. Я спрашивала внизу, но они тоже отказываются. Указывают на вас. Но это наверняка та старуха.

Женщина заливалась слезами, голос ее дрожал, временами становясь почти неслышимым.

— Месье, я никогда не шумлю. Каждый вечер рано ложусь в постель. Я не такая, как она. Если бы я была такая, как она, то давно бы, еще раньше, подала бы на нее жалобу. Она старуха, месье, и, как всем старухам, ей не спится по ночам, а потому без конца ходит по своей квартире, передвигает мебель, мне не дает спать — и моей дочери тоже. Месье, мне с таким трудом удалось отыскать эту дыру, которую мы называем жильем, я даже распродала все свои драгоценности, работала до кровавого пота, и если эта старуха выкинет нас на улицу, я даже не знаю, куда нам податься. Месье, вы знаете, что она сделала?

Трелковский покачал головой, но женщина, похоже, и не ожидала от него ответа, потому что сразу же, без малейшей паузы, продолжила свой рассказ.

— Она приладила половую щетку к моей двери, чтобы я не могла выйти наружу. Подсунула ее под дверную ручку — вы же понимаете, что это было сделано нарочно, — и когда я сегодня утром хотела выйти, то не смогла открыть дверь. Я дергала, дергала ее, даже что-то потянула у себя в плече. Боже, что это были за кошмарные дни! И вы знаете, что она сказала мне потом? Она сказала, что это получилось совершенно случайно! А сейчас вот подала на меня эту петицию, так что придется обратиться в полицию. Если она добьется того, что меня выкинут на улицу…

— Но она не может выкинуть вас на улицу, — сказал Трелковский, всем сердцем сочувствуя несчастной женщине. — Она не имеет права сделать что-либо подобное.

— Вы в самом деле так думаете? Месье, честное слово, я никогда не шумела, даже самую малость…

— Даже если бы и шумели, она все равно не имеет права сделать ничего подобного! Они не могут выставить вас за порог, если вам больше негде жить. Она не может этого сделать…

Казалось, женщина немного успокоилась. Изредка вздрагивая от рыданий, она поблагодарила Трелковского и стала спускаться по лестнице, по-прежнему тяжело опираясь на руку дочери.

Но где жила эта странная гостья? Трелковский свесился через перила, намереваясь посмотреть, куда она пойдет, однако на нижнем этаже обе женщины не остановились и вообще исчезли еще до того, как он успел что-то узнать.

Вернувшись к себе в квартиру, он побрился и оделся, намереваясь отправиться к себе в офис, однако ни на секунду не переставая думать об этой истории с жалобой. Когда он постарался максимально объективно обдумать ее, она показалась ему весьма подозрительной. Во-первых, он даже не знал, где жила эта женщина; во-вторых, ему показалось странным, чтобы жильцы под ним — домовладелец и его жена — именно его назвали как возможного жалобщика. А может, они таким образом хотели намекнуть, что ожидает его самого, если он не перестанет беспокоить соседей? Не желая думать об этой женщине ничего плохого, он все же спросил себя, не могло ли быть так, что ей просто заплатили, чтобы она пришла к нему и разыграла всю эту сцену? И о какой старухе она говорила? Он ни разу не видел в доме никого, кто хотя бы отдаленно соответствовал данному описанию. Что-то во всей этой истории явно казалось фальшивым.

По лестнице он спускался как можно тише. Ему не хотелось в это утро встречаться с месье Заем. Как всегда, перед рядами почтовых ящиков во дворе он совершил акт ложного коленопреклонения, чтобы посмотреть, не было ли каких-либо поступлений. Оказалось, его ждали два письма.

Одно было адресовано мадемуазель Шуле, тогда как другое — ему самому. Он уже не в первый раз получал корреспонденцию, адресованную предыдущей жиличке. Поначалу он испытывал некоторые колебания по поводу того, следует ли вскрывать эти письма, однако постепенно любопытство все же пересилило изначальную щепетильность. Он даже убедил себя в том, что просто обязан проверить, не содержится ли в них нечто важное, и с тех пор стал открывать все письма подряд.

В том письме, что было адресовано лично ему, ничего существенного не содержалось — какие-то отпечатанные на ротаторе рекламные объявления. Он смял листки в тугой шар и, выходя, выбросил в мусорный бак. Затем прошел в кафе на противоположной стороне улицы, чтобы выпить чашку утреннего кофе. Официант любезно поприветствовал его.

— Кофе? Нервы сегодня не беспокоили? Или, может, шоколад?

— Да, шоколад, — кивнул Трелковский. — И сухой тост, даже два.

Не успел официант еще выполнить заказ, как он снова подозвал его.

— Да, и принесите мне пачку «галуаз».

Жестом беспредельного сожаления официант развел руками.

— Извините, месье, в настоящий момент у нас не осталось ни одной пачки. Придется специально сходить для вас в ларек.

Трелковский пожал плечами.

— А что у вас есть?

— «Житан» — крепкий вирджинский табак. Мадемуазель Шуле всегда их курила. Принести пачку?

— Хорошо, давайте «житан». Но только без фильтра.

— Правильно, она тоже любила такие.

Трелковский оторвал край адресованного Симоне Шуле письма и стал читать.

«Мадемуазель, надеюсь, вы простите мне мою смелость за то, что я пишу вам. Дело в том, что наш общий друг, Пьер Арам, дал мне ваш адрес и сообщил, что вы, возможно, располагаете информацией которая представляет для меня крайний интерес. Я живу в Лионе и работаю клерком по продаже книг. Однако причины личного свойства вынуждают меня вскоре переехать в Париж. Мне предложили работу в книжном магазине, расположенном в доме номер 80 по улице Виктории. Ответ владельцам этого магазина я должна дать в течение недели, однако до сих пор так и не смогла прийти к какому-либо конкретному решению, поскольку буквально только что получила еще одно предложение — от магазина, который находится в доме номер 12 по улице Вожиро. Я недостаточно хорошо знаю Париж, и ни один из этих магазинов мне не известен. С учетом того, что продавцу полагаются комиссионные от продажи, мне, естественно, хотелось бы заблаговременно осведомиться о возможностях обоих магазинов.

Пьер сказал мне, что вы будете настолько любезны, что лично проверите оба этих магазина и сообщите мне свое мнение о них, чтобы я могла принять окончательное решение.

Я отлично понимаю, что своей просьбой причиняю вам определенные неудобства, однако я была бы крайне признательна вам, если бы вы оказали мне эту услугу и написали, что думаете на этот счет, причем сделали это не откладывая. К письму прилагаю конверт с маркой и моим адресом. Заранее искренне благодарю вас за помощь и т. д. и т. п…»

Письмо было подписано полным именем и фамилией с указанием адреса — скорее всего, какая-то женщина или, что еще более вероятно, молоденькая девушка. В конверте также лежал чистый, сложенный конверт, о котором она упоминала в письме.

— Что ж, придется мне самому ей ответить, — пробормотал Трелковский. — Думаю, сделать это будет нетрудно.

8. Стелла

Трелковский выходил из кинотеатра, в котором смотрел фильм о жизни Луи XI. С тех пор, как он начал читать исторические романы, оставшиеся в квартире после Симоны Шуле, его просто зачаровывало все, что имело отношение к истории. На углу улицы неподалеку от кинотеатра он увидел Стеллу.

Она стояла в окружении небольшой группы друзей — трех молодых мужчин и девушки, — было совершенно ясно, что все они также только что вышли из этого же кинотеатра. Он никак не мог решиться заговорить с ней, хотя почему-то почувствовал жгучую потребность сделать это; не столько потому, что так уж хотел снова повидать ее, — просто ему требовалось сейчас оказаться в компании незнакомых людей. С тех пор, как Трелковский перестал встречаться с Саймоном и Скоупом, он жил практически в полном одиночестве, и его буквально изводило желание поговорить с людьми своего круга.

Он чуть приблизился к группе молодых людей, выжидая момента, когда можно будет обратиться к Стелле, — к сожалению, девушка стояла спиной к нему. От того немногого, что доносилось до него из их разговора, у него сложилось впечатление, что она говорила об увиденном фильме, причем свою точку зрения выражала с изрядной запальчивостью.

Он ждал, когда возникнет хотя бы малейшая пауза, чтобы можно было вступить в разговор. Поначалу молодые люди стояли прямо напротив кинотеатра, но затем стали медленно продвигаться по улице, так что Трелковскому не оставалось ничего иного, как следовать за ними. У него было такое ощущение, будто он через замочную скважину подсматривает и подслушивает чужой разговор. До сих пор никто из них не обращал на него ни малейшего внимания, но он понимал, что через несколько мгновений это обязательно произойдет. Ему следовало что-то предпринять, причем не откладывая, пока кто-либо из парней не заметил, что он преследует их, и не подумал чего-то нехорошего.

Но что же он мог сделать? Если просто окликнуть — «Стелла!» — не покажется ли ей его поведение слишком фамильярным? И что подумают ее друзья? Он знал, что некоторые люди терпеть не могут, когда их в публичных местах окликают по имени, — как знать, вдруг она как раз из таких? В равной степени не мог он и произнести что-то вроде «Эй!» или «Эй, ты!» — это оказалось бы просто невежливым. Подумал было насчет «прошу прощения…», но и это показалось ему не лучшим вариантом. Щелкнуть пальцами или сделать какой-то жест рукой? Невежливо — скорее это подходило для ресторана, в котором подзывают официанта, хотя, в конце концов…

В итоге он решил просто кашлянуть.

Разумеется, Стелла его даже не услышала. Решение о том, что сказать, пришло совершенно неожиданно.

— Надеюсь, я не помешал…

Казалось, она искренне обрадовалась, увидев его.

— Ну, что вы, нет, конечно.

Она представила его своим друзьям, но сделала это в довольно расплывчатых, неопределенных фразах, и при этом словно ненароком дала понять Трелковскому, что все они также были друзьями Симоны Шуле. Поначалу он даже не понял, о ком она говорит, однако когда до него наконец дошло, то постарался изобразить на своем лице выражение глубокой скорби.

— К сожалению, я ее слишком мало знал, — со вздохом произнес он.

Кто-то высказал предложение пойти в близлежащее бистро и что-нибудь выпить — все согласились, и уже через несколько минут вся компания сидела за большим столом, покрытым каким-то ярко-красным пластиком. Трелковский сел рядом со Стеллой, причем едва девушка опустилась на скамью, он тут же почувствовал, как она плотно прижалась бедром к его ноге. Первым его импульсом было отвернуться, но он все же заставил себя взглянуть на нее. Девушка улыбалась.

Ее улыбка показалась ему почти непристойной, и вообще возникло ощущение, словно весь этот, в сущности, незначительный знак внимания с ее стороны был наполнен потаенными, чувственными обертонами. Он поймал себя на мысли о том, что на уме у нее было лишь одно — как бы переспать с ним. Уже само по себе то, как она опускала кончик языка в пену стакана с пивом, говорило само за себя. Одна капелька напитка скатилась с ее губ, медленно потекла по подбородку и скатилась ниже, к горлу. Едва влага достигла небольшой ямки над ключицей, как девушка ленивым жестом подняла руку и смахнула ее. На какое-то мгновение след от прикосновения ее пальцев оставался белым, а затем кровь снова хлынула к нему, и он вновь приобрел нежно-розовый оттенок.

Трелковскому почему-то пришла в голову мысль о том, что кожа ее, наверное, хранит на себе следы сотен всевозможных пальцевых отпечатков. Когда же Стелла потянулась над столом вперед, чтобы переставить свой стакан, ее накинутый на плечи плащ задел за спинку стула и сполз немного назад, после чего она окончательно сбросила его, резко выпрямившись и отведя плечи назад, отчего груди ее провоцирующе вздрогнули. При взгляде сбоку, как раз оттуда, где сидел Трелковский, было видно, что ее груди натянули ткань платья, которая сложилась под мышками в серию тоненьких тугих складок. Похоже, девушка тоже знала об этом, поскольку тут же потянулась рукой и слегка потянула платье, пытаясь чуть одернуть его книзу — результатом этого жеста стало то, что она продемонстрировала ему очертания своего бюстгальтера и даже похожие на ребра жесткие перетяжки его каркаса. В этот момент он вспомнил, что этот бюстгальтер действительно имел такие перетяжки.

Ниже пояса юбка плотно облегала ее бедра, так что, когда Стелла села, та покрылась мелкими, похожими на тоненькие шелковые шнурки, горизонтальными складками, окаймлявшими ее живот, в том числе и нижнюю его часть. Под тканью отчетливо проступали как подвязки ее чулок, так и сами застежки. Юбка оказалась настолько короткой, что едва достигала гладких полушарий ее коленей. Закинув ногу на ногу, девушка потянула юбку вниз, после чего прошлась ладонью вдоль всей длины ноги, словно лаская ее. При соприкосновении с нейлоновой тканью платья, за которую чуть задевали края ее ногтей, послышался легкий характерный шорох. Кончиком левой туфли она с отсутствующим видом легонько массировала икру правой ноги. И все время смеялась.

— А как вы посмотрите на то, что сейчас мы все отправимся ко мне? — предложил один из молодых людей.

Стелла встала и повернулась за своим плащом, чуть наклонившись, чтобы разгладить образовавшуюся складку на рукаве, на котором, как оказалось, все это время сидела. Верхняя часть ее платья чуть отошла вперед, и стал виден край бюстгальтера, который лишь отчасти скрывал ее полные груди. Когда девушка поднимала плащ, те легонько заколыхались — кожа вокруг узкой красной полоски, обозначавшей то место, где обычно к телу плотно прилегала верхняя линия бюстгальтера, казалась неестественно белой.

Официант сгреб оставленную на столе мелочь, разорвал счет, давая тем самым понять, что посетители расплатились с ним, после чего удалился.

— Вы пойдете? — спросила Стелла.

Трелковский было заколебался, однако страх снова остаться в полном одиночестве быстро рассеял все его сомнения.

— Если вы хотите, чтобы я пошел… — пробормотал он.

Нужная им квартира располагалась совсем неподалеку от бистро. Молодой человек, которому она принадлежала, позаботился о том, чтобы всем было на чем сидеть, после чего отправился на кухню, чтобы принести из холодильника напитки и лед. С первых минут пребывания в собственном доме он повел себя, как заботливый хозяин, истинный владелец, предоставляющий свои владения утомленным пилигримам. Он поставил на проигрыватель пластинку, расставил стаканы и принес поднос со всевозможными бутылками, ведерком со льдом и вазочкой с солеными орешками. Как только кто-либо из собравшихся обращал на него свой взгляд, он тут же вскакивал с места и спрашивал: «Что-то не так? Чего бы тебе хотелось?» Его услужливость была даже какой-то раздражающей.

Говорить все начали одновременно.

— А вы знаете, где я видел Симону в последний раз? Это было на концерте — в Ламоре. Я совершенно случайно столкнулся с ней. Мы немного поболтали, я еще спросил, как, мол, дела. Она ответила, что все прекрасно, хотя можно было заметить, что что-то у нее все же не так.

— А у меня до сих пор лежит одна книга, которую она дала мне почитать — один из ее исторических романов. Впрочем, я ее даже не раскрывал.

— Ей совсем не нравилась мода этого года. Она еще сказала, что единственное, что еще как-то может носить, это «шанель» — остальное смотрится на ней просто отвратно.

— А мне сказала, что хотела бы купить пластинку с бетховенской Четвертой сонатой — знаете, в том новом музыкальном магазине, что возле Симфонического клуба.

— А странно все же, как она ненавидела животных…

— Дело не в том, что она их ненавидела, — она скорее боялась их.

— И еще она совершенно не могла терпеть американские фильмы.

— Вы же знаете, у нее всегда был хороший голос, но она даже не пыталась хоть как-то развить его.

— В отпуск она ездила куда-то на Лазурный берег — не знаю, правда, куда именно.

— И всегда так боялась растолстеть!

— Именно поэтому никогда и не ела как следует.

Трелковский в общем разговоре участия не принимал, но внимательно вслушивался в каждое произносимое слово, время от времени отхлебывая из стакана. Все, что говорилось, каждая крупица информации о Симоне Шуле, была для него самым настоящим откровением. Вот, значит, что — она терпеть не могла этого и обожала то! Как все это странно! И как же нелепо умирать, когда имеешь собственное мнение по поводу всего, что тебя окружает! Во всем этом чувствовалась какая-то абсолютная несообразность, противоестественность.

Он чуть подался вперед и стал задавать гостям вопросы, надеясь побольше разузнать о бывшей жиличке своей квартиры, делая про себя маленькие пометки, сравнивая ее вкусы со своими собственными. Когда они совпадали, ему почему-то было приятно. Но это случалось нечасто. Например, она презирала джаз, тогда как ему самому он нравился. Обожала Колетт, а он так и не удосужился прочитать хотя бы одну из написанных ею книг. К Бетховену, равно как и вообще к симфонической музыке, он относился с полным равнодушием, а Лазурный берег был той частью Франции, которая его совершенно не интересовала. Но он настойчиво продолжал задавать вопросы, пытаясь выведать у окружающих все, что только можно, и чувствуя удовлетворение, когда обнаруживались хотя бы малейшие признаки сходства их вкусов.

Молодой человек, хозяин квартиры, пригласил одну из девушек на танец; потом кто-то другой пригласил Стеллу. Трелковский подлил себе из бутылки — он уже слегка опьянел. Третий мужчина, который не танцевал, попытался было завязать с ним разговор, однако он отвечал односложно. После первого танца Стелла подошла к нему и спросила, не хочет ли он с ней потанцевать. Трелковский принял предложение.

Вообще-то он танцевал редко и довольно неумело, однако алкоголь подогрел его энтузиазм. Так они продержались несколько медленных мелодий подряд, причем танцевали действительно медленно, крепко сжимая друг друга в объятиях. Трелковский уже дошел до той точки, когда ему было безразлично, что могут подумать о нем другие люди. Внезапно он услышал, как девушка шепчет ему на ухо и спрашивает, не хочет ли он, чтобы она пошла потом к нему домой. Он резко затряс головой: что она подумает, если узнает его адрес! Стелла ничего не ответила, но по ее молчанию он понял, что она расстроилась, и потому, прижавшись вплотную к ее голове, прошептал:

— А мы не можем пойти к тебе?

Явно успокоившись, девушка улыбнулась и пробормотала: — Ну, конечно…

Наверное, ей и самой пришлась по вкусу эта мысль, потому что она еще плотнее прижала к себе его плечи. Трелковский определенно не понимал ее.

В квартире Стеллы все указывало на то, что здесь живет именно женщина. На стенах висели репродукции картин Мари Лоренсин, рядом с которыми мирно уживались отполированные до блеска морские ракушки и иллюстрации, вырезанные из женских журналов. Пол был покрыт циновкой из плетеной соломы; шкаф украшали бутылки самых разнообразных расцветок. В квартире имелась только одна комната, а кровать располагалась в нише у стены.

Стелла лениво растянулась на ней, и он последовал ее примеру — ему было ясно, чего именно от него ждут в этот момент. Он принялся расстегивать ее платье, но пальцы действовали неумело, а потому ей пришлось помогать ему. Сейчас ее лицо показалось ему как никогда вульгарным. Девушка явно прекрасно понимала, что вскоре должно произойти и искренне наслаждалась каждой минутой в предвкушении удовольствия.

Несмотря на долгое воздержание, Трелковский никак не мог достичь нужного уровня возбуждения — возможно, сказывалось воздействие выпитого, а может, просто потому, что женщина эта по какой-то причине пугала его.

Сама же Стелла казалась гораздо более возбужденной, чем он. Она даже расстегнула ему ремень и стащила с него брюки; а потом сняла и трусы. До него донесся звук собственного голоса, когда он глуповато проговорил:

— Ну вот, значит так…

Наконец он крепко сжал ладонями ее груди, которые оказались столь желанной для него сейчас опорой, и не без труда взгромоздился на нее. Затем он закрыл глаза — очень хотелось спать.

Стелла дрожала всем телом, потом коротко вскрикнула и укусила его. Трелковского позабавила мысль о том, что ради создания иллюзии страсти она готова зайти столь далеко. Действуя подчеркнуто методично, он вошел в нее, по привычке воображая, будто имеет дело со знаменитой кинозвездой. Затем видение кинозвезды пропало, уступив место девушке из булочной, где он обычно покупал хлеб, когда жил в своей прежней крохотной комнатенке. Тело Стеллы изгибалось под ним дугой.

Сейчас ему казалось, что на кровати под ним находятся уже две девушки, потом, совершенно неожиданно — целых три. На память пришла эротическая фотография, которую ему как-то показал Скоуп. На ней были изображены три женщины в масках, совершенно обнаженные, если не считать длинных черных чулок — трио это обвивало тело очень волосатого мужчины. Трелковский вдруг принялся повторять про себя слово «ляжка», однако это не дало нужного эффекта, после чего вспомнил эпизод из далекого детства, когда впервые прикоснулся к груди молоденькой девочки. Это, в свою очередь, вызвало в памяти образы других женщин, с которыми он занимался тем же, чем сейчас. Стелла издала низкий, гортанный стон.

Ему почему-то вспомнился фильм, который он видел чуть раньше в тот вечер. В нем была одна сцена, связанная с попыткой изнасилования. Подруга главного героя оказалась бы весьма соблазнительной жертвой, однако в самый последний момент ей, разумеется, удалось спастись. В последующих эпизодах показывали сидящую в камере и наказанную королем любовницу кардинала Балю. Луи XI покатывался со смеху, заставляя ее петь ему. Трелковскому показалась забавной мысль о том, что все старые девы вместо канареек вздумали бы держать в клетках молоденьких красивых девушек. Стелла продолжала негромко постанывать.

Когда все было кончено, Трелковскому хватило ума поцеловать ее — очень нежно. Ему не хотелось делать ничего такого, что могло бы оскорбить ее чувства. Потом оба уснули.

Но вскоре Трелковский проснулся. Лоб его покрылся испариной, а вся постель словно дергалась взад-вперед. Ему было знакомо это ощущение, и опыт подсказывал, что в подобных ситуациях надо как можно скорее пройти в ванную. Перед тем, как заснуть, Стелла выключила свет, и теперь ему пришлось шарить в темноте, вспоминая, где же находится выключатель. Наконец отыскав его, он зажег свет и встал — его чуть шатало. Дверь в ванную располагалась рядом с кухней. Он опустился на колени над унитазом, положил локти на края и опустил голову на одну руку. Лицо находилось как раз над округлым углублением унитаза, и он отчетливо слышал непрекращающееся бульканье воды. Желудок вывернулся наизнанку — как перчатка, — выплеснув наружу все свое содержимое.

Это оказалось ничуть не отвратительно, и даже не противно. Нечто вроде освобождения. Частицы вещества, вывалившиеся из его рта, которые, как он надеялся, успели перевариться и усвоиться организмом, не показались ему омерзительными. Отнюдь — он относился к ним совершенно безразлично, как, впрочем, и ко всему остальному. В те секунды, когда его рвало, Трелковский с полнейшим равнодушием относился и к собственной жизни. При этом он старался производить как можно меньше шума и испытывал даже некое чувство комфорта, находясь в столь неловкой позе.

Вскоре ему стало намного лучше. Мысленно вернувшись к тому, что произошло незадолго до этого, он почувствовал, как все его тело пронзила легкая дрожь. Неожиданно он ощутил особую тягу к ласкам и чарам Стеллы — несравненно большую, чем несколько часов назад. Его желание было таким сильным, что ему пришлось опорожниться.

Дернув за цепочку, он спустил воду, дождался, пока бачок наполнится снова, после чего спустил воду вторично.

От былого недомогания не осталось и следа, чему он искренне обрадовался.

Его тело словно пополнилось новым запасом энергии, и он, неожиданно для себя, почувствовал желание громко рассмеяться — просто так, совершенно беспричинно. Нет, сейчас он уже не ляжет спать! Ведь если поутру он снова проснется в этом месте, то вновь испытает приступ депрессии.

Вернувшись в комнату, он собрал свою одежду, тихонько оделся, подошел к кровати, нежно поцеловал Стеллу в лоб — и ушел.

Жесткий, сухой холод улицы еще больше взбодрил его. Трелковский пошел к себе домой. Оказавшись в собственной квартире, он тщательно протер лицо губкой, побрился, снова оделся, а затем присел на край постели в ожидании того момента, когда надо будет идти на работу.

До него доносились голоса птиц. Среди них всегда находилась одна, которая запевала, тогда как другие затем подтягивали и сливались в едином хоре. Говоря поправде, это не было настоящим концертом. Если внимательно прислушаться к этим звукам, то было просто невозможно не уловить сходства между ними и звуками пилы. Той самой пилы, зубья которой безжалостно вгрызаются в древесину. Трелковский никогда не мог понять, почему люди склонны сравнивать пение птиц с музыкой. Ведь птицы не поют — они кричат. А по утрам кричат хором. Он громко рассмеялся. Сама по себе идея сравнивать подобные хриплые крики с песней являлась высшим воплощением… тщетности, что ли. Он представил себе, что случится, если люди вдруг возьмут за правило встречать новый день криками, полными отчаяния. Даже если этим займутся лишь те, у кого имеются реальные основания кричать и вопить, то и тогда получится невообразимый шум.

Со стороны внутреннего двора послышался какой-то стук и скрежет — поначалу совершенно хаотичный, но вскоре в нем стали проступать отчетливые удары молотка. Он подошел к окну и выглянул наружу, однако в сумраке раннего утра было почти невозможно что-либо различить. Вскоре, однако, до него дошло, что это было: рабочие ремонтировали стеклянный навес.

9. Петиция

Похоже, что консьержка поджидала его прихода. Как только он показался, она сразу же замахала ему рукой из окна своей комнаты. Видимо, не успокоившись на этом, она подняла оконную раму и громче, чем того требовала ситуация, позвала:

— Месье Трелковский!

Ей никогда не удавалось произнести в его фамилии звук «с» между «в» и «к», отчего получалось что-то вроде «Трелковкий». С приветливой улыбкой на лице он подошел к ее окну.

— Вы видели мадам Диоз? — требовательным тоном спросила женщина.

— Нет, а что? — в свою очередь спросил он, понятия не имея, кто такая мадам Диоз.

— Неважно. Я скажу ей, что вы вернулись. Она хотела поговорить с вами.

— О чем?

— Увидите, увидите.

Женщина захлопнула оконную раму, весьма решительным образом прервав их разговор, и энергично дернула головой вверх-вниз, что скорее напоминало жест выпроваживания, нежели прощания. После этого она снова отвернулась к кухонной плите, на которой готовилась какая-то еда, и больше не обращала на него ни малейшего внимания.

Трелковский поднялся к себе в квартиру, недоумевая, что все это может значить. Уронив плащ на кровать, он пододвинул к окну стул и присел. Так прошло примерно с полчаса. Он ничего не делал и ни о чем особо не думал, а просто перебирал в мозгу несущественные эпизоды минувшего дня, которые еще сохранились в памяти. Обрывки разговора, малозначительные действия, детали лиц людей в метро и на улицах.

Затем он встал и принялся ходить из одной комнаты в другую, пока ему в голову не пришла мысль остановиться перед зеркалом, которое он незадолго перед тем повесил на стену над раковиной умывальника. Некоторое время он с бесстрастным видом рассматривал собственное отражение, поворачивая голову сначала налево, потом направо, и наконец вверх, так что стали видны зияющие отверстия ноздрей. После этого он провел ладонью по всей поверхности лица — кончики пальцев выявили присутствие маленького жесткого волоска на самом кончике носа. Он чуть ли не вплотную придвинулся лицом к зеркалу и стал пристально всматриваться в него.

Подойдя к кровати, он вынул из кармана плаща спичечный коробок и тщательно выбрал из него две спички, у которых, как ему показалось, были самые острые и чистые концы. После этого он опять подошел к зеркалу и принялся выдергивать волос, действуя спичками на манер самодельного пинцета. Но спички то смещались друг относительно друга, то не могли как следует ухватить волос, и он в самое последнее мгновение проскальзывал между ними. Однако Трелковский сохранял терпение и в конце концов добился своего. Волос оказался длиннее, чем он предполагал.

Покончив с этим занятием, он принялся лениво выдавливать на лбу черные пятнышки, однако они его волновали значительно меньше. Наконец, он вытянулся на кровати и закрыл глаза, но так и не уснул.

Вместо этого Трелковский решил рассказать самому себе историю.

«Я еду верхом, возглавляя десятитысячное войско разъяренных запорожских казаков. Уже трое суток безумный топот лошадиных копыт раздается по безбрежной степи. Навстречу нам скачут десять тысяч вражеских всадников, с быстротой молнии надвигаясь на нас со стороны линии горизонта. Мы ни на дюйм не сворачиваем с нашего курса; грохот столкновения двух орд можно было слышать на целые мили. Я единственный, кому удалось удержаться в седле. Выхватив свой ятаган, я принялся пробивать себе дорогу сквозь толпы мечущихся подо мной человеческих тел. Я даже не смотрю, куда приходятся мои удары, — просто машу и рублю справа налево и слева направо.

Скоро вся равнина оказывается усеянной окровавленными телами. Я вонзаю шпоры в бока коня, и тот оглушительно ржет от пронзительной боли. Ветер, подобно тугому шлему, обжимает мне голову. У себя за спиной я слышу крики моих десяти тысяч казаков… Но нет, за собой я слышу… Нет, я иду по городской улице — ночью — и вижу женщину, которая пытается убежать от пьяного матроса. Он хватает ее за платье, разрывает его — женщина остается полуголой. Я бросаюсь на злодея и сбиваю его с ног одной лишь силой моего натиска. Он не может подняться. Женщина подходит ко мне… Нет, женщина убегает в темноту…

Нет. Метро в шесть часов вечера. Переполненное настолько, что просто шагу ступить некуда. На каждой станции в вагоны пытаются зайти все новые и новые люди. Они толкают и отпихивают уже находящихся внутри пассажиров, упираясь руками в двери и протискиваясь вперед. Но вот приближаюсь я и с неимоверной силой запихиваю в вагон свое тело. Целые толпы людей вываливаются через стены наружу и падают на рельсы — подъезжающий встречный поезд превращает их в сплошное кровавое месиво. Станцию он проезжает, наполовину погруженный в море человеческой крови…»

Кто-то постучал в дверь? Да, кто-то определенно стучит.

Наверное, это та самая загадочная мадам Диоз.

Стоявшая на лестничной площадке напротив его двери старуха представляла собой весьма мерзкое зрелище. Окаймленные темными кругами глаза налиты кровью, рот превратился в натянутую, безгубую линию, а кончик носа едва не касается выдающегося вперед подбородка.

— Мне надо поговорить с вами, — объявила она ясным и пронзительным голосом.

— Входите, мадам, — вежливо проговорил Трелковский.

Уверенным шагом она прошла к дверям второй комнаты, быстро скользнула взглядом по ее внутреннему убранству, явно желая убедиться, что в квартире больше никого нет. Не глядя на Трелковского, она протянула ему листок линованной бумаги. Тот глянул на него и увидел, что под ним уже стоят несколько подписей. На противоположной стороне красовался аккуратно написанный фиолетовыми чернилами небольшой текст, из которого следовало, что нижеподписавшиеся жильцы выражают официальный протест по поводу поведения некоей мадам Гадерян, которая после десяти часов вечера продолжает шуметь.

Вдоволь насмотревшись на обстановку в квартире Трелковского и, видимо, потеряв к ней всякий интерес, женщина вперила в него свой взгляд, явно пытаясь оценить реакцию хозяина квартиры.

— Итак, — проговорила она, — вы подпишете?

Трелковский чувствовал, как кровь медленно отливает у него от лица. Как они осмелились предложить ему подобное?! Хотят убедиться в том, что ему известно, какая судьба уготована ему самому? Намерены форсировать события и ради этого не останавливаются перед неприкрытым шантажом? Сначала какая-то неизвестная ему женщина, а потом уже он — он будет следующим; если же он вздумает отказаться поставить свою подпись, то окажется первым, кто пожалеет о последствиях такого отказа. Он поискал на листе подпись месье Зая — так и есть, красуется на самом видном месте.

— Кто такая эта мадам Гадерян, — наконец выдавил он из себя. — Я ее не знаю.

— Только ее вы и слышите после десяти часов! — разгневанным свистом прорвались из горла старухи слова. — Постоянно ходит из угла в угол, переставляет вещи, посреди ночи моет посуду! Всех перебудит! Она делает невыносимой жизнь всех остальных жильцов.

— Это та самая женщина, что живет с дочерью-калекой? — спросил Трелковский.

— Ничего подобного. У нее четырнадцатилетний сын. Лодырь и бездельник, который только тем и занят, что день-деньской прыгает по квартире на одной ноге!

— Вы в этом уверены? Вы в этом уверены — я хочу сказать, уверены, что у нее нет дочери-калеки?

— Конечно, уверена. Спросите консьержку. И любой в доме вам это подтвердит.

Трелковский выпрямился, расправил плечи.

— Извините, но я не могу этого подписать. Мне эта женщина никогда не причиняла никаких неудобств; я даже никогда не слышал о ее существовании. В какой квартире она живет?

Старуха уклонилась от ответа.

— Ну, как хотите, — разгневанно произнесла она. — Я вас ни к чему не принуждаю. Но если однажды ночью она вас разбудит, не приходите тогда ко мне за помощью. Сами же будете в этом виноваты!

— Мадам, прошу правильно меня понять, — с мольбой в голосе проговорил Трелковский. — Я понимаю, что у вас имеются свои собственные причины именно так поступать, и у меня нет ни малейшего намерения в чем-то мешать вам. Но я просто не могу этого подписать. Возможно, существуют какие-то причины, почему она занимается всем этим именно ночью.

— Причины — ха! — Старуха мерзко расхохоталась. — Ну да, разумеется, у нее есть на то причины — она сама тому причина. Она просто вредительница! Существуют люди, главная забота которых — терзать других. И если эти другие люди все это сносят и не защищаются, они в конце концов переступают через них. Ну, так вот, я никому не позволю переступать через меня, я этого не допущу! Я сразу обращусь к тому, кто может с этим что-то сделать. И если вы не хотите помочь нам — что ж, это ваше дело, но потом не приходите ко мне с жалобой. Отдайте бумагу!

Она выхватила свой бесценный листок из руки Трелковского, не говоря ни слова на прощание, направилась к двери и, ступив за порог, с грохотом захлопнула ее у себя за спиной.

«Негодяи! — в ярости подумал Трелковский. — Подонки! Какого черта они добиваются — чтобы все лежали и изображали из себя мертвецов?! Но им и этого окажется недостаточно! Негодяи!»

Он настолько разгневался, что буквально дрожал всем телом. Затем он спустился поужинать в ресторан, который регулярно посещал, и там постарался выкинуть все это из головы; однако как только вернулся к себе в квартиру, он обнаружил, что его все еще колотит от ярости. Спать он улегся, яростно стискивая зубы от бессильного гнева.

Следующим было то, что где-то незадолго до десяти часов вечера ему в дверь постучала та самая женщина с дочерью-инвалидом. На сей раз она не плакала. Глаза ее оставались жесткими и холодными, даже злобно поблескивающими, однако, увидев Трелковского, она, казалось, немного расслабилась.

— О, месье! — воскликнула гостья, — вы видите! Что я вам говорила! Так и есть — она подготовила петицию против меня! Она победила! Меня заставляют съехать с квартиры. Какая же злобная, мерзкая женщина! И они все подписали, все — кроме вас. И я пришла, чтобы поблагодарить вас. Вы хороший человек, месье.

Девушка пристально всматривалась в лицо Трелковского — точно так же, как и в тот, первый вечер; такое же напряженное лицо было и у матери, причем сейчас ее взгляд казался даже еще более яростным.

— Не нравится мне все это, — сбивчиво пробормотал он, смущенный и расстроенный тем, как они обе разглядывали его. — И мне не хотелось бы вмешиваться в это дело.

— Нет, нет, я не об этом, — женщина покачала головой, словно внезапно почувствовала сильную усталость. — Вы хороший человек, это видно по вашим глазам.

Она неожиданно выпрямилась и рассмеялась.

— Но я с ними расквиталась! Консьержка такая же тварь, как и все они, но я и с ней посчиталась!

Она оглянулась, явно желая убедиться в том, что их никто не слышит, после чего продолжила, понизив голос почти до шепота.

— Между жалобой и петицией они довели меня до такого состояния, что у меня начались колики. И вы знаете, что я сделала?

Девушка по-прежнему не отрывала взгляда от Трелковского. Он сделал слабый жест рукой, давая понять, что не знает, о чем идет речь.

— Я сделала это прямо на лестнице!

Женщина довольно бесстыдно рассмеялась, однако глаза ее продолжали пылать от кипевшей в ней злобы.

— Да, сделала, причем на каждом этаже, вдоль всей лестницы! Сами виноваты — это из-за них у меня начались колики. Но вход в вашу квартиру я не запачкала — мне не хотелось, чтобы у вас были неприятности.

Трелковский пришел в ужас: сначала от ее рассказа, а затем от внезапного осознания того, что, желая избавить его от «неприятностей» и не запачкав пол перед его дверью, она таким образом сделала все для того, чтобы подозрение пало именно на него.

— Как… когда это случилось? — сдавленно проговорил он.

Она счастливо расхохоталась.

— Только сейчас. Минуты две назад. Хотела бы я посмотреть на их лица, когда завтра утром они это обнаружат! И консьержка тоже! — ведь ей же придется все это убирать и подтирать! Но ничего, они это заслужили, все разом!

Она хлопнула в ладоши. Трелковскому было слышно, как она спускается по лестнице, все так же восторженно похохатывая. Потом он перегнулся через перила, желая проверить, правду ли сказала эта женщина; оказалось, сущую правду. По ступенькам тянулся зигзагообразный желтоватый след с более темными вкраплениями. Он прижал ладони ко лбу.

— Ведь они же подумают, что это сделал я! Надо что-то предпринять — я просто обязан что-то предпринять! Немедленно!

Однако он был не в состоянии прямо сейчас взяться за дело, поскольку в любое время его мог заметить любой из жильцов. Потом он хотел было сделать то же самое перед своей дверью, но тут же понял, что просто не в силах со-вершить подобное, а кроме того, его неизбежно выдаст разница в цвете и консистенции экскрементов. Но должен же быть какой-то другой выход!

Подавляя чувство тошноты, он нашел в квартире кусок какой-то картонки и воспользовался им, чтобы собрать немного экскрементов со ступеней, ведущих на четвертый этаж. Сердце отчаянно колотилось о грудную клетку, он был весь объят страхом и отвращением, но продолжал заниматься уборкой. Покончив с этим делом, он вывалил содержимое картонки на лестничную площадку напротив своей двери, после чего бросился к туалету, чтобы избавиться от самой коробки.

Вернувшись назад в квартиру, он почувствовал, что буквально умирает. Будильник он поставил на более ранний час, нежели обычно, — у него не было никакого желания оказаться свидетелем сцены, которая неминуемо последует за обнаружением того, что произошло.

Однако на следующее утро на лестнице не осталось ни малейших следов случившегося. От все еще влажных ступеней лестницы исходил сильный запах какого-то дезинфицирующего средства.

В кафе напротив дома Трелковский выпил традиционную чашку шоколада и съел два сухих тоста.

Поскольку время было еще слишком раннее, на работу он решил отправиться пешком, и теперь не спеша брел по улицам, наблюдая за проходящей мимо толпой. Людские лица двигались ровными шеренгами, шагая почти в такт друг другу, как если бы их обладатели стояли на некоем подобии бесконечного движущегося тротуара. Лица с большими, выпученными, лягушачьими глазами; усталые, на-стороженные лица разочаровавшихся во всем людей; круглые и мягкие лица дебильных детей; бычьи шеи, рыбьи носы, хорьковые зубы…

Полуприкрыв глаза, он подумал о том, что на самом деле все это было одно-единственное лицо, меняющееся и смещающееся, подобно кусочкам стекла в калейдоскопе. Его поразило своеобразие всех этих лиц. Марсиане — все они были марсианами. Но они явно стыдились своей внешности и потому старались скрыть ее. Про себя они точно определили — раз и навсегда, — что вся эта чудовищная непропорциональность на самом деле являлась воплощением подлинной гармонии, а это непостижимое уродство — такой же непостижимой красотой. Они были чужаками на этой планете, хотя отказывались признавать данный факт и вели себя так, словно находились у себя дома.

В витрине магазина он увидел свое собственное отражение — оказывается, он ничем не отличался от них! Полная идентичность, абсолютное сходство со всеми этими чудищами. Он принадлежал к их роду, но по какой-то неведомой причине был лишен их общества. Они не доверяли ему. Все, чего они добивались от него, это подчинения их нелепым правилам и дурацким законам. Причем нелепым только для него одного, поскольку он никогда не мог понять их сложной, замысловатой утонченности.

Прямо перед ним трое молодых людей пытались заговорить с женщиной. Она что-то быстро и коротко им ответила, после чего поспешно пошла прочь. Мужчины расхохотались, возбужденно похлопывая друг друга по спинам.

Еще большее отвращение у него вызывала их подчеркнутая мужественность. Он никогда не мог понять этого вульгарного восхищения своим собственным телом, своим полом. Они, как боровы в брюках, хрюкали и перебирали ногами, но все равно оставались боровами. Но почему они смущались самих себя, почему вздумали прикрывать свои тела одеждой? К чему было скрывать всю эту вонь, исторгаемую их животами и железами? Он слабо улыбнулся.

«Интересно, что подумал бы человек, которому удалось бы прочитать мои мысли, находись он сейчас рядом со мной?» — пронеслось в мозгу Трелковского.

Он часто задавал себе этот вопрос; иногда даже специально создавал те или иные проблемы в надежде посмотреть, как какой-то чужой, неведомый ему разум, которому они вдруг станут известны, станет их решать. Он будет нашептывать ему всякие вещи; иногда даже говорить правду о нем самом, а в другие моменты просто грубить и оскорблять его. Потом, словно разговаривая по телефону, он внезапно делал паузу в своей речи в ожидании ответных реплик. Естественно, их не было.

Наверняка незнакомец подумает, что я гомосексуалист…

Однако он не был гомосексуалистом, поскольку его религиозное мировоззрение попросту не допускало подобного поведения. Ведь быть гомосексуалистом, — это значит претендовать на своего рода роль Христа. А Христос, по мнению Трелковского, был гомосексуалистом, глаза которого были больше, чем аппетиты его плоти. Люди подобного рода просто сгорают от желания истечь кровью ради человечества, а это всегда противно.

«Наверное, мне так кажется лишь потому, что я, в конце концов, мужчина. Бог знает, что бы я стал думать, если бы родился женщиной…»

Он громко рассмеялся. Но затем перед его взором в очередной раз возник образ лежащей на больничной койке Симоны Шуле, и смех застыл на его губах.

10. Лихорадка

Он заболел. Уже несколько дней ему нездоровилось.

Он без конца зябко поводил плечами, вдоль спины пробегали ознобные судороги, нижняя челюсть слегка подрагивала, а лоб то полыхал, словно объятый пламенем, то покрывался ледяным потом. Поначалу Трелковский отказывался верить в то, что с ним что-то не в порядке, и продолжал вести себя так, как если бы ничего не случилось. Однако уже у себя в офисе он был вынужден сидеть за столом, обхватив голову ладонями, чтобы хоть отчасти заглушить непрекращающийся гул в ушах. Если ему приходилось подниматься по лестнице, причем неважно, сколь длинным был пролет, то, едва достигнув вершины, он оказывался в весьма плачевном состоянии. Так больше продолжаться просто не могло; он был болен, причем болен серьезно.

В организм ухитрилась пробраться какая-то нечисть, угрожавшая вконец разрушить его. Но что именно это было? Пылинка, образовавшая невидимое препятствие, которое, в свою очередь, нарушило нормальное функционирование двух взаимосвязанных колес? Коробка передач, которая почему-то перестала обеспечивать должное сцепление? Микроб?

Живший по соседству доктор так толком и не объяснил ему, в чем причина его недуга. При этом он ограничился тем, что в качестве меры предосторожности прописал ему незначительную дозу антибиотиков да еще какие-то маленькие желтые таблетки, принимать которые следовало дважды в день. Кроме того, он порекомендовал есть как можно больше йогурта. Это прозвучало, как шутка, однако доктор сопроводил свою рекомендацию энергичным кивком головы.

— Нет-нет, — заверил он пациента, — это именно так. Как можно больше йогурта. Это восстановит правильное функционирование вашего кишечника. А на следующей неделе загляните ко мне.

По пути домой Трелковский зашел в аптеку, которую покинул, набив карманы маленькими картонными коробочками, странным образом наполнившими его чувством уверенности.

Придя домой, он принялся открывать их, извлекать лежавшие внутри инструкции и рекомендации по применению лекарств, внимательно вчитываясь в их содержание, ибо ему казалось, что прописанные лекарства обладали некоей чудодейственной силой.

Тем не менее на следующий вечер желанное облегчение так и не наступило, и его осторожный оптимизм сменился глухим отчаянием. Теперь Трелковский понимал, что все эти лекарства отнюдь не были чудодейственным средством, а приложенные к ним бумажки оказались всего лишь рекламными писульками. В сущности, он с самого начала догадывался об этом и все же ему хотелось продолжать игру по всем правилам, покуда не обнаружилось, что правил этих попросту не существует.

Теперь он почти постоянно лежал в постели. В общем-то, ему было тепло, хотя временами и казалось, что вдруг ни с того ни с сего он начинает зябнуть. В какой-то момент Трелковский натянул верхнюю простыню до самого носа и ощутил прикосновение к коже ее влажного участка, образовавшегося от капавшей изо рта слюны. У него не было сил даже на то, чтобы моргать глазами, а потому он либо лежал, широко раскрыв их и глядя в никуда, либо же, когда страстная тоска по забытью становилась совсем уже невыносимой, он закрывал глаза и пытался уснуть. Но даже тогда, стоило ему повернуть голову в сторону окна, как приятный мрак тут же сменялся пурпурным свечением.

Он свернулся калачиком под одеялами, как никогда отчетливо осознавая собственное весьма плачевное состояние. Размеры буквально каждого участка его тела были ему хорошо знакомы. Прежде он провел столько часов, осматривая и перерисовывая контуры своего тела, что сейчас чувствовал, будто случайно встретился с давно знакомым, но хронически невезучим другом. Ему хотелось вжать себя в самый маленький объем, который был только возможен, чтобы вторгающиеся в него слабость и бессилие попросту не смогли найти себе плацдарм для высадки. Колени он почти подтянул к животу, икры плотно прижал к бедрам, а локти сильно притиснул к ребрам.

Но важнее всего было таким образом уложить голову на подушку, чтобы при этом не слышать несмолкающего биения собственного сердца. Он без конца ерзал, ворочался на постели, пока наконец не отыскал одну позу, в которой действительно наступало это желанное безмолвие. Ему было невыносимо слышать этот чудовищный звук, постоянно напоминавший о бренности и хрупкости его существования. Ему часто приходила в голову мысль о том, что каждому человеку от самого рождения отмеряно определенное количество сердечных ударов, и именно это определяло продолжительность его жизни.

Когда же Трелковский понял, что, несмотря на все свои усилия, все же различает неуверенные удары сердца о грудную клетку, он решил целиком скрыться под одеялом. Засунул голову под простыню и диким взором уставился на проступавшие во мраке контуры своего тела. При подобном освещении оно производило впечатление чего-то мощного, даже угрожающе-массивного. Резкий, глубоко проникающий животный запах, который оно при этом издавало, зачаровывал его. Как ни странно, он заметно успокоился. Напрягшись, он заставил себя выпустить газы из кишечника, чтобы запах стал еще сильнее, ярче — почти невыносимым. Так он находился под одеялом вплоть до тех пор, пока не стал задыхаться, однако как только голова снова оказалась на относительно свежем воздухе, он тут же почувствовал, что заметно окреп. Он как бы дополнительно уверился в своей способности преодолеть болезнь, и на место былой тоски и угнетенности пришла новая умиротворенность разума.

Ночью ему стало еще хуже. Когда он проснулся, простыни буквально промокли от пота, а зубы лихорадочно стучали. Жар настолько притупил все его чувства, что ему даже не было страшно. Он завернулся в одеяло и встал, чтобы вскипятить немного воды на маленькой электрической плитке, доставшейся ему от прежней жилички. Когда вода наконец закипела, он приготовил себе некое подобие горячего напитка, пропустив ее через ситечко, заполненное листами чая, оставшимися от предыдущих чаепитий. Проглотив жид-кость, он принял две таблетки аспирина и почувствовал себя немного лучше.

Затем Трелковский вернулся в постель, однако стоило ему выключить свет и оказаться в темноте, как его всего охватило чувство, что окружающая комната стала будто бы сжиматься, неуклонно уменьшаясь в размерах, покуда стены не образовали своего рода плотную капсулу, обрамляющую его тело. Он начал задыхаться. Отчаянно протянув руку к выключателю, он щелкнул им, и тотчас же комната восстановила свои прежние размеры. Глубоко вздохнув, он попытался было выровнять дыхание.

— Идиотизм какой-то, — пробормотал Трелковский.

Затем он выключил свет, и комната снова накинулась на него, словно это была эластичная лента, оттянутая в сторону и затем отпущенная. Она окружала его наподобие саркофага, придавливая грудь, поворачивая голову, сминая ее о заднюю часть шеи.

В момент наивысшего удушья, в самое последнее мгновение его пальцы каким-то образом смогли нащупать выключатель. И вновь, как и в первый раз, наступило неожиданное освобождение.

Спать он решил, не выключая света.

Однако это оказалось не так просто, как могло показаться сначала. На сей раз комната уже не меняла своих размеров, нет — теперь трансформировалась ее консистенция.

Точнее говоря, консистенция пустоты, заполнявшей пространство между мебелью.

Теперь ему казалось, что эти незримые емкости заполнены водой, которая затем превратилась в лед. Пространства между предметами в комнате внезапно стали прочными и жесткими, как айсберг, и он, Трелковский, сам стал одним из таких предметов. Он снова оказался взаперти, но на сей раз не в каменном заточении собственной комнаты, а в вакууме, бездне пространства. Он попытался было пошевелить своими членами, чтобы нарушить эту иллюзию, однако успеха так и не достиг.

Более часа он находился в положении пленника. Спать оказалось совершенно невозможно.

Неожиданно, без какой-либо видимой причины, ощущение это прошло; чары колдовского заклятья спали. Чтобы убедиться в этом, он прикрыл один глаз: действительно, он мог двигаться.

Но уже в следующее мгновение обнаружилась новая странная вещь.

Он закрыл левый глаз — так, очень хорошо однако, несмотря на то, что поле его зрения должно было вроде бы сократиться вдвое, он продолжал все видеть! Объекты в комнате просто сдвинулись вправо. После этого он закрыл правый глаз, по-прежнему не веря в происходящее, — предметы сразу же сместились влево. Это было невероятно! Тогда он выбрал на обоях два пятнышка, взяв их за своего рода ориентир, и быстро моргнул обоими глазами. Но, не двигая головой, он потерял те самые пятнышки, которые взял за точки отсчета, а если и припоминал, где находится один, то все равно не мог отыскать другой. Он упорно продолжал это занятие, но все было напрасно. К тому же в результате подобных манипуляций по закрыванию сначала то левого глаза, то правого у него страшно разболелась голова. Сейчас Трелковскому казалось, что его череп засунули под уличный каток. Он смежил веки, однако комната по-прежнему стояла перед глазами; он видел ее столь же отчетливо, как если бы веки были сделаны из стекла.

В конце концов и ночь, и сопровождавшие ее кошмары подошли к своему завершению. К нему все-таки пришел спасительный сон, не отпускавший его чуть ли не до следующего вечера.

Он слышал, как во внутреннем дворе что-то делают рабочие, ремонтирующие стеклянный навес. Ему хотелось встать, но он чувствовал, что слишком слаб для этого. Потом на ум пришла мысль о том, что он сильно проголодался.

Перед ним во всем ужасе предстало собственное одиночество.

Никто не присматривал за ним, не ухаживал, не прикасался прохладной ладонью ко лбу, не помогал измерить температуру. Он был один, абсолютно один, как если бы собирался умирать. А если это и в самом деле случится, сколько времени пройдет, прежде чем они обнаружат его труп? Неделя? А может, целый месяц? И кто первым переступит порог его гробницы?

Разумеется, соседи, а то и сам домовладелец. Сейчас он никого не интересовал, но все коренным образом изменится, как только настанет срок вносить квартплату. Даже в смерти его не оставят в покое в квартире, которая ему не принадлежит. Он попытался выбросить из головы столь мрачные мысли. «Я все преувеличиваю; на самом деле я отнюдь не так одинок. Я жалею себя, но знаю, что если немного задумаюсь над этим… А давай посмотрим…»

Он долго думал, искал какое-нибудь опровержение своим мыслям, но все-таки пришел к выводу, что одинок, причем более одинок, чем когда-либо. Именно тогда он осознал произошедшую в его жизни перемену. Но почему? Что случилось?

Ощущение того, что ответ на этот вопрос вертится на самом кончике языка, сильно огорчило его. Почему? Ведь должен существовать ответ. Он всегда был окружен друзьями, родственниками и всевозможными знакомыми; всех их он ревниво оберегал, поскольку знал, что могут настать такие времена, когда они ему очень понадобятся; а сейчас вдруг обнаружил, что остался совсем один — на пустынном острове в самом сердце пустыни!

Каким же слепым дураком он был! Разум отказывался даже узнавать себя самого.

Стук молотков рабочих во дворе вырвал его из пучины жалости к самому себе. Поскольку никто не думал и не заботился о Трелковском, Трелковский должен будет сам позаботиться о себе.

Первым делом надо было поесть.

Он оделся, толком не понимая, что именно напяливает на себя. Спуск по лестнице оказался неимоверно трудным делом. Поначалу он даже не вполне осознал эту проблему, но затем деревянные ступени лестницы каким-то образом преобразились в каменные полки — грубо отесанные, неплотно пригнанные друг к другу. Он спотыкался о невидимые препятствия, царапал тело об острые края и углы. А затем от основной лестницы у него под ногами стали ответвляться бесчисленные маленькие лесенки. Мучительные маленькие лесенки, джунгли лесенок с кустистыми ступенями; лесенки, которые выворачивались наизнанку, так что было совершенно невозможно определить, то ли вы спускаетесь по их внеш-ней стороне наружу, то ли поднимаетесь по внутренней стороне внутрь.

Он совершенно потерял ориентацию в этом лабиринте и потому часто сбивался с пути. Пройдя один лестничный пролет, он обнаружил, что тот внезапно вывернулся наизнанку и оказался на потолке. Там не было ни двери, ни какого-либо иного отверстия, через которое можно было бы идти дальше. Ничего — только гладкий потолок, заставлявший пригибать голову. Отказавшись от дальнейших попыток, он развернулся и пошел в противоположном направлении. Но лестница повела себя так, словно балансировала на невидимой оси, вроде детских качелей, и как только он достиг определенного места, эта ее сторона опустилась, а противоположная, напротив, поднялась. Таким образом, чтобы спуститься вниз, ему пришлось карабкаться вверх, и идти вниз, когда он знал, что надо подниматься вверх.

Трелковский ужасно устал. Сколько веков подряд он уже блуждает по этим адским коридорам? Этого он не знал, и лишь чувствовал, что просто обязан был продолжать начатое.

Изредка из стен высовывались человеческие головы, которые с любопытством поглядывали на него. Лица их были лишены какого-либо выражения, но до него доносились их смех и звуки произносимых насмешек. Головы не оставались подолгу на одном месте — они почти тотчас же исчезали, но чуть дальше откуда-то выползали другие, но, в сущности, точно такие же головы и также принимались разглядывать Трелковского. Ему хотелось побежать по этим стенам с гигантской бритвой в руке и отсечь все, что высовывалось из камня. Но у него, к сожалению, не было такой бритвы.

Он совершенно не понимал, что в конце концов оказался на нижнем этаже. Он продолжал идти дальше, минуя нескончаемые повороты, то спускаясь вниз, то опять поднимаясь, пока наконец не увидел дыру не до конца починенного навеса. Свет заставил его вздрогнуть.

Он уже не помнил, зачем вообще вышел из квартиры. Чувство голода окончательно исчезло, и теперь ему хотелось лишь снова улечься в свою постель. Болезнь оказалась более серьезной, чем он предполагал ранее. Ему удалось без особых осложнений вернуться к себе в квартиру, однако у него совсем не осталось сил на то, чтобы раздеться. Не разуваясь, он обмотался простынями, но даже после этого зубы его продолжали клацать.

Когда Трелковский проснулся снова, за окном была ночь. Лучше ему не стало, но крайнее отупение от лихорадки уже отпустило его, уступив место небывалому ощущению просветленности и ясности. Он довольно легко поднялся; все еще не полностью доверяя собственным реакциям, попытался сделать несколько шагов и обнаружил, что голова больше не кружится. Теперь ему казалось, что ноги его совсем не касаются пола. Улучшение состояние позволило, по крайней мере, раздеться. Он подошел к окну, чтобы повесить брюки на спинку стула, и машинально глянул на овальное окно на противоположной стене.

В комнате за окном находилась женщина, которую он сразу же узнал. Симона Шуле.

Она сидела в позе, которую ему уже не раз доводилось видеть раньше, но затем, словно почувствовав, что он подсматривает за ней, медленно повернулась в его сторону. Одна ее рука поднялась к лицу, и она принялась разматывать скрывавший его бинт, правда, обнажила только нижнюю часть лица — вплоть до основания носа. Зловещая улыбка растянула уголки ее рта.

Трелковский прижал ладони ко лбу. Ему хотелось заставить себя оторваться от этого спектакля, но сил не осталось совершенно.

Симона Шуле снова задвигалась, причем Трелковский различал мельчайшие детали ее жестов. Он увидел, как женщина потянула цепочку спуска воды, затем привела в порядок одежду, после чего наконец вышла. Свет в туалете погас.

Лишь тогда он смог отвернуться от окна, после чего разулся, а когда стал расстегивать пуговицы рубашки, заметил, что пальцы предательски подрагивают. Чтобы избавиться от одежды, надо было предварительно распахнуть ее, и тут он услышал скорбный звук разрываемой ткани. Он его почти не заметил — все его мысли сосредоточились на том, что он только что увидел.

При этом его даже не столь сильно поразил сам по себе вид призрака Симоны Шуле, поскольку рассудок подсказывал ему, что причина этого видения кроется в его болезни и лихорадке; дело в том, что пока он смотрел на нее, его мозг пережил еще одно, даже более фантастическое видение.

На несколько секунд он словно вознесся над внутренним двором, перелетел в тот самый туалет и уже оттуда смотрел на окно своей собственной квартиры. Он видел прижавшееся к стеклу лицо — лицо человека, похожего на него, как родной близнец, — и глаза этого лица смотрели на него с таким выражением, словно видели перед собой нечто, вызывающее беспредельный ужас.

11. Открытие

Лихорадка прошла, однако Трелковскому по-прежнему никак не удавалось вернуться к нормальному ритму жизни. Казалось, что болезнь унесла с собой какую-то частичку его самого — у него возникло такое чувство, будто ему все время чего-то недостает, а чуть притупленные ощущения постоянно создавали иллюзию, словно мысли никак не могут попасть в ногу с собственным телом. И его это тревожило.

Встав в то утро с постели, Трелковский почувствовал себя так, как если бы обрел волю, которая на самом деле принадлежала совершенно другому человеку. Он всунул ноги в шлепанцы, в которых всегда теперь ходил по квартире, накинул на плечи банный халат и прошел на кухню, чтобы вскипятить немного воды для чая. На работу он пока не ходил, поскольку чувствовал себя слишком слабым.

Когда вода закипела, он пропустил ее через ситечко с чаем — на сей раз заварка была свежей. Жидкость в чашке приобрела чудесный цвет, чем-то похожий на изящный китайский лак, и имела мягкий, сдержанный и одновременно непреодолимо влекущий аромат. Сахар в чай Трелковский никогда не клал — вместо этого совал за щеку кусок сахара и маленькими глотками отхлебывал напиток.

До него все так же доносился стук молотков рабочих, ремонтировавших во внутреннем дворе стеклянный навес. Трелковский машинально положил на язык кусок сахара, взял в руку чашку и прошел с нею к окну. Двое рабочих как раз посмотрели в его сторону. Едва увидев его, они разразились буквально гомерическим и одновременно вульгарным хохотом. Поначалу он подумал, что что-то напутал, что стал лишь жертвой оптической иллюзии, однако уже через несколько секунд до него дошла горькая и досадная правда: рабочие откровенно потешались именно над ним. Он было смутился, а затем почувствовал раздражение. Брови его гневно сошлись над переносицей — он надеялся показать им, что о них думает, — однако это также не возымело должного результата.

«Ну, это уж слишком, — подумал он. — Что это они себе позволяют?»

Он рассерженно открыл окно и лег грудью на подоконник — рабочие еще пуще покатились со смеху.

Теперь Трелковского уже просто колотило от ярости, причем настолько сильно, что чашка выскользнула из пальцев. Когда он наклонился, чтобы собрать осколки, до него донесся новый взрыв смеха — очевидно, рабочих еще больше позабавила его неуклюжесть. Когда он снова выглянул из окна, они по-прежнему смотрели в его сторону, и на их лицах гуляли самые что ни на есть отвратные ухмылки.

«Что я им такого сделал?» — недоуменно спросил он себя.

Определенно — ничего, и тем не менее они по какой-то причине были его врагами, а поскольку ему была совершенно неясна причина такого отношения к нему, он злился еще больше.

— В чем дело? — крикнул он, давая понять, что не понимает, чем вызвано их веселье. — Что вам нужно?

Резкий, хрипловатый, вульгарный смех показался ему еще более мерзким, отвратительным. Они еще некоторое время смотрели в его сторону, после чего снова занялись своим делом. Но даже сейчас, когда они повернулись к нему спиной, Трелковский по-прежнему почти физически ощущал исказившие их губы ухмылки. Они тоже время от времени оглядывались на его окно, качали головами и что-то тихонько говорили друг другу.

Ему казалось, что он прирос к полу, окаменел от изумления и гнева, тщетно пытаясь отыскать причину того, что произошло.

«Да что же это такое? Почему они, как только увидели меня, сразу же засмеялись?»

Он подошел к зеркалу и посмотрел на собственное отражение.

Но теперь это был уже не он.

Трелковский придвинулся почти вплотную к зеркалу, и тут же приглушенный вопль вырвался из его груди. Он потерял сознание.

Когда чуть позже он наконец пришел в себя, до него сразу дошло, что при падении он поранился. С трудом заставив себя подняться, он первым делом снова глянул в зеркало — и увидел перед собой женское лицо, покрытое густым слоем грима. Теперь он видел его все целиком: помаду на губах, румяны на щеках, тушь на ресницах.

Переживаемый им страх стал настолько осязаем, что он буквально ощущал, как тот образует у него в горле тугой шар, поверхность которого была неимоверно жесткой и острой, словно усеянной зубьями пилы, которая теперь разрывала ему гортань. Но почему и, главное, кто его так разрисовал? Во сне он никогда не ходил — в этом не было никаких сомнений. И откуда у него вообще появилась косметика?

Он принялся лихорадочно обшаривать квартиру и до-вольно скоро обнаружил то, что искал. Все это лежало в ящике небольшого шкафчика: не меньше дюжины пузырьков самых разнообразных размеров и цветов, а также всевозможные тюбики и баночки с кремами.

Неужели он сходит с ума?

Он стал хватать пузырьки и с силой швырять их о стену, о которую они с шумом разбивались.

Тут же раздался стук соседей.

Так, значит он действительно сходит с ума, да?! Он разразился хохотом.

Соседи постучали снова, на сей раз уже более громко.

Он перестал смеяться. Наконец-то до него стало что-то доходить, и это было уже не смешно.

Его пижамная куртка вся взмокла от пота и прилипала, словно намазанная клеем. Он рухнул на кровать, изо всех сил сопротивляясь тому объяснению, которое приходило на ум, хотя и знал, что это бесполезно. Правда все равно оставалась — она маячила перед ним, вспыхивая перед мысленным взором, подобно фейерверку в ночном небе.

Значит, это были их проделки.

Соседи постепенно превращали его в Симону Шуле!

Используя тысячи маленьких подлых трюков, проявляя неусыпную бдительность и демонстрируя железную решимость, они постепенно меняли не только его личность, но даже и его внешность. Все они были заодно, все несли равную вину. А он, как последний дурак, попал в их невероятную ловушку. Они презирали, лгали и доносили друг на друга, и все это с единственной целью — провести его. Им хотелось достичь только одного — деморализовать его, заставить потерять веру в собственный разум, тогда как сам он оставался всего лишь игрушкой в их руках. Когда он принялся детально анализировать всю свою жизнь в этой квартире, до него дошло, что все это началось буквально с самого первого дня. Еще когда он только собирался переступить порог этой квартиры, консьержка сразу же обратила его внимание на окно туалета, поскольку прекрасно знала обо всех тех вещах, которые должны были там происходить. И теперь не оставалось никаких сомнений в том, кто именно убирал мусор, который он ронял на лестнице, — это были все те же соседи!

И опять же соседи обокрали его, попутно сжигая за ним мосты, лишая его собственного прошлого и уничтожая любую возможность вернуться к нормальной жизни. И как только его прошлая личность проявляла признаки своего возвращения, соседи сразу же принимались колотить в стены. Они заставили его бросить друзей, вынудили постоянно ходить по дому в шлепанцах и халате. А тот сосед, что работал в кафе напротив, заставил его пить шоколад вместо кофе и курить не «галуаз», а «житан». Они хитро диктовали ему все его поступки, все его решения, тогда как самому ему не оставили ничего из того, что было исконно его личной, принадлежащей только ему одному собственностью.

И сейчас, воспользовавшись его болезнью и глубоким, лихорадочным сном, они решили нанести свой решающий удар — разрисовали его на женский манер. Но на сей раз они просчитались; к этому он еще не был готов; это произошло слишком рано.

Трелковскому припомнились мысли, приходившие ему в голову и раньше, связанные с его мужскими достоинствами. Значит, вот оно что! Получается, что посторонние люди вмешивались в его собственные, к тому же самые сокровенные мысли!

Он вынул из кармана халата пачку сигарет и закурил. Все это надо было хорошенько и как можно спокойнее обдумать. И, самое главное, ни в коем случае не терять головы. Он глубоко затянулся, наблюдая за тем, как взлетают в воздух вырывающиеся из ноздрей клубы дыма. Так, а что же хозяин квартиры?

Определенно, он у них вожак. Именно он контролировал все действия этой шайки убийц. А эта старуха, мадам Диоз? И та женщина с дочерью-инвалидом? Жертвы, вроде него самого? Или тоже соседи? Уж конечно, соседи, которым была поручена особо секретная миссия. Но как же тогда Стелла?

А может, ее специально предупредили о том, что он собирался навестить Симону Шуле в больнице? Ведь в самом деле, ее могли послать туда, чтобы она перехватила его, а затем навязать ему собственное влияние, не доверять которому у него не было тогда никаких оснований, поскольку она не была связана ни с этой квартирой, ни с соседями. Могло быть такое? Определенно, могло. И все же он решил, что, по крайней мере, на данном этапе должен сохранять веру в ее непричастность. Нельзя было позволять себе видеть врагов буквально повсюду, куда устремлялся его взгляд. Ведь не сошел же он и в самом деле с ума?!

Но что за преступление он совершил, чтобы они столь настойчиво добивались его уничтожения? Не исключено, что вся вина его была не больше, чем у той мухи, которая угодила в ловушку паука. Само это здание было ловушкой, причем ловушкой действующей, живой. Вполне возможно, никто из них не имел ничего против него лично, однако как только он вспоминал строгие, непреклонные лица соседей, так сразу же отказывался от такого предположения. Нет, не могло быть никаких сомнений в том, что все они питали именно к нему личную неприязнь. Они не могли простить ему одного лишь того, что он был Трелковским; за это они ненавидели его и за это вознамерились наказать.

Но неужели вся эта чудовищная машина была пущена в ход исключительно в целях покарать его? Зачем же столько усилий ради него одного? Сделал ли он что-то, чтобы заслужить подобную кару? Почему в качестве жертвы они выбрали именно его?

Трелковский покачал головой — нет, это было невозможно. Должно было быть еще что-то.

В мозгу всплыл новый вопрос: а был ли он их первой жертвой?

И еще: действительно ли он видел там, в больнице, под бинтами, именно Симону Шуле? А если нет, каким же образом им удалось настолько сильно изменить ее внешность?

Как давно функционирует эта ловушка? Насколько длинен список жильцов, которых они таким образом уничтожили или видоизменили? И уготовили ли они для всех них такой же конец, как и для Симоны Шуле, или же кого-то удостоили особой чести и в некотором роде даже увековечили? А может, таким образом они просто размножались, продолжали свой род? И в таком случае не была ли Симона Шуле участницей всего заговора? Вдруг все они являются продуктами некоей бесконечной мутации, а может, — всего лишь самыми обыкновенными убийцами? Трелковский вспомнил последнюю жиличку такой, какой увидел ее там, в больнице, — забинтованную, с зияющим ртом.

А если кто-то из соседей покончит с собой?.. О, нет — Симона Шуле была их жертвой, а отнюдь не палачом.

Он вдавил окурок в пепельницу. Но зачем? Зачем им понадобилось менять его внешность?

Затем дыхание его замерло, в ужасе он широко раскрыл глаза — до него внезапно дошло.

Ну, конечно, в тот день, когда он станет похож на Симону Шуле полностью, целиком, ему придется поступить точно так же, как поступила она, — он будет вынужден покончить с собой. Даже если у него самого не окажется никаких причин желать подобного исхода, иного выхода у него просто не будет.

Трелковский подбежал к окну. Находившиеся внизу рабочие при его появлении снова принялись смеяться. Так вот зачем они ремонтируют стеклянный навес! Для него самого!

Трелковский внезапно почувствовал, как закружилась у него голова, — он протянул руку, чтобы ухватиться за кресло, и все же успел рухнуть в него прежде, чем снова лишиться чувств.

Но он совсем не хотел умирать! И потом, ведь это же будет самое настоящее убийство! Он подумал было о том, чтобы обратиться в полицию, хотя чем же они там ему помогут? Что он скажет полицейскому, чтобы заставить его поверить во весь этот бред, или тем более старшему инспектору, который якобы являлся другом месье Зая? Так что же ему теперь делать? Бежать? Но куда? Куда угодно, неважно куда — лишь бы убраться подальше из этого дома, пока еще не поздно. Но ведь нельзя же так просто выбросить на ветер деньги, уплаченные за аренду квартиры. Нет, какой-то выход все же должен быть.

Трелковский долго просидел так у окна, размышляя над этой проблемой, пока, наконец, не надумал нечто такое, что, по его мнению, должно было сработать.

Ему надо будет выждать еще некоторое время, оставив все как есть — пусть они подумают, что трансформация действительно произошла, пусть пока ни о чем не догадываются и ничего не подозревают. А он тем временем подыщет какого-нибудь человека, который поселится в этой квартире вместо него, тогда как сам он переедет в другое место, не оставив им своего нового адреса.

Правда, были в этом плане два момента, которые не вполне его устраивали. Получалось, что любой другой человек, который въедет в квартиру после него и не будет должным образом предупрежден, неизбежно станет их следующей жертвой; и. второе — домовладелец может не дать своего согласия на этот обмен квартир. Прежде, чем идти на такой шаг, надо было уведомить его об этом. Проще всего, конечно, было бы уехать, никому ничего не сказав, — вот так, оставив все, как есть. Но ведь на аренду этой квартиры ушли все его накопления, и в таком случае самому ему будет не на что жить. Таким образом, единственный его выход заключался в том, чтобы постепенно скопить денег и заодно выиграть время.

Трелковский решил спуститься вниз и немного погулять по соседним улицам, оставаясь в таком размалеванном и надушенном виде, как сейчас. Придется не обращать внимания на насмешки детей, и осуждающие взгляды незнакомых прохожих, но это была именно та цена, которую ему придется уплатить, если он действительно хочет обрести хотя бы слабую надежду спасти собственную шкуру.

Часть третья

БЫВШАЯ ЖИЛИЧКА

12. Бунт

Как только Трелковскому стало известно о существовании заговора, имеющего цель уничтожить его самого, он стал с болезненным упорством и даже каким-то удовольствием стремиться к тому, чтобы максимальным образом изменить свой характер. Коль скоро соседи задумали — вопреки его воле — преобразить его в какого-то другого человека, что ж, он покажет им, что способен сотворить по своей собственной инициативе. Таким образом, он станет сражаться с ними их же оружием и на их чудовищный план ответит своим собственным.

В магазине, куда он вошел, пахло пылью и грязным тряпьем. Старуха, которая заправляла в подобном заведении, ничуть не удивилась появлению Трелковского в женском обличье, и он решил, что она уже привыкла к подобным вещам. Он потратил немало времени, перебирая целые кучи париков, которые она вынесла ему на показ, — все они оказались несколько дороже, чем он предполагал ранее, — однако в конце концов он все же решил выбрать себе самый дорогой, какой только у нее был. Когда Трелковский примерил его на себя, у него создалось такое впечатление, будто он надел на голову шляпу из тяжелого меха. Впрочем, нельзя было сказать, что ощущение это оказалось таким уж неприятным, а потому из магазина он вышел уже в обновке. Обдуваемые легким ветерком, длинные локоны волос мягко стелились вдоль его лица, чем-то напоминая края флага, колышущегося вокруг древка.

Трелковский ожидал, что прохожие будут останавливаться и укоризненно смотреть ему вслед, однако никто из них, казалось, не обращал на него ни малейшего внимания. Он тщетно пытался разглядеть в их взглядах хотя бы какой-то намек на враждебность по отношению к себе, но нет — все вели себя подчеркнуто безразлично.

А в самом деле, почему должно было быть как-то иначе? Он что, каким-то образом задевал их, вмешивался в их дела, нарушал их право вести себя так, как им того хотелось, поступать так, как они сами считали нужным поступать? Ведь если разобраться, в своем нынешнем нелепом наряде он должен был даже меньше раздражать их, нежели все остальные люди, поскольку теперь он уже являлся не вполне полноправным гражданином, ибо сам же частично отверг свои собственные права. Теперь его мнение уже не имело сколько-нибудь существенного значения. И лицо его обвевали вовсе не концы стяга, а старая простыня, покрывающая и застенчиво скрывающая сам факт его постыдного существования. Прекрасно, коль скоро все пойдет именно так, а не иначе, он доведет начатое до своего логического завершения — целиком обмотается бинтами, а потому никто не заметит, что он превратился в самого настоящего прокаженного.

Трелковский посетил еще один магазин, в котором купил платье, кое-что из белья, чулки и пару туфель на очень высоких каблуках, после чего вернулся к себе домой, готовый приступить к осуществлению задуманного плана.

«Все надо будет сделать как можно быстрее, — сказал он себе. — Чтобы они сами полюбовались, во что я превратился по их милости. Пусть тогда испугаются и почувствуют стыд. Им станет так стыдно, что они даже не посмеют посмотреть мне в глаза».

По лестнице он взбежал так быстро, как только позволяло его ослабленное болезнью состояние, и едва закрыл за собой дверь, как буквально взорвался истерическим взрывом смеха, который выплеснул наружу испытываемое им доселе странное чувство острого возбуждения. Однако голос его оставался слишком низким, чересчур мужским, так что ему придется основательно попрактиковаться, чтобы научиться говорить фальцетом. Он еще некоторое время забавлял себя, бормоча идиотские женские фразы.

— Ну, что ты, дорогая, она отнюдь не так молода, как хотела бы казаться; мы ведь с ней одногодки. — А потом неожиданно воскликнул: — Мне кажется, я беременна!

Употребление столь специфического, подчеркнуто феминизированного выражения неожиданно вызвало у него сильную эротическую реакцию. Он повторял фразу снова и снова, перемежая доверительный шепоток четкими, громкими словами.

— Беременна… Беременна..!

Потом он перешел к другим. — Красивая… Обожаемая… Богиня… Возлюбленная…

Затем снял со стены зеркало и установил его на комод, чтобы иметь возможность более пристально следить за происходящей трансформацией. Теперь он стоял совершенно голый, если не считать парика, который ему почему-то не захотелось снимать. Он взял бритву, крем для бритья и аккуратно обрил себе ноги, начиная от щиколоток и вплоть до бедер. Потом он натянул на себя пояс, совершая при этом легкие подергивания, которые, как он замечал, обычно делают в подобной ситуации женщины, натянул чулки, аккуратно разгладив их ладонями, и лишь после этого пристегнул к ним маленькие резиновые защелки.

Зеркало позволяло ему видеть верхнюю часть своих бедер и половые органы, нелепо свисавшие из-под пояса. Он зажал их между ногами, стараясь полностью скрыть их присутствие — имитация оказалась почти идеальной, однако теперь, чтобы передвигаться, ему пришлось держать бедра плотно сжатыми, и потому ступать мелкими, семенящими, совсем крохотными шажками. На несколько секунд расслабив ноги, он надел прозрачные кружевные трусики, которые гораздо более приятно облегали кожу, нежели его обычные повседневные трусы, а под конец укрепил на себе бюстгальтер, довершив процесс одевания комбинацией и платьем. Последней деталью туалета оказались туфли на шпильках.

Теперь он видел перед собой в зеркале самую настоящую женщину. Трелковский был поражен. Неужели этого достаточно, чтобы превратиться в женщину? Он прошелся по комнате, покачивая бедрами, припоминая, как ходила тогда Стелла. Глянув поверх плеча, он увидел себя со спины — образ оказался еще более натуралистичным и одновременно почему-то тревожным. Потом попробовал имитировать один из номеров концертной программы, который часто видел в различных мюзиклах. Скрестив перед собой руки, он обхватил свою спину и разместил ладони так, что у зрителей создавалось впечатление, будто они видят танцующую пару. Однако это его собственные руки ласкали эту странную женщину. Тогда он изменил расположение правой ладони, просунул ее в вырез платья и, потянувшись за спину, расстегнул бюстгальтер. При этом он испытывал сильнейшее возбуждение, словно сжимал в объятиях настоящую женщину.

Затем Трелковский постепенно снял с себя все детали женского одеяния, оставив лишь чулки и пояс, после чего вытянулся на постели.

Проснулся он от ощущения жгучей, ошеломляющей боли, источник которой поначалу никак не мог определить. Ему хотелось закричать, однако вырывавшиеся из горла звуки скорее напоминали собой какое-то бульканье — причем кровавое. Ему показалось, что кровь окружает его со всех сторон. Простыни насквозь пропитались смесью крови и слюны; во рту колыхалась, вибрировала дикая, невыносимая боль, и он никак не мог заставить себя пошевелить языком, чтобы хотя бы определить ее источник.

Шатаясь, он подошел к зеркалу.

Ну, конечно же! Он должен был этого ожидать. Во рту зияла темная дыра — один из его верхних резцов отсутствовал.

Трелковский разрыдался от невыносимой боли и ужаса и вскоре почувствовал приступ тошноты. Толком не понимая, что делает, Трелковский слепо заметался из одного конца квартиры в другой, всхлипывая и исторгая из себя окровавленные сгустки содержимого желудка. Страх, охвативший его, был слишком сильным, чтобы его можно было держать в себе; он выплескивался через края его сознания и в буквальном смысле сокрушал его своей тяжестью.

Но кто это сделал?!

Неужели несколько человек из их числа тайно проникли в его квартиру, после чего один уселся ему на грудь, чтобы он не смог даже пошевелиться, тогда как другие все это время ковырялись у него во рту? Или они направили одного убийцу, чтобы тот выполнил эту гнусную операцию? И зуб — где он сейчас?

В поисках его Трелковский сорвал с себя окровавленные простыни, вывернул наизнанку подушку, пока наконец до него не дошло, что все эти поиски совершенно бессмысленны. Ведь он прекрасно знал, где находится его зуб. Он был настолько уверен в этом, что даже не стал сразу же проверять, действительно ли это так. Сначала он встал перед раковиной и принялся медленно и тщательно прополаскивать рот. После этого отодвинул от стены небольшой шкафчик и извлек из находившейся за ним дыры в стене два передних человеческих зуба. Оба были перепачканы в крови, даже выложив их на ладонь и внимательно осмотрев со всех сторон, он не мог определить, который из них принадлежал именно ему. Машинально подняв ладонь к лицу, он прикоснулся ею к щеке, оставив на ней красный след.

Когда же именно они вытолкнут его из окна? А ведь ему бы следовало давно понять, что то, что он задумал, таило в себе большую, по-настоящему смертельную опасность. И в самом деле — чем быстрее произойдет его окончательная трансформация, тем скорее свершится казнь. Теперь-то он прекрасно понимал это, и вместо того, чтобы помогать и поощрять соседей в осуществлении их зловещего замысла, ему бы следовало приложить все силы к тому, чтобы удержать их от этого шага.

Ну, какой же он был глупец! Сам же дал им основания подумать, что метаморфоза практически завершена, и потому они настолько уверовали в себя и свои методы, что больше ничего не стали предпринимать. Вместо того, чтобы поступать так, как он по своей наивности поступал, ему следовало дать им понять, что придется еще немало потрудиться, прежде чем можно будет посчитать свою цель достигнутой. Не так-то просто сделать из Трелковского Симону Шуле, и он докажет им это, причем весьма скоро!

Он удалил с лица остатки косметики, переоделся в свою нормальную одежду и вышел из квартиры. Случайно ли было то, что в тот самый момент, когда он проходил мимо квартиры месье Зая, тот открывал свою дверь? Домовладелец раздраженно глянул на него и покачал пальцем, очевидно, давая понять, что хотел бы поговорить с ним.

— Скажите, месье Трелковский, — сказал он, — вы помните те условия, на которых я согласился сдать вам эту квартиру?

Трелковскому стоило больших усилий не бросить прямо в лицо домовладельцу обвинения во всех совершенных им преступлениях. Однако он все же сдержался и довольно любезно проговорил:

— Разумеется, месье Зай, я все помню. А почему вы спрашиваете?

— Вы помните, что я говорил насчет животных — кошек, собак, вообще, любых животных?

— Конечно.

— И что я говорил про игру на музыкальных инструментах…

— Я все отлично помню, месье Зай.

— А что я говорил насчет женщин, это вы тоже помните?

— Конечно. На этом вы настаивали особо.

— Почему же в таком случае вы приводите к себе в квартиру женщин?

— Но у меня в квартире не бывала ни одна женщина!

— Не пытайтесь уйти от ответа, — рявкнул домовладелец. — Я знаю, что говорю. Когда я не так давно проходил мимо вашей квартиры, то своими собственными ушами слышал, как вы разговаривали с какой-то женщиной. И теперь вы пытаетесь это отрицать!?

Трелковский был ошеломлен, попросту сражен. Неужели весь этот заговор был направлен лишь на то, чтобы выселить его из этой квартиры? Нет, конечно же, нет — в их планы входило нечто гораздо большее, нежели только это. Но в таком случае, чего же сейчас добивается от него хозяин?

Он покачал головой.

— Извините, месье Зай, но вы ошиблись. В моей квартире не было никакой женщины. Возможно, я просто пел; сейчас я уже не помню.

— Это тоже ненамного лучше, — ядовито заметил домовладелец. — Но я определенно слышал женский голос.

Трелковскому вновь пришлось напрячь силы, чтобы сдержаться и не заявить этому человеку, что он полностью в курсе их планов. Впрочем, сейчас это далось ему несколько легче — все же сказывался некоторый навык.

— Любой может ошибаться, месье Зай, — сказал он. — Лично я бы никогда не пошел на нарушение установленных вами правил и не привел бы к себе в квартиру женщину. Возможно, вы просто спутали и подумали, что голос доносится из моей квартиры, тогда как на самом деле он звучал с лестницы или из какой-то другой комнаты. Акустика в старых домах подчас выкидывает довольно странные фортели!

С этими словами он повернулся к домовладельцу спиной и пошел по лестнице вниз, мысленно поздравляя себя с таким достойным ответом, особенно с его завершающей частью. Коль скоро месье Зай вздумал играть в игры, он покажет ему, что также знаком с их правилами! Сейчас, в эту самую минуту, он, несомненно, был готов объявить всем остальным, что жертва еще не вполне готова для эшафота. Таким образом, он, Трелковский, получал некоторую передышку.

Он перешел на другую сторону улицы и заглянул в кафе. Официант кивнул ему и, не дожидаясь заказа и вообще ни о чем не спрашивая, принес чашку шоколада и два бисквита. Трелковский хранил полное молчание, дожидаясь того момента, когда все это окажется перед ним на столике, и лишь после этого заявил, что хотел бы выпить чашку кофе.

Официант изумленно уставился на него.

— Но… — он сделал легкий жест в сторону чашки, — вы сегодня не хотите шоколад?

— Нет, — твердо произнес Трелковский. — Я же сказал, что хочу выпить чашку кофе.

Официант подошел к сидевшему за кассовым аппаратом владельцу кафе и стал о чем-то с ним совещаться. Трелковскому не было слышно содержание их разговора, однако можно было заметить, что оба то и дело поглядывают в его сторону. Наконец, официант подошел к нему снова; вид у него был явно раздраженный.

— Извините, — сказал он, — но кофейный автомат вышел из строя. Вы уверены, что не хотите шоколад?

— Я хотел выпить кофе, — проговорил Трелковский, — но, коль скоро это, похоже, не удастся сделать, принесите мне бокал красного вина. «Галуаз», насколько я понимаю, у вас тоже нет?

Официант покачал головой и пробормотал что-то насчет того, что эта марка сигарет у них вроде бы кончилась.

Трелковский медленно, с подчеркнутым смакованием выпил вино, после чего снова поднялся к себе в квартиру.

На следующее утро он обнаружил в почтовом ящике повестку, приглашавшую его явиться в местное отделение полиции. Он полагал, что вызов имеет какое-то отношение к краже в его квартире, однако старший инспектор сразу же развеял его сомнения.

— На вас поступило несколько жалоб, — гаркнул он с ходу, не утруждая себя какими-либо преамбулами или приветствиями.

— Жалоб? — Это было нечто, к чему Трелковский оказался явно не готов.

— Да, и не надо так изумленно смотреть на меня. Мне, месье Трелковский, порядочно рассказали про ваше поведение. Даже больше, чем следовало бы. Похоже на то, что вы совершенно не даете людям возможности отдохнуть, причем делаете это чуть ли не каждую ночь.

— Бог мой, — промямлил Трелковский. — Извините, господин старший инспектор, но вы меня действительно удивили. Мне лично никто не сказал по этому поводу ни слова, а кроме того, у меня никогда не было привычки шуметь по ночам. Я каждый день хожу на работу, а утром мне приходится рано вставать. Друзей у меня совсем мало, да и дома я не устраиваю никаких вечеринок. Так что вы и вправду немало удивили меня. Более того, я просто поражен.

— Возможно, — старший инспектор пожал плечами, — однако это меня не интересует. Мне известно лишь то, что на вас поступили жалобы за шум, который вы подняли сегодня ночью в вашей квартире. Я поставлен законом следить за порядком во вверенном мне районе, а потому скажу вам — раз и навсегда: чем бы вы там ни занимались по ночам, месье Трелковский, прекратите это, причем немедленно. Кстати, Трелковский — это что, русская фамилия?

— Да, наверное, пожалуй… — пробормотал Трелковский.

— Так вы что, русский? Вы натурализовавшийся гражданин?

— Нет, я родился во Франции.

— И в армии служили?

— Меня демобилизовали из-за несчастного случая.

— Можно взглянуть на ваши документы?

Трелковский извлек из бумажника карточку, и старший инспектор принялся внимательно ее разглядывать. Когда он возвращал ее назад, по его лицу можно было догадаться, что он рассчитывал обнаружить в ней нечто явно подозрительное.

— Небрежно вы как-то с личными документами обращаетесь, — буркнул он. — Вон, даже уголок надорван.

Трелковский скорбно улыбнулся, полагая, что это будет воспринято как разновидность извинения.

— Ну, что ж, — проговорил старший инспектор, — на сей раз я отпускаю вас, ограничившись всего лишь предупреждением. Но чтобы я больше не слышал ни о каких жалобах на вас. Я не могу позволить, чтобы люди, которые думают только о себе, нарушали покой остальных.

Взмахом руки старший инспектор дал понять, что разговор окончен — он и так, дескать, потратил на него слишком много времени.

По пути к себе в квартиру Трелковский остановился у консьержки — та через окно наблюдала за приближением жильца, как обычно, ни малейшим движением не подавая признаков того, что узнает его.

— Мне бы хотелось знать, кто именно подал на меня жалобу, — сказал он. — Вы не знаете, кто это сделал?

Ее губы сжались в тонкую линию.

— Если вы не мешаете другим людям, на вас никто не станет жаловаться, — процедила женщина. — Так что вам некого винить, кроме как самого себя. Что же до меня, то мне об этом ничего не известно.

— Но это хотя бы была официальная жалоба? — не унимался Трелковский. — Что-то вроде того, с чем ко мне приходила тогда та старуха? Вы сами подписывали эту бумагу?

Консьержка подчеркнуто пренебрежительно отвернулась от него, как если бы не могла больше выносить его присутствия.

— Я уже сказала вам, что ничего не знаю обо всем этом. И прекратите приставать ко мне со своими вопросами; мне больше нечего вам сказать.

Да, чтобы избежать преследования соседей, ему придется действовать быстро и решительно, поскольку сеть все больше затягивалась. Но это было непросто. Он пытался вести себя нормально, как раньше, но постоянно ловил себя на мысли, что делает нечто такое, чего никогда бы не совершил прежде, или думает о чем-то, совершенно чуждом ему. Получалось, что он уже перестал быть прежним Трелковским. А что такое — Трелковский? Как ему получить ответ на этот вопрос? Ему следовало обнаружить, найти самого себя, чтобы иметь перед собой надежный ориентир и в следующий раз не сбиться с верного курса. Но как это сделать?

Он совершенно перестал видеться со своими старыми друзьями и не посещал те места, в которых бывал раньше. Он вообще постепенно становился расплывчатой тенью человека, вычеркнутого из жизни своими же соседями. Зато на месте его настоящей, подлинной личности они планомерно создавали зловещий силуэт Симоны Шуле.

«Я должен снова найти себя самого!» — неустанно повторял он себе.

А в самом деле, существовало ли в реальности нечто такое, что могло принадлежать исключительно ему одному, что делало его вполне конкретной личностью, индивидуальностью? Что вообще отличало его от всех остальных людей? Что было его этикеткой, наклейкой, на которую можно было бы при случае сослаться? Что позволяло ему думать и считать: это — я, а это — не я.

Тщетно Трелковский бился над этой загадкой и потому в конце концов был вынужден признать, что не знает ответа ни на один из этих вопросов. Потом он попытался припомнить свое детство; наказания, которым подвергался когда-то; мысли, которые приходили ему в голову, однако во всем этом не было ничего оригинального, чего-то исключительного, по-настоящему уникального. С другой стороны, то, что казалось ему сейчас самым важным, — поскольку воспоминания об этом отчетливо сохранились в его сознании, — было связано с одним инцидентом, однако едва ли это можно было назвать тем самым путеводным маяком, который способен осветить путь к его индивидуальности.

Однажды, еще в школе, Трелковский попросился выйти в туалет, а поскольку потом довольно долго не возвращался, учитель послал маленькую девочку посмотреть, что с ним случилось. Когда же он наконец вернулся в класс, учитель посмотрел на него и сказал — громко так, чтобы всем было слышно:

— А мы было подумали, Трелковский, что ты в унитаз провалился!

Весь класс тогда взорвался от хохота, а сам он покраснел от смущения и стыда.

Было ли этого, или чего-то вроде этого, достаточно, чтобы идентифицировать его как вполне конкретную личность? Трелковский очень хорошо сохранил в памяти пережитый им тогда стыд, однако сейчас уже не был уверен в том, что отчетливо понимает причины этого чувства.

13. Старый Трелковский

Скоуп и Саймон уже сидели в ресторане на своих обычных местах — рядом с батареей отопления. Увидев Трелковского, они принялись шумно, через весь зал, приветствовать его.

— Посмотри-ка, кто к нам пришел! Неужели ты решил наконец-то уделить хоть немного внимания собственным друзьям? Где, черт бы тебя побрал, ты пропадал все это время?

Трелковский почувствовал раздражение и все же с на-стороженной застенчивостью подошел к их столику. Приятели как раз приступили к своим закускам.

— Ну, ты как, вырвался наконец из цепких лап своих соседей? — спросили они чуть ли не в один голос.

Что-то пробормотав относительно причин своего долгого отсутствия, он присел у дальнего края стола.

— Чего это ты там уселся? — спросил Скоуп. — Или твое традиционное место тебе уже не по нраву?

Он всегда садился на банкетку спиной к стене.

— О, — пролепетал Трелковский, — ну да, конечно.

Он встал, отодвинул стул и немного приблизился к ним. А ведь и правда, он совершенно забыл про эту маленькую деталь.

— Я слышал, ты расхворался, — произнес Скоуп. — Столкнулся как-то с Хорном, он мне и сказал, что тебя целую неделю на работе не было.

Трелковский разглядывал меню, а потому лишь машинально кивнул и сказал, что так оно и было. Меню было написано фиолетовыми чернилами и изобиловало грамматическими ошибками в названиях практически всех представленных блюд, что всегда служило готовой темой для бесчисленных застольных бесед. Ассортимент закусок не изменился с того самого времени, когда он в последний раз бывал здесь. Традиционный салат из овощей и картошки, домашний паштет, чесночные сосиски и сырые овощи — редиска, морковь и тому подобное.

Внезапно он почувствовал глубочайшее отвращение ко всему этому. Тот, старый Трелковский, обязательно заказал бы себе филе сельди с картофельным салатом, однако он знал, что сейчас не только не сможет съесть такое количество еды, но и вообще едва ли прикоснется к пище. Впрочем один раз можно пойти на хитрость — чтобы они ни о чем не догадались, он позволит себе немного отойти от намеченного плана.

Между тем Скоуп и Саймон исподтишка наблюдали за ним; казалось, им было чертовски интересно узнать, что именно он закажет. К их столику подошла официантка — рослая, розовощекая девушка-бретонка.

— Как же нам вас не хватало, месье Трелковский, — шутливо проговорила она. — Вам что, разонравилась наша еда?

Он заставил себя улыбнуться и вежливо проговорил:

— Да вот, хотел некоторое время вообще прожить без пищи, но в конце концов отказался от этой затеи. Как-то не получается.

Она привычно рассмеялась, после чего сразу же напустила на себя профессиональный вид.

— Итак, месье Трелковский, что бы вы хотели заказать?

Скоуп и Саймон буквально упивались звуками его голоса. Он судорожно сглотнул и быстро, без паузы, проговорил:

— Овощное ассорти, стэйк с вареной картошкой и йогурт.

Он не решался поднять на них взгляд, хотя чувствовал, что оба заулыбались.

— Стэйк, как всегда, с кровью? — спросила девушка.

— Да…

Вообще-то ему хотелось бы поподжаристей, но он почему-то не решился сказать об этом.

Первым молчание нарушил Скоуп.

— Так что с тобой все же приключилось? — требовательным голосом спросил он. — Ты какой-то не такой.

Саймон прыснул со смеху — он всегда смеялся, когда собирался отпустить какую-нибудь шутку. Они со Скоупом только что обсуждали проблему обмена валюты, и вот сейчас его приятель заговорил о том, что в Трелковском произошла какая-то перемена. Ему пришлось несколько раз, чтобы они поняли, повторить возникший в мозгу каламбур: обмен валюты — подмена Трелковского…

Трелковский сделал над собой усилие, чтобы рассмеяться. Не получилось. Казалось, все его внимание было сосредоточено на кусочке пробки или еще чего-то, что упало ему в стакан. Он закурил и заранее задуманным жестом сделал так, что пепел чуть задел край стекла — официантка принесла ему новый стакан.

За едой он силился отыскать какую-нибудь фразу, с которой можно было бы обратиться к приятелям. Что-нибудь приятное, на основании чего они поняли бы, что он по-прежнему считает их своими друзьями. Но в голову как назло ничего не приходило. Молчание становилось невыносимым. Надо было что-то сделать, чтобы нарушить его.

— Наверное, здесь в мое отсутствие бывали хорошенькие женщины? — неожиданно пришло ему на ум.

Скоуп подмигнул ему.

— Есть одна штучка, и в самом деле очень даже ничего. Как говорится, не от мира сего. Ушла незадолго до твоего прихода.

Он повернулся к Саймону.

— А кстати, как там дела у Джорджа?

— С ним все в порядке, выкарабкается, — ответил Саймон, — хотя работать ему, конечно, придется уже немного по-другому. Ты же знаешь…

После этого и вплоть до самого окончания обеда Скоуп с Саймоном обсуждали дела этого самого Джорджа и его совершенно недоступные для разумения действия. Оба подолгу смеялись, а время от времени переходили чуть ли не на шепот, словно не желая, чтобы Трелковский услышал, о чем они говорят. Если бы не это проявление открытого недоверия к нему, Трелковский мог бы подумать, что они совершенно забыли про него.

Из ресторана он уходил с чувством глубокого облегчения. Перед тем как расстаться, приятели спросили, не собирается ли он заглянуть сюда и на следующий день. Очевидная неловкость обоих вызвала у него чувство жалости к ним.

— Не думаю, — ответил Трелковский. — В последнее время у меня так много дел.

Они довольно умело изобразили на своих лицах разочарование, однако стоило им отойти на несколько метров, как Трелковский снова услышал их возбужденный разговор и радостный смех. Он постоял, глядя им вслед, пока они не скрылись за углом.

Он медленно побрел мимо расположившихся по берегам Сены причалов. Именно сюда он приходил в прошлые годы, когда удавалось выкроить несколько часов свободного времени, — ему нравилось бродить по этим местам, разглядывать все вокруг себя. Однако сейчас причалы показались ему мрачными, а воды Сены грязными. Книжные развалы производили столь же отталкивающее впечатление, как и баки с мусором. Интеллектуальные побирушки неуверенно рылись в вываленных на лотки отбросах, выискивая желанный кусочек духовного лакомства, а когда натыкались на него, их лица искажала почти животная алчность, и они с жадностью набрасывались на него, словно где-то рядом их подстерегал хищный зверь, готовый вырвать из их лап вожделенную добычу.

Сейчас этот район производил на него слишком гнетущее впечатление. Он дошел до противоположной стороны причалов и оказался на птичьем и собачьем рынке со всеми характерными для заточенных в клетки животных звуками и запахами. Праздношатающаяся публика поскребывала пальцами панцири черепах, дразнила длиннохвостых попугаев и изо всех сил старалась раззадорить морских свинок. За стеклянными стенками ящиков лежали змеи, свернувшиеся неподвижными кольцами, а чуть дальше группа зевак с возбужденным вниманием разглядывала волнообразные движения очередной гадины, приближающейся к белому мышонку.

Так он проходил довольно долго. Миновав длинные стены Лувра, вошел в сады Тюильри, где присел на железную скамью рядом с каменным бассейном и принялся наблюдать за игрой детворы, пускавшей парусные кораблики. Малышня бегала вокруг воды, кричала и размахивала длинными палками, которыми изредка подправляла свои игрушечные суда.

Он обратил внимание на одного маленького мальчика, который играл с заводным кораблем — настоящим миниатюрным океанским лайнером с двумя трубами и спасательными шлюпками по бортам. Этот мальчуган вел себя не столь активно, как другие дети; из-за своей сильной хромоты он всякий раз опаздывал к тому месту, куда прибывал его корабль, и одна из подобных задержек стала причиной настоящей трагедии.

Неумело направленная парусная яхта врезалась в борт маленького океанского парохода, который сразу же перевернулся. Его игрушечные трюмы мгновенно наполнились водой, а несчастный малыш все это время стоял и беспомощно смотрел на то, как гибнет его корабль. По его щекам непрерывным потоком текли слезы.

Трелковский предположил, что сейчас он побежит за помощью к родителям, но мальчик, похоже, пришел сюда один, а потому просто опустился на землю и продолжал плакать. Глядя на рыдающего ребенка, Трелковский испытывал странное сладостное чувство удовлетворения, словно слезы эти были своего рода отмщением за него самого. У него было такое ощущение, что мальчик плачет по нему, и он со счастливым видом наблюдал, как в углах его глаз скапливаются градины слез. Он даже мысленно раззадоривал, подогревал его горе, побуждая плакать еще горше.

Неожиданно к мальчику подошла молодая и довольно вульгарная на вид девушка, которая склонилась над ним и прошептала что-то на ухо. Паренек перестал плакать, поднял голову, посмотрел на девушку и улыбнулся.

Трелковский был чуть ли не на грани отчаяния. Мальчик не только перестал плакать — теперь он уже заливисто смеялся, тогда как девушка продолжала что-то загадочно нашептывать ему на ухо. Казалось, сама она испытывала странное возбуждение. Ее ладони ласкали щеки и затылок мальчика; потом она взяла его за плечи, прижала к себе, а под конец неожиданно поцеловала в подбородок. Затем она оставила его и подошла к деревянному лотку, с которого старуха торговала игрушками.

Трелковский встал со скамьи, направился к мальчику и, на мгновение отклонившись от своего маршрута, толкнул его — ребенок поднял на него взгляд, недоумевая от того, что произошло.

— Маленький гнусный… — прошипел Трелковский.

И, не говоря ни слова, дважды наотмашь шлепнул его по лицу, после чего стал быстро удаляться, оставив малыша заливающегося слезами от нового удара жестокой судьбы.

Остаток дня Трелковский провел, блуждая по старым улицам своего детства. Основательно утомившись, он присел на террасе кафе, выпил стакан пива и съел сэндвич, после чего пошел дальше. При этом он мучительно, но тщетно терзал свою память; останавливался на каждом углу, выволакивая из уголков сознания крохи воспоминаний о том, что когда-то могло здесь происходить, но по-прежнему ничего не узнавал.

Было уже довольно поздно, когда он снова оказался перед зданием на Пиренейской улице. Немного поколебавшись перед входом в мрачный подъезд, он наконец решил, что слишком вымотался за целый день и что сейчас ему больше всего хочется лечь в кровать и уснуть. Затем он нажал кнопку, открывавшую замок входной двери. Во внутреннем дворе было темно, а выключатель лампочки, которая должна была гореть достаточно долго, чтобы он успел подняться на свой этаж, находилась где-то справа от него.

Нерешительно протянув руку, чтобы отыскать его, он внезапно ощутил в непосредственной близости от себя еще чье-то присутствие и тут же застыл на месте — неподвижный, молчащий, вслушивающийся. Что это — звук чьего-то дыхания? Да нет, это он сам дышит. Однако он по-прежнему боялся хотя бы пошевелить пальцем — опасался, что может нащупать что-нибудь мягкое и податливое; глаз, например. Затем он стал вслушиваться еще внимательнее. Но нельзя же было просто так стоять и ждать — надо же что-то делать. Трелковский резко протянул руку вперед, надеясь нащупать выключатель, и сразу же попал в него. Пространство подъезда залил яркий свет.

Почти рядом с Трелковский на мусорном баке сидела какая-то незнакомая, очень смуглая женщина, вперившая в него взгляд своих безумных глаз. Он издал сдавленный крик; она тоже испуганно вздохнула, губы ее затрепетали, словно надтреснутая поверхность желе. Ему хотелось было отскочить от нее, но нога поскользнулась на чем-то мягком, он потерял равновесие и стал заваливаться прямо на незнакомку. Ее тело также стремительно дернулось в сторону, избегая столкновения, отчего крышка бака соскочила и с грохотом обрушилась на пол. Падая на спину, женщина истошно завопила. Трелковский тоже зашелся воплем, валясь на нее всем телом. Мусорный бак резко качнулся, затем опрокинулся и выплеснул наружу все свое содержимое, которое едва не завалило их обоих. Свет погас.

Он принялся яростно ворочаться, стараясь как можно скорее выбраться из кучи мусора. В то же мгновение что-то царапнуло его по лицу. Наконец ему удалось подняться на ноги. Но куда же теперь бежать? Где сейчас искать выключатель? Его горло обвили две когтистые ладони, которые тотчас же принялись душить его.

Язык Трелковского шершаво скребся о небо, а до ушей доносились булькающие звуки собственного голоса. Потом что-то сильно ударило его по голове, и он потерял сознание.

Очнулся он у себя в квартире, лежа на кровати. На нем была женская одежда, и ему не требовалось смотреть в зеркало, чтобы убедиться: на лицо был так же тщательно наложен грим.

14. Осада

Его готовили к жертвенному закланию!

Из-за того, что он пытался сбежать, они решили контратаковать, причем не остановились даже перед тем, чтобы ради достижения собственных целей прибегнуть к противоправным действиям. Хотел он того или нет, но ему предстояло быть превращенным в Симону Шуле. Иного выбора они ему не оставляли.

В конце концов Трелковский все же смог подняться. Все тело ломило, в голове пульсировала тупая, надсадная боль. Кое-как добравшись до ванной, он плеснул в лицо холодной водой. Сознание немного прояснилось, но боль по-прежнему не проходила.

Итак, наступал последний акт драмы, и он ощущал пугающую близость ее развязки. Трелковский подошел к окну и выглянул в простиравшуюся за ним темень.

Стеклянный навес, наверное, уже отремонтировали. Интересно, как конкретно они все же намерены подтолкнуть его к тому мгновению, когда он решит покончить с собой. Умирать ему не хотелось, но даже если это и случится, не станет ли его смерть символом поражения соседей? Если их ловушка захлопнется, как это было ими запланировано, он действительно превратится в Симону Шуле и совершенно спонтанно покончит с собой. Однако дело-то было совершенно в другом. Ведь он же все это время лишь притворялся, поскольку твердо знал, что не является Симоной Шуле. Так на что же они теперь надеялись? Что он и с самоубийством тоже лишь разыграет спектакль, имитирует собственную смерть?

Несколько минут Трелковский анализировал такую возможность. Если он и в самом деле симулирует самоубийство — например, примет большую дозу снотворного, — удовлетворит ли их подобный исход, оставят ли они его после этого в покое? Совершенно естественно напрашивался отрицательный ответ. В том темном заговоре, в котором ему самому было отведено место жертвы, ни о каких иллюзиях не могло идти и речи. Единственной возможной развязкой было лишь разрушение символического стеклянного навеса, который под сокрушительным натиском его тела превратится в кучу мельчайших осколков.

Так, но что будет, если он откажется играть свою роль, не захочет посчитать подобный конец единственно возможным исходом? Ответ на этот вопрос, впрочем, как и на предыдущий, уже не являлся для него тайной — они попросту вытолкнут его из окна. Да, если самоубийство почему-то станет невозможным, они пойдут и на убийство. В этом смысле ничто не указывало на то, что они не могли точно так же поступить и с предыдущей жиличкой!

Внизу во дворе внезапно вспыхнули огни, и тут же ночную тишину разорвал громкий цокот лошадиных копыт. Трелковский чуть подался вперед, желая узнать, что там происходит.

Через несколько секунд он с изумлением увидел, что во внутренний двор действительно вбежала лошадь со всадником на спине. Черты его лица разглядеть было невозможно, поскольку глаза человека прикрывала маска, а широкополая шляпа из темно-красного фетра отбрасывала на нижнюю его часть глубокую тень. Перед наездником поперек спины лошади лицом вниз лежало человеческое тело. У Трелковского не было твердой уверенности, однако ему показалось, что руки и ноги странного пленника чем-то связаны.

Спустя несколько секунд весь двор заполнился людьми. Вокруг таинственного незнакомца в маске толпились соседи, которые принялись объясняться с ним посредством непонятных знаков и жестов. Женщина в накинутой на плечи светло-голубой шали указала рукой на окно Трелковского. Наконец, мужчина спешился и принялся обходить лошадь, направляясь к дому, из окна которого несколькими этажами выше выглядывал Трелковский. Приложив ладонь ко лбу наподобие козырька, как если бы его слепило сильное солнце, незнакомец глянул на Трелковского. Тут же к всаднику подошел мальчик в коротких оливково-зеленых штанах, желтовато-коричневом свитере и лиловом берете и церемонным жестом протянул ему необъятных размеров черный плащ-накидку. Мужчина накинул его себе на плечи и скрылся под аркой подъезда дома. Следом за ним направились все остальные; кто-то вел под уздцы лошадь, на которой все так же лежало тело пленника.

Свет во дворе погас.

На какое-то мгновение Трелковскому показалось, что он видит все это во сне, но вскоре до него дошло, что он только что наблюдал момент прибытия палача. Не оставалось никаких сомнений в том, что сейчас он поднимается по ступеням лестницы к его квартире, причем делает это явно не спеша, с той спокойной размеренностью в движениях, с какой несколько минут назад пересекал двор. А потом, не дожидаясь приглашения, просто распахнет дверь, действуя с уверенной, почти отрешенной невозмутимостью человека, занимающегося своим повседневным ремеслом. Трелковский знал, в чем состоит это ремесло. Невзирая на все его вопли и мольбы, его попросту вышвырнут из окна; его тело грохнется о поверхность стеклянного навеса, отчего тот брызнет миллионами крохотных осколков — и лишь после этого обрушится на землю.

Трелковского охватила паника, мгновенно разорвавшая путы былого апатичного оцепенения. Лихорадочно клацая зубами, он подбежал к шкафу и что было сил принялся толкать его по направлению к двери. Пот градом катил по лбу, застилая глаза, растекаясь по щекам и шее черными потеками туши для ресниц. Одежда, которую они напялили на него, стесняла движения, поэтому он сорвал ее и резким движением расстегнул застежки бюстгальтера. Как только шкаф оказался на нужном ему месте, он снова бросился к окну и заблокировал доступ через него при помощи комода с бельем. Его легкие готовы были вот-вот взорваться, а вырывавшееся из груди дыхание более походило на предсмертный хрип.

Кто-то постучал в дверь.

Трелковский даже не подумал о том, чтобы открыть, и лишь с новой силой принялся укреплять баррикаду, наваливая на шкаф дополнительные два стула.

Соседи с верхнего этажа ожесточенно колотили в пол.

Ну, что ж, на сей раз он действительно немного пошумит! Пускай себе возмущаются и колотят в пол и стены! Если они хотя бы на мгновение допустили, что смогут таким образом заставить его сдаться, то теперь смекнут, сколь жестоко просчитались!

Снизу, из квартиры домовладельца, также послышался яростный стук.

«Ага, теперь и этот подключился! Все равно, только зря тратите время», — подумал он. С этого мгновения Трелковский решил не обращать на их протесты абсолютно никакого внимания. Что бы они там ни делали, как бы ни протестовали, он как следует забаррикадируется в своей квартире.

Стук в дверь также стал более настойчивым, однако он и его игнорировал, лихорадочно продумывая следующую линию обороны и используя для укрепления своих позиций все, что попадалось под руку. На дне гардероба он обнаружил моток крепкого шпагата и принялся обвязывать им стулья и шкаф, делая из разрозненных предметов единый, монолитный заслон. То же самое он проделал с гардеробом и теми предметами, которые водрузил перед окном. Занимаясь этим делом, он услышал, как что-то ударилось в окно, после чего раздался звон разбитого стекла. Ну, что ж, если они решили пробраться внутрь именно таким путем, то скоро поймут, что опоздали!

— Слишком поздно! — завопил Трелковский. — Смотрите, не расшибитесь насмерть, когда будете падать!

Разбилось еще одно оконное стекло. Ага, они кидаются камнями!

— Предупреждаю вас, я смогу постоять за себя! Я буду защищаться до конца! Это не покажется вам легкой прогулкой, слышите? Я дорого продам свою шкуру! Я вам не овца, которую можно спокойно отвести на бойню!

На его героические выкрики немедленно последовала странная реакция. Удары в пол, потолок и стены разом прекратились. Теперь его окружала полная тишина.

«Наверное, собрали военный совет и решают, что делать дальше», — смекнул Трелковский. С некоторым трудом он забрался внутрь шкафа и приложил ухо к его задней стенке. Таким образом, он оказался совсем близко от двери, а значит, и от них, однако все равно так и не услышал их разговора. Выбравшись наружу, он уселся на пол прямо посередине комнаты; все его чувства обострились, он напрягся, пытаясь зафиксировать хотя бы малейший шорох или иной звук. Время летело быстро, однако соседи по-прежнему не подавали признаков жизни.

Неужели ушли?

Он улыбнулся. Ну уж нет, на такую грубую приманку он никогда не клюнет! Они отнюдь не ушли, а просто притаились под дверью и ждут, когда он выйдет наружу. Нет, ничего у них из этого не выйдет! Он даже пальцем не пошевельнет.

После двух или трех часов безмолвного, неподвижного ожидания Трелковский расслышал какое-то легкое клиньканье — это был звук воды, капающей из протекающего крана. Поначалу он решил было не обращать на него внимания, однако капель слишком раздражала его. Тогда он поднялся — медленно, осторожно — и направился к раковине, стараясь ступать как можно тише. Пальцы потянулись к крану — тот оказался совершенно сухим, однако стоило ему отвернуться, как капель снова возобновилась. Желая окончательно удостовериться, он протянул руку под кран и некоторое время подождал, одновременно внимательно вслушиваясь. Звуки капающей воды не умолкали. Значит, течет в каком-то другом месте.

Он совершил полный обход квартиры, всматривался в стены, потолок, пытаясь отыскать источник непрекращающегося, надсадного звука. И довольно быстро его отыскал: через трещину в потолке задней комнаты сочилась какая-то коричневатая жидкость. С разными интервалами во времени образовывалась тяжелая капля, которая затем резко сужалась, вытягивалась в тонкую нить и устремлялась к полу, где ее предшественницы уже образовали небольшую лужицу. Узкая полоска света, прорывавшаяся через крохотное незанавешенное отверстие в окне, придавала этой лужице некое сходство с драгоценным камнем, темно-красным рубином. Трелковский чиркнул спичкой и наклонился, чтобы разглядеть ее поближе. Да, жидкость была определенно красноватого оттенка.

Кровь?

Он обмакнул в нее кончик указательного пальца и растер его о подушечку большого, чтобы определить консистенцию жидкости. Подобный эксперимент, однако, ничего не прояснил. Вопреки собственному желанию он решил попробовать жидкость на вкус, но и это тоже ничего ему не дало — вкуса у жидкости не было вообще.

Неожиданно он вспомнил, что на протяжении нескольких последних дней часто шли дожди. Возможно, где-то в крыше образовалась течь… Однако подобное объяснение показалось ему крайне маловероятным, поскольку между крышей и его потолком находилось еще целых три этажа. Разумеется, нельзя было исключать вероятность того, что вода каким-то образом все же просочилась с крыши именно в его квартиру, двигаясь по единой, непрерывной трещине. Подобное действительно было вполне возможно…

А вдруг это была кровь того самого пленника, которого он видел переброшенным через спину лошади внизу во дворе? Что, если его изувеченное тело лежало сейчас на полу в квартире наверху, причем сделано это было с явным умыслом, дать ему, Трелковскому, понять, что ожидает его самого?

Капли стали падать с меньшими интервалами, тогда как лужа заметно увеличилась в размерах.

Плок! Плок! Крохотная волна наступала на сухую поверхность пола — ритмично, размеренно, словно надвигающийся прилив. Не могли ли они задумать затопление его квартиры, чтобы утопить Трелковского в крови?

А это что еще за звук, который, словно эхо, вторит падающим с потолка каплям? Он снова подошел к раковине — очевидно, кран тоже каким-то образом стал подтекать, поскольку из него также сочилась жидкость. Он попытался туже затянуть его, даже постучал кулаком по вентилю, однако все было без толку. Каким образом прокладка могла вдруг начать подтекать, причем за какие-то несколько минут — ведь он даже не прикасался к крану?

Теперь обе течи словно перекликались друг с другом, создавая некое подобие диалога двух жидкостей.

Внезапно Трелковский с особой, поразительной отчетливостью услышал тиканье будильника, и в ту же секунду осознал, что капающие звуки раздаются в унисон с работой часового механизма. Он схватил будильник, намереваясь как-то остановить его, после чего разгневанно швырнул часы на кровать и накрыл подушкой. Остановить идущие часы можно лишь одним способом — сломать их.

Кто-то постучал в дверь — соседи возобновили атаку. Он поспешно огляделся, осматривая состояние своих фортификационных сооружений. Пожалуй, все было в полном порядке. Оставался, правда, один незащищенный, неприкрытый просвет в окне, поскольку гардероб немного не доставал до верха, чтобы прикрыть его целиком. Какое-нибудь маленькое существо — ребенок или, например, обезьяна — могло все же пролезть через него внутрь. При этой мысли он не на шутку встревожился — разве можно заранее сказать, что еще учудят эти люди?

Неожиданно, пока Трелковский продолжал стоять и разглядывать узкую полоску окна, он с ужасом заметил маленькую руку — коричневую, густо поросшую волосами, — которая протиснулась в разбитое окно и ухватилась за раму. Судорожно схватив единственный имевшийся в квартире кухонный нож, он принялся отчаянно рубить конечность незваного пришельца. Никакой крови не было даже и в помине, и через несколько минут рука отпустила раму и исчезла. Он застыл на месте в ожидании оглушительного грохота разбиваемого стеклянного навеса, однако он услышал лишь взрыв сардонического смеха.

Тогда до него дошло, что жившие этажом ниже соседи, вероятно, попросту надели на деревянный шест старую перчатку и подняли ее к его окну, чтобы попугать его. Он прильнул глазом к свободному пространству между комодом и стеной, намереваясь посмотреть, что в данный момент происходит во дворе.

Похоже на то, что соседи воспользовались этой военной хитростью с перчаткой на палке с единственной целью — отвлечь его внимание, — тогда как сами сейчас ожидали его появления. Они подготовили какое-то небывалое зрелище, и как только он увидел происходящее, то сразу понял, что главной их целью было заставить его лишиться рассудка.

По всему двору они понастроили башен из старых деревянных ящиков — все разной высоты, отчего сейчас они отдаленно напоминали изображенные на открытке нью-йоркские небоскребы. На вершине каждой такой колонны расположилось по одному присевшему на корточки соседу. Кто-то из них смотрел в его сторону, другие сидели боком, а некоторые и вовсе повернулись к нему спиной. Время от времени они поворачивались вокруг своей оси, меняя угол обзора, хотя при этом вроде бы не совершали ни малейшего движения.

Внезапно одна из старух выпрямилась во весь рост, и Трелковский сразу же узнал в ней ту самую мадам Диоз, которая настойчиво пыталась заставить его подписать петицию. На ней было длинное фиолетовое платье с таким глубоким вырезом, что сверху была видна все верхняя часть ее иссохших грудей. Она воздела обе руки к небу и изобразила нечто вроде тяжелого, неуклюжего танца, неловко перепрыгивая с ящика на ящик. Всякий раз, опускаясь на новую колонну, она издавала хриплый крик. «Йупп! Йупп!» — кричала она и снова прыгала.

Весь этот ритуал продолжался до тех пор, пока восседавший на самой высокой башне лысый сосед не принялся размахивать тяжелым ремнем, издавая при этом характерный свист. После этого соседи стали спрыгивать со своих насестов на землю и разбегаться, унося ящики с собой.

Неожиданно в опустевшем дворе появился тот самый мальчик, который подносил незнакомому всаднику черный плащ. Он нес на плече длинный деревянный шест, с конца которого свисала клетка с живой птицей. Следом за пареньком, прихрамывая, семенила одетая в красную ризу женщина, вплотную прильнув лицом к прутьям клетки. Она энергично взмахивала руками, имитируя полет, и издавала короткие зловещие щебечущие звуки, явно стараясь напугать птицу. Мальчик совершил по двору полный круг, так ни разу и не обернувшись, чтобы посмотреть на женщину.

Следом за этой парой появились несколько беременных женщин, лица которых были размалеваны всеми оттенками красного; какие-то старики, едущие верхом на спинах других стариков, — те прошлись на четвереньках по двору; целая толпа маленьких девочек, делавших руками непристойные жесты; и громадные, размерами не меньше теленка, собаки.

Трелковский отчаянно цеплялся за остатки разума, словно именно там сейчас проходила линия обороны. Он начал повторять про себя таблицу умножения, а когда перебрал ее всю до конца, принялся вспоминать басни Лафонтена. После этого он начал изображать руками всевозможные сложные фигуры, желая проверить степень скоординированности своих движений и устойчивость рефлексов. Наконец, он заговорил вслух, изображая из себя лектора, и даже дал обзорный анализ политической ситуации в Европе в начале девятнадцатого века.

Потом настало утро, а вместе с ним и конец всему этому ночному кошмару.

Вскоре он нашел в себе смелость стереть с лица грим, снял остатки женской одежды, заменив ее на свою, обычную, и отодвинул от двери шкаф. А потом опрометью, насколько позволяли ноги, бросился вниз по лестнице, ни разу не оглянувшись и не посмотрев по сторонам. Однажды, правда, протянулась чья-то рука, пытавшаяся остановить его, однако он передвигался настолько быстро, что ей не удалось вцепиться в его плечо. Очумело пролетев мимо комнаты консьержки, он оказался на улице, после чего побежал еще быстрее.

Прямо перед ним остановился автобус — впереди зажегся красный сигнал светофора, — и, как только автобус двинулся дальше, Трелковский успел вскочить на его заднюю площадку.

Он забудет про все — и про аренду квартиры, и про все свои накопления, отданные на ее оплату. Теперь для него оставалось одно-единственное средство спасения — бегство.

15. Бегство

Бежать, уносить ноги — все это было прекрасно, но — куда? Трелковский лихорадочно перебрал в уме знакомых людей, пытаясь выбрать из их массы того, кто мог бы прийти ему на помощь, однако все они казались сейчас холодными, безразличными, чужими.

Друзей у него не было. Во всем мире не существовало человека, которому до него было бы дело. Нет, это не так — имелись вполне конкретные люди, которые о нем думали, думали постоянно, однако им от него хотелось только двух вещей — сумасшествия и смерти.

К чему предпринимать какие-то попытки, когда заранее знаешь, что все они обречены на неудачу? А не проще ли просто вытянуть шею перед палачом? Ведь таким образом он раз и навсегда спас бы себя от суеты и бесконечных страданий. А он и в самом деле страшно устал.

В мозгу вспыхнуло одно имя — яркое и слепящее, словно огни фар машины на ночном шоссе. Блестящее и сияющее, как звезда.

Стелла.

Она его не отвергнет — она просто не способна на это. Стелла пригласит его войти — без молчаливой сдержанности или каких-то дурацких слов. Его захлестнула волна безмерной нежности по отношению к этой девушке, на глаза навернулись слезы. Бедная маленькая Стелла! Такая мягкая, такая женственная и такая же одинокая в целом свете, как и он сам. Стелла, его путеводная звезда.

У него перед глазами всплыла картина, как она одиноко бредет по холодному, пустынному пляжу, а у ее ног плещется море. Очень медленно бредет, словно от ходьбы испытывает боль; она, наверное, тоже безмерно устала. Бедная маленькая Стелла — и как же далеко она может так уйти? А потом он увидел — там же, на пляже, — двух мужчин в сапогах и касках. Не говоря ни слова, они подошли к одинокой фигуре девушки, всеми своими движениями выражая холодную надменность и равнодушие. Она сразу же поняла их намерения, стала умолять их, упала на колени, прося пощады, а они глядели на нее, совершенно безразличные к ее слезам и крикам. Потом они вынули свои револьверы и всадили несколько пуль ей в голову. Хрупкое тело рухнуло на песок, сжавшись в крохотный комочек, и неподвижно застыло. Стелла была мертва. Волны накатывали на ее обнаженные ноги, захлестывали подол юбки. Бедная Стелла!

Трелковского настолько захлестнула волна жалости к ней, что даже пришлось спрятать лицо в платок, хотя попытки сдержать поток слез оказались тщетными. Да, решено, убежище он найдет именно у Стеллы.

Он долго бродил по району, в котором она жила, поскольку не помнил названия улицы, где располагался ее дом.

К тому времени, когда он наконец отыскал его, у него уже было гораздо меньше уверенности в ее радушии, чем в начале поисков. Возможно, сейчас ее нет дома. Он мысленно представил себе, как поднимается по лестнице, стучит в дверь ее запертой квартиры, стоит и ждет, охваченный надеждой на долгожданную безопасность. А в квартире никого не оказывается, и он будет стучать снова и снова, не находя в себе сил признать тот факт, что никакой надежды больше нет. И в то же время он не сможет найти в себе сил уйти, опасаясь, что, как только отойдет от двери, она откроет.

Он сказал себе, что должен предусмотреть все возможные варианты развития событий, чтобы судьба не смогла застигнуть его врасплох. Трелковский давно и искренне верил в то, что судьба вмешивается исключительно в крайних, чрезвычайных ситуациях, тогда как, если ты заранее будешь предвидеть неудачу и иметь перед собой готовый план действий, беды удастся избежать. И он стал прорабатывать все возможные варианты.

Ее может не оказаться дома. Или она откроет дверь, но не снимет ее с цепочки, и он увидит, что она одета лишь в банный халат или ночную рубашку, и она не пригласит его пройти внутрь. Он так и останется у порога, смущенно шаркая ногами и не зная, что предпринять дальше, а под конец повернется и бросится прочь, пунцовый от смущения и гнева — на нее, а заодно и на самого себя.

Она могла и заболеть, и тогда он обнаружит ее дома, окруженную родственниками и друзьями. Из-за высокой температуры она не узнает его, и все станут с подозрением погладывать на Трелковского, подозревая, что этот человек пришел с явно преступными намерениями воспользоваться беззащитным положением девушки.

Никак нельзя было исключать и такой вариант, что дверь ему откроет совершенно незнакомая женщина, а то и мужчина.

— Я к мадемуазель Стелле, если вы не возражаете, — робко произнесет он и услышит в ответ:

— Стелла? Я не знаю никакой Стеллы. А фамилия какая? А, это та жиличка!.. Она вчера съехала. Нет, она больше не вернется. Да, она съехала с этой квартиры, и мы — новые жильцы. Нет, я не знаю ее новый адрес.

И все же дверь ему открыла сама Стелла. В уголках ее глаз скопились крохотные островки чего-то желтого, а от самой нее исходил запах спальни и застарелого пота. Одной рукой она стягивала края спального халата, а другой продолжала держаться за ручку двери.

— Я вас побеспокоил? — глуповатым тоном спросил он.

Она слегка пожала плечами.

— Да нет. Просто я спала.

— Я хотел спросить, не можете ли вы оказать мне одну услугу.

— Какую?

— Не мог бы я пожить у вас два-три дня? Я вам не причиню никаких беспокойств, но если это почему-то невозможно, прямо так и скажите. Я не обижусь.

Стелла кончиком пальца протерла глаза и удивленно уставилась на него. Потом снова легонько пожала плечами.

— Да нет, почему же невозможно? А у вас что, какие-то неприятности?

Трелковский кивнул.

— Да… Впрочем, нет, ничего серьезного. Просто теперь у меня больше нет квартиры.

— Вы даже не спали, — сказала Стелла и улыбнулась. — У вас усталый вид. Я лично опять ложусь в постель — и если вы хотите поспать…

— Да, благодарю вас… — пробормотал он, внезапно осознавая, до какой степени вымотался.

Раздевался он медленно, так медленно, как только было возможно. Милая, дорогая, маленькая Стелла! Ему хотелось подольше наслаждаться, смаковать ее непосредственность и доброту. Девушка вела себя в точности так, как он и рассчитывал. Сняв носки, он обнаружил, что у него грязные ноги.

— Я немного освежусь, хорошо? — спросил он, но она уже лежала в постели.

Когда он присоединился к ней, девушка лежала с закрытыми глазами. На самом ли деле она заснула? Или просто хотела дать понять, что позволяет ему поспать рядом с собой, но ничего более того? Впрочем, его сомнения длились совсем недолго, потому что уже через несколько секунд ее руки принялись ласкать его тело. Он с благодарностью заключил ее в свои объятия, плотно прижимая к себе.

Когда на следующее утро она встала с постели, он открыл один глаз — главным образом из вежливости, нежели по какой-то другой причине. Она легонько поцеловала его в ухо.

— Мне надо идти на работу, — прошептала девушка. — Приду около восьми. Хорошо было бы, чтобы соседи тебя не увидели. Если захочешь выйти, постарайся сделать это незаметно.

— Понял, — сказал он.

Как только Стелла ушла, с него слетели последние остатки сна; спать больше не хотелось. Итак, получилось! Он спасен! Трелковский испытывал просто ошеломляющее чувство благополучия и безопасности. Потом принялся бродить по квартире, блаженно улыбаясь всему, что попадалось на глаза. Как мило здесь было; как все опрятно, чисто, аккуратно и — успокаивающе. Он весь день провел за чтением книг и обследованием владений Стеллы и наружу не выходил — даже чтобы поесть. Надо же быть последним дураком, чтобы покинуть этот волшебный рай!

В половине восьмого вернулась Стелла, которая приволокла целую сумку всевозможных продуктов. Пока она выгружала свертки и пакеты, внутри весело позвякивали, словно чокались, две бутылки вина.

— Знаешь, у меня совсем нет времени заниматься приготовлением чего-то серьезного, — стала объяснять Стелла, одновременно снимая плащ, — а потому я всегда покупаю что-нибудь консервированное. Зато уж по части консервов я — шеф-повар!

Он наблюдал за тем, как она занималась приготовлением ужина и при этом испытывал к ней такую нежность, что она даже странным образом переходила в грусть.

— Обожаю консервированную пищу, — пробормотал Трелковский, после чего снова принялся с явным удовлетворением наблюдать за тем, как девушка ходит туда-сюда по комнате. Он думал о ее бедрах и груди, а потом поймал себя на мысли о том, что все это она делает в том числе и для него, причем совершенно не торгуясь и не оговаривая каких-либо условий. Он вспомнил линию ее спины, ее плечи — ему было трудно поверить в то, что все это тело действительно было перед ним и сейчас усердно занималось приготовлением ужина. Обожаемая Стелла! Ему было почему-то трудно вспомнить, как выглядит ее пупок, и он даже закрыл глаза, пытаясь вызвать в своей памяти его образ. Увы — он и в самом деле совершенно забыл его.

Девушка принялась накрывать на стол и быстро повернулась к нему спиной. Он подошел к ней сзади, совсем тихо, и удивил ее нежным поцелуем в плечо. Ладони его накрыли ее груди, а затем медленно скользнули вниз, обнимая бока и одновременно поворачивая все тело лицом к себе. Потом он нащупал зазор, разделявший свитер и юбку; под напором его неугомонных пальцев стали одна за другой расстегиваться удерживающие юбку кнопки. Теперь его глаза были на одном уровне с ее пупком; он страстно поцеловал его, а потом принялся разглядывать его — долго и внимательно, стараясь зафиксировать в памяти малейшие детали этого образа. Она чуть склонилась над ним, желая узнать, что он там делает. У нее определенно сложилось свое собственное представление о его намерениях, и ему не хотелось ее разочаровывать.

На другой день, пока Стелла была на работе, кто-то постучал в дверь. Трелковский не стал открывать, однако это отнюдь не обескуражило неведомого ему визитера — он просто продолжал стучать, соблюдая один и тот же ритм ударов и не выказывая ни малейших признаков нетерпения.

Вскоре стук стал просто невыносим. Трелковский на четвереньках прокрался к двери и встревоженно попытался заглянуть в замочную скважину. Толком он так ничего и не разглядел — разве что маленький прямоугольник мужского плаща. Это был мужчина.

— Есть кто-нибудь в доме? — послышался его голос.

Кровь отхлынула от лица, шеи, даже от плеч Трелковского, отчего он побелел и страшно задрожал.

Он сразу распознал этот голос. Месье Зай!

Значит, они выследили его!

Невероятно! Ведь он же принял все возможные меры предосторожности. Что же случилось? Мог ли месье Зай быть лично знаком со Стеллой? Но откуда он узнал, что Трелковский решил спрятаться именно у нее? Таким образом, получалось, что ему стало это как-то известно, причем даже несмотря на то, что Стелла не знала адреса Трелковского и не имела никаких причин предполагать, что он был знаком с месье Заем. Если только…

Он резко вздрогнул.

А что, если во всем была виновата именно Стелла? Вдруг это она столь хладнокровно предала его в отместку за то, что он скрыл от нее правду о своей квартире? Но как она узнала его адрес? Он накрыл рот ладонью — очень своевременно, поскольку оттуда вот-вот был готов сорваться яростный крик. Его карманы! Эта маленькая обманщица обыскала его карманы!

Там обязательно нашлись бы одно-два письма, и этого оказалось бы достаточно, чтобы она все поняла. Она являлась подругой Симоны Шуле, возможно, даже была знакома с некоторыми из ее соседей и потому наверняка смекнула, в чем именно заключалась «проблема» Трелковского. И она предала его, чтобы таким образом отомстить.

Да, именно так оно и было, поскольку, если месье Зай действительно знал Стеллу, то ему должно было быть известно, что днем она работает и в ее квартире в это время никого не бывает. Значит, пришел он сюда исключительно ради него, Трелковского…

Он уже было окончательно принял эту версию, затем снова отверг ее, хотя и понимал, что все это было именно так, как он предположил. Стелла также являлась одним из членов заговора соседей!

Она с самого начала играла свою, строго определенную роль и должна была привести его прямо на бойню! При одной лишь мысли об этом его пронзил острый страх. Это было слишком чудовищно, слишком ужасно, чтобы оказаться правдой. Однако чем больше он думал на эту тему, тем более очевидным казался ему подобный вывод. Фактически он с самого начала попал в их сети. Каким же глупцом он был!

А он-то стоял здесь и шептал: «Бедная маленькая Стелла — дорогая маленькая Стелла!», а вместо этого надо было откусить свой поганый язык. Надо было пожалеть заодно и всех тех, кто сейчас пытался убить его! Почему же ему не стало жалко месье Зая, других соседей, раз уж он начал их жалеть?

Потом он вспомнил свою нежность по отношению к этой девушке — как же, наверное, она смеялась над ним, эта маленькая сучка! Более того, на основании всего, что он узнал, вполне напрашивался вывод о том, что именно она и убила Симону Шуле. И при этом говорит, что была ее лучшей подругой!

Наконец месье Зай перестал стучать. Трелковский вслушивался в звук его удаляющихся шагов — поначалу он вроде бы заколебался, отошел от двери, снова подошел и вот наконец окончательно удалился.

Значит, придется опять пускаться в бега. Но как быть с деньгами?

Он принялся лихорадочно обыскивать квартиру Стеллы; выдвигал ящики комода, скинул на пол матрас, срывал со стен фотографии и вырезки из журналов. В старой сумочке он нашел немного денег — немного, конечно, но все же достаточно, чтобы переехать в отель. Без малейшей тени смущения он сунул их в карман. Эта маленькая подлая сука еще не такое заслужила!

Действуя как можно бесшумнее, Трелковский открыл входную дверь, но прежде, чем выйти, внимательно оглядел лестничную площадку и прислушался, нет ли кого на лестнице. Вроде бы все было нормально, и потому уже через несколько секунд он благополучно покинул это дом и оказался на улице.

Чтобы избежать возможного преследования, он несколько раз менял такси, а когда наконец убедился в том, что за ним не следят, вошел в первый попавшийся отель — это оказался «Отель де Фландр», располагавшийся непосредственно за городским садом.

В регистрационной книге Трелковский записался под вымышленным именем — месье Трелкоф из Лилля; на его счастье, документы у него никто не спросил. Только тогда он почувствовал, что начинает немного приходить в себя. Как знать, возможно, ему удастся все же найти способ скрыться от них — даже сейчас.

16. Несчастный случай

Словно зверь в клетке, Трелковский ходил из конца в конец гостиничного номера. Время от времени он приближался к окну и выглядывал наружу — туда, где высокие стены с изредка встречающимися окнами образовывали нечто вроде громадного колодца. Номер располагался на шестом этаже, однако даже на такую высоту практически не проникали прямые солнечные лучи, поскольку все окружавшие отель здания были намного выше его. За весь день он лишь однажды выходил наружу, да и то в туалет, располагавшийся в конце длинного и мрачного коридора. Затем он рано улегся спать.

Как и следовало ожидать, проснулся он посреди ночи от страха, покрывшись холодным, липким потом и перевидав перед этим массу всевозможных диких кошмаров. Лежа в постели с открытыми глазами, он разглядывал окружавшие его тени, пытаясь отыскать среди них хоть мало-мальски устойчивые, обнадеживающие объекты. Однако реальность оказалась не менее угрожающей, чем терзавшие его сознание ужасные видения. Поглотив все знакомые очертания предметов меблировки, темнота теперь словно бросала ему грозный, неземной вызов: там, в этом черном «ничто» сейчас определенно зарождалось нечто чудовищное и неизвестное. Комната превратилась в некую зону размножения, настоящий рассадник монстров. Несколько мгновений он не ощущал ничего необычного, однако такое положение длилось недолго. Подобно сообщающимся сосудам в химической лаборатории, воспаленный мозг Трелковского наполнил комнату ужасами, которые все более приобретали конкретные очертания и внутреннее содержание. Чудовища, существование которых предвидел Трелковский, должны были являться живыми организмами, намеревающимися поглотить своего же творца. Ему следовало немедленно выбросить подобные мысли из головы, поскольку это становилось слишком опасным.

К тому времени, когда настало утро, Трелковский принял твердое решение во что бы то ни стало обзавестись оружием.

Это было проще сказать, чем сделать, — где именно он его раздобудет? Он достаточно начитался детективных романов, чтобы знать, что перед совершением подобного шага следует получить разрешение на ношение револьвера. В любом магазине, куда он обратится с подобной просьбой, обязательно потребуют подобное разрешение, причем даже еще до того, как он успеет закончить свою фразу, а когда выяснится, что у него нет соответствующей бумаги, просто укажут на дверь. Более того, нельзя было исключать, что ему вообще предложат пройти вместе с ними в ближайший полицейский участок, а то и под каким-нибудь предлогом задержат там же, в магазине, вплоть до прибытия полиции. Если же самому обратиться в полицию за подобным разрешением… но как он сможет объяснить этот свой шаг? Стоит ему хотя бы обмолвиться насчет некоего заговора соседей, как его сразу же посчитают сумасшедшим, а то и вовсе направят в психбольницу.

Нет, с официальными инстанциями лучше вообще не связываться.

Он вышел из отеля и, стараясь держаться теневой стороны улицы, принялся заходить во все близлежащие сомнительные бары и подобные заведения. Практически в каждом из них он уже был готов прямо спросить бармена, нет ли у него на продажу какого-нибудь револьвера, однако в последний момент все же не решался задать такой вопрос. Вместо этого он лишь поспешно расплачивался за выпивку, по-воровски выходил наружу, чтобы тут же зайти в другое аналогичное заведение, располагавшееся тут же по соседству или на противоположной стороне улицы. К началу второй половины дня Трелковский решил оставить подобные попытки. Он уже немного опьянел, поскольку в каждом баре прикладывался к стакану, дабы обрести вид и манеры человека, привыкшего заниматься подобными вещами. К тому же за последние двадцать четыре часа он ничего не ел, а потому алкоголь быстро ударил в голову.

В качестве последнего средства Трелковский решил приобрести игрушечный пистолет. Он слышал, что эти детские игрушки были способны причинить потенциальной жертве довольно серьезный вред, подтверждением чему служили многочисленные публикации в газетах. На память ему пришла одна из таких историй, когда именно из-за подобной игрушки какой-то мальчик лишился глаза. Но коль скоро подобный результат наступил в результате чистой случайности, ему уж тем более не составит особого труда воспользоваться столь опасной игрушкой со вполне конкретной целью.

В универмаге продавщица объяснила Трелковскому, как пользоваться маленьким пистолетом. Он тут же отложил коробку, в которую была упакована игрушка, и сунул ее в карман. Женщина смотрела ему вслед, улыбаясь и чуть снисходительно покачивая головой.

Наличие оружия позволило ему почувствовать себя гораздо более уверенно. Сквозь ткань костюма Трелковский то и дело ощупывал пистолет, пробуя, как он ложится в ладонь. Ему даже хотелось вытащить его и хотя бы однажды опробовать в действии, однако на людях подобными вещами заниматься было нельзя, поскольку окружающие могли не знать, что это всего лишь игрушка. В общем, надо было как можно скорее возвращаться к себе в отель.

Внезапно возникший гомон возбужденных голосов мгновенно вернул Трелковского к реальности. Он сразу же ощутил нависшую над ним смертельную опасность и тут же сунул руку в карман, но так и не успел извлечь свое оружие. Резкий, сокрушительный удар отшвырнул его тело на несколько футов и через мгновение он ощутил жар надвигающегося на него радиатора автомашины — к счастью, водитель успел вовремя затормозить.

Это был большой, хотя и довольно старый американский автомобиль. Хромированная окантовка заметно поблекла, левая фара была разбита, краска кое-где облупилась, а на одном из крыльев виднелась свежая вмятина.

«Наверное, это от столкновения со мной, — подумал Трелковский. — Бог, мой, только бы не возникло никаких проблем…»

Ему захотелось рассмеяться, однако усилие это вызвало острую боль.

Отовсюду сбегались люди, толкавшиеся, продиравшиеся и образовывавшие вокруг него неровный круг. Они все еще не решались прикоснуться к нему, хотя он понимал, что скоро дело дойдет и до этого. Все они просто сгорали от желания узнать о нанесенных ему увечьях. Трелковский с удовлетворением вспомнил, что успел накануне помыть ноги — это избавит его от неловкого чувства, когда его доставят в больницу. Сквозь толпу энергично продирался какой-то мужчина.

— Я врач, — говорил он. — Позвольте мне пройти. И отойдите подальше. Слышали, что я сказал? — ему нужен свежий воздух.

Трелковский лежал, плотно сжав зубы, пока кто-то осторожно осматривал его. Доктор явно хотел разговорить его.

— Вам больно? — неустанно спрашивал он. — Вы меня слышите? Где болит? Вы можете разговаривать?

А нужно ли ему было утруждать себя разговорами? Какое сладостное это ощущение — не чувствовать себя обязанным отвечать, когда с тобой разговаривают. Кроме того, он и в самом деле находился в состоянии ступора, не способный даже на малейшее усилие.

Ему было приятно пребывать в ожидании чего-то нового, необычного, хотя особенного любопытства, следовало признать, при этом он не испытывал. Все это его почему-то совершенно не волновало. Голова была повернута так, что он видел сбившую его машину…

Внезапно с губ Трелковского сорвался громкий стон. Он тут же узнал человека, по-прежнему неподвижно сидевшего на месте водителя, — это был один из его соседей.

— Он тяжело ранен! — воскликнул кто-то.

— Вы слышали, как он застонал?

— Надо его куда-нибудь перенести. Ведь не может же он так лежать.

— Вон там есть аптека…

Несколько добровольцев подхватили Трелковского за руки и за ноги и понесли в направлении аптеки. К доктору присоединились двое полицейских, которые теперь возглавляли небольшую процессию. Оказавшись внутри, они уложили его на прилавок рецептурного отдела, с которого поспешно смели все, что там находилось.

— Вам больно? — в очередной раз спросил доктор.

Он ничего не ответил. У него не выходил из головы тот самый сосед, который в числе остальных зевак также вошел в помещение аптеки. Трелковский видел, как он подошел к одному из полицейских и принялся что-то доверительно нашептывать ему на ухо.

К этому времени доктору удалось приступить к более тщательному осмотру. Наконец он выпрямился и сказал, явно желая сделать свое заключение достоянием стоявшей вокруг публики:

— Вам здорово повезло — сказал он. — Ничего не сломано. Даже растяжений нет. Разве что несколько царапин, да и те через несколько дней заживут. Мы их сейчас же и обработаем. Однако вы пережили сильнейший шок, а потому некоторое время вам надо побыть дома, чтобы как следует оправиться.

При содействии аптекаря он смазал ему царапины ртутно-хромовой мазью, залепил пластырем и проговорил:

— На всякий случай я посоветовал бы вам сделать рентген, хотя это несрочно. А сейчас лучшее средство для вас — это хороший отдых, причем подольше. Вы где живете?

Трелковского охватил ужас. Что же ему сказать? Стоявший неподалеку сосед избавил его от необходимости отвечать.

— Месье живет в одном доме со мной, — сказал тот. — Я смогу его, по крайней мере, довезти до дома.

Трелковский попытался было сесть, чтобы приготовиться к бегству, однако несколько рук сразу же уложили его обратно. Он начал сопротивляться, но все было бесполезно.

— Нет, — умолял он. — Я не хочу возвращаться с ним туда.

Мужчина улыбнулся ему, как какому-то капризному ребенку.

— Ну, что вы такое говорите. Ведь именно я повинен во всем случившемся, и не отрицаю этого. Так ли удивительно, что я хотел бы теперь хоть отчасти загладить свою вину? Я отвезу вас домой, а позже, когда вам станет лучше, мы сможем обсудить вопрос о причиненном ущербе.

Он повернулся к полицейскому, с которым уже разговаривал раньше.

— Я вам больше не нужен? Вы записали мое имя и адрес?

Полицейский кивнул.

— Вы можете ехать, месье. Мы вас вызовем позже. Так вы отвезете этого господина домой?

— Ну, конечно же, только помогите мне донести его до машины…

Трелковский снова принялся сопротивляться.

— Нет! — закричал он. — Не позволяйте ему увозить меня! Ведь вы же даже не записали мои имя и адрес!

— Не беспокойтесь, — сказал полицейский, — они у нас есть. Месье был настолько любезен, что сообщил нам их.

— Он убийца! Он хочет меня убить!

— Он все еще в шоке, — сочувственно проговорил кто-то.

— Ему надо хорошенько выспаться, — заметил доктор. — Я сделаю ему укол.

— Нет! — закричал Трелковский. — Никаких уколов! Не надо инъекций! Они собираются меня убить! Вы должны остановить их; вы должны помочь мне!

Он расплакался, отчего последние слова прозвучали, как умоляющее всхлипывание. — Пожалуйста, помогите мне. Отвезите меня куда-нибудь, куда угодно — только не дайте им убить меня…

Ему все же сделали укол, после чего несколько человек быстро отнесли его в машину. Там его стало клонить ко сну — начал действовать укол. Трелковскому хотелось продолжать сопротивление, однако теперь приходилось все силы отдавать на противостояние усиливающемуся желанию сомкнуть веки. Вот он оказался в машине; вот она тронулась с места…

Отчаянным усилием воли ему все же удалось не заснуть. Казалось, что он продолжал одной рукой цепляться за последнюю перекладину лестничных перил. Сквозь застилавшую глаза пелену тумана он с трудом различал спину водителя.

А потом вспомнил про пистолет.

Трелковский медленно повернулся, чтобы освободить боковой карман пиджака, в котором лежало «оружие». Рука дрожала, однако он достаточно крепко обхватил ладонью рукоятку, после чего приставил дуло пистолета к затылку водителя.

— Немедленно остановите машину. Я вооружен!

Мужчина чуть встревоженно глянул в зеркальце заднего вида, после чего громко расхохотался.

— И кого же вы намерены испугать такой штукой? — спросил он. — Это что, подарок какому-нибудь ребенку?

Трелковский с силой нажал на спусковой крючок — один раз, второй, потом резко отдернул руку. В замкнутом пространстве салона машины смех прозвучал настолько громко, что казался нечеловеческим. Вылетавшие из дула пистолета крохотные пульки дохлыми мухами ударялись о шею водителя и, отскакивая, падали на пол.

— Ну, ладно, хватит, — хрипло сказал водитель. — Умрешь от вас со смеху.

Трелковский с силой ударил пистолетом по оконному стеклу — пластмассовая игрушка рассыпалась на мелкие кусочки. Водитель обернулся и издевательски прокудахтал:

— Не плачьте. Можете купить себе еще один.

Машина медленно затормозила перед подъездом их дома.

Сосед вышел из кабины и захлопнул за собой дверь. К нему подошли еще двое соседей и все они принялись о чем-то перешептываться. Смирившись с судьбой, Трелковский лежал на заднем сиденье в ожидании их решения. Неужели они прямо сейчас прикончат его? Почему-то это казалось ему маловероятным.

Неожиданно до него дошло, что дверца с противоположной стороны незаперта, и уже через мгновение, не успев даже толком сообразить, что делает, он ухватился за ручку, выскочил на улицу — и тут же оказался в руках у четвертого соседа, которому не составило большого труда — с учетом состояния Трелковского — усмирить его.

— Мы отнесем вас в вашу квартиру, — ироничным тоном проговорил мужчина. — Там вы сможете отдохнуть. Вам и в самом деле надо хорошенько отдохнуть. Опирайтесь на меня и ни о чем не беспокойтесь — я люблю помогать людям.

— Уходите от меня! — прокричал Трелковский. — Уходите от меня! Помогите! На помощь…

Мощная пощечина оказалась единственным ответом, который он получил на свои призывы.

Теперь у подъезда стояла уже небольшая группа соседей, включая месье Зая и консьержку. Все они пристально всматривались в него, глаза их сверкали злорадным блеском; они даже не пытались скрывать своего удовлетворения.

— Но я не хочу возвращаться в свою квартиру, — слабым голосом проговорил Трелковский. — Я дам вам все, что у меня есть, все, что захотите… Только отпустите меня…

Державший его мужчина покачал головой.

— Ни в коем случае. Сейчас вы спокойно подниметесь к себе в квартиру. И не надо шуметь, а то… Вы слышали, что сказал доктор, — вам надо отдохнуть, и вы отдохнете. Сами увидите, от этого вам станет гораздо лучше. Ну, пошли, давайте подниматься.

Профессиональным движением он схватил руку Трелковского, перекинул ее себе через плечо и потянул на себя.

— Ну вот, видите, сейчас вы уже заметно успокоились! Значит, начинаете кое-что соображать. Так, отлично, так и идите дальше. Вот… и еще… Шаг за мамочку, шаг за папочку, продолжайте…

Шаг за шагом Трелковского силком подвели к порогу дома; затем они миновали выходившую во внутренний двор арку и стали подниматься по лестнице. Шедший рядом человек все еще продолжал подтрунивать над ним.

— А еще не хотели идти со мной… Что так? Вам что, уже не нравится ваша квартира? Что-нибудь еще себе подыскали? А мне все казалось, что в наше время не так просто найти подходящее жилье. А может, решили устроить фиктивный обмен? Впрочем, меня это не касается.

От последнего толчка в спину Трелковский растянулся на полу передней комнаты. Дверь за ним захлопнулась, и снаружи в замочной скважине дважды повернулся ключ.

Все ясно — это случится сегодня ночью.

17. Приготовления

Мучаясь от боли, Трелковский с трудом встал на ноги.

У него болели, ныли каждая косточка, каждый мускул. Кончик языка нащупал во рту сломанный зуб и тут же машинально принялся полировать заостренные края облома. Потом он выплюнул изо рта кровь. По мере того, как он поднимался, кровавая слюна становилась все длиннее и длиннее, превращаясь в едва заметную ниточку, линию, которая никак не желала рваться.

Гардероб, платяной шкаф, стулья — все оставалось в том же самом положении, как и перед его поспешным бегством. Сквозь разбитые окна снаружи проникало доносившееся до него слабое дуновение ветерка. Соседи не заколотили оконные проемы, и в этом была их роковая ошибка. Он заставил себя подойти к окну и глубоко вдохнул, приготовившись к тому, чтобы закричать, позвать на помощь.

Однако времени на это у него уже не было: изо всех окон вдруг хлынули потоки музыки; все радиоприемники были включены на полную громкость, причем каждый из них передавал Девятую симфонию Бетховена. Трелковский кричал, вопил, однако все его жалкие потуги тонули в оглушительном грохоте музыки. Тогда он зажал ладонями уши, пытаясь хоть немного заглушить столь ненавистный ему рев, однако и это не помогло, оказалось совершенно бесполезным — неистовавший во внутреннем дворе музыкальный грохот прорывался в разбитое окно, заполняя собой каждый уголок помещения.

Девятая симфония бушевала вокруг него с глупым ликованием, временами походя на марш палачей из комической оперы. Девятьсот певцов и музыкантов глумливо торжествовали по поводу приближения смерти Трелковского. Ему было совершенно ясно, что подобным образом соседи отдавали изысканную дань памяти Симоны Шуле, которая при жизни являлась восторженной почитательницей Бетховена.

На Трелковского накатила волна неистовства: он принялся метаться по квартире, последовательно уничтожая все, что еще оставалось в ней от Симоны Шуле. Сначала письма и книги — он в мелкие клочья изорвал эти мерзкие, околдовавшие его листки бумаги, разбросал их по полу, после чего принялся топтать ногами. Он испытывал бессильную ярость обезумевшего животного, отчего едва мог дышать. Грудь и живот сотрясали спазмы безудержной икоты. Он подошел к дырке в стене, чтобы в очередной раз взглянуть на лежащие в ней два зуба, однако, как только положил их себе на ладонь, тут же увидел, что это уже не просто зубы, а настоящие собачьи клыки. Какое-то мгновение он в ужасе всматривался в них, а потом бросился к окну и с силой вышвырнул наружу. Избавившись от клыков, он случайно посмотрел в сторону туалета и стал свидетелем разыгравшейся там причудливой сцены.

В крохотное помещение только что вошла женщина, которую он никогда раньше здесь не видел. Она опустилась на колени на кафельный пол и ее голова исчезла в грязном овальном проеме. Что она там делала? Затем женщина подняла голову, и он увидел на ее лице выражение полнейшего, дьявольского бесстыдства. Устремив взор прямо на Трелковского, она изобразила омерзительную улыбку, после чего, все так же не сводя с него глаз, засунула руку глубоко внутрь унитаза, извлекла наружу целую пригоршню экскрементов и принялась методично размазывать их по лицу. Потом в маленькую кабинку стали заходить другие женщины, и все они проделывали ту же процедуру. Когда там скопилось тридцать или даже более столь же гнусно измазанных и отвратительно смердящих женщин, опустилась черная занавеска, и больше он уже ничего не видел.

Глаза Трелковского остекленело уставились в одну точку, веки, казалось, налились свинцом, а сам он окончательно лишился возможности куда-либо бежать. Он понимал, что ведьмы из комнаты напротив были посланы специально, чтобы до смерти напугать, терроризировать его, лишить последних остатков сил, и он был не в состоянии хоть как-то противостоять им. Он был слишком слаб, слишком плох, вконец вымотан.

Последующие акты спектакля разыгрывались уже во внутреннем дворе.

Одетый в синий рабочий комбинезон, во двор на велосипеде въехал один из соседей. Поначалу он кругами ездил по мощеному двору, после чего принялся выписывать восьмерки — туда-сюда, туда-сюда. Всякий раз, проезжая под окном Трелковского, он поднимал голову, широко улыбался и подмигивал ему. К сиденью велосипеда была привязана какая-то веревка или шнур, на другом конце которого волочилась восковая кукла, внешними очертаниями напоминавшая женщину. Это было что-то вроде манекена, которые выставляют в витринах магазинов готовой одежды. Скользя по неровному булыжному покрытию двора, она дергалась и подпрыгивала, а ее руки и ноги взметались вверх-вниз, словно это была не кукла, а живой человек. Однако от частого соприкосновения с грубым камнем воск стал быстро осыпаться, в результате чего манекен с каждой минутой все больше превращался в громадную разлапистую болванку, бесформенную и почти лишенную индивидуальных особенностей. Женщина как таковая исчезала, стиралась, будто плоть ее разъедала концентрированная кислота. Когда от всей фигуры остались лишь два обрубка ног, сосед иронично помахал Трелковскому и скрылся под аркой.

Его место во дворе тут же заняли двое мужчин, несущих нанизанную на шест громадную рыбину. Они также сделали по двору несколько кругов, после чего положили свою ношу на землю и посмотрели на Трелковского. Не отрывая от него своих взглядов и не глядя на то, что делают, — хотя бы однажды, — они принялись чистить и потрошить рыбину. Рядом с каждым из них быстро росла небольшая горка извлеченных из ее брюха внутренностей. После этого они принялись с восторженным похохатыванием украшать рыбьей требухой свои головы: из более крупных деталей оба соорудили себе нечто вроде корон, а свисавшие поверх ушей кишки принялись обматывать вокруг шей. Покончив с этим занятием, они также ушли со двора, подпрыгивая на одной ноге, словно маленькие девочки, играющие в классы.

Буквально через несколько секунд один из этих мужчин вернулся обратно и принялся дуть в громадный рог, издавая при этом звук, похожий на рев гигантской трубы.

Следом за ним в арку прошел облаченный в картонную корону лев — было сразу заметно, что это всего лишь огромный кусок старой кожи, под которым спрятались двое соседей. Сверху на «льве» восседал тот самый мальчик, который в один из предыдущих вечеров подносил таинственному незнакомцу черный плащ. Навстречу льву вышли две женщины, облаченные в белые одежды. Через отверстие в боку громадной куклы они проникли внутрь ее и по тем судорожным изгибам и яростным подергиваниям, которые стали сотрясать ее поверхность, Трелковский понял, что там началась самая что ни на есть настоящая дикая оргия. Мужчина с рогом ухватил льва за хвост и поволок к выходу со двора.

Затем появились трое мужчин в масках, причем Трелковский с ужасом заметил, что одна из масок сильно смахивает на его собственное лицо. Все члены троицы заняли соответствующие позиции, образуя некую живую форму, — Трелковский никак не мог понять, что именно они изображали, — и почти на целый час застыли в полной неподвижности.

Наступил вечер; постепенно во двор заползла ночь, а вместе с ней и темнота.

Где-то в отдалении за аркой послышалось цоканье копыт.

Трелковский вздрогнул.

Кто-то мягко скребся в его дверь.

Уже? Это было невозможно — ведь палач должен был лишь въезжать во двор, в крайнем случае, только спешиться. Снизу под дверью показался листок бумаги, и незнакомый голос прошептал какие-то слова, смысла которых Трелковский так и не смог уловить.

А вдруг кто-то пришел ему на помощь? Неужели в этом доме у него есть тайный союзник? Лист бумаги был ароматизирован духами. Он начал осторожно его разворачивать. Текст состоял всего из трех строк, исполненных аккуратным, явно женским почерком, однако он не мог разобрать ни единого слова, поскольку слова были написаны на санскрите или иврите. Тогда он наклонился и прошептал в дверь:

— Кто вы?

Послышался ответ, однако Трелковский, как и в прошлый раз, не смог разобрать ни слова. Он повторил свой вопрос, но в ответ услышал лишь слабое, едва различимое поскребывание. У него создалось ощущение, что к нему кто-то пришел.

И действительно, через несколько секунд в двери послышался звук поворачиваемого ключа.

18. Одержимый

На небе светило яркое солнце, а тело Трелковского, как на качелях, балансировало на кромке подоконника его квартиры. Наконец свалившись, оно проломило собой недавно отремонтированный стеклянный навес, брызнувший во все стороны миллионами мелких осколков. Трелковский грохнулся оземь, картинно раскинув руки в разные стороны.

Внешне он ничем не отличался от женщины. Разметавшееся в полете платье открыло шелковые женские трусики и маленькие резиновые застежки, удерживавшие чулки. На лицо был тщательно наложен грим, хотя парик съехал набок и потому прикрывал теперь часть лба и правый глаз.

Быстро собрались соседи. В центре группы стояли консьержка и месье Зай — оба сокрушенно покачивали головами и отчаянно всплескивали руками.

— Ну, надо же, какой несчастный молодой человек, — проговорил месье Зай. — Вчера под машину попал, а сегодня…

— Наверное, это вчерашняя авария так на него подействовала!

— Надо срочно вызвать полицию.

Чуть позже к подъезду дома подкатили полицейская машина и карета «скорой помощи».

Водитель полицейского автомобиля протянул месье Заю руку — они были давними приятелями — и проговорил:

— Похоже на то, что вы сдаете свои квартиры одним самоубийцам.

— Ну кто бы мог подумать! — жалостливо воскликнул месье Зай. — И я только что отремонтировал этот навес!

Тем временем двое санитаров проворно извлекали из машины носилки. К ним тут же присоединился врач, и когда все трое были готовы, они подошли к неподвижно лежащему на земле телу. Доктор с отвращением покачал головой.

— Что это за маскарад? — ворчливым тоном спросил он. — Он специально так разоделся, чтобы наложить на себя руки?

Неожиданно все собравшиеся — доктор, полицейские, санитары и все соседи — застыли в недоуменном молчании — тело чуть шевельнулось. Приоткрылся рот, из которого вытекла тоненькая струйка крови. Челюсть чуть сдвинулась книзу и вслед за этим послышалось:

— Это не было самоубийством… Я не хочу умирать… Это убийство…

Месье Зай печально улыбнулся.

— Несчастный молодой человек — он просто бредит.

Доктор снова покачал головой, чувствовалось, что с каждой минутой он испытывает все большее омерзение от всей этой сцены.

— Надо же, как он вовремя подумал о том, что хочет жить. Когда человеку хочется жить, он не выбрасывается из окна.

На сей раз уже с чуть большим трудом Трелковский все же произнес:

— Говорю вам, что это не самоубийство… Меня вытолкнули… Я не выбрасывался из окна…

— Ну ладно, ладно, — сказал доктор. — Это убийство.

Полицейские рассмеялись, а один из них проговорил:

— Ну да, конечно, он выбросился из окна, потому что случайно забеременел.

Доктору явно не понравилась подобная шутка. Он сделал знак санитарам, чтобы те уложили тело на носилки.

С неожиданным пылом Трелковский отпихнул их от себя.

— Я запрещаю вам прикасаться ко мне! — истерично завопил он. — Я вам не Симона Шуле!

Ему даже удалось подняться на ноги — несколько секунд он стоял, пошатываясь, но потом все же обрел равновесие. Ошалевшие свидетели этой сцены не решались вмешиваться.

— Вы надеялись на то, что все произойдет именно так, как вы рассчитывали, — категорически заявил Трелковский. — Полагали, что все у вас пройдет чисто, ровно и гладко. Так вот, вы ошибались. Я выведу вас на чистую воду! Я не совершал самоубийства. Я не Симона Шуле. Это было убийство — злодейское убийство. Смотрите, любуйтесь — вот она, моя кровь.

Он сделал паузу и плюнул на землю.

— Да, это моя кровь, и я пачкаю ею ваш двор. Но я пока еще не умер. Не так-то просто вам будет убить меня!

Теперь он уже рыдал, как дитя. К нему приблизились доктор и оба санитара — движения у них были замедленные, неловкие.

— Ну хватит, — произнес врач. — Не надо усугублять свое положение. Пойдемте, мы позаботимся о вас. Проходите в машину.

— Не прикасайтесь ко мне, — снова заорал Трелковский. — Знаю я, что скрывается у вас под этими белыми халатами. Вы презираете меня, и ваша белая машина тоже презирает меня. Вам никогда не отмыть ее от всего того, что я принесу с собой. Вы все — просто шайка убийц! Подлых убийц!

Пошатываясь, словно пьяный, он направился в сторону арки внутреннего двора. Его по-прежнему со всех сторон окружала толпа соседей, расступавшаяся перед ним, освобождая проход, в ужасе взирая на него, словно перед ними было самое настоящее привидение. Перемежая смех с плачем, Трелковский махал на них изрезанной стеклами левой рукой — брызги крови летели во все стороны.

— Я вас случайно не запачкал? — спросил он. — Ах, извините, понимаете ли, это моя кровь. Надо было вам сначала высосать из меня ее всю, вот тогда бы я вас не испачкал. А вы забыли это сделать, так ведь?

Следуя за ним на дистанции, толпа также зашла в подъезд дома. Полицейский вопросительно посмотрел на врача: следует ли им силой усадить его в «скорую помощь»? Доктор покачал головой.

Кровь, смешанная со слезами, клокотала в горле Трелковского.

— Только попробуйте помешать мне говорить! — закричал он. Голос его сорвался, но тут же зазвучал снова, уже на более высокой, пронзительной ноте. — Убийцы! Гнусные убийцы! Ну, теперь-то уж я вволю пошумлю! Такой скандал вам закачу, что надолго запомните! И только попробуйте меня успокоить! С таким же успехом можете брехать на стену — мне все это будет совершенно безразлично!

Он начал плеваться во все стороны, густо орошая каждого, кто приближался к нему, кровавой слюной.

— Убийцы! Ну, убейте меня, убейте, только чтобы я замолчал! Но я кое-что оставлю после себя, чтоб получше меня запомнили, будьте уверены!

Все так же пошатываясь, он добрел до лестницы; вцепился в перила и поставил ногу на первую ступеньку. Соседи постепенно приходили в себя — сейчас они стояли прямо у него за спиной.

— Не подходите, а то всех перемажу! — Он плюнул на них, и они поспешно отскочили назад.

— Будьте осторожны, а то перепачкаете свои воскресные наряды! А почему бы вам не разойтись по квартирам и не надеть там свои красные одежды — ведь это ваша рабочая одежда, одежда убийц! А так пеняйте на себя — кровь сразу будет бросаться в глаза. А ее трудно потом отчистить, или вы не знали этого? В последний раз у вас все вышло несколько проще, но я вам не Симона Шуле!

Наконец Трелковский добрался до первой лестничной площадки. Там плюнул себе на ладонь и размазал ее по двери слева от себя.

— Убийцы! Попробуйте отмыть это — придется немало повозиться, правда ведь?

Он с трудом доковылял двери справа и потерся кровоточащим предплечьем о ее поверхность, а потом плюнул на дверную ручку. Изо рта вылетел осколок зуба.

— Ага! — воскликнул он. — Прекрасно! Вот теперь у вас чистая и опрятная квартирка!

Среди поднимавшихся следом за ним соседей стал зарождаться угрожающий ропот. Трелковский сорвал с себя верхнюю часть платья и принялся яростно царапать ногтями грудь. Из раны потекла кровь — он собрал немного ее в ладонь левой руки и, поднеся к половику перед дверью, разжал пальцы.

— Ну, вот, теперь и половичок придется сменить. Куда же вам с кровавыми пятнами-то?

Упав на четвереньки, он пополз дальше, на второй этаж, оставляя позади себя тянущийся по ступеням кровавый след.

— И лестницу тоже придется сменить — она же вся в крови. Разве можно будет смыть и соскрести всю эту кровь?

Один из соседей резко подался вперед и, ухватив Трелковского за ногу, потянул на себя.

— Убери прочь свои лапы, убийца! — прошипел тот и с силой плюнул в мужчину. Тот отпустил его ногу и закрыл обеими ладонями лицо.

Трелковский рассмеялся.

— Если будешь так размазывать ее по себе, как раз весь перепачкаешься. Ну что, кому еще дать немного кровушки? Что? Никто не желает? Но вы же любите, когда бифштекс с кровью, предпочитаете кролика, тушенного в собственной крови, знаете, в каких магазинах продается лучшая кровяная колбаса, и боготворите кровь самого Создателя нашего, разве не так? Так что же вы отворачиваетесь, когда Трелковский предлагает вам немного своей хорошей крови?

На втором этаже он, так же как и на первом, перепачкал двери обеих квартир.

Несмотря на распоряжение доктора, полицейские выхватили свои дубинки и теперь с угрожающим видом сжимали их в руках. Было заметно, что они лишь ждут удобного момента, чтобы наброситься на этого безумца, на это одержимое дьяволом создание, и раз и навсегда заставить его замолчать. Однако толкучка соседей в передних рядах не позволяла им выйти вперед и вмешаться в происходящее. Полицейские попытались было протиснуться между ними, но соседи не желали уступать им проход. Теперь они уже ожесточенно переговаривались, злобно сверкая глазами. Врач с санитарами смог продвинуться не дальше полицейских. Ни у кого не было особого желания принимать участие в этой жалкой комедии, а потому все просто остановились там, где стояли, и принялись негромко переговариваться с полицейскими.

На третьем этаже соседи уже взяли Трелковского в кольцо; в руках их теперь поблескивали какие-то инструменты — инструменты с острыми, как бритва, лезвиями, вроде тех, которыми пользуются в операционных. Они втолкнули Трелковского в дверь его квартиры.

— Ну, что?! — воскликнул он. — Так, значит, вам все же нравится кровь! А где наш месье Зай? А, вот он… Идите, идите сюда, месье Зай — вы же не хотите упустить свою долю. А консьержка? Чудесное утро, не так ли, мадам? А, мадам Диоз! Я вижу, вы тоже пришли, чтобы получить свою пинту крови!

Он залился хриплым, диким хохотом. Инструменты в руках соседей вспыхнули холодным блеском. По его животу брызнула струя крови…

Вторично тело Трелковского закачалось на подоконнике его квартиры, после чего вновь полетело вниз — на сей раз уже сквозь пролом в стеклянном навесе, — и грохнулось о булыжник внутреннего двора.

Эпилог

Трелковский не умер — пока еще не умер. Очень медленно, но он все же вынырнул из бездонной пучины. И как только к нему вернулось сознание, он снова почувствовал свое тело, ощутил всю его боль. Казалось, что та струилась отовсюду, из каждой его клеточки сразу, и, словно бешеный пес, накидывалась на него. Он знал, что теперь уже никогда не сможет защитить себя; был готов к тому, чтобы признать свое поражение, однако собственное сопротивление удивило его. Боль продолжала накатывать — волна за волной, — а потом стала стихать, пока не исчезла вовсе.

Измученный борьбой, он уснул. Разбудил его звук голосов.

— Она вышла из комы.

— Возможно, у нее еще остается какой-то шанс.

— Да уж, после всего того, что ей пришлось пережить, это действительно не более, чем шанс!

— А ты знаешь, что на нее израсходовали весь запас крови?

Медленно, с предельной осторожностью, он открыл один глаз, увидев перед собой нерезкие, словно размытые силуэты. По белой комнате взад-вперед сновали белые тени. Значит, он попал в больницу. Но о ком сейчас говорили эти силуэты?

— Она потеряла очень много крови. Хорошо еще, что у нее стандартная группа, а то…

— Надо немного приподнять ногу — так ей будет удобнее.

Он почувствовал, как кто-то или что-то потянуло его за ногу — откуда-то издалека, за мили от него. Ему и в самом деле стало немного удобнее. Но тогда получалось, что они говорили о нем?! Но почему они говорили так, будто он был женщиной?

Трелковский надолго задумался над этим вопросом. Ему было очень трудно облечь свои мысли хоть в какое-то подобие формы. Иногда он думал, подолгу думал, а потом никак не мог вспомнить, чему именно были посвящены эти мысли. Его мысли без конца вертелись вокруг пустоты, но потом начали постепенно возвращаться к нему, и он обрел наконец способность анализировать происходящее.

Первым делом он решил, что они просто подсмеиваются над ним. Из-за того, что он был одет в женское платье, они продолжали говорить о нем, как о женщине. Лишенные малейшего чувства сострадания, они продолжали насмехаться над ним. Он так возненавидел их за эти слова, что сознание его снова затуманилось. По телу пробежала волна нервной дрожи, в очередной раз пробудив задремавшую было боль. Он позволил приливной волне страдания унести с собой его тело.

Позже Трелковскому стало чуть лучше. Теперь он оказался в другой белой комнате, на сей раз гораздо более просторной, чем прежняя. Он по-прежнему не мог даже пошевельнуться. Остававшийся доступным ему крохотный участок обзора дал возможность понять, что со всех сторон его окружают такие же лежащие фигуры. А потом, как-то вдруг, помещение наполнилось мужчинами и женщинами, которые проворно заскользили между кроватями.

Кто-то приблизился к нему, остановился почти вплотную к койке, и он услышал шелест бумаги. Неведомый ему человек опустил на прикроватную тумбочку какой-то бумажный сверток. Потом он увидел присевшего мужчину.

Определенно, он бредил. Это еще хорошо, что он осознавал это, поскольку в противном случае рассудок его просто не выдержал бы: в мельчайших деталях мужчина повторял его самого, был его двойником. Да, рядом с кроватью уселся самый настоящий второй Трелковский — скорбный и молчаливый. Ему было интересно, действительно ли там сейчас находился этот человек, по причудливой прихоти болезни ставший его точной копией, или же все это видение от начала до конца являлось порождением его истерзанного мозга. Ему почему-то захотелось обязательно разобраться с этим вопросом.

Боль практически исчезла, и теперь Трелковский плавал в мягких воздушных волнах, что было даже приятно. Как будто он совершенно случайно и неожиданно для себя обрел тайную форму внутреннего равновесия. Видение этого человека не только не ужаснуло его, но даже как-то обнадежило. Представший перед ним образ походил на собственное отражение в зеркале, и одно это уже было приятно, успокаивающе. Как бы ему хотелось увидеть себя в зеркале вот таким…

До него донесся звук перешептывающихся голосов, а затем перед глазами внезапно всплыли контуры лица. Он сразу же узнал это лицо — это была Стелла. Уголки ее рта отодвинулись назад, обнажив два громадных собачьих клыка, и говорила она медленно, словно сама с трудом понимала смысл произносимых слов.

— Симона, Симона, — повторяла она, — ты узнаешь меня? Это я, Стелла, твоя подруга Стелла. Неужели ты не узнаешь меня?

Из горла Трелковского вырвался стон — поначалу сдавленный, а затем перешедший в невыносимый, истошный вопль.

Content

Фредерик Браун
МОЗГОВИК
Роланд Топор
ЖИЛЕЦ
Романы ужасов

Фредерик Браун МОЗГОВИК

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Роланд Топор ЖИЛЕЦ

Часть первая НОВЫЙ ЖИЛЕЦ

1. Квартира

2. Бывшая жиличка

3. Переезд

4. Соседи

5. Загадки

6. Ограбление

Часть вторая СОСЕДИ

7. Схватка

8. Стелла

9. Петиция

10. Лихорадка

11. Открытие

Часть третья БЫВШАЯ ЖИЛИЧКА

12. Бунт

13. Старый Трелковский

14. Осада

15. Бегство

16. Несчастный случай

17. Приготовления

18. Одержимый

Эпилог